Герт Нюгордсхауг, Идар Линд, Андре Бьерке

Норвежский детектив

Герт Нюгордсхауг

Горький мед

1. Фредрик Дрюм падает и ползет, но покушается на бутылку «Шато Шеваль Блан» 1961

Что за чертовщина! Подлесок становился все гуще и гуще; он продирался сквозь высокий папоротник. Тропа, куда подевалась тропа?

Внезапно взгляд его остановился на чем-то желтом, болтающемся на ветке впереди слева. Тряпка? Любопытно. Раздвигая кусты, Фредрик взял курс на желтое пятно.

И тут земля под ним разверзлась.

Он провалился в яму в гуще папоротника, и грудь его словно зажало в тисках. Фредрик Дрюм застрял в подземной воронке, ниже которой простиралась пустота. Ноги его болтались в воздухе то ли над входом в пещеру, то ли над бездной. Голова осталась торчать над землей, папоротник щекотал лицо, и он чихнул.

От этого чиха Фредрик Дрюм погрузился еще глубже в воронку. С трудом выпростав одну руку, он попытался за что-нибудь ухватиться, но надежной опоры не было. Вырвал с корнем несколько кустиков папоротника, вертелся и так и сяк, но с каждым движением только съезжал дальше вниз, миллиметр за миллиметром.

Несколько минут он висел, не двигаясь. Слышал, как все чаще колотится сердце, чувствовал, как растет давление на грудную клетку. Во рту пересохло, и он слизнул с верхней губы капельки пота. Только не поддаваться панике… Он попытался крикнуть, но вместо крика получился сдавленный стон.

Да и какой смысл кричать здесь, в лесу, ему никто не встретился, и никто его не услышит.

Фредрик Дрюм поболтал ногами в воздухе — без толку, пустота неумолимо засасывала его. Какая здесь глубина, сколько метров до дна? Десятки, сотни?

Миллиметр за миллиметром. С каждым вдохом. Задерживая дыхание, напрягая грудную клетку, он останавливался, но нельзя все время не дышать. Так-то, Фредрик Дрюм, конец тебе, сейчас провалишься в бездонную шахту в департаменте Жиронда на юге Франции, вдали от родного дома, и разобьешься насмерть! Никто тебя не найдет, пропадешь без вести. В буквальном смысле слова исчезнешь с лица земли. В отчаянной попытке за что-то зацепиться он уперся подбородком в обросший мохом скользкий камень. Закрыл глаза и затаил дыхание.

Кололо в ушах, в голове гудела кровь, чудился нестройный хор голосов. Французские и норвежские, норвежские и французские вперемешку. Вот голос его друга Тоба — Турбьёрна Тиндердала: «Копченая грудинка глухаря, печеночный паштет в коньячном соусе. Бутылка «Шато Толбэт». Что ты скажешь на это, Фредрик?» Голос их подруги Майи Мануэллы: «Медок, Фредрик, Медок — вот где производят самые лучшие вина. Только представь себе эти города — Марго, Пойак, Сент-Эстеф, все на полуострове Медок». Многоголосое собрание виноторговцев и виноделов: «Дегустация, превосходное вино, лучшее в Сент-Эмильоне, «Гран-Крю», «Гран-Крю-Класс», «Премьер-Гран-Крю-Класс», попробуйте мое, попробуйте вино урожая вот этого года!»

Миллиметр за миллиметром. Подбородок сполз на шершавый известняк, и Фредрик Дрюм попытался дышать, не напрягая грудную клетку. Отжав голову назад, он видел трепещущий от ветерка папоротник, видел облезлый древесный ствол, видел ветки и листья — красные, зеленые, желтые. Глаза заливал едкий пот. Хоть бы нащупать ногами опору, хоть бы до дна оставалось не больше метра!

Неужели ему написана на роду такая смерть? Неужели так суждено умереть Фредрику Дрюму, по прозвищу Пилигрим? Навеки бесследно исчезнуть в недрах земли… Многие станут искать, но никто не найдет.

Воронка сдирала с него рубашку, лохмотья обмотались вокруг плеч и шеи. Бугристый влажный известняк впивался в спину и грудь, раздирая кожу по мере того, как Фредрик Дрюм неудержимо продолжал съезжать вниз. Скоро воронка расступится, скоро он рухнет в бездонный мрак и разобьется на острых камнях. Вся нижняя часть тела уже свободно болталась в воздухе, он продолжал отчаянно искать опору ногами, но находил одну лишь пустоту. Обе руки очутились в тисках, он не мог шевелить ими, только голова двигалась, и он впился в известняк зубами. Может быть, так удержится? Зубы противно скрипели по горной породе, из десен сочилась кровь, последние силы покидали его.

Остановился? Больше не съезжает? Слизнув с губы несколько капель соленого пота, он закрыл глаза — на несколько секунд или минут? — и почувствовал, что висит совсем неподвижно. Осторожно сделал несколько вдохов. Прислушался. Где-то вдали лаяла собака. Где-то вблизи треснула ветка. Треснула ветка! Кто-то идет, кто-то приближается? Фредрик издал хриплый крик и, когда кончился воздух в легких, сорвался вниз.

Городская площадь в Сент-Эмильоне, ослепительно белый окоем над морем в районе Медока далеко на юго-западе… Красивый средневековый городок на пригорке к северу от реки Дордонь — Мекка ценителей вин, Сент-Эмильон… Само название обладало качествами доброго вина. Журчащие гласные, обволакивающие язык. Долгий отзвук, как стойкий аромат.

Четыре дня назад Фредрик Дрюм приехал сюда закупить хороших вин для их маленького ресторанчика «Кастрюлька» в Норвегии. «Ресторан «КАСТРЮЛЬКА» — интимная обстановка. Только шесть столиков. Меню для гурманов. Предварительная запись по телефону». С такого объявления начинали они свое дело. Все шесть столиков были заняты почти каждый вечер. Дела шли хорошо, очень хорошо.

Сент-Эмильон. Он успел уже познакомиться со многими виноторговцами, как мелкими предпринимателями, так и гордыми повелителями подвалов, заведующими хранением и созреванием вин. Сегодня Фредрик Дрюм сидел за одним из облюбованных ими столиков вокруг большого дуба в центре площади. Яркий осенний свет с юго-запада не слепил глаза.

Дискуссии через столики, между столиками. Бурно жестикулирующие руки. Громкие голоса. Серьезные разговоры. Но говорили не о винах. Не о футболе. И не о политике. Страшная трагедия поразила прелестный городок виноделов Сент-Эмильон.

Непостижимая загадка.

В августе и сентябре бесследно исчезли семь человек. Семь человек в возрасте от девяти до шестидесяти трех лет. Все — жители Сент-Эмильона или его окрестностей.

Шпиль средневековой церкви отбрасывал на площадь длинную мрачную тень.

Он барахтался в темноте. Как же темно кругом. И жестко. Но ведь в Сент-Эмильоне светло? Площадь, белая площадь… Разве он не на площади? Или ему снится сон?

Тогда пора уже проснуться! Площадь в Сент-Эмильоне, столики вокруг дуба, знатоки вин, владельцы замков и он. Беседуя о винах? Нет, не о винах, о чем-то другом, печальном. Стой, что-то не так, здесь же совсем темно, жестко, какие-то твердые бугорки! И больно — боль в груди, в бедрах, саднит кожу лица. Кто-то сказал ему, что в лесу за Шато Фрижак есть тропа, отличная тропа, кратчайший путь до Шато Шеваль Блан. У Фредрика Дрюма было условлено с управляющим Шеваль Блан, что он посетит замок, придет дегустировать вина. Ты спишь, Фредрик, на площади в Сент-Эмильоне светло!

Фредрик Дрюм совершенно пришел в себя, и мысли перестали путаться. Он упал. Провалился в какую-то яму. Он жив. Наверно покалечился, но не разбился насмерть. У него был обморок. Теперь он лежал, глядя на щель далеко вверху, откуда пробивался свет. Как далеко? От такого падения должны быть серьезные травмы. Собраться с духом и проверить?

Он собрался с духом. Пошевелил конечностями — порядок. Неплохо. Переломов нет? Нет, обошлось. Как с внутренними органами? Он прокашлялся, сплюнул. Вкуса крови не ощутил. Хотя чувствовал сильную боль в груди, голове и бедре.

Фредрик Дрюм лежал на куче веток и прелых листьев. Куча была изрядная. Это она смягчила его падение. Кругом откуда-то капала вода. Кап-кап…

С великим трудом он сел. Удивительно: сразу боль в голове поумерилась. Хуже было с бедром, его сковала острая боль. И все же Фредрик Дрюм с радостью заключил, что он жив и не изувечен. Хотя провалился в глубокую, темную яму.

Что-то не так, этого не может быть, и тем не менее в голове вертелась тревожная мысль: уж не таким ли образом исчезли за два месяца семь человек? Подобно ему провалились в щели в земле, не оставив никаких следов? Да нет, это невозможно, все семь пропавших — местные жители, они прекрасно знали здешние катакомбы. Ибо Сент-Эмильон известен не только своими винами: множество подземных галерей тянется здесь вдоль и поперек, чуть ли не при каждом замке есть своя пещера, приспособленная для хранения вин.

Исчезли. Семь человек. Теперь еще один, норвежец.

Он встал и боднул головой какой-то выступ, да так, что искры из глаз посыпались, но устоял на ногах. Его окружал почти кромешный мрак, свет из щели вверху не доходил до дна провала. Фредрик Дрюм прикинул, что до щели метров семь-восемь. Повел руками вдоль стен… Может быть, есть какой-нибудь выход? В сторону, вверх? Нигде никакого просвета, кроме того, что над ним.

Шагая вслепую, он спотыкался о ветки, скользил на влажных камнях. Какой-то камень с гулким стуком, словно полый внутри, покатился по дну провала, задетый его ногой. Гулкий стук? Полый камень? От страшной догадки у Фредрика побежали мурашки по спине. Опустившись на колени, он принялся искать ощупью и нашел — нашел то, что поразило его своим звучанием. Секунду-другую подержал в руках и поспешно выпустил, точно обжегся.

Это был череп, человеческий череп. Стало быть, он не первый в этой ловушке. Из горла Фредрика Дрюма вырвался протяжный тоскливый вой.

— Нет, поезжай в Медок, Марго или Сен-Жюльен. Может быть, и лучше вино, — настаивала Майя Мануэлла, слегка коверкая норвежскую речь.

— Не пытайся меня переубедить, — отвечал Фредрик. — Я выбираю Сент-Эмильон. И дело не только в вине. Там удивительно красивые места. Средневековый городок. Следующий раз — твоя очередь закупать вино, Майя, можешь тогда отправляться в Медок. А то все Мадейра да Мадейра.

Майя Мануэлла Гардиллейро была родом с острова Мадейра, из селения Каникаль, где обосновались китобои. Там у нее остались мать и брат. Отец жил в Норвегии, но с ним она не виделась. Фредрик и Тоб не пытались выяснить причину. Догадывались, что в семье не все ладно. Майя уже много лет как перебралась в Норвегию и вполне прилично говорила по-норвежски.

Они тянули жребий, кому первому ехать закупать вино, и Фредрик выиграл. У них было условлено, что раз в год кто-то из троих отправляется в известные винодельческие районы за винами для их ресторанчика; естественно, с государственной лицензией. Хороший стол требует хорошего вина, это было совершенно ясно. Самого хорошего.

— По-моему, ты глупый, ты пожалеешь, — сказала Майя, поднося ко рту бокал.

Втроем — Тоб, Майя и Фредрик — они сидели за своим особым столиком в «Кастрюльке». У них было заведено после закрытия вместе распить бутылочку доброго вина.

— Пусть Фредрик решает сам, — заключил Тоб, протирая круглые стекла очков. — И почему бы не Сент-Эмильон? Там производят одно из моих любимых вин — «Шато Павье».

Ему следовало послушать Майю Мануэллу. Следовало выбрать Медок. Но кто же мог знать, чем это обернется…

Прислонясь к большому влажному камню, Фредрик Дрюм уставился на трещину, через которую сверху просачивался свет. Пробормотал что-то про себя и вытащил из кармана предмет, с которым никогда не расставался, куда бы ни заносила его судьба. Это был кристалл в виде пятиконечной звезды, шириной с пятак, но намного толще, около сантиметра. Выточенный для него по специальному заказу после того, как несколько лет назад он прочитал книгу о таинственных свойствах и роли кристаллов в жизни людей. Суеверие было чуждо Фредрику Дрюму, но факт оставался фактом: каким-то образом этот кристалл контактировал с ним. Все зависело от верного толкования его окраски при преломлении света в пятиконечной призме.

Фредрик поднял звезду над головой. Она окрасилась в невыразительный желтоватый цвет.

Дальше начались странные маневры. Ползая на четвереньках по дну пещеры, он время от времени подносил кристалл почти вплотную к правому глазу, зажмуривая левый. И приговаривал про себя:

— Желтый… почти белый, голубоватый? Нет, поглядим теперь… снова желтый… желтый, черт бы его побрал! А здесь, здесь — красноватый? Розовый… точно, розовый… ближе к этой стене… осторожно голову… теперь красный… точно… красный, совсем красный! Так-так, спокойно, главное теперь — спокойствие.

Лежа у самой стены, Фредрик ощупывал руками бугристый известняк, нажимал, стучал костяшками пальцев. Внезапно от стены отделился большой камень и упал подле него, сопровождаемый множеством мелких камешков и песка.

— Вот так! — воскликнул Фредрик, чихнул и протер запорошенные пылью глаза.

Отверстие в стене дохнуло на него затхлой сыростью. Изрядная по величине дыра, за которой тянулся какой-то проход. Фредрик сунул кристалл в карман и пополз вперед. В проходе было тесно, невероятно тесно, но он упорно протискивался метр за метром. Через некоторое время ход расширился, и он без особого труда смог двигаться на четвереньках. Но затем стенки почти сомкнулись, и он решил передохнуть.

Куда ведет этот туннель? В недра земли? Может быть, это древний канал, проложенный лавой?

Фредрик снова двинулся вперед, хотя проход становился все теснее и теснее. Кое-где ему стоило больших усилий протиснуться между стенками. Несколько раз он едва не впал в панику. Стало жарко, он обливался потом и заметно устал. Дальше, дальше! Фредрик заставлял себя думать о приятных вещах, вспоминать «Кастрюльку» — лучший маленький ресторанчик в Осло, меню которого нет равных во всей Северной Европе. Пройдет не так уж много дней, и он снова будет сидеть там со своими друзьями и компаньонами — Тобом и Майей Мануэллой, рассказывая о поездке в Сент-Эмильон и отмечая бокалом доброго вина очередной успешный день их заведения! Они будут обсуждать завтрашнее меню: вымоченные в коньяке жареные оленьи почки с тушеным мелким картофелем и с горчицей из Дижона…

Думай, Фредрик, думай!

Неожиданно начался крутой, местами почти вертикальный спуск, и, сползая по нему головой вперед, он понимал, что обратно пути уже не будет. Хоть бы стало немного просторнее! Не дай Бог, если выйдет наоборот… Он продирался вниз метр за метром.

Думай, думай о чем-нибудь другом! И ползи, Фредрик, ползи!

Сколько он уже прополз? Сто метров, пятьсот, километр? И какое время суток сейчас, сколько он тут барахтается? Будет ли конец этому кошмару? Его силы были на исходе.

Фредрик боднул макушкой камень — в сотый раз? — и остановился. Тесно, теснее, еще теснее. Нечем дышать. Ты задохнешься, Фредрик!

Цепляясь пальцами за выступы, толкаясь ногами, он продвинулся еще на несколько метров. Когда же кончится этот спуск?

Перед глазами плясали во мраке красные искры, в голове кружил рой мерцающих, красных, жалящих мошек. Он замер, ощущая спиной тысячетонное давление скального массива.

Разноцветье домов вокруг площади. «Мясо», «Колбасы», «Булочная». И множество людей за столиками подле дуба, местное вино в маленьких кружках. И все говорят, оживленно дискутируют. Уже три дня, как пропал Жан-Мари Ласкомб. Семнадцатилетний парень, изучавший ампелографию и проходивший практику в Шато Босежур Беко. Жил дома у родителей, в самом Сент-Эмильоне. Но три дня назад не вернулся домой к восьми вечера, как было заведено. Никто из друзей не видел его. Управляющий Шато Босежур Беко сообщил, что Жан-Мари, как обычно, покинул замок около половины восьмого. С этой минуты никто его не встречал.

Не стал ли Жан-Мари Ласкомб седьмым в ряду исчезнувших?

Фредрик прислушивался, рассматривая окружающие его серьезные лица и понимая, что в мирном городке виноградарей разыгралась трагедия. Но он приехал сюда по делу. Дегустировать и закупать вина. Несмотря на гнетущую атмосферу, договаривался с виноделами. Сегодня его ждали в Шато Шеваль Блан. Самом роскошном замке в округе, наряду с Шато Озон. Эти два замка пользовались особенной славой. Он предвкушал встречу с управляющим Шато Шеваль Блан.

Как быстрее пройти туда? Этот вопрос он задавал с утра многим на площади и получил много ответов. Они сходились в одном: через лес за Шато Фижак ведет тропа, хорошая широкая тропа. Пустившись в путь во второй половине дня, Фредрик нашел эту тропу. Но в гуще леса она разветвлялась, и он увидел стрелку с надписью «Шато Шеваль Блан». Естественно, Фредрик направился туда, куда указывала стрелка. Однако тропа скоро кончилась, пошел сплошной папоротник. Он уже приготовился повернуть назад, но тут на глаза ему попалась висящая на ветке желтая тряпка. Которую он посчитал указателем.

Дыши, Фредрик, дыши!

Он обливался потом — ну и жарища! Кажется, он вздремнул? Вперед! Вперед? Он уперся ногами, продвинулся сантиметров на десять, уперся покрепче… Полметра, метр, по-прежнему под уклон. Чего доброго, скоро свалится в озеро кипящей лавы. Сдавайся, Фредрик, тебе не остается ничего другого!

Ни за что. Фредрик Дрюм не сдается. Первый раз, что ли, ему бывать в переделке? И ведь справлялся? То-то, за свою короткую жизнь этот Дрюм немало трудностей одолел. Сдаваться? Ну уж нет. Он откашливался, плевками очищал рот от пыли.

Ободранные шершавым известняком кончики пальцев кровоточили. Все мышцы болели, но Фредрик упорно протискивался вперед. Сантиметры складывались в метры. Внезапно он ощутил на лице слабое веяние. Откуда-то дует! И вроде бы стало прохладнее? Это открытие придало ему новые силы, и он продвинулся сразу на несколько метров.

Все прохладнее и прохладнее. И туннель расширился настолько, что Фредрик мог ползти на четвереньках. Одолеваемый нетерпением, он уже не прощупывал путь руками и вдруг ударился обо что-то головой. Из глаз посыпались искры, но придя в себя, он разобрал, что преградило ему путь. Проволочная сетка! Туннель перегорожен сеткой… Он соскреб с нее что-то мягкое, похожее на пух. Паутина.

Ошалев от радости, Фредрик из последних сил принялся колотить сетку кулаками… Трах! Сетка исчезла, и послышался лязг, подхваченный гулким эхом, наводящим на мысль о просторных залах.

Понятно: туннель заканчивается отверстием в стене обширной пещеры. Но что там внизу зазвенело?

Кажется, он догадывается…

Поднатужившись, он развернулся и осторожно просунул ноги в отверстие. За ногами последовал корпус. И вот уже он стоит на чем-то неровном, скользком. На всякий случай Фредрик присел и пощупал опору руками. Ну, конечно — он приземлился на сложенных рядами бутылках. Туннель привел его в винный подвал в пещере под каким-то замком. Другими словами: он спасен.

Спустившись с огромного, в несколько рядов, штабеля, он ступил на цементный пол. Ноги подкосились, он был вынужден сесть. Потом лечь навзничь. Лежа на спине, Фредрик Дрюм вольно дышал, наслаждаясь чистым прохладным воздухом, и ничто не давило на его тело.

Он засмеялся. Громко, неудержимо. Ему ответило жутковатое эхо в обширном подземелье.

Он продолжал лежать, отдыхая, чувствуя, как сердце бьется все ровнее. Сколько длилось его испытание? Сколько часов, суток барахтался он в толще известняка? Поди угадай. Фредрик Дрюм, по прозвищу Пилигрим, никогда не носил часов.

Все мышцы болели, казалось, тело его — сплошная рана. Одежда превратилась в лохмотья. В желудке урчало, и Фредрик вдруг ощутил сильный голод. Целая вечность прошла с тех пор, как в уютном ресторанчике «Ле Бон Виньерон» на площади Букейр в Сент-Эмильоне он вкушал утку по-бордоски.

Итак, он находится в Сент-Эмильоне. По-прежнему.

Фредрик встал, оперся о стену и заковылял вдоль бутылочных штабелей. Есть тут где-нибудь выключатель? Ему осточертела темнота.

Вскоре он набрел на то, что явно служило выходом на волю: массивную стальную дверь с задвижками и кучей замочных скважин. Стучать и кричать он не стал, полагая, что давно наступила ночь.

Зато возле двери Фредрик нащупал выключатель, и разом вокруг загорелось множество лампочек — под сводами, над каждым штабелем. Яркая вспышка ослепила его, он зажмурился, и прошло несколько секунд, прежде чем смог различать окружающее.

На красиво оформленной дощечке над дверью он прочел: «Гран Кав де Шато Шеваль Блан». Итак, Фредрик Дрюм все же добрался до Шеваль Блан. Хотелось бы знать, сколько покупателей попадало сюда этим путем.

Фредрик Дрюм, великий любитель вин, — в одном из самых знаменитых в мире подвалов! Он, и больше никого. Невероятно. «Гран Кав де Шато Шеваль Блан»!

Видели бы его сейчас Тоб и Майя Мануэлла! Тоб, с неизменным воодушевлением снующий между кастрюлями на кухне — тут помешать, там пригубить… Майя с ее бесчисленными идеями и экзотическими рецептами… Втроем они составляли сплоченную команду; в чистых сорочках, в больших белых фартуках чередовались в обслуживании посетителей и приготовлении пищи. Неразлучные друзья — Тоб, Майя и Фредрик. В свободные минуты присаживались у своего столика за полками с разноцветьем бутылок, следя за посетителями при помощи искусно расположенных зеркал.

В самом деле — видели бы они его сейчас!

Прихрамывая, Фредрик неуклюже ковылял туда-сюда в огромной пещере. Кругом сплошные штабели бутылок. Пыль — на одних штабелях слой потолще, на других потоньше. Над каждым — дощечка с указанием года. 1978: хватает пыли. 1976: большой штабель, но вино не лучшего урожая. 1975: очень хороший год, бутылок не так уж много. И так далее, год за годом, вдоль всех стен и в нишах.

Фредрик остановился у маленького штабеля. Всего несколько сот бутылок. 1961 — всем годам год, в нашем столетии не было равных ему по качеству красного вина. Счастливый год для виноделов.

Попробовать?

Какие могут быть сомнения! Если в эту минуту кто-то на свете заслужил право отведать доброго красного вина, так кто же, как не он — Фредрик Дрюм. Благоговейно взяв одну бутылку, он стер с нее пыль. У двери Фредрик приметил полку с бокалами «Для дегустации» и штопор.

Он откупорил бутылку. Захватив бокал, нашел укромное местечко в глубине подвала, за высоким штабелем. Подложил для сидения несколько досок и картон.

Какой букет! Тысячи не поддающихся точному определению ароматов. Мягкий глубокий вкус. Никаких следов таннидов. После каждого глотка вкус несколько минут сохранялся во рту, обволакивая всю носоглотку. Вот это вино!

Фредрик продолжал наслаждаться. Большие глотки, маленькие глоточки. «Шато Шеваль Блан» 1961. Кровоточащие пальцы силились крепко держать бокал.

Он почти ополовинил бутылку и пребывал в отличнейшем настроении, когда в голову вдруг пришла ужасная мысль: что если случившееся с ним было подстроено?!

Тропа в лесу. Развилка. Стрелка с надписью «Шеваль Блан», которая ввела его в заблуждение. Кто-то мог повернуть указатель. Кто-то мог подвесить желтую тряпку, чтобы заманить его в ловушку. Он ведь неспроста пошел через папоротник, был какой-то намек на тропинку? Словно кто-то проходил там до него. Достаточно было одному человеку проложить путь, чтобы создалось впечатление, будто среди папоротника есть тропа. Ведущая прямо к тряпке. Прямо к яме.

Стоп, Фредрик, опять ты даешь волю своей фантазии. Конечно, в твои тридцать два года ты успел пережить самые невероятные приключения, недаром тебя прозвали Пилигримом, но это уж чересчур. Бредовая идея. Он попытался задушить ее в зародыше.

Увы… Чем ближе дно бутылки, тем больше крепло подозрение. Страшное подозрение.

Утром на площади многие слышали, что он собирается посетить Шато Шеваль Блан. Многие говорили ему про тропу. Кого-то из них он уже знал по имени, лица других память не сохранила.

Вздор. Чепуха.

Времени на то, чтобы повернуть указатель и повесить тряпку, было предостаточно. Да только чем Фредрик мог не угодить здешним жителям, он вообще впервые приехал во Францию. Нелепо думать, будто кому-то здесь вздумалось тебя убить.

Вот и управился с бутылкой, а навязчивая мысль все не покидает его. Смутная и путаная, она упорно вертелась в голове. Поднимаясь на ноги, чтобы взять другую бутылку (нет-нет, теперь не 1961 года, уважение к хорошим винам не позволяло ему переходить меру, он выбрал 1978), захмелевший Фредрик слегка пошатывался, но духом не пал. Главное — он жив!

Продолжая дегустацию, он неожиданно вспомнил звук, который донесся до его ушей перед тем, как он упал на дно провала. Громкий треск ломающейся ветки, Фредрик тогда еще попробовал звать на помощь. Ветку мог сломать ветер. Но в тот день не было ветра. Ветка могла надломиться сама собой. Могла… Но могло быть и другое…

— Трам-там-там, — напевал он про себя. — Драм-драм-друм. Продолжай, Дрюм, давай! Фредрик Обезглавленный, Исцарапанный, Освежеванный. Прислушайся к духовому оркестру, выдели барабаны. Трам-тарарам-та-рарам-тарарам, дрюм-дурурюм-дурурюм-дурурюм! Барабаны, ха-ха-ха!

Фредрик Дрюм повалился на бок; смятая картонная коробка заменила ему подушку. Основательно наклюкавшись, он погрузился в сон.

Он проснулся внезапно. Грохот открывающейся двери отозвался дребезжанием в бутылочных штабелях. Прошло несколько минут, прежде чем до сознания Фредрика Дрюма дошло, где он находится и как сюда попал. На душе было гадко, он чувствовал себя примерно, как гроздь винограда, по которой основательно потоптались. Голова? Тут она, тут, еще как.

Уйти отсюда. Он должен выбраться на волю. Незаметно.

С трудом поднявшись на ноги, Фредрик обогнул ближайший штабель и осторожно выглянул. Никого. Путь свободен. Дверь открыта. Прихрамывая, он просеменил к выходу, выскользнул на шуршащую гравием дорожку, юркнул в сторону и присел за кустами, обозревая открывшуюся картину.

Сам замок Шеваль Блан возвышался метрах в двухстах от него. Слева совсем близко жались друг к другу маленькие домики. Направо — лес. Тот самый? Возле замка яростно залаяла какая-то собака. Чертов барбос!

Он взял курс на лес. Ступал осторожно, каждый шаг отдавался болью во всем теле. Попадись он кому-нибудь на глаза в этом роскошном поместье — оборванный, весь в крови, — немедленно вызовут жандармов, как пить дать. И придется ему отвечать за то, что без позволения покусился на дорогие вина. Очень дорогие.

Идя вдоль опушки, Фредрик увидел начало тропы и стрелку с надписью «Сент-Эмильон». Вот она, его тропа. Он весь передернулся, вспоминая, как час за часом с муками продирался тут вперед под землей. И ведь продрался, видит Бог, продрался!

Тропа была широкая, битая. Прошагав несколько сот метров, он обнаружил знакомое место. Тот самый развилок. И указатель с надписью «Шеваль Блан».

Замок остался у него за спиной.

Вчера стрелка указывала в другую сторону. На ложную тропу, которая привела его к провалу.

По спине Фредрика Дрюма пробежал озноб.

2. Он танцует рок, изучает карту вин в дискотеке и заводит знакомство

Фредрик отчаянно чертыхался, стараясь полегче водить бритвой по расписанной царапинами и ссадинами коже. Смотрел на себя в зеркало безо всякого удовольствия. Молодое еще, хоть и не без морщин, загорелое лицо было обезображено воспаленными розовыми пятнами. По-детски простодушные голубые глаза могли свирепеть и метать гневные искры, когда его выводили из себя. Но чаще всего они озарялись весельем. Смех был единственным оружием Фредрика Дрюма, с ним он выиграл не один жестокий поединок.

Фредрик по прозвищу Пилигрим, которое пристало к нему после злополучной истории с кинозвездой Миа Мунк. Зеленый и неопытный в любви, он оказался легкой добычей. Они случайно познакомились в какой-то компании, и когда он без экивоков и всяких задних мыслей поведал ей о своих многочисленных странствиях, не лишенных приключений, она во всеуслышание объявила: «Я нашла своего Пилигрима». После чего в одном журнале с заметками из жизни звезд появились фотографии и крупный заголовок: «НОВЫЙ ДРУГ МИА МУНК — ПИЛИГРИМ». Вся Норвегия могла любоваться тем, как он с лучезарной глупой улыбкой стоит, обнимая прелестницу. Три месяца спустя Миа Мунк кинулась в объятия другому мужчине. Но прозвище так и осталось за Фредриком.

Было это почти три года назад. Задолго до рождения «Кастрюльки». Но воспоминание все еще терзало Фредрика Дрюма. Ибо при всей своей стеснительности он не чурался женщин. В глубине души мечтал о романтической крепкой любви.

Обратная дорога в Сент-Эмильон далась ему нелегко, каждый шаг отзывался мучительной болью. А с каким неприкрытым отвращением смотрели на него встречные. Побывавший в переделке бузотер не мог рассчитывать на симпатию. Портье гостиницы «Плезанс», где остановился Фредрик, явил исключение. Вероятно, потому, что видел его ранее и в пятизвездных гостиницах не останавливаются бузотеры.

— Несчастный случай? — спросил он, сделав большие глаза.

— Да, — ответил Фредрик, — очень серьезный.

И поспешил к себе в номер. Слава Богу, все позади.

Он проспал несколько часов. Потом принял душ, привел себя в порядок, переоделся. Посмотрел на календарь и на часы: вторник, 2 октября, четверть шестого. Не подозревая в тот момент, что речь идет о важном дне в истории Сент-Эмильона: время собирать виноград. Специалисты определяли степень зрелости ягод с точностью чуть ли не до одного часа. Начни собирать их на два дня раньше — катастрофа. На два дня позже — то же самое.

Так, теперь можно дать себе разрядку, отвести душу.

Уговорив себя, что выбрился вполне прилично, он сел за письменный стол. Забыть на несколько часов о винах и подвалах. Сосредоточиться на своем хобби. Хорошее хобби — лучший отдых. У Фредрика Дрюма такое хобби было.

Когда-то он служил дешифровщиком. Получил специальное военное образование. С самого детства Фредрик увлекался тайнописью, раскрытием кодов, разгадыванием ребусов. И когда его призвали в армию, явилась возможность приобрести необходимые знания. Однако расшифровка военных кодов не приносила ему полного удовлетворения. Очень уж шаблонное, малоувлекательное занятие. Его манили более сложные задачи. После нескольких лет на филологическом факультете столичного университета он посчитал, что заложил основу, позволяющую взяться за серьезные исследования, покуситься на тайны древних письмен.

Начал он с рисуночного письма майя. До сих пор исследователям удалось лишь установить обозначение цифр от единицы до десяти. С поистине шампольонским жаром Фредрик Дрюм целый год странствовал в Центральной Америке, изучая и сопоставляя различные тексты. Написанная в шестнадцатом веке книга «Сообщение о делах в Юкатане», в которой Диего де Ланда приводил и толковал некоторые знаки, ему не помогла. Пришлось отступить. Что, однако, вовсе не означало полной капитуляции. Он и после не раз обращался к своим старым записям и подстегивал воображение, изыскивая новые подходы. Правда, без результата.

Зато вот уже год Фредрик усиленно занимался линейным письмом Б, известным по надписям на сотнях глиняных плиток, найденных археологом Эвансом при раскопках Кносского дворца на острове Крит. В 1956 году англичанин Майкл Вентрис сообщил о своей дешифровке письма Б, однако его толкования подверглись серьезной критике. Особенно после того, как стало выясняться, что Кносс вовсе не был дворцом царя Миноса, а скорее громадным каменным склепом. Огромные глиняные сосуды — пифосы, — которые находили почти в каждом отсеке, содержали человеческие кости, порой даже целые скелеты, хотя, согласно дешифровкам Вентриса, основанным на твердом убеждении археолога Эванса, что он раскопал дворец царя Миноса, в них должны были храниться напитки и съестные припасы.

Фредрик Дрюм считал, что ему удалось подобрать многообещающий ключ к шифру линейного письма Б. Почти всюду он возил с собой фотографии некоторых важнейших плиток. Особенно интересовала его плитка «Пи Та 641». Майкл Вентрис предложил такой перевод надписи:

«Пифос 3… пифос, большой с четырьмя ручками, живой,

пифос, малый (человек?), четыре ручки, хмель,

пифос, малый, три ручки, зеленое масло,

пифос, малый (наконец) без ручек».

Довольно бессмысленно и бессвязно. Фредрик не видел логики в этом тексте. Потому и разработал свой собственный ключ. Предварительные попытки сулили успех. Текст сразу становился более интересным.

Два часа работал он над линейным письмом Б, насвистывая про себя и подкрепляясь сырными палочками.

Потом прошел в ванную. Снова посмотрелся в зеркало. Ему хотелось выйти в город, общаться в людьми, но уж больно вид был непрезентабельный.

Внезапно его осенило.

Он поспел в аптеку как раз перед закрытием. В его французском не нашлось нужных слов, но продавщица быстро сообразила, что ему нужно. Обратно в гостиницу.

Вооруженный коричневыми кремами и нейтральной пудрой, Фредрик основательно потрудился над своим лицом. И добился удовлетворительного результата. Теперь было бы трудно разглядеть, — во всяком случае, при искусственном освещении — изъяны в его фасаде. Остальные кожные покровы его не волновали, они были закрыты одеждой.

В город, от Колокольной площади вниз по узкой улочке до главной площади Сент-Эмильона — Плас дю Марше. Здесь Фредрик Дрюм сел за столик перед блинной и, заказав блинчик с сыром и чашку чая, обратил взгляд на компанию вокруг большого дуба.

Все были на месте.

Виноторговцы, крупные и мелкие. Они явно постоянно собирались здесь. Фредрик отмечал знакомые лица. Услышит ли он чей-нибудь удивленный возглас, если спустится к ним и закажет стаканчик вина?

Он выкинул эти мысли из головы, сосредоточился на чае, купил газету, и в глаза ему бросились заголовки:

ПОЛИЦИЯ НЕ В СИЛАХ РЕШИТЬ ЗАГАДКУ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ В СЕНТ-ЭМИЛЬОНЕ

Комиссар Дюфлер полагает, что это дело рук сумасшедшего убийцы. В Сент-Эмильон прибыли следователи из Парижа. Полиция начинает операцию, сравнимую с той, которая в начале восьмидесятых годов привела к обнаружению и ликвидации особо опасного преступника Жака Месрена.

Фредрик Дрюм внимательно прочитал все, что относилось к этой теме. Ну вот, опять двадцать пять; он-то предвкушал мирное времяпрепровождение с дегустацией вин и приятными беседами о новом урожае.

Он прислушался к доносившимся до него обрывкам разговоров. Звучали чьи-то имена. Имена исчезнувших людей. Приглушенные речи, нервные взгляды… И ни слова о важнейшем событии года — сборе винограда.

Вот так.

Он снова обратился к газете. В одной заметке перечислялись имена:

7 августа: Соланж Тефлие, 37 лет, домохозяйка

10 августа: Серж Антон Килли, 9 лет, школьник

23 августа: Робер Меллин, 51 год, виноградарь

25 августа: Сирил Глара, 29 лет, виноградарь

3 сентября: Жанет Муле, 15 лет, школьница

12 сентября: Грэс-Клэр Мойер, 63 года, пенсионерка

28 сентября: Жан-Мари Ласкомб, 17 лет, ученик.

Возраст — самый различный. Жертвы обоего пола.

Вряд ли за этим стоит какой-нибудь сексуальный маньяк, заключил Фредрик Дрюм, складывая газету и отодвигая ее в сторону. Он не собирался впутываться в это дело.

Не собирался? Он, Пилигрим?

Фредрик посмотрел на ближайшие столики. Среди посетителей выделялись сидящие порознь двое элегантно одетых мужчин. Следователи из Парижа. Надо думать, не они одни размещены на стратегических позициях в округе. Сент-Эмиль-он с прилегающим районом занимал не такую уж большую территорию. Естественно, приезжие бросаются в глаза.

Фредрик расплатился и направился вверх по тесной улочке, через Каданские ворота, к францисканскому монастырю XV века. Выбрал место и сел у стены перед монастырем, откуда был виден почти весь городок, слабо освещенный редкими уличными фонарями. Тихий городок.

С крыши монастыря за его спиной взлетели голуби. Мощные серые монастырские стены хранили безмолвие. За ними были сплошь одни развалины, остатки келий, поросшие бурьяном. Но по словам местных жителей, каждую неделю, в ночь на среду, когда церковный колокол пробьет двенадцать, оттуда доносился детский плач. Ему об этом совершенно серьезно поведал один бывший виноторговец, пенсионер, вместе с которым он как-то вечером сидел за столиком на площади, и окружающие кивали, подтверждая его слова.

Фредрик улыбнулся. Теперь прибавится пищи суеверию… Достав из кармана звездный кристалл, он поднес его почти вплотную к правому глазу и прищурился. Нормальный желтоватый цвет.

До полуночи оставалось три часа.

Дискотека. Фредрик Дрюм знал, что в Сент-Эмильоне есть дискотека, и решил сходить туда. Не мешает послушать музыку. Основательно прочистить мозги, засоренные мыслями о событиях истекших суток. Глядишь, снова захочется выпить бутылочку доброго вина?

Помещение дискотеки было забито молодыми людьми, табачным дымом и громкой музыкой. Стробоскоп и световой орган создавали надлежащую психоделическую атмосферу. Фредрик остановил свой выбор на столике, за которым сидела молодая пара. Они не обратили на него внимания, всецело занятые познанием губ друг друга.

Что-то кольнуло в груди, чуть-чуть. Воспоминание о Миа Мунк?

Он заказал кружку пива и отдался воздействию Майкла Джексона. Хорошо-то как… Фредрик Дрюм перенесся совсем в другую страну, совсем в другое время.

Сейчас он находился в Кноссе. Древняя культура, диковинные обычаи… Он видел ритуальные игры: юные девушки в белом легко танцуют перед ревущим быком. Элегантные шаги — быстро назад, потом вперед, и грациозное сальто через голову разъяренного животного с точным приземлением за его спиной. Судьи единогласно ставят десять баллов. Бокал светлого медового вина красавицам, затем — освежающее купание в мраморном бассейне! Да только все не так, не так. А вот как на самом деле: торопливые нервные шаги перед быком, страх на миловидных бледных лицах, бык бросается вперед, и юная девушка, пронзенная рогами, летит, истекая кровью, на землю у ног жрецов, которые привычными движениями сильных рук подхватывают ее и отправляют вниз головой в место последнего успокоения — стоящий наготове огромный пифос.

Археолог Эванс — лжец, обманщик.

Майкл Вентрис, верный последователь мастера, истолковал линейное письмо Б в его духе, приукрашая минойскую культуру.

Целующаяся пара ушла. С минуту Фредрик Дрюм сидел один. Затем на стул напротив опустилась девушка. Фредрик старался не глядеть на нее, вертел головой и так и сяк, однако невольно задерживал взгляд на ее лице. Удивительно красивое создание. Ждет кавалера?

Прошло десять минут, никакие кавалеры не появились, девушка продолжала сидеть напротив него, держа в руке бокал и созерцая столешницу, и тогда Фредрик прокашлялся, заглушая музыку.

Она подняла взгляд.

«И не пытайся», — говорили ее глаза.

«А я и не думал», — мысленно ответил Фредрик, малость смутившись, однако позволил себе слегка улыбнуться.

После еще десяти минут, когда Фредрик почувствовал, что начинает превращаться в истукана, он резко встал, поклонился и вымолвил:

— Разрешите?

Диск-жокей поставил рок, властный ритм пронизал все тело, как тут устоять. Она отодвинула свой бокал, встала и последовала за ним.

Рок! С ноющими мышцами и костями Фредрик Дрюм двигался как деревянный. Каждая клеточка стонала, но отступать было поздно.

Сплошное мучение… А девушка перед ним танцевала грациозно и легко, как пушинка. Он попробовал изобразить кое-какие отработанные коленца, и даже что-то получилось, но и тут он напрасно пытался поймать ее взгляд. Для нее он был бесплотной тенью. «Берегись, — подумал он. — Я бык, у меня острые рога!»

Когда они сели, он, прежде чем снова загрохотала музыка, успел представиться. Фредрик. Дрюм.

— Дрим? — удивилась она. — Что это значит — Дрим?

— Моя фамилия, — ответил он. — Дрюм. Французы произносят «Дрим». Я норвежец.

— Я француженка. Женевьева.

Он уловил оттенок иронии в ее голосе, но теперь она хоть посмотрела на него.

— Выпьем бутылочку вина? Я один, хочется с кем-нибудь поговорить, и у меня нет никаких дурных намерений! — Ему приходилось напрягать голосовые связки, чтобы перекричать музыку.

«Орать, предлагая незнакомой женщине распить бутылочку вина, не очень-то прилично», — подумал он. Она бросила взгляд на часы, подумала, потом кивнула.

Фредрик метнулся к бару. Спросил карту вин. Карта вин! Карта марочных вин — в дискотеке? Во всем мире только в одном месте возможно такое — в Сент-Эмильоне.

Он выбрал вино из середины списка. Не хотел ни переусердствовать, ни показаться жадным. Маленький замок: Грас Дье. Класс: «Гран-Крю». Для замков в округе Сент-Эмильона была установлена особая классификация. Двенадцать лучших составляли «Премьер Гран Крю Класс».

Особо выделялись среди них, разумеется, Шато Шеваль Блан и Шато Озон; их вина стоили в три раза дороже продукции других замков того же класса. После «Премьер Гран Крю Класс» следовал просто «Гран Крю Класс», включающий семь десятков замков. И замыкал список класс «Гран Крю», куда входило пятьсот с липшим замков. Но Фредрик знал, что и в этом классе встречаются превосходные вина. Все зависит от года.

Он остановил свой выбор на вине «Гран-Крю» производства Шато Грас Дье, 1975 года, зная, что вина этого урожая славились высоким качеством.

Взяв бутылку и два бокала, он возвратился к столику. Налил немного вина девушке. Она понюхала, пригубила и кивнула. Музыкальная машина на время смолкла, стало возможно разговаривать по-человечески.

— Ты хорошо знаешь это вино? — спросила девушка, указывая на бутылку.

— Это? Нет, я впервые пью «Шато Грас Дье». — Он понюхал, пригубил. — Букет с фруктовым привкусом. Мягкое, но вкус недостаточно насыщенный. Маленький замок?

— Странно, — произнесла она задумчиво. — Странно…

— Что же тут странного? — осведомился он, недоумевая.

Она уставилась на него большими карими глазами, словно дивясь чему-то.

— Я живу в Шато Грас Дье, — ответила девушка. — Даже родилась там. Мой отец — винодел, скоро станет земельным собственником.

«Бог мой! — подумал Фредрик, прижимая руку к карману, в котором лежал звездный кристалл. — Какое совпадение. Надо же мне было выбрать именно это вино!»

Вслух он сказал:

— В таком случае не сомневаюсь: когда твой отец станет собственником, вино замка Грас Дье перейдет в «Гран Крю Класс». Выпьем за скорое повышение!

Она улыбнулась и чокнулась с ним.

— Ты и работаешь там?

Она покачала головой:

— Нет, учусь в университете Бордо — химия и фармация. У меня полугодовая практика в здешней аптеке. Жить дома дешевле.

— А твой жених? — вырвалось у Фредрика, и он мысленно пожурил себя за бестактность.

Девушка отвела взгляд. Сделала глоток-другой вина.

— Мой друг заведует производством вина в Шато Озон, — произнесла она бесцветным голосом.

«Замечательно, — сказал себе Фредрик. — Трам-тара-друм. С какими людьми ты общаешься!»

— Он должен был прийти сюда час назад. Теперь уж вряд ли появится. Ничего странного — ведь сегодня день урожая. Наверно у него дел по горло. Как же иначе. — Она встала, взяла свою сумочку. — Мерси, мсье Дрим. Спасибо за вино. До свидания.

Девушка ушла, и Фредрик остался один допивать свое «Грас Дье».

А она не глупа… С каждым глотком ему все больше нравился букет вина. Одно совершенно ясно: он непременно выберет время, чтобы посетить Шато Грас Дье. И запасы «Кастрюльки» пополнятся бутылками из винограда лучшего урожая. А пара бутылочек попадет в его личную винотеку. «Порой качество вина наполовину определяется связанными с ним эмоциями», — философически заключил он про себя, мысленно улыбаясь.

Миа Мунк. Давненько, Фредрик Дрюм, давненько. Вообще давно никого не было.

Дискотека шпарила вовсю. Взрывная музыка закружила Фредрика в центрифуге без каких-либо неприятных ощущений. Никакой перегрузки, просто из него все выжало, выжало мусор, очищая тело и душу. Ежесекундно взрывалось по галактике, каждую секунду рождалась новая. Миллиарды солнц. В одно мгновение. Дивные мысли.

…Он вышел в тихую ночь. Скудное уличное освещение позволяло отчетливо видеть звезды. Фредрик любовался ими, пока не заболела шея.

Поднявшись вверх по улице Гваде, он свернул в переулочек с претенциозным названием «улица Жирондистов». Часы на церкви показывали без четверти двенадцать. Скоро полночь. Поддавшись внезапному порыву, он изменил направление. По улице Францисканцев поднялся к старому монастырю.

Вторник. Сегодня вторник. Скоро церковные часы пробьют двенадцать. Кажется, в это время из-за стен монастыря доносится детский плач? Доброе вино все еще согревало Фредрика.

Он сел на парапет перед монастырем, свесив ноги над улицей внизу. До мостовой было далеко, и у него слегка кружилась голова. Фредрик Дрюм не был свободен от страха высоты. Тем не менее он продолжал болтать ногами в воздухе. Как там его друг, философ, гурман Тоб, Турбьён Тиндердал выразился однажды? «Пустота внутри тебя равна пустоте снаружи, и нередко она ощущается куда сильнее. И тут и там есть свои НЛО».

Их дружбе уже много лет. Впервые они познакомились, когда отбывали воинскую повинность. Тоб был тогда поваром, и его кулинарное искусство сблизило их.

С той поры они поддерживали связь друг с другом. Не один год обсуждали замысел открыть свой ресторан, и когда появилась Майя Мануэлла, дело сразу пошло. Она была полна энтузиазма и вполне реальных идей. Тоб и Майя когда-то вместе участвовали в одной эстрадной группе.

«Пустота внутри тебя». Фредрик Дрюм не очень-то страдал от этой пустоты, жаловаться грех. Что до внешнего пространства, то и его нельзя было назвать пустым. Отнюдь. По своей природе Фредрик был чрезвычайно любознателен и не жалел усилий, докапываясь до сути вещей. Для него жизнь была полна неразгаданных тайн.

Ни одного человека… Ни одной машины… Всегда ли в Сент-Эмильоне такая тишина? Сейчас-то она вполне объяснима. Семь человек… В семи домах царят тревога и горе.

Часы на церкви начали бить.

Досчитав до восьми, Фредрик вдруг ощутил спиной прикосновение чьей-то руки. Короткое прикосновение — не дружеское, а резкое, грубое — столкнуло его с парапета в пустоту.

3. Мсье комиссар закуривает сигару, задает вопросы и наливает стаканчик «Шато Гран-Потэ» 1978

Он пролетел от силы метра два, когда почувствовал сильный удар поперек живота, грозящий рассечь его пополам. Прежде чем он сообразил, в чем дело, руки и ноги уже среагировали и обхватили стальной трос, на котором были подвешены уличные фонари. Трос раскачался с такой силой, что один стеклянный колпак отделился и упал на мостовую. Осталась висеть голая лампочка.

Цепляясь за трос двумя руками и одной ногой, Фредрик ждал, когда прекратится качание. Наконец осторожно повернул голову и посмотрел на стену. Трос был укреплен на ввинченном в гранитный блок железном крюке. До верхнего края парапета, где он сидел перед падением, было почти два метра. Туда ему не подняться. До мостовой прямо под ним — метров пятнадцать — двадцать.

Он повернул голову в другую сторону. Дальний конец троса был укреплен на стене жилого дома, Фредрик различил несколько окон. В каком-нибудь полуметре ниже крюка виднелся небольшой покатый выступ шириной в два кровельных камня, который тянулся под окнами вдоль всего фасада.

Фредрик зажмурился и стиснул зубы, борясь с сосущим страхом высоты и смертоносной встречи с брусчаткой.

Выступ. Сумеет он к нему добраться? Трос не лопнет, крюки не выскочат? Он прикинул расстояние. Семь-восемь метров, не больше.

Почему он не кричит, не зовет на помощь, извещая весь Сент-Эмильон, что висит на тросе и в любую минуту может упасть? Что бы ни говорили о Фредрике Дрюме, а с логикой он был в ладу. Он понимал, что у полиции, или пожарных, или аварийной службы уйдет слишком много времени на то, чтобы придумать способ снять его отсюда. Задолго до этого руки и ноги совсем онемеют, и он упадет. Упадет.

Фредрик старался не смотреть вниз. Прикидывал, как двигаться вдоль троса. Повиснуть на одних руках и перехватываться ими? Хватит ли сил? Какие-то мгновения все его тело, все семьдесят с лишним килограммов будут висеть на одной руке. Не вернее ли ехать по тросу, сохраняя теперешнее положение, пока он не упрется ногой в стену дома?

Долго размышлять было некогда. Фредрик чувствовал, как трос, врезаясь в бедро и руки, нарушает кровообращение. Надо действовать немедля.

Лежа на тросе, он осторожно опустил вторую ногу, затем стал поворачиваться, пока не повис на вытянутых руках. Трос раскачивался и вибрировал, и Фредрик невольно приметил, как его тень мечется по мостовой внизу.

Он быстро перехватился раз-другой, перемещаясь к середине троса. Тяжело, страшно тяжело. Только не промахнуться рукой… И побыстрее перехватываться… Хоть бы этот проклятый трос не раскачивался так сильно!

Полпути одолел… Миновал голую лампочку. Придал телу ритмичное колебательное движение, помогая руками. Три метра до стены, два метра, один! Вот и выступ, он оперся на него коленями, продолжая цепляться за трос…

Его била дрожь, все тело трясло, реакция после чудовищного напряжения не заставила себя ждать. Вверх по пищеводу пополз желудочный сок, Фредрика вырвало, и желчь стекла по подбородку на коричневую черепицу.

Наконец страх отступил, и ему полегчало.

Фредрик присмотрелся к выступу: ширина — две черепицы, заметный покат. Сумеет пройти? Должен, до ближайшего окна не так уж далеко. Вот только на нем крепкие ставни. И следующее окно тоже закрыто ставнями. Лишь у третьего окна они распахнуты. А туда почти десять метров.

Он выпрямился и встал, прижимаясь к стене. Отважился выпустить трос. Неровные плитки были ненадежной опорой, большинство из них еле держалось. Здесь следовало ступать с великой осторожностью.

Лицом к стене. Шаг за шагом. Тщательно проверяя опору ногой, равномерно распределяя нагрузку на выпуклой поверхности черепиц. Первое окно. Есть за что держаться. Дальше снова гладкая стена.

Пробили часы на церковной башне. Половина первого.

Только бы какой-нибудь ночной прохожий внизу не обнаружил его, не принялся кричать. Он и так с трудом удерживает равновесие, малейшая помеха может оказаться роковой. Но улица оставалась пустынной, трос с голой лампочкой перестал раскачиваться, все тени замерли.

Следующее окно, опять можно взяться руками за ставни. Он перевел дух. Его шаги по гремящей черепице были далеко не беззвучными. Если в доме живут люди, они давно должны были услышать шум, — почему не реагируют? Фредрик не стал ломать голову; главное — скоро он будет в безопасности, до следующего окна всего два-три метра, и оно не закрыто ставнями! Он заберется внутрь, ничто не помешает Фредрику Дрюму.

Только не горячиться. Один неосторожный шаг, потеря равновесия и — прощайте, бедный мсье Дрюм. Ему стало весело.

Вот он берется наконец за створку, а теперь и за подоконник. Фредрик заглянул в комнату. Темно, ничего не видно. Он постучал по стеклу. Тишина. Постучал сильнее — по-прежнему никакой реакции. «К черту вежливость», — сказал он себе и вышиб стекло кулаком. Зазвенели осколки, он порезал один палец. Слизнув капельки крови, просунул руку в отверстие и нащупал щеколду. Окно открывалось внутрь.

Забравшись через подоконник в комнату, Фредрик услышал собственное тяжелое дыхание. Попытался сориентироваться в темноте.

Тепло. Как от присутствия людей.

Он задел ногой стул, нащупал руками стену, повел по ней ладонями. Шкаф. Дверь. Выключатель. И приглушенный крик, когда зажегся свет.

Хотя зрелище, представшее его глазам, по существу было весьма трагическим, он невольно расхохотался. Несомненно, причиной громкого, лишенного всякой эстетики смеха было то, что он только что избежал смертельной опасности. Так или иначе, Фредрик Дрюм хохотал.

Посреди комнаты стояла широкая кровать. Под простыней на этой кровати лежали, прижимаясь друг к другу, двое. Мертвенно-бледные от страха. Фредрик в жизни не видел столь ярко выраженного ужаса. Они таращились на него так, словно он был чудовищем с какой-нибудь чужой планеты. И то: какое еще создание могло среди ночи проникнуть в спальню через окно, расположенное посреди гладкой стены?

Он прокашлялся и учтиво поклонился, но пара только еще теснее прижалась друг к другу.

— Прошу прощения, мадам и мсье, произошел несчастный случай, я едва не сорвался вниз и не разбился насмерть.

Фредрик виновато поднял руки и заметил, что ладони коричневые от ржавчины на тросе.

— Словом, — он еще раз прокашлялся, — вам нечего бояться. Я норвежец.

Как будто это могло служить смягчающим обстоятельством.

Мужчина — ему было около пятидесяти — приподнял простыню и даже попытался что-то сказать, но только пошевелил челюстями.

— Разумеется, я заплачу за разбитое стекло, — продолжал Фредрик, — но не могли бы вы встать и подойти со мной к окну, чтобы я объяснил вам, как все произошло. Поверьте, я чудом остался жив.

Он прошел к окну и выглянул наружу.

В самом деле чудо…

На кровати все оставалось по-прежнему, мужчина так и не выбрался из-под простыни. И челюсти его были плотно сомкнуты. Фредрик сделал новую попытку объясниться, но только зря старался — супруги молча таращили на него глаза. В конце концов он сдался, достал пятидесятифранковую бумажку и положил на тумбочку.

— За разбитое стекло, — сказал он. — Спокойной ночи.

Вышел в коридор, отыскал дверь на лестницу. Постоял в темноте, сбрасывая напряжение. Утвердился в сознании своего бытия, собрался с мыслями. Сказал себе, что испуг супружеской четы нетрудно объяснить: они явно решили, что он неспроста зовет их подойти к окну, где-то там ждет страшный экипаж, на котором он намерен доставить их в потусторонний мир. Как он это уже проделал с семью обитателями Сент-Эмильона и округи. Смешно… Однако у Фредрика пропало желание смеяться. Спустившись по лестнице, он нашел входную дверь, отодвинул засов и шагнул через порог.

Вон там, наверху…

Он смотрел на стену, смотрел на лампочку, качающуюся на тонком проводе. Ощутил спиной холодок. Ледяной холодок. В том самом месте, которого час назад коснулась рука.

Рука.

Теперь он был начеку. Стремительно зашагал вверх, держась середины улицы. Свернул в переулок налево. Вот и гостиница. Скорей туда. Вошел в вестибюль. Портье кивнул:

— Несчастный случай?

Фредрик посмотрел на свои светлые брюки. С темными пятнами от ржавчины.

— Ничего серьезного, — сказал он.

Взял ключ и поспешил подняться в номер. Опустился в глубокое кресло.

«Черт-те что, — подумал он. — Несуразица, полнейший бред!» С чего бы кому-то понадобилось убивать его? У кого тут может быть зуб против Фредрика Дрюма? До приезда сюда он не знал никого из местных жителей. А с кем успел здесь познакомиться, говорил почти исключительно о винах. Он никак не мог кого-либо задеть или оскорбить.

Тем не менее факт остается фактом — на его жизнь покушались. Дважды пытались его убить. Кто-то следит за ним. Кто-то постоянно знает, где он находится. Рука толкнула его сзади, когда били церковные часы. Чья рука?

Он вытащил кристалл. Звезда излучала голубоватое сияние.

Фредрик встал, сбросил брюки и рубашку. Достается тут его одежде… К царапинам и ссадинам добавился широкий синяк поперек живота. След от троса, спасшего ему жизнь. Видел ли это Рука? Несомненно. Рука знает, что Фредрик Дрюм все еще жив. И Рука не откажется от новых попыток.

Бред какой-то. В Сент-Эмильоне бесследно исчезают люди. Очевидно, орудует некий извращенный тип, одержимый манией убивать и прятать жертвы. Случай не новый. Вот только покушения на его жизнь, особенно последнее, не укладываются в эту схему. Его пытаются убить так, чтобы создалось впечатление, будто произошел несчастный случай. Тут явно кроется что-то другое.

Обратиться в полицию? Фредрик не видел в этом смысла. Вряд ли ему поверят. Но если даже поверят, что может сделать полиция? Приставить к нему охрану? Держать его взаперти в надежном месте? Уж наверно у полиции есть дела посерьезнее, чем опекать норвежца с непомерно развитым воображением. Нет, в полицию ему незачем соваться.

Фредрик расхаживал голый взад-вперед между кроватью и ванной и стакан за стаканом пил воду, как всегда, когда был сильно возбужден или чем-то потрясен. Пытаться уснуть сейчас было бы бесполезно.

Несколько раз он ловил себя на мысли, что ему, возможно, почудилось прикосновение Руки, просто закружилась голова или разыгралось воображение. Но всякий раз он отбрасывал эти версии. Нет-нет, это исключено. И нечего подыскивать какие-то объяснения, умаляющие значение случившегося. Слишком велик риск, что следующая попытка Руки окажется удачной.

— Враги… — громко сказал он своему отражению, подойдя к зеркалу. — У тебя нет врагов во Франции, Фредрик Дрюм, пожалуй, во всем мире нет.

Ночь не спеша отмеряла шаги до рассвета, а он все продолжал ломать себе голову. Несколько раз проверял, надежно ли заперта дверь, нельзя ли проникнуть в номер через окно. Нельзя — разве что у Руки есть крылья. Что представлялось ему маловероятным.

Около шести утра он простерся на кровати и попробовал сосредоточиться на созерцании обоев. В их узоре был хоть какой-то смысл: переплетение цветочных венков, зеленые стебли и розовые бутоны. Маниола ацидоса, один из самых красивых цветков в мире, растет в Андах, у верхней границы леса. Но трогать его опасно для жизни, в лепестках содержится сильнейший яд. Странно, что он совсем не действует на насекомых.

Нет, вряд ли на обоях Маниола ацидоса.

— Восемнадцать посадочных мест, — говорил Тоб. — Три столика на четверых, три на двоих. Если в среднем каждый вечер будут заняты шестьдесят процентов мест — это значит по двенадцать посетителей, — будем с прибылью. При условии, что каждый посетитель оставит не меньше двухсот крон.

— А если каждый вечер будут заняты все столики и каждый посетитель оставит в среднем двести пятьдесят крон? — нетерпеливо осведомился Фредрик, изучая выкладки Тоба.

— Тогда, — сказал Тоб, протирая очки, — ты сможешь отправляться в дальние странствия, расшифровывать экзотические каракули и разгадывать религиозные ребусы. А я сниму лучшую мастерскую в городе, где буду предаваться живописи. Ну, а ты, Майя?

Майя Мануэлла поджала губы, потом улыбнулась, сверкая ослепительными зубами.

— Ни за что не угадаете. Скажу только одно: много людей будет радо. Особенно в селении Каникаль.

Чуть больше года назад… Майя Мануэлла, Тоб и Фредрик обсуждали проект своего будущего ресторана. Им предложили небольшое помещение на улице Фрогнер. Астрономическая арендная плата, и все же выкладки Тоба свидетельствовали, что идея может окупиться. Она окупилась.

Надо же, он все-таки уснул. Комната была залита солнечным светом. Электрические часы над кроватью показывали половину двенадцатого.

Фредрик принял душ и занялся своими болячками. Основательно потрудился над гримом, хотя задача осложнилась тем, что ссадины начали покрываться струпьями. Шишек на голове стало поменьше. Завершив косметические процедуры, он заказал завтрак в номер.

Он размышлял, откусывая рогалик. Размышлял, пока ел яйцо. Размышлял, попивая томатный сок. Что дальше, Фредрик Дрюм? Рванешь обратно в Норвегию — или? Или? Есть еще вина, которые хотелось бы дегустировать, есть замки, которые надо бы посетить. И?

Вот именно — «и». Беспредельное любопытство Фредрика Дрюма, неодолимая страсть разгадывать загадки, печальное свойство ввязываться в дела, которые вовсе не должны его касаться. Гватемала — там он навлек на себя гнев и проклятие католической церкви, полагавшей, что ей принадлежит монополия на некоторые археологические находки и их толкование. Интриги и козни. Юкатан — шальные американцы и туземные уголовники, похищающие сокровища из могильников. Фредрик и тут вмешался и наделал шуму. И так всегда. Куда ни поедет — непременно во что-нибудь впутается. Пилигрим… Теперь вот, невесть по какой причине, под угрозой оказалась его жизнь.

Рука?

Фредрик решился. Он должен выяснить, в чем дело. Если теперь он сбежит в Норвегию, потом до конца своих дней будет ломать голову над этой загадкой.

Подойдя к окну, он поднес к свету звездный кристалл и попытался истолковать цвета спектра. Фредрик Дрюм привык к тому, что часто возникают мудреные варианты. Такой комбинации цветов, как теперь, он еще ни разу не наблюдал.

Фредрик сел к письменному столу. Достал записи, касающиеся линейного письма Б. Отвлечься от происходящего, включить на полную мощность логику и интуицию. Почистить все каналы в сером веществе.

Знаки группы Т. Именно эти знаки не поддавались толкованию с его ключом. По Вентрису, они читались так:

В сотый раз Фредрик пробежал глазами известное толкование плитки Пи Та 641:

«Пифос 3… пифос, большой с четырьмя ручками, живой,

пифос, малый (человек?), четыре ручки, хмель,

пифос, малый, три ручки, зеленое масло,

пифос, малый (наконец) без ручек».

Затем он написал одно из своих толкований, проставляя знаки группы Т так, как это сделал бы Вентрис:

«Пифос 3 белый бык, поднимается четырьмя живыми,

пифос сжимает женщину, наливает мед,

пифос меньше (ничего) немного масла,

пифос содержит немного человека».

В таком виде текст казался ему чуть более вразумительным, и он проверил свой ключ на других текстах, в содержании которых было больше смысла. Все упиралось в группу Т. В первом тексте вызывало сомнение толкование этих знаков в приложении к словам «ручки», «масло» и «человек». Фредрик применил альтернативные толкования к текстам на четырех других плитках, потом вернулся к плитке Пи Та 641. Записал еще два возможных варианта. Один из них выглядел довольно странно.

Внезапно он вскочил на ноги.

Конкурс дегустаторов в гостинице «КНА» прошедшим летом! Дегустация вслепую. Восемь различных вин: два из Медока, два из Сент-Эмильона, два из области Риоха в Испании и два «Кьянти Классике». Фредрик Дрюм участвовал в конкурсе и занял второе место, допустив две ошибки. Присутствовали виноделы из всех районов, в том числе из Сент-Эмильона. Мсье Валет из «Юньо де Продюктерс де Сент-Эмильон». Мсье Валет — который на площади возле дуба не узнал Фредрика, когда тот поздоровался и напомнил про недавний конкурс в Норвегии. Мсье Валет не пожелал узнать Фредрика, держался холодно и отчужденно.

Стало быть, у него есть знакомые здесь в Сент-Эмильоне. Связующие нити налицо.

Характеризуя вина из Сент-Эмильона, которые подавали в гостинице «КНА», Фредрик был достаточно критичен. «Чересчур сильный фруктовый вкус». «В букете привкус лимона». «Кисловатый привкус». Он хорошо помнил свои оценки.

Шел второй час, и Фредрик отложил записи о письме Б. По-прежнему светило яркое солнце. Он должен выйти. Спуститься на площадь, к виноделам. Прислушаться, присмотреться, может быть, забросить удочку. Отныне каждое его движение, каждый ход должны направляться строгим расчетом, он обязан все время быть начеку. Брошенные вскользь слова могут оказаться неслучайными. Ибо среди всех незнакомых лиц за столиками под дубом может находиться Рука.

Как всегда, народу было полно. Посвистывая с беспечным видом, Фредрик осмотрелся кругом, кивнул тем, с кем успел познакомиться, поздоровался, похвалил хорошую погоду. Выбрал столик, у которого уже сидел один мелкий землевладелец, мсье Шармак. Со слов других он знал, что этот добродушный старичок весьма прилежно ведет хозяйство в своем маленьком замке. К тому же Фредрик дегустировал его вино и остался доволен. Уже заказал три ящика урожая 1982 года, отличающегося особенно высоким качеством.

За соседним столиком сидел заведующий производством вина в Шато Кардинал Вильморин — Жан-Люк Лилли. Молодой парень, весьма успешно окончивший энологический факультет в Бордо. Энология — наука об изготовлении вин; однако вино этого замка разочаровало Фредрика Дрюма букетом и вкусом, напоминающим херес. Там он ничего не заказал.

За другим столиком он увидел двух виноторговцев — господ Леклю и Бонье. Они, как обычно, о чем-то спорили. Понятно — конкуренты в своей области, но их мнения явно расходились и во многом другом. Град слов сопровождался бурной жестикуляцией.

Почти закрытый деревом сидел мсье Кардиль, сорокалетний владелец Шато Лео-Понэ, поставляющего вино класса «Гран-Крю». У него были парализованы ноги, и он пользовался инвалидной коляской; несколько лет назад сломал позвоночник в автомобильной катастрофе. Они как-то сыграли партию в шахматы, и мсье Кардиль поведал Фредрику, что любит посидеть здесь на площади среди людей. Шато Лео-Понэ значилось в ряду замков, которые Фредрик собирался посетить.

Мсье Грю-Ликин прятался за газетой, ни с кем не разговаривал. Говорили, что он состоит в родстве с великим Алексисом Ликином, владельцем замка Приор Ликин в Марго. Мсье Грю-Ликин заведовал производством в маленьком замке класса «Гран-Крю»; названия Фредрик не помнил. Когда он обратился к Грю-Ликину по поводу дегустации его вин, тот кисло ответил, что норвежцы вряд ли знают толк в добрых винах.

Другие знакомые лица? Вот сидит с важным видом усач мсье Валет. Фредрик Дрюм не испытывал желания заговаривать с ним о норвежском конкурсе. Вот только непонятно, почему его оценки вин Сент-Эмильона так задели мсье Валета. Может быть, тут кроется нечто иное?

Незаметно Фредрик сумел за несколько минут тщательно изучить лица присутствующих в поисках признаков нервозности, беспокойства. Он ничего такого не обнаружил. Рука оставался невидимкой.

Стакан молодого вина.

Мсье Шармак расписывал задатки урожая 1983 года. Уверял, что вино этого урожая немногим уступит замечательным винам 1982 года. Фредрик слушал вполуха. Он был занят решением ребусов.

В его представлении поступки, поведение, жесты человека за какой-то промежуток времени, короткий или долгий, сравнимы с плиткой, на которой высечены не очень ясные, однако поддающиеся дешифровке рисуночные письмена. Обладая ключом, можно определить суть, содержание. Сочетание речи, движений и мимики, включая движения глаз, — тончайшая маска, за которой таится существо большинства людей. У хороших актеров маска плотнее, письмена замысловатее.

Последующие полчаса Фредрик Дрюм отвел попыткам дешифровать одного за другим всех сидевших за столиками вокруг дуба.

— Полиция получила подкрепление, военные прочесывают каждый квадратный метр в Сент-Эмильоне и округе. Впервые со времен Жака Месрина привлечены такие силы. Ты знал об этом, норвежец? — Мсье Шармак стукнул бокалом о столешницу, привлекая внимание Фредрика.

— Бедный Жак Месрин, — сочувственно произнес Фредрик.

Месрин был своего рода благородный жулик. Он водил за нос полицию, и публика аплодировала, но полиция стреляла. Одиннадцать пуль положили конец его дерзким выходкам.

— Кроме того, — не унимался Шармак, — они ходят из дома в дом, опрашивают каждого жителя.

Еще один человек подошел к их столику, обменялся рукопожатием с мсье Шармаком, кивнул Фредрику, нашел себе стул и сел. Представился:

— Найджел Мерло.

Добавил с улыбкой:

— В честь знаменитого винограда Мерло.

Лет пятьдесят, красивые правильные черты лица, холеные усики, голос сиплый, гнусавый. Фредрик назвался, рассказал, чем занимается. Мерло был совладельцем ресторана «Ла Телем» на улице Кадан. А также главным акционером винодельческого кооператива «Ла Кав Руж».

— Норвежец? — с явным интересом произнес мсье Мерло. — Редко мне доводится встречать норвежцев. Вы позволите прощупать ваш череп от шеи вверх? Дело в том, что я френолог, меня чрезвычайно интересует форма и строение черепа в сопоставлении с другими, внешними характеристиками человеческого тела. Брока, — наверно, вы слышали о великом докторе Брока?

Прежде чем Фредрик успел возразить, пальцы мсье Мерло уже забегали по его голове — быстрые легкие пальцы скользили взад и вперед по вискам, макушке, затылку. Все эти шишки, которые он набил при падении в яму и странствии через подземный ход!.. Мсье Мерло будет над чем поразмыслить. Френолог… Фредрик немало читал о попытках доктора Брока увязать духовные силы и умственные способности человека с формой его черепа и других костей. По пути сюда, в Сент-Эмильон, Фредрик даже посетил Музей человека в Париже, где исследованиям Брока отведено почетное место. Хотя его теории не имели успеха, у френологии появилось множество приверженцев. Фредрику вспомнилось имя радикального южноамериканского писателя Марио Варгаса Льосы.

Противно. Отвратительно. Очень уж похоже на расистские теории.

Наконец мсье Мерло закончил процедуру и удовлетворенно кивнул.

— Интересно, — коротко подвел он итог.

Явно подразумевались шишки.

Сложный ребус, сказал себе Фредрик. Очень хороший актер. Или образец чистого нескрываемого энтузиазма? Надо прощупать его двумя-тремя вопросами.

— Вы не знаете, здесь в Сент-Эмильоне есть дискотека? Ведь где вино, там и танцы.

— Дискотека… Конечно, мсье. В нашем маленьком городке есть отличная дискотека — во всяком случае, так считает молодежь. Она помещается в переулке за «Ле Пале Кардинал», рестораном у бензоколонки, если это вам что-то говорит.

Фредрик кивнул.

— Да, я побывал там, — твердо произнес он. — Эту дискотеку я знаю.

Замешательство в глазах мсье Найджела Мерло? Фредрик не располагал ключом для истолкования этого текста.

Поблагодарив за компанию, он обошел еще несколько столиков, договорился о дегустации с двумя-тремя владельцами небольших замков. Затем пересек площадь, направляясь к Каданским воротам. Какой-то человек, сидевший в сторонке, поднялся и последовал за ним.

Под аркой Римских ворот этот человек настиг его. Фредрик сразу заметил слежку и шел не торопясь. Незнакомец схватил его за руку и вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение.

— Полиция, — сказал он. — Вы норвежец.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Будьте любезны взять свой паспорт и последовать со мной в участок. Мсье комиссар желает побеседовать с вами.

— Со мной? Почему? — Фредрик искренне удивился.

Полицейский пожал плечами. Вместе они поднялись к гостинице, где Фредрик зашел в свой номер за паспортом.

Полицейский упорно следовал за ним по пятам, точно ждал, что он попытается бежать.

В участке царила бурная активность. Сотрудники в форме и в штатском сновали туда-сюда. При появлении Фредрика беготня на время прекратилась, все уставились на него, и в глазах некоторых можно было прочитать: «Наконец-то Большая Охота завершена, чудовище схвачено».

По длинному коридору Фредрик и сопровождавший его чин проследовали в самую глубину здания. Чин постучал в какую-то дверь и получил разрешение войти.

— Норвежец доставлен, мсье комиссар, — отчеканил он.

— Благодарю. Входите, входите. Спасибо. Вы можете быть свободны.

Выпроводив властным жестом своего подчиненного, комиссар предложил Фредрику сесть. Улыбнулся, поклонился, попросил предъявить документы, взял протянутый ему паспорт. Тяжело опустился в кожаное кресло за столом с тремя телефонами и грудой бумаг, вздохнул и посвятил пять минут основательному изучению паспорта. Затвердив его содержание, отложил паспорт в сторону. После чего достал местную вечернюю газету и протянул ее Фредрику.

— Через час, — медленно произнес он, — эта газета будет доставлена почти во все дома Сент-Эмильона. Мы посчитали, что лучше заблаговременно доставить вас сюда.

Фредрик схватил газету.

Половину первой полосы занимала фотография испуганной пожилой супружеской четы и статья, озаглавленная: «СТРАШНЫЙ НОЧНОЙ ВИЗИТ. Некое лицо прибывает по воздуху, разбивает окно и вторгается в спальню мсье и мадам Пиро». Пространно описывалось испытанное супругами потрясение, говорилось, что подобраться к этому окну было невозможно без длинной лестницы или подъемного крана. Однако ни лестницы, ни крана не было. Вторгшийся в спальню молодчик говорил на хорошем, но ломаном французском языке и утверждал, что он норвежец. Следовало описание примет, примерно соответствующих внешности Фредрика. Статья драматически завершалась инквизиторским заявлением: «Не исключается связь между этим происшествием и семью загадочными исчезновениями, над расследованием которые сейчас лихорадочно трудится полиция». О деньгах, оставленных Фредриком в уплату за разбитое окно, ничего не говорилось.

Фредрик бросил газету на пол и рассмеялся. Он хохотал так, что чуть не свалился со стула, рискуя, как говорится, умереть со смеха. Фредрик знал по опыту, что смех — неплохое оружие, когда на карту поставлена жизнь.

Комиссар наморщил лоб. С озабоченным видом поковырял в носу. Встал, подошел к шкафчику, достал бутылочку вина и два стаканчика. Вытащил из нагрудного кармашка сигару и закурил. К тому времени, когда он выпустил второе колечко дыма, приступ смеха у Фредрика кончился, и комиссар смог обратиться к нему с вопросом:

— Стаканчик вина, мсье? И может быть, вы будете любезны объяснить, что вас так насмешило?

Фредрик принял стаканчик и поглядел на бутылку: «Шато Гран-Потэ» 1978. Хорошее вино. Сделав глоток-другой, он начал рассказывать.

Дескать, сидя у себя в гостиничном номере, он выпил полбутылки виски. После чего отправился в дискотеку, где выпил пива и бутылку вина. По пути обратно в гостиницу ему вдруг захотелось полюбоваться видом на ночной город, и он сел на парапет у монастыря францисканцев, свесив ноги. Он был под хмельком, и когда церковные часы начали бить двенадцать, потерял равновесие, упал и повис на тросе уличного освещения. Напрягая все силы и сохраняя хладнокровие, ухитрился добраться до стены дома напротив и пройти по выступу до окна. Остальное комиссару известно. Фредрик указал на газету.

— Кроме одной детали, — заключил он. — На тумбочку около испуганных супругов я положил деньги в уплату за разбитое окно. Пятьдесят франков.

С этими словами он встал и живо схватил со стола свой паспорт, прежде чем начальник полиции успел что-либо возразить.

— Пойдемте со мной. — Фредрик позвал жестом комиссара. — Монастырь тут совсем близко. Я покажу вам, как все было.

Он направился к двери, и комиссар последовал за ним.

Двум полицейским было приказано сопровождать начальника для осмотра места происшествия. Их коллеги в участке явно были удивлены, видя, что норвежец шагает к выходу без наручников.

Фредрик наклонился через парапет и поежился. Свидание с улицей внизу было далеко не приятным. Помогая себе жестами, он коротко повторил свое объяснение. В заключение выдернул из брюк рубашку и показал рубец, пересекающий по диагонали живот выше пупка.

Его рассказ убедил полицейских. Мсье комиссар подошел к Фредрику, пожал ему руку и воздал должное его удаче, смелости и силе. Добавил, что впредь гостю следует поменьше налегать на спиртное. Но Фредрик еще не все сказал.

— Я требую, — заключил он, — чтобы завтра в вечерней газете был помещен материал с объяснением случившегося. И с извинением за несправедливые, попросту говоря оскорбительные подозрения по моему адресу. Я приехал сюда закупать вино, приехал по делу. Понятно?

Он мог позволить себе говорить повелительно.

Новые рукопожатия и заверения. Конечно, конечно. Ошибка будет исправлена.

Фредрик повернулся кругом и зашагал прочь. Он был доволен, очень доволен. Быть может, после веет этой газетной писанины ему будет легче решать ребус. Письмена станут четче, маски тоньше.

Теперь Руке не так легко будет скрываться.

Он пересек улицу Гваде, зашел в магазин «Сувениры» и купил открытку. Прямо на прилавке написал Тобу и Майе, что все в порядке, но он задерживается на неделю дольше, чем намечалось. Опустив открытку в почтовый ящик, дошел до Колокольной площади. Присмотрел свободную скамейку возле церковной стены. Предвечернее солнце еще пригревало.

Фредрик размышлял над полным отсутствием видимых мотивов. Кому могло понадобиться убирать его? Единственная точка соприкосновения с Сент-Эмильоном — этот мсье Валет, которого он, возможно, обидел, но не настолько же? Перебрав в памяти события последних двух-трех лет своей жизни, он не нашел ничего, что могло бы объяснить случившееся. И все же. Где-то кроется некая связь. И есть ли в этой цепочке место для семерки пропавших без вести? Прищурясь, он глядел на октябрьское солнце над горизонтом.

— Бык, — говорил тогда Фредрик, — играл особую роль в минойской культуре. Он был частью важнейшего ритуала. Археолог Эванс и его последователи пытались изобразить его всего лишь участником некоего развлекательного действа, возможно, связанного с религиозными процедурами. Но бык был опасен, чрезвычайно опасен. Для кое-кого он представлял смертельную угрозу.

— Ты исходишь из своего толкования линейного письма Б? — спросил Тоб.

В этот час в «Кастрюльке» оставалось всего два посетителя, и они только что получили свой кофе.

— Отчасти, — сказал Фредрик. — Но с этим письмом Б многое еще неясно. Я опираюсь на гипотезы некоторых современных молодых археологов. Например, в этой книге.

И он показал Тобу и Майе книгу, которая его особенно увлекала своей попыткой по-новому взглянуть на загадочную минойскую культуру. Последние посетители давно ушли, а они еще долго сидели у столика за полками. Здесь часто развертывались азартнейшие дискуссии.

Поневоле мысли Фредрика вновь и вновь возвращались к отрадным часам в «Кастрюльке». Он был бы не прочь обговорить свои нынешние проблемы с Тобом и Майей. Но сейчас он был один; вообще, Фредрик Дрюм почти всегда в одиночку выносил самые трудные испытания в своей жизни. В глубине души ему осточертело это одиночество. Осточертело прозвище Пилигрим. Конечно, он совершал паломничества, посетил самые удивительные места. Странствия продолжались и теперь. Последние годы у него не было постоянного места жительства. В Осло он переезжал из пансионата в пансионат, редко задерживаясь больше двух месяцев. Так уж сложилось после разрыва с Миа Мунк. Ожесточился? Вряд ли. Затаил обиду? Возможно. Вернее будет сказать, что замкнулся в себе. Тридцать два года. Не пора ли собраться с духом и вновь смотреть на женщин? Прикасаться к ним? Он покраснел. Никто не видел сидящего подле церковной стены Фредрика Дрюма, и тем не менее он покраснел.

Что-нибудь… Непременно в будущем что-нибудь произойдет. Разве он не оптимист? Видит Бог, в один прекрасный день придет конец кочевому образу жизни Фредрика Дрюма. Он потер ссадины.

Зайти в аптеку, купить какие-нибудь мази. Нельзя запускать болячки.

— Добрый день, мсье. — Голос показался ему знакомым.

Фредрик поднял взгляд и увидел за прилавком Женевьеву, красавицу из дискотеки.

— Добрый день, Грас Дье, — ответил он, улыбаясь. — Спасибо за приятно проведенный вечер. Жаль, что тебе пришлось так рано уйти, потом было много хорошей музыки.

Она опустила глаза, поводила руками по прилавку. Спросила бесстрастно:

— Что вам угодно?

Фредрик объяснил, что ему нужны какие-нибудь мази для ссадин. Она предложила несколько баночек на выбор, и он повел долгий разговор об их свойствах, пока не сообразил наконец, что пора решиться.

— Ты согласна быть моим проводником в Шато Грас Дье, когда я приду дегустировать вина?

— С удовольствием, мсье. Но тогда вам следует прийти утром. Во второй половине дня я работаю здесь, как видите. — Она улыбнулась.

«Надо же, она улыбнулась!» — сказал себе Фредрик.

Остаток дня он решил провести в своем номере. Вручая ключ, портье сказал:

— Вам письмо, мсье.

Конверт был без марки, с надписью по-английски: «Мистеру Фредрику Дрюму, Норвегия». Постояв в раздумье, Фредрик спросил:

— Кто принес это письмо?

— Не знаю, мсье. Я выходил на кухню, а когда вернулся, увидел его здесь на стойке. Это было примерно с час назад.

— Мерси, — сказал Фредрик и поднялся к себе.

4. Один ученый-виновед сообщает сенсационную новость, Фредрик заходит в сумрачное кафе и видит нечто такое, чего предпочел бы не видеть

Опустившись в кресло, он вскрыл конверт. Письмо было написано по-английски, но Фредрик сразу понял, что автор — француз. Текст гласил:

«Мистер Фредрик Дрюм.

Не полагайся больше на свое невероятное везение. Все равно ты умрешь. В какой бы край ты ни подался, мы выследим тебя. Пока же даем тебе небольшую отсрочку, чтобы ты мог насладиться добрым вином. Ты ведь так любишь хорошее вино. Даем тебе два дня. Насладись ими сполна! Не надо бы тебе приезжать в Сент-Эмильон. Теперь уже поздно».

Подпись отсутствовала. Письмо было написано от руки большими буквами, нарочито искаженным почерком.

Он долго сидел, держа в руках листок. Грубая работа. Глупость. Из этого текста следовало больше того, что говорили сами слова. Во-первых, ясно, что он, Фредрик Дрюм, для кого-то представляет серьезную угрозу. Что угроза эта возникла с его прибытием в Сент-Эмильон и он не избежит опасности, уехав домой или еще куда-то, все равно до него доберутся, пощады не будет. Отсрочка на два дня? Чтобы он насладился добрым вином? Полно, Фредрика не проведешь. Какой смысл подбрасывать такое письмо только затем, чтобы предупредить его, что он приговорен и ему дается двухдневная отсрочка. Это было бы всего лишь нескладной ребяческой выходкой. Истинная цель совсем другая: заставить его расслабиться, умерить бдительность в ближайшие два дня. Чтобы легче было расправиться с ним. Фредрик Дрюм доказал, что он не такой уж простак, и теперь Рука вынужден пустить в ход фальшивые карты. Рука хитер и опасен.

В последующие дни Фредрику следует быть особенно начеку. Он выпил залпом два стакана воды. Лег и уставился в потолок. Может ли он чувствовать себя в безопасности, оставаясь в этой гостинице? «Отель де Плезанс» пользуется отменной репутацией, вряд ли среди персонала найдется человек, которого можно подмаслить. Посовещавшись с кристаллом, Фредрик решил исходить из того, что в гостинице ему ничего не грозит.

Почему он стал для кого-то угрозой лишь после того, как приехал в Сент-Эмильон? Внезапно его осенило — есть только один, абсолютно ясный, логически обоснованный ответ: прибыв сюда, он узнал об исчезновении людей. Известный своим любопытством, он, Пилигрим, станет с большим интересом следить за ходом этого дела. Избери он другую цель для поездки, вряд ли вообще узнал бы о трагедии в Сент-Эмильоне. В крайнем случае скользнул бы взглядом по заголовкам в газетах.

Стало быть, связь намечается.

Фредрик встал, выпил еще два стакана воды и начал рыться в пачке местных газет. Куда бы ни приводили его странствия, он непременно покупал газеты, если хоть что-то понимал в чужом языке.

Он обнаружил искомое: карту окрестностей Сент-Эмильона с крестиками там, где последний раз видели пропавших людей. И с пунктирами, показывающими, куда они направлялись. Так, для исчезнувшего последним молодого парня Жана-Мари Ласкомба крестик был проставлен у Шато Босежур Беко, и пунктир обозначал путь, которым он обычно следовал домой к родителям, живущим в самом центре города.

Все семь крестиков группировались в ограниченном районе к западу и юго-западу от Сент-Эмильона. Пунктиры выходили за пределы этого участка, но крестики располагались совсем близко друг от друга. В трех случаях пунктиры встречались; путь исчезнувших к месту назначения мог совпадать. В указанном районе помещался ряд больших, известных замков: Озон, Белэр, Мадлен и Ла Гафелье. Кроме того, замки поменьше класса «Гран-Крю», в том числе — заметил для себя Фредрик — принадлежащий парализованному мсье Кардилю Шато Лео-Понэ.

Полиция, несомненно, прочесала каждый миллиметр. И допросила каждого проживающего или работающего в этом районе.

И все же.

Все же? Ходить по замкам и вынюхивать — бессмысленно. Однако он был почти уверен, что Рука каким-то образом связан с этой местностью. Остается выяснить, как именно. И все же: при чем тут, черт возьми, он, Фредрик Дрюм?

Вопрос, требующий последовательного осмысления. Кто знал, что он отправляется в Сент-Эмильон и теперь находится в этом городе? Знали все его друзья в Осло плюс энное количество читателей рекламных полос в столичной «Дагбладет». Там была напечатана небольшая, но достаточно лестная заметка о том, что знаток вин Фредрик Дрюм, по прозвищу Пилигрим, один из совладельцев изысканного ресторанчика «Кастрюлька», выезжает в расположенный по соседству с Бордо городок Сент-Эмильон, чтобы дегустировать и закупить отборные вина. Словом, число норвежцев, осведомленных о его местонахождении, может быть достаточно велико.

Кто еще? Да вот: его добрый английский друг, ученый-археолог Стивен Прэтт. Перед отъездом из Осло Фредрик говорил по телефону с Прэттом и упомянул, что собирается в эти края. Кроме него он как будто никого не извещал.

Дальше. Были у него раньше какие-нибудь дела, связанные с Францией? Ну как же: на страницах одного английского научного журнала Фредрику довелось участвовать в оживленном и достаточно остром споре с неким Филипом де Моньяком, профессором, по вопросу о том, могли ли обнаруженные во множестве в приморье Южной Франции мегалитические памятники быть снабжены древними надписями. Фредрик отвечал утвердительно, приводя в доказательство фотографии, но допускал, что за тысячи лет эрозия стерла большинство письмен. Де Моньяк настаивал на том, что на менгирах ничего не высекалось. Кстати, этот профессор жил по соседству с испанской границей, то есть не так уж далеко от Сент-Эмильона.

Другие контакты? Фредрик вспомнил, что года два назад обращался в один археологический музей в Париже с просьбой прислать фотографии и зарисовки галло-римских керамических сосудов. Его интересовали орнаменты. Ему ничего не прислали, даже не ответили.

И наконец, этот конкурс дегустаторов с участием мсье Валета из Сент-Эмильона. Больше ему сейчас ничего не приходило в голову.

Он продолжал рассуждать. В каких конфликтах Фредрик был замешан за последние годы? Он покачал головой. Во многих, слишком многих. Но не настолько же серьезных, чтобы кто-то пожелал убить его? Правда, был один заметный эпизод: в Гватемале дошло чуть не до потасовки с тремя американскими авантюристами из-за права исследовать один храм, который они считали чуть ли не своей собственностью. С помощью интриг и отвлекающих маневров Фредрик сумел перехитрить их. В храме находились рельефы, свидетельствующие, что древние жители страны занимались пчеловодством и обрабатывали мед. Он сделал зарисовки, которые потом опубликовал.

Фредрик прошелся взад-вперед по номеру. Он по-прежнему не видел, за что ухватиться.

Френология. Это слово вдруг всплыло в его сознании. Мсье Найджел Мерло, виноград Мерло. Странный тип, заслуживающий более пристального внимания. Как называется его кооператив, где находится? «Ла Кав Руж»… Фредрик снова обратился к карте, на которой были обозначены замки с винодельческими комплексами. Надо же! В самом центре загадочных событий. Рядом с Шато де ль’Эрмитаж и Шато Мадлен.

Френология.

Дьявольская наука. Изучение костей. Якобы по костям и черепу человека можно определить его умственные способности. В Кинтана-Роо на полуострове Юкатан Фредрику встретился один одержимый френолог. Американец. Который собирал черепа. Платил, по его словам, сотни долларов за высушенные головы индейцев.

Многие американцы вложили капитал в здешние винодельческие предприятия.

Стоп, Фредрик, ты раз за разом уходишь куда-то в сторону, остановись, ты устал, теряешь нить.

Два стакана воды. Часы над кроватью показывали половину девятого. Он решил пообедать в ресторане отеля.

Посетителей было мало, и его никто не беспокоил. Фредрик выбрал место в углу, спиной к стене, лицом к выходу. Ничего неожиданного не произошло.

Он рано лег спать и мгновенно уснул.

Проснулся он с вполне ясной и весьма ободряющей мыслью: они не могут использовать против него огнестрельное оружие. Нож и яд тоже исключаются. Его враги постараются создать видимость несчастного случая. Смерть Фредрика не должна вызвать повышенный интерес. Иначе может быть обнаружена некая связь. Некая связь? Какая именно, черт возьми?

Как бы то ни было, на душе стало полегче. Конечно, он не свободен от страха. Отнюдь. Но теперь ему уже не так страшно. Несчастный случай со смертельным исходом не так-то просто подстроить, особенно если он все время будет начеку. Двухдневная отсрочка — что за вздор!

Он насвистывал, стоя под душем.

Почему бы не осмотреть место происшествия? Ей-богу, он отправится туда, где исчезают люди. Прогуляется там средь бела дня, при свете солнца. Может быть, встретится с Рукой. Обменяется рукопожатием. Фредрик ухмыльнулся, глядя на себя в зеркало.

Из Сент-Эмильона на юг вела узкая извилистая дорога. Он отметил, что вдоль нее нет никаких фонарей. Где-то здесь, по всем признакам, исчезли трое из семи жертв: по этой дороге они возвращались домой. И пропали после наступления темноты.

Автомобили. То и дело мимо него проезжали машины. Фредрик пристально наблюдал за ними, готовый прыгнуть через каменную ограду, если что-то покажется подозрительным. Гибель из-за наезда вполне могла быть истолкована как результат несчастного случая.

У Шато Ла Гафелье он свернул направо на грунтовую дорожку. По обе стороны тянулись длинные шпалеры виноградной лозы. Аккуратно подстриженные сверху. Между Ла Гафелье и Мадлен он насчитал целых семь замков класса «Гран-Крю». Плюс кооператив «Ла Кав Руж».

Держать кооператив среди замков, славящихся своими винами, — дело нешуточное… Кооперативные предприятия не относили даже к классу «Гран-Крю». Их продукция числилась низшим сортом. Рядовое столовое вино по восьми франков бутылка.

Интересно было бы поближе взглянуть на «Ла Кав Руж», поговорить с управляющим. Но ворота были заперты, и людей поблизости не видно.

Среди виноградников вдоль и поперек тянулось множество дорожек. Тут и там зеленели небольшие рощи. Есть где исчезнуть…

Внезапно взгляд Фредрика остановился на чем-то необычном, он не сразу осмыслил увиденное. Через поле шла длинная цепочка людей. Разделенные промежутком в один-два метра, они тыкали палками в землю вокруг себя. Цепочка продвигалась медленно, бесконечно медленно. Жуткое зрелище, абсурдный парад.

Застыв на месте, Фредрик провожал шествие глазами. В душе родился холодок и пронизал его до мозга костей. Жестокая действительность… Можно сказать, взгляды всей Франции были прикованы к этой цепочке. Военные вместе с гражданскими добровольцами настойчиво, терпеливо ищут пропавших людей. Ищут следы. Доискиваются ответа на загадку, которая занимает умы целой страны. Что может сделать он, Фредрик Дрюм из Норвегии? Почему невидимые пальцы указывают на него?

Он побрел дальше, удаляясь от цепочки. Высмотрел дорогу, ведущую на север. Сверился с картой. Кажется, где-то там находится Шато Грас Дье?

До замка было километра два. Фредрик шел медленно, он никуда не спешил. Над рощицей поодаль гомонила стая ворон. Они дразнили кошку.

Вороны над департаментом Жиронда… Над нескончаемыми шпалерами винограда. Листья уже начали краснеть. Кое-где остались небольшие гроздья. Мерло. На виноградниках Сент-Эмильона преобладал сорт Мерло. Он давал спирта процента на два больше, чем Каберне Совиньон, распространенный дальше на юго-запад, в области Медок.

Почти весь урожай был уже собран. Раньше уборка длилась неделями, теперь с ней управлялись в два дня. Механизация. Автоматизация. Машины.

Фредрик сорвал уцелевшую голубую гроздь. Ягоды были сочные и сладкие. Косточки он выплевывал.

Вот и Шато Грас Дье — небольшое красивое поместье. Калитка была открыта, Фредрик вошел и увидел объявление, извещающее, что можно купить вино прямо в замке. Где-то залаяла собака. Показался мужчина лет пятидесяти с лишним, Фредрик поздоровался и назвался. Мужчина пожал его руку и сказал «добро пожаловать». Они вошли в помещение, где были выставлены предназначенные для продажи вина различных годов.

Фредрик спросил мужчину, не он ли занимает здесь должность винодела. Мужчина кивнул и сказал, что скоро вступит во владение этим поместьем.

— Моя семья уже много лет копит деньги, чтобы купить его Владелец замка не интересуется винами, давно перебрался в Америку. Забросил хозяйство. А поместье отличное, вы согласны? И вино с каждым годом все лучше.

Фредрик согласился. Продолжая беседовать, они занялись дегустацией. Некоторые годы выделялись своим качеством, и Фредрик заказал пять ящиков. Незаметно он перевел разговор на дочь винодела, с которой познакомился в дискотеке и которая обещала показать ему замок. Она дома?

Винодел ответил утвердительно, позвал дочь, и явилась улыбающаяся Женевьева.

— Ты обещала быть моим проводником?

— Не знаю даже, можно ли спускаться вместе с тобой в темные подвалы. Вся округа говорит о тебе. Что это за фокусы, которыми ты пугаешь людей по ночам?

Фредрик рассмеялся.

— Узнаешь из сегодняшней вечерней газеты. Это был несчастный случай, хорошо еще, я жив остался.

— Лицо у тебя совет не злодейское. Начнем с подвала?

— Давай.

Женевьева продемонстрировала Фредрику весь процесс приготовления вина, сопровождая показ объяснениями. Сейчас виноматериал урожая этого года подвергался брожению в огромных чанах. Через несколько недель его перельют в бочки. После двухлетней выдержки разольют по бутылкам.

Нового тут для Фредрика было мало. Его больше интересовал сам замок. Судя по стильной мебели и обоям ручного тиснения, он был построен давно.

— Триста пятьдесят лет назад, графом де ла Бриши, — сообщила Женевьева. — Но во время французской революции все семейство Бриши попало на гильотину. После того у замка сменилось много владельцев. Последние пятьдесят лет он принадлежит семейству Монпелье, которое проживает во Флориде. Мой отец совсем молодым получил здесь должность винодела.

В обнесенном оградой маленьком саду они пили чай. Фредрика удивляла открытость и радушие Женевьевы, это была совсем не та сдержанная особа, которую он видел в дискотеке, и не холодно-вежливая аптекарша. Он спросил:

— А как поживает заведующий производством в Шато Озон? Ты не могла бы узнать для меня, как насчет дегустации в том замке?

Девушка слегка нахмурилась — знак досады или раздражения?

— Пусть Марсель утопится в винном чане! У меня с ним все кончено. С тех пор, как он стал пить, от него не услышишь правдивого слова. Он пьет и врет.

Она сердито отвернулась.

— Черт возьми! — вырвалось у Фредрика.

— Его не станут держать в Шато Озон, если так будет продолжаться. Пьяный заведующий подвалом хуже кондитера с диабетом. Я горевать не буду! — Женевьева упрямо тряхнула головой.

«Ну-ну», — подумал Фредрик. Вслух он сказал:

— Как фамилия этого Марселя и как он выглядит? Может быть, я встречу его и попытаюсь вразумить. Он явно не сознает, какая потеря ему грозит. Помимо работы.

Девушка оценила комплимент и фыркнула.

— Его зовут Марсель Оливе. Плечистый. Темные волосы. Усы. Одного возраста с тобой. Почти никогда не улыбается. Но ты вовсе не обязан делать что-то ради меня.

Она поспешно принялась убирать чашки, и Фредрик встал, чувствуя, что пора уходить. Благодаря Женевьеву за чай, он собрался с духом и добавил:

— Ты не сочтешь это неподобающим, если я как-нибудь приглашу тебя отобедать со мной в «Отель де Плезанс»? Вечером, когда ты освободишься?

Голос его слегка дрожал.

— Спасибо, что же тут неподобающего. Норвежцы все такие замкнутые, скромные?

— Ладно. — Он прокашлялся. — Как насчет завтра? После восьми вечера?

Она кивнула.

Обратный путь до Сент-Эмильона Фредрик проделал в лучезарном настроении, даже то и дело пританцовывал на ходу. Несколько раз он ловил себя на том, что теряет бдительность, и настораживался. Осматривался по сторонам. Берегись автомашин! Что скрывается за этой каменной стеной? А там, в кустарнике?

Но никакие беды не обрушились на Фредрика Дрюма по пути в город. В свой номер гостиницы он вошел без новых ссадин.

Он посидел часок над линейным письмом Б. Потом выпил два стакана воды — не потому, что хотелось пить, а просто по привычке. Написал на листке бумаги два вопроса:

1. Почему исчезли семь человек?

2. Почему откровенное убийство Фредрика Дрюма, Норвегия, может представлять опасность для того или тех, кто замешан в таинственных исчезновениях?

Два вопроса. Чем-то связанные между собой. И эта связь исключает версию, к которой он ранее склонялся и к которой, вероятно, продолжает склоняться полиция: что это дело рук человека с извращенной, больной психикой. Какие же тогда могут быть мотивы? Семь совершенно случайных людей, разного возраста, разного пола… Он записал третий вопрос:

3. Какова тут возможная роль Фредрика Дрюма?

Он закончил курсы по дешифровке. Два года учился в университете. Последние четыре года последовательно занимается толкованием древних языков. Как любитель. Сверх того работал матросом, грузчиком, шофером такси. С прошлого года вместе с двумя компаньонами содержит ресторан. Научился прилично разбираться в винах.

Какая из всех этих квалификаций делает Фредрика настолько опасным, что кому-то понадобилось убрать его?

Вероятность того, что он предложит новое, сенсационное толкование древних минойских письмен? Но из глиняных плиток, которым почти три тысячи лет, вряд ли узнаешь, каким образом в 1984 году в Сент-Эмильоне исчезли семь человек. Сенсационное толкование, если оно состоится, по содержанию будет совсем другого, более тривиального плана.

Совладелец ресторана, знаток вин? Что ж, тут есть за что зацепиться. Вино — может это быть связано с винами? Конечно. Скорее всего это именно так.

Он взял скопившуюся за последние дни пачку местных газет. Отыскал статью с данными о семи пропавших. Краткие сведения:

Соланж Тефлие, 37 лет, домохозяйка. Родом из Бордо. Поселилась в Сент-Эмильоне два года назад. Муж служит в почтовом ведомстве. Двое детей, десяти и восьми лет. Ходила в гости к подруге, которая держит садоводство по соседству с Шато Ла Гафелье. Ушла от подруги около десяти вечера, направляясь в Сент-Эмильон.

Серж Антон Килли, 9 лет. Сын механика, работающего в Шато Кло де ла Мадлен. Жил с родителями при замке. Вышел вечером из дома поиграть и не вернулся.

Робер Меллин, 51 год. С шестнадцати лет работал в Шато Сент-Жорж. Умственно отсталый. Вышел из дома вечером около одиннадцати прогуливать собаку. Собака вернулась без хозяина.

Сирил Глара, 29 лет, тоже работник. Снимал квартиру в Сент-Эмильоне, уроженец Руана. Одинокий. Пообедав около девяти, возвращался домой с работы в поместье Шато Мулен. С тех пор его не видели.

Жанет Мулен, 15 лет, школьница. Жила с родителями в Сент-Эмильоне. Отец — работник муниципалитета. Жанет навещала подругу, живущую в Шато Берлик. Ушла из замка около восьми вечера.

Грэс-Клер Мойер, 63 года, пенсионерка. Прежде работала на фабрике в Либурне. Одинокая. Задумала посетить молитвенное собрание у священника в Виньоне, маленькой деревушке в трех километрах к югу от Сент-Эмильона. Намеревалась ехать на автобусе от Ла Гафелье. Собрание у священника было назначено на девять часов вечера; она так и не явилась.

Жан-Мари Ласкомб, 17 лет, ученик в поместье Босежур Беко; отец — полицейский. Исчез после восьми вечера по пути из замка в Сент-Эмильон.

Единственное, что в глазах Фредрика объединяло эти случаи: все семеро исчезли вскоре после наступления темноты, на ограниченной территории к югу и юго-западу от города.

Вино. Жизнь здешних людей тесно связана с ним. Но девятилетний ребенок, домохозяйка, пенсионерка? Какое отношение они имели к виноделию?

Может быть, все семь случайные жертвы? (Если они убиты.) Убийца притаился во мраке возле дороги, готовый наброситься на первого попавшегося прохожего? Однако тогда речь идет о психопате? Так ведь? Но разве Фредрик только что, пытаясь выявить связь между семью исчезновениями и покушениями на него самого, не пришел к выводу, что вариант психопата исключается?

Что-то с логикой его рассуждений неладно. Непохоже, чтобы тут вообще была какая-то связь. Начнем сначала…

Но сколько Фредрик ни думал, результат был все тот же. А именно: отсутствие какого-либо результата.

Он постучал себя указательным пальцем по виску справа, потом слева. Рука. Таинственная рука. Падение в яму можно посчитать несчастным случаем, за неправильным указанием стрелки не обязательно крылся умысел. Толчок в спину и письмо — шутки? Грубые шутки? Кому-то вздумалось в шутку столкнуть его с парапета на мостовую в пятнадцати метрах внизу? Фредрик сильно сомневался, чтобы французам было свойственно так шутить.

Заглянуть в волчье логово под дубом? Он посмотрел на часы: начало пятого. Значит, вечерняя газета вышла, читатели, должно быть, разобрались в обстоятельствах его странного появления в чужой недоступной спальне.

По пути Фредрик сам купил экземпляр газеты. Дойдя до площади, сел за один из крайних столиков.

Он тотчас заметил, что под дубом идет взволнованный, горячий разговор. Поминутно до его слуха доносилось слово «вино». Наконец-то естественный для здешних мест предмет обсуждения, сказал себе Фредрик.

Кое-кто с любопытством поглядывал на него. История с вторжением в спальню явно привлекла внимание.

Он развернул газету. На первой полосе бросались в глаза две большие статьи. В одной говорилось про ученого-виноведа в Бордо, которому доставили для анализа вино с небывало высоким содержанием спирта. Целых восемнадцать процентов! Фредрик опешил — тут что-то не так, это просто невозможно! Однако виновед заверял, что повторные анализы дали тот же результат и о спиртовании не могло быть и речи. Видимо, появился совершенно новый сорт винограда. Какой-то гибрид. Или мутант. И все же, говорил себе Фредрик, восемнадцать процентов — невероятная цифра. Этак последует настоящая революция в виноградарстве. Вкусовые качества нового вина эксперт оценивал очень высоко. Что до имени поставщика, то оно не подлежало оглашению.

Вот почему сегодня здесь такая бурная дискуссия… Ничего удивительного.

Восемнадцать процентов. Фредрик почесал затылок. Насколько он помнил, рекордная цифра для некрепленых вин этого типа — семнадцать процентов с хвостиком. Но речь идет о немецком шипучем белом вине, приготовленном из совсем других сортов винограда, нежели те, что идут на красные вина. Есть причина для переполоха! Если только это не грубая шутка.

Во второй статье сообщалось, что полиция нашла следы крови на обочине двух дорог к югу от Сент-Эмильона. Образцы отправлены в лабораторию, чтобы выяснить — можно ли считать эту кровь человеческой. Оба места обнаружения следов находятся недалеко от Ла Гафелье.

Внизу страницы, в самом углу, маленькая заметка повествовала о ночном визите у супругов Пиро. Дескать, ничего подозрительного, просто несчастный случай с одним норвежцем, приехавшим закупать вина. Такое толкование вполне устраивало Фредрика.

Кровь и вино. Вино и кровь.

Он передвинул столик к самой стене блинной и заказал чай. Не очень крепкий. Попивая его, незаметно изучал людей, сидящих вокруг дуба. Их было больше сорока, в основном мужчины, всего несколько туристов. Фредрик достал звездный кристалл и поднес к правому глазу. Кристалл переливался темно-красными тонами. Цвет вина.

На душе у Фредрика было неспокойно. Он чувствовал, что за ним следят, но не мог определить — откуда. Неприятное ощущение. Вроде бы никто не ходит за ним. И не глядит в его сторону чересчур часто. Где помещается пост наблюдения Руки?

Кровь и вино. Классический напиток.

Целый час просидел он в тени у стены, высматривая признаки слежки. Наконец рассчитался за чай и ушел. Шагая вверх по узкому переулку Храбрецов, юркнул в подворотню и притаился. Никого… Свернул на Колокольную улицу и вошел в прохладный, сумеречный ресторан «Жермен». Первый этаж занимал бар, на втором подавали порционные блюда. Фредрик подошел к стойке; он был единственным посетителем.

— Хорошего вина, — коротко произнес он, обращаясь к бармену, молодому парню.

— Дорогого или дешевого?

— Дорогого, — ответил Фредрик. — И потемнее.

Парень малость опешил, но ничего не сказал. На минуту исчез, затем появился с бутылкой в руках.

— Годится? — Он вопросительно посмотрел на Фредрика, и тот кивнул.

Вино было марки «Шато Павье» 1970. «Премьер Гран Крю Клас». Богатый насыщенный букет, легкий привкус вишни и меда. И немножко — грибов. Темно-красного цвета, с коричневым отливом у краев бокала. Пригубив, Фредрик затем сделал несколько больших глотков. После каждого глотка пофыркивал, словно поросенок, учуявший трюфели.

И ничего-то он не учуял…

На стенах были развешаны картины известного французского художника Мишеля Пуртейрона. Бледные краски не очень смотрелись в темном баре. На столике у выхода стоял поднос с сент-эмильонскими миндальными пирожными. Они были сладкие и липкие; съев одно, Фредрик больше уже не захотел. Через стеклянное окошко в двери было видно улицу.

Два туриста заглянули внутрь, но пустынное темное помещение не привлекло их. Фредрик снова перешел на маленькие глотки и вскоре ополовинил бутылку. Зачем он сидит здесь? Чтобы уйти от наблюдения? Возможно. К тому же атмосфера этого бара вполне отвечала его настроению.

Внезапно рука с бокалом застыла в воздухе. Глоток вина, который он смаковал, брызнул струйкой изо рта на пол. За окошком в двери возникло лицо — гротескное лицо, искаженное не то болью, не то яростью, и глаза смотрели прямо на Фредрика! Он почувствовал, как у него волосы поднимаются дыбом.

Это не было лицо нормального человека.

Тут же оно пропало. Фредрик метнулся к двери и выглянул наружу. Никого. Ни справа, ни слева.

Улица была пуста.

5. Царь Минос мог быть людоедом, Фредрик вскрывает пакет и решает одну проблему при помощи меда и вина

Он сидел на стуле в своем номере и мерз.

Лицо, дьявольское лицо…

Было выпито уже четыре стакана воды. Закрывая глаза, Фредрик снова видел перед собой это лицо. Землисто-серое, с бурыми кругами под глазами, с оскаленными в злобной и болезненной гримасе зубами. Чье это лицо? Человек с таким лицом никак не может оставаться незамеченным другими.

Но улица была пуста. Он слышал шаги? Да, слышал — торопливые легкие шаги. Неизвестный мог юркнуть в подъезд. Неизвестный мог испариться. Не все ли равно.

Какими же ресурсами, какими возможностями располагают его враги! Им явно известен каждый его шаг. Может, они ясновидящие?

Сейчас бы Тоба сюда. С его глубокомысленными и загадочными объяснениями. «Душа человека, — сказал бы он, — душа умеет вызывать потребные ей образы. Но из этого далеко не следует, что такие образы будут одобрены сознанием». Что-нибудь в этом роде.

Фредрик справился с ознобом и попытался мыслить реалистически. Все объясняется очень просто. Вокруг площади и места, где расположена его гостиница, есть десятки окон с видом на окружающее. Превосходные посты наблюдения. Вооружась биноклями, они, несомненно, могут также следить за его походами в замки. «Они». Их много? Не Рука, а Руки?

Лицо. Способное вызвать страх. Возможно, не обошлось без грима; проще простого намалевать жуткую рожу. Вызвать страх… Теперь они решили запугать его. С какой целью?

Пусть только не думают, что его можно испугать гримом. Пусть не думают, что его, Пилигрима, так легко сломать. За свои тридцать два года он кое-что повидал. К тому же на завтрашний вечер у него назначена важная встреча с очень милой девушкой, и на эту встречу он намерен явиться не только живьем, но и в хорошем настроении! Давно уже, слишком давно Фредрик Дрюм не приглашал отобедать девушек.

Он представил себе Женевьеву Бриссо, и настроение сразу улучшилось.

Фредрик запер дверь номера изнутри. Устроился поудобнее у письменного стола и достал все записи, касающиеся линейного письма Б. Заставил себя сосредоточиться на письменах и толкованиях. Фотографии древних глиняных плиток помогли умерить терзавшее душу чувство страха. Волнующие ветры истории ласкали его слух.

Другие в таких случаях прибегают к транквилизаторам.

Его последнее толкование плитки Пи Та 641 выглядело интересно. Речь явно шла о чем-то, что входило в меню минойцев. Можно ли допустить, что Кносс был не просто усыпальницей, что мертвые служили пищей? Что их выдерживали в огромных кувшинах, как в бродильных чанах? Если взять его толкование знаков группы Т, получалось следующее:

«В третьем кувшине две девушки, две жертвы быка в кувшине они будут созревать, сжимаясь из меньшего кувшина немного масла (добавляется?) в кувшине (пифос 3) хорошая пища человек».

Минойцы вполне могли быть людоедами. Каннибализм мог быть важной составной частью их религии. По правде говоря, довольно-таки рафинированный вид каннибализма…

Рассматривая тексты на других плитках, Фредрик представлял себе возможный ход ритуала. Жрецы выводят на открытую площадь белого быка. Отобранных для жертвоприношения двух девушек выталкивают туда же. Лица девушек покрыты белой пудрой, из одежды на них лишь тонкое льняное платье. Они беззащитны. Бык поддевает несчастных на острые рога и подбрасывает вверх. Смертельно раненных, обливающихся кровью, их запихивают в кувшин, который затем наполняют специальным маслом. После чего кувшин переносят в особое помещение для длительной выдержки. Когда приходит время, тела извлекают, скелет очищают от мяса и возвращают в кувшин. Мясо потребляют в связи с какими-то празднествами. Возможно, религиозными.

Жуткий рецепт. Не для норвежских ресторанов. Фредрик был удовлетворен своим толкованием. С его ключами получалось что-то вразумительное. Серьезных ошибок быть не должно. Разве что в отдельных слогах, коротких словечках. Однако даже самые незначительные расхождения могли исказить смысл. Педант Фредрик Дрюм не терпел неопределенности в математических формулах. Он стремился к однозначным ответам.

Фредрик приложил все возможные толкования знаков Т к различным текстам, в том числе написанных линейным А, кое в чем сходным с письмом Б. Отбросил два старых ключа.

За этим занятием время шло быстро. Наступил вечер. На ужин у Фредрика был припасен французский длинный батон, который он запил водой.

Мир и покой. Если бы… Тихий белый южнофранцузский городок, где кульминацию суток составляли горячие дискуссии о пустяках, где можно было спокойно наслаждаться хорошей пищей и добрым вином, где почтенный возраст средневековой церкви осенял все поступки, где можно было сосредоточенно размышлять перед пламенем стеариновой свечи, посылая добрые пожелания родным и близким. И где октябрьская ночь накрывала мягким одеялом людей и виноградную лозу.

Сколько времени пройдет, прежде чем Сент-Эмильон снова станет таким? Фредрик выключил свет и раздвинул занавески. Не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он стоит у окна, рассматривая город. Прямо перед ним темнело здание церкви. Высокая башня с силой вонзалась в небо.

На главной площади сейчас ни души. Кафе закрывалось рано. Он ранил посчитать окна, из которых можно было видеть гостиницу, главный вход, окно его номера. Их оказалось слишком много, и он сдался. Ряды домов выстроились на склонах друг над другом.

Фредрик разделся, не включая свет. Подошел к кровати и забрался под одеяло. Напоследок с сожалением подумал о недопитой бутылке «Шато Павье» и о глотке, который выплюнул на пол бара.

Шел дождь. Стоя у окна, Фредрик провожал взглядом струи первого осеннего дождя. Унылое зрелище утвердило его в решении, которое он принял, проснувшись: провести весь этот день в номере в полной праздности, разве что немного посидеть над письмом Б.

Тем не менее сразу после завтрака, который ему, как обычно, принесли в номер, он сходил в лавку на углу. Надо же чем-то скрасить затворничество, купить что-нибудь вкусненькое из продукции французских кулинаров.

Фредрик взял баночку гусиного паштета. Банку лучшего меда. Две жареные утиные ноги. Баночку маслин. Масло, французский батон. И наконец выбрал из выстроенных на полке бутылок «Шато Озон» 1978. Не самая дешевая марка.

Быстро, но не забывая о бдительности, вышел из лавки, поднялся вверх по короткой улочке, пересек маленькую площадь перед церковью и вошел в гостиницу.

— Унылая погода, — посетовал портье.

— Что верно, то верно, — отозвался Фредрик, думая с облегчением, что теперь он в безопасности.

Они напугали его? Что уж скрывать, не без этого, а еще он стремился избежать осложнений, которые могли сорвать желанную встречу с Женевьевой.

Фредрик почистил звездный кристалл. Ополоснул его горячей водой из крана в ванной и вытер свежим полотенцем. Звезда переливалась сотнями оттенков. Преломляясь в призмах ее лучей, свет создавал поразительные гаммы. В южной Америке было много зеленых бликов, здесь преобладали красные. Он давно приметил, что у каждого места свой спектр. Миллионы и миллиарды частиц света — фотоны бомбардируют отполированные грани. Преломление делает их видимыми для человеческого глаза в разных цветах. Что на свете сравнится красотой с цветами? А ведь цвета — иллюзия, сами по себе они не существуют. Ночью розы серые.

Многое ли из того, что представляется тебе реальным, — иллюзии? «Ровно столько, сколько ты сам пожелаешь», — сказал бы Тоб. Однако Фредрик с удивлением обнаружил, что между его мыслями и переливами звездного кристалла есть некая связь. Обратиться к какому-нибудь физику и рассказать об этом? Может быть, на свойства кристалла влияет его форма — форма звезды? И рождается неведомая прежде сила? Рубиновый активный элемент в лазере — тоже кристалл.

День выдался серый, дождливый. Ну и пусть. Фредрик поработал над линейным Б, потом взялся читать роман, претендующий на описание непроницаемого. Часа два он тщетно пытался увлечься проблематикой. Глаза его то и дело переходили с книжных страниц на бесцельное созерцание обоев. При его попытках проникнуть за цветы на них узор становился абсурдным. Разумеется, и обои, и сама стена непроницаемы. К тому же слабое освещение не позволяло проникнуть в толщу того, что находилось за толщей. Звездный кристалл — у него же есть кристалл! С его помощью он непременно проникнет в непроницаемое.

Стук в дверь. Фредрик мигом соскочил с кровати.

— Кто там? — крикнул он.

— Портье. Вам принесли пакет.

Голос знакомый. В самом деле портье.

— Пакет? — недоверчиво спросил он, открывая дверь.

— Так точно, мсье. — Портье протянул ему коричневый сверток размером с двухлитровую бутылку. — Я отлучился выпить чашку кофе, а когда вернулся, увидел его на стойке.

Портье удалился, а Фредрик остался стоять, взвешивая пакет на ладони. Совсем легкий… Подозрительно легкий. Осторожно, очень осторожно он положил его на письменный стол. Сел, созерцая сверток на почтительном удалении. На приклеенном ярлыке машинописью: «Мсье Фредрику Дрюму, гостиница «Плезанс», Сент-Эмильон». Упаковочная бумага обмотана липкой лентой.

Очень уж легкий пакет!

Фредрик вытянул руку, толкнул сверток указательным пальцем, сперва чуть-чуть, потом сильнее. Похоже на пустую картонную коробку… Он осторожно поднял пакет и встряхнул. Ничего. Никаких звуков.

Бомба?

Вряд ли. Таких легких бомб не бывает. Но что за убийственный механизм скрывается под упаковочной бумагой?

Он долго сидел, глядя на сверток. Мистика какая-то. Решиться, развернуть? Или просто выбросить в корзину для мусора и не вспоминать о нем, пока не придет уборщица? Как быть?

Это явно какая-то ловушка. Коварное устройство, придуманное Рукой. Фредрик решительно опустил сверток в корзину.

Три стакана воды залпом. Плюхнулся на кровать, однако то и дело поглядывал на корзину. Снова встал, прошелся взад-вперед по комнате. Взял книгу, попытался читать, но никак не мог сосредоточиться. Он застрял на одной странице, в конце концов сдался и решил подкрепиться. Расчистил для купленных припасов место на письменном столе.

Хотя особенного голода не испытывал.

Отвлекись, Фредрик, проведи мысленный тест! Думай о хороших винах: как бы ты отличил доброе вино из Медока от изысканного сент-эмильонского? Закрыв глаза, он попробовал представить себе ангелов, танцующих на его языке при дегустации «Шато Марго». Затем попытался вызвать ощущение солнечных бликов, которыми насыщена каждая капля «Тропло Мондо». Тщетно: во рту была только болотная вода. Мутная, кислая болотная вода.

Фредрик злился сам на себя. Почему он не вскрывает пакет? Осторожно, осмотрительно. Потому: лежит в корзине — и ладно. Его место в корзине.

Лезвие. Он может осторожно разрезать упаковочную бумагу и заглянуть — что там внутри. Фредрик извлек из безопасной бритвы старое лезвие, достал сверток из корзины и поставил его на стол. Сел. Надрезал обертку, раздвинул. Что-то белое. Белый картон с синими буквами. Наклонив голову, он прочел: «Пастеризованное молоко». Провалиться на этом месте — обыкновенный пакет из-под молока!

Фредрик оторопел. Пустой пакет? Он сорвал всю обертку. Выбросил ее в корзину. Остался самый обыкновенный, судя по всему, пустой, пакет из-под молока. Но заклеенный липкой лентой там, откуда обычно льют молоко.

Яд! Яд, подумал Фредрик. Пакет наполнен ядовитым газом. Газ ничего не весит, и сколько ни верти пакет, ничего не услышишь. «Оставайся закрытым», — решил он и вернул пакет в корзину.

На часах уже было пять.

Яд? Нет, ядовитый газ исключается. Пакет недостаточно плотно заклеен. Газ просочился бы наружу. И можно ли вообще наполнить ядовитым газом пакет из-под молока?

Любопытство не давало ему покоя. Он снова поставил пакет на стол. Тщательно осмотрел его со всех сторон. Еще раз изучил упаковочную бумагу. Как она была сложена. Как скреплена липкой лентой. Фактура бумаги. Запах. Пахнет, как положено пахнуть упаковочной бумаге.

С какой стати кому-то вздумалось послать ему пустой пакет из-под молока?

Вот только пустой ли он… Что-то в нем есть. Что-то очень легкое. И не гремящее. Письмо, какое-то послание? В пакете из-под молока. Вздор. Внутренний голос подсказывал, что не следует вскрывать этот пакет, что в нем содержится нечто весьма опасное, Рука выдумал какую-то новую уловку. Но любопытство, это неуемное, нестерпимое любопытство… Вызов.

Он выпил еще два стакана воды.

Поковырял липкую ленту. Она держалась совсем слабо. Медленно, очень медленно Фредрик оторвал уголок. Принюхался. Никаких подозрительных запахов. Придерживая пакет большим и указательным пальцами левой руки, осторожно удалил всю липкую ленту. Пакет открыт, осталось только раздвинуть края и заглянуть. Чу, что-то слышно? Какой-то слабый звук? Он приложил ухо к пакету. Нет, ничего. Резким движением он вскрыл пакет и отпрянул.

И тут! Послышалось громкое жужжание, и не успел Фредрик зажать края пакета, как из него вылетели четыре огромных насекомых. Осы! Одна сразу уселась на его руке, другая на груди. Остальные две сердито кружили около головы.

Фредрик оцепенел. Боялся пальцем пошевельнуть. Не сомневался, что малейшее движение может спровоцировать ос на атаку. Шершни, это были шершни. Самые ядовитые представители семейства ос. Один укол жала способен убить человека, два — с полной гарантией. Сине-желтые насекомые четырехсантиметровой длины явно были в дурном расположении духа.

Приземлившийся на руке шершень взлетел, сидевший на груди пополз вверх к шее. Фредрик обливался потом — сейчас ужалят… Вот один сел ему на затылок; Фредрик чувствовал, как щекочут кожу волосатые ножки.

Спокойно, не двигаться, даже дышать незаметно! Все мускулы напряглись до предела. Почему они не отстают от него, почему их не манит окно? Должно быть, его запах, его тепло служат для шершней сигналом опасности и они держатся настороже.

Он закрыл глаза. Рука. До чего же коварен и злобен ум, измысливший эту уловку. Если он будет ужален и умрет, это опять-таки будет выглядеть как несчастный случай: несколько шершней залетели в номер через окно, и он не сумел от них уберечься. Вряд ли полиция свяжет их появление в номере с пакетом из-под молока. Какой же искусный психологический ход сделал его противник! Сначала — запугать Фредрика Дрюма, чтобы отсиживался в гостинице; зрелище страшного лица возымело свое действие… Дальше сыграть на его любопытстве, которое непременно заставит Фредрика вскрыть сверток.

Двухдневная отсрочка. Чтобы он насладился добрым вином. Фредрик кипел гневом.

Мысли роились в голове. Только бы не повлияли на шершней. Вот сидевший на груди взлетел — однако тут же опустился ему на спину. Второй по-прежнему копошился на затылке. Третий пристроился на ноге.

Пока он сидит спокойно, они не ужалят. Но сколько он может так просидеть? Даже если все четыре шершня на несколько секунд соберутся у окна, он не отважится встать и направиться к двери: крылатая рать тотчас атакует его. Может быть, их специально дрессировали. Дрессированные шершни! Жуть.

Бессмысленно сейчас ругать себя, и все же Фредрик проклинал свою глупость. Когда он поумнеет! Когда поймет, что он не статист в рядовом детективном фильме, что ему отведена главная роль в опаснейшей реальной драме? Он должен был сообразить, что в этом свертке кроется смертельная угроза.

Теперь все четыре шершня взлетели и кружили в воздухе.

Они развили такую скорость, что было трудно уследить за ними взглядом. Малейшее неосторожное движение — и он тотчас будет ужален. Тем не менее Фредрик медленно, очень медленно поднял одну руку и опустил ее на столешницу. Затем вторую. Тут же один шершень приземлился на этой руке, и Фредрик приготовился ощутить укол, однако обошлось. Обследовав руку, шершень снова взлетел.

Как поступить? Пользуясь тем, что шершни на какие-то секунды оставили его в покое, Фредрик все мысли обратил на поиски выхода. Вряд ли можно рассчитывать на то, что шершни через час-другой сдохнут от голода.

Голод. Добиться доверительных отношений. Какая пища по вкусу осам? Мед. Мед превыше всего. Глаза Фредрика остановились на сумке с провизией. Там есть банка с медом! Сумка лежала на столе в полуметре от его руки. Угомонятся шершни, перестанут злобствовать, если он угостит их медом? Вряд ли. Подкрепившись, они, пожалуй, станут только еще злее оттого, что лишены возможности вернуться с добычей в свое гнездо.

Стоп. Что еще есть у тебя в сумке, Фредрик? Бутылка вина. Вот бы заставить их сосать вино… Глядишь, опьянеют, потеряют силы, впадут в обморочное состояние, а то и вовсе умрут. Но как заставить осу пить вино?

В голове его начало складываться решение. Что если смешать мед с вином? Однако тут возникает проблема: как откупорить бутылку и открыть банку, не раздражая шершней? И не слетится ли вся четверка на мед, как только банка будет открыта?

Два шершня сидели на потолке, один ползал по окну, четвертый стремительно кружил в воздухе.

Сантиметр за сантиметром Фредрик незаметно сокращал расстояние, отделяющее его от сумки. Через несколько минут дотянулся до нее. Медленно потащил к себе. Только не горячиться! Спокойно. Дважды он замирал, когда шершни подлетали совсем близко. Они явно следили за ним.

Он обливался потом. По окну барабанил дождь. Фредрик извлек из сумки бутылку. Тотчас на нее опустился один шершень. Пять минут прошло, прежде чем он, судя по всему, убедился, что бутылка не представляет никакой угрозы, и снова взлетел. Теперь мед… Стоило банке появиться на столе, как она привлекла внимание сразу трех шершней. Они явно почуяли запах. Ползая по стеклу, исследовали его хоботком. Не обнаружив меда, два шершня улетели. Третий задержался, но затем и он покинул банку.

Как действовать дальше? Штопор лежал в ванной. Но как-то надо же откупорить бутылку. Фредрик чуть приподнял ее, потом легонько стукнул донышком о столешницу. Быстрое движение — и стук. Постепенно приучить шершней к такого рода маневрам… Они не реагировали. Пять раз повторил Фредрик эту уловку. Всякий раз поднимал бутылку чуть выше. Как ни странно, стук не тревожил шершней.

Осмелев, он взял бутылку двумя руками, слегка наклонился и постучал горлышком о металлическую ножку стола. Сперва тихо, тук-тук. Потом сильнее, сильнее. Наконец ударил так, что горлышко отлетело и покатилось по полу. При этом из бутылки вылилось немного вина.

Тотчас к нему слетелись все четыре шершня. Сели на руки, на бутылку. Фредрик весь напрягся. Шершни уловили запах вина, он явно чем-то их привлекал, однако они не приближались к ароматным каплям. Целую вечность расхаживали по рукам и бутылке. Наконец один за другим взлетели.

Он поставил бутылку на стол и облегченно вздохнул. Уже больше часа шершни милуют его. Даже не верится.

Фредрик плеснул чуток на столешницу. Осы немедленно прилетели, вытянули хоботки и тут же втянули их обратно. Как они поведут себя под действием алкоголя? Опьянеют и начнут бесноваться? Примутся жалить налево и направо? Что поделаешь, приходится рисковать. Авось удастся их перехитрить.

Пока шершни кружили поодаль, Фредрик быстро извлек пальцем из банки немного меда и вернул на место крышку. Живо растер мед в лужице вина. Шершни набросились на его палец. Запах меда! Он сидел, окунув палец в смесь, а вся четверка копошилась на его руке. Есть! Один уже в лужице. Еще один. Остальные двое. Фредрик медленно убрал руку и откинулся назад на стуле.

Осы жадно сосали спиртованный мед. Он напряженно следил за их быстрыми эффективными маневрами. Большое сине-желтое брюшко сжималось, расправлялось, опять сжималось, пульсируя. Вот один шершень подался в сторону и сделал несколько оборотов вокруг своей оси, словно пытаясь сориентироваться.

Он явно здорово нализался.

Уже вся четверка начала беспорядочно вертеться, было ясно, что они захмелели и плохо соображают. Тем не менее хоботки снова и снова погружались в винно-медовую смесь. Могучая сила инстинкта повелевала шершням запасаться нектаром, где бы он ни помещался. Неважно, долетят ли они со своей добычей до своего гнезда. Перед Фредриком были роботы, запрограммированные и управляемые далекой царицей. Добывать корм для сообщества — такова их пожизненная обязанность.

Один шершень опрокинулся на спину, и Фредрик с трудом удержался от хохота, который мог обернуться для него катастрофой. Шершни все еще были в состоянии летать, но они двигались все медленнее, вертелись вокруг собственной оси то в одну, то в другую сторону.

Диковинный спектакль… Который явно близился к завершению — уже вся четверка лежала на спине, беспорядочно шевеля волосатыми лапками. Из брюшка высунулись длинные страшные жала. Шершни пытались нанести укол, чувствовали, что им что-то угрожает, но жала поражали воздух.

Фредрик осторожно встал. Они не реагировали. Соединив хлопком ладони, он воскликнул:

— Вот так-то, Фредрик Дрюм, трам-тара-драм! Три — ноль в пользу Фредрика!

Вооружившись газетой, он на всякий случай раздавил шершней. Затем сгреб их со стола в пустой пакет и отправил в унитаз. Спустил воду. Вымыл столешницу, смял и выбросил пакет.

Кошмар длился почти два часа. До встречи с Женевьевой Бриссо оставалось меньше часа.

Фредрик принял душ, смазал кремом заживающие ссадины на лице. Он пел и насвистывал: «Моряк, возвращайся скорей». Осторожно налил себе вина из обезглавленной бутылки «Шато Озон» 1978. Насладился ароматом, насыщенным солнечными бликами.

Отдыхая, он чувствовал, что растет в собственных глазах. Есть чем гордиться… Трижды ушел от смертоносных ударов Руки. Не пора ли игре вступать в новую фазу? Когда Рука, пойдя на крайние меры, выдаст себя. Сделает неудачный ход, который позволит Фредрику перейти в атаку. А когда Фредрик Дрюм, Пилигрим начинает атаковать, с ним шутки плохи. Это многие могут подтвердить. Точно.

Восемь часов, пора. Он спустился в вестибюль и сел на диван в углу. Кроме него, в вестибюле был только портье, но в зале ресторана за столиками сидели люди.

Долго ждать не пришлось, вскоре появилась Женевьева, и он весело окликнул ее по-норвежски.

— В чем дело? — Она растерянно повернулась к нему. — А, это ты. Я боялась, что придется входить в зал одной. Тебе известно, что ресторан «Плезанс» — один из самых изысканных и дорогих во всем департаменте Жиронда? А это кое-что значит.

— Так точно, мадемуазель Грас Дье, известно. Но ведь не каждый день представляется случай отобедать с самой красивой среди дочерей местных владельцев замков. — Фредрик желал быть по-французски галантным, однако вынужден был признаться себе, что эта роль ему не вполне удается.

Подошел метрдотель, проводил их к заказанному Фредриком столу в глубине зала. Фредрик сел спиной к стене, чтобы видеть все и всех.

Женевьева выглядела замечательно. Она явно была в хорошем настроений и охотно поддерживала разговор, поглядывая на него большими карими глазами. Он тоже был в ударе и выдал несколько остроумных реплик. Женевьева смеялась от души, но затем посерьезнела.

— Ты бы видел лицо Марселя, когда я сказала ему, что буду обедать в ресторане «Плезанс» с одним норвежцем. У него глаза на лоб полезли. А как разозлился!

— Разозлился? — Фредрик отложил вилку.

— Он пришел в ярость, сказал, что я дура, последняя дура. — Она приставила к виску указательный палец.

— Дура? — Фредрик откинулся на спинку стула.

— Вот именно. Потом влепил мне пощечину и ушел. Пьяный был, конечно.

— Пьяный? — Фредрик задумался, потом спросил — Когда это было?

— Вчера, около трех, когда я шла в аптеку. Ты чем-то озабочен? Ничего страшного. — Она положила себе на тарелку немного утиного паштета.

— Ты давно знакома с Марселем Оливе? — справился он.

— Зачем тебе это? Торопишься сразу все обо мне узнать? Ладно… Мы с ним знакомы почти год. Но вначале он был совсем другой. — Она вздохнула.

— Начал пить? — осторожно произнес Фредрик.

— Да, несколько месяцев назад. Пьянствует… И придумывает всякие поводы, чтобы не встречаться со мной. Я знаю — у него другая девушка. Но пить-то зачем?

— Вот именно, — сказал Фредрик, беря вилку.

— В двух случаях у него есть алиби. — Говоря это, Женевьева отвела глаза в сторону.

Они переменили тему.

Зал был почти полон. Фредрик приметил две немецкие супружеские пары, группу хорошо одетых французов — вероятно, парижан, приехавших закупать вино, двух американцев. В дальнем конце зала сидели за столиками пожилые супружеские пары, но ему не было слышно, на каком языке они говорят.

— Почему у тебя на лице столько ссадин? Я ведь вижу, что ты пытаешься замазать их кремом и пудрой. Обморозился в холодной Норвегии?

— Ничего подобного. — Фредрик изобразил непринужденный смех. — Я потерял тропу по дороге в Шато Шеваль Блан и провалился в яму. Поцарапал ветками лицо. Так бывает, когда не знаешь местность.

— Потерял тропу? Невозможно. Она хорошо натоптана, и там есть указатель. Я сама ходила там много раз. — Женевьева покачала головой.

— В самом деле, чудеса, — пробормотал он, опустив глаза в тарелку.

Фредрик давно дешифровал Женевьеву Бриссо. Несложная шарада. Честная и откровенная девушка, никаких скрытых мотивов, ничего загадочного, чистые тонкие черты лица не таят никакого зла. Ему вдруг захотелось открыться ей, рассказать о пережитых в последние дни злоключениях, но он вовремя спохватился. Незачем впутывать ее в свои дела.

— Женевьева, — вырвалось у него, — почему ты согласилась пообедать со мной? Почему захотела встретиться? Некий иностранец, случайный знакомый, — а у такой красивой девушки, наверно, тысячи поклонников?

Сказал и смутился. Миа Мунк…

Она помолчала, глядя на него. Потом заговорила:

— Мне двадцать семь лет, мсье. Думаю, я научилась разбираться в людях. В мужчинах. Глаза — они выдают большинство. Может быть, не столько выдают, сколько говорят о слабости и силе. О доброте и жестокости. Я вижу твои глаза — хорошие, добрые. Они располагают к знакомству. — Она смущенно усмехнулась, но продолжала — Кроме того, у тебя есть чувство юмора, и ты очень милый.

Милый? Она сказала «милый»? Неплохо, Фредрик.

Он ощутил в кармане тепло звездного кристалла. Интересно, в какой цвет кристалл окрасится, если поглядеть через него на Женевьеву? Мысль дерзкая до неприличия… Гладкие грани обожгли ему пальцы, и он выдернул руку из кармана.

— Твое здоровье, Женевьева, — улыбнулся он, поднимая бокал.

— Будь здоров, Фредрик. — Она тоже улыбнулась.

Несколько минут они ели молча.

— Сегодня в мой номер залетела большая оса. Чуть не ужалила меня.

Она перестала жевать.

— Большая оса? Они опасные, очень опасные.

— Ты что-нибудь знаешь про них?

— Еще бы. Vespa crabro. С ними прямо напасть. Они строят гнезда на виноградниках. В прошлом году был ужален один парнишка, которого я знаю. Еле удалось его выходить. Многие умирают от яда этих ос, да-да! Тебе повезло, Фредрик, что она тебя не ужалила! — Женевьева явно была встревожена.

Значит, шершни здесь не диковинка, водятся на виноградниках.

В зал вошли еще четыре посетителя и заняли столик по соседству. Фредрик сразу узнал одного: Найджел Мерло. Остальных он видел впервые. Мсье Мерло кивком приветствовал Фредрика. Кажется, в его беглой улыбке была тень нервозности? Он переговаривался со своими спутниками на английском с американским акцентом. Стало быть, остальные трое — американцы. Двое из них с любопытством посмотрели на Фредрика и Женевьеву, что-то тихо говоря.

Фредрик тотчас насторожился.

Наклонясь над столом, он обратился к девушке:

— Не оборачивайся сейчас, потом, незаметно, я хотел бы знать, кто эти четверо, которые заняли стол позади тебя, слева.

Немного погодя Женевьева как бы случайно оглянулась, затем, продолжая есть, сказала:

— Один из них — мсье Мерло. Он занимается бизнесом — всякие диковинные дела. Совладелец маленького ресторана на улице Кадан. Два других — американцы.

Они часто бывают в Сент-Эмильоне. Кажется, хотят перевести кооператив «Кав Руж» в разряд замков «Гран Крю Клас». Четвертого я вижу впервые. А что?

— Несколько дней назад мсье Мерло массировал мне голову. Он френолог.

Объяснив Женевьеве, что такое френология, Фредрик продолжал:

— Во всяком случае, так он сам говорил. Но я сомневаюсь.

Женевьева наморщила лоб и покачала головой. Внимательно посмотрела на Фредрика.

— Ты задаешь столько вопросов. И у тебя иногда такое серьезное лицо. Ты приехал сюда только покупать вино?

— Конечно. Честное слово. Только покупать вино. Но я довольно любопытен. Особенно… — Он не договорил.

— Особенно теперь, из-за всех этих ужасов, которые происходят здесь в Сент-Эмильоне, — сказала она за него.

Фредрик кивнул.

— И что ты думаешь? — тихо спросил он.

— Не знаю. Может быть, то же, что все остальные. Что среди нас появился какой-то психопат.

— Тебе страшно?

— Всем страшно. — Она опустила взгляд. — Но мы не говорим об этом. Мы ждем и надеемся, что полиция скоро разберется.

— Женевьева, — заговорил он медленно, с ударением на каждом слоге. — Это никакой не психопат. Мотивы совсем другие и куда более сложные.

Она застыла, не донеся до рта бокал с вином.

— Почему — почему ты так говоришь? Откуда ты это знаешь?

Фредрик вытащил из кармана звездный кристалл и положил на стол перед Женевьевой. На белой скатерти, рядом с горящей свечой кристалл переливался разными цветами. Девушка наклонилась, разглядывая его с любопытством.

— Знаю от этой вещицы, — сказал Фредрик. — Этот кристалл в разной обстановке излучает разные цвета. И цвета, какие он излучает здесь, в Сент-Эмильоне, говорят мне, что речь идет не о каком-то одиночке, больном человеке, который нападает на запоздалых путников и прячет свои жертвы, а о чем-то куда более серьезном. В этом деле замешан не один человек.

Он лгал. И глаза его бегали. Разумеется, кристалл ничего подобного ему не говорил, цветовая гамма не поддавалась таким толкованиям. Но каким-то образом Фредрик должен был поделиться с Женевьевой, поделиться с кем-нибудь своими догадками. Да, это всего лишь догадки, но не такие уж они фантастические. И если с ним что-нибудь случится, лучше, чтобы о них кто-то знал и мог усмотреть причинную связь.

Она взяла звезду в руки. Повертела ее. Рассмеялась.

— С тобой не соскучишься. И ты хочешь, чтобы я поверила тому, что ты сказал?

Он кивнул.

— Хорошо, мсье Дрим, считай, что я поверила. Во всяком случае, ты сказал то, что хотел.

А она соображает, подумал Фредрик. Мозговитая особа. Раскусила меня. Смекнула, что я знаю что-то, о чем не хочу говорить. Он забрал кристалл и сунул обратно в карман.

Им принесли десерт и кофе. Время шло быстро — чересчур быстро, на взгляд Фредрика. Они последними покинули ресторан.

Машина Женевьевы стояла тут же на площади, возле церкви. Он проводил ее. Дождь прекратился.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра, — подтвердила она. — Около двух. Здесь.

Они уже условились о новой встрече, она обещала свозить его в два замка, расположенные достаточно далеко от Сент-Эмильона.

Фредрик наклонился к Женевьеве, она — к нему: осторожный быстрый поцелуй.

Он постоял, провожая глазами машину. Помахал рукой. Затем медленно направился к входу в гостиницу.

Слишком поздно Фредрик услышал шаги за своей спиной. Только хотел обернуться, как сильный удар по затылку бросил его на асфальт.

6. У Руки может быть лицо, Фредрик Дрюм трижды говорит «ага», но отнюдь не уверен, что напал на след

Пленка мыльного пузыря. Игра переливающихся красок, постоянно меняющийся узор. Он нырнул в гущу красок, попал в стремительный водоворот и погрузился в самый центр, в темноту.

Лицо и верхняя часть туловища жрецов, стоящих в ряд перед амфитеатром, выкрашены в красный цвет. Появляется процессия — впереди царь, за ним царица и царевны. Они останавливаются перед алтарем. Руки вздымаются к солнцу в ритуальном жесте, на землю перед оградой, за которой стоит бык, кладут обоюдоострый топор. Приводят выкрашенную белой краской тонкую девушку. Она опускается на колени перед жрецами, потом отступает на шаг и прижимает ладони к лицу. Рабы вносят большой кувшин. Видя окружающие ее лица, девушка срывается с места и бежит, но все пути перекрыты! Впускают быка бело-черной масти. Его рога остро заточены, глаза налиты кровью от ярости. На мгновение девушке удается избежать атаки, но тут же раздается крик, она взлетает в воздух и падает, пронзенная рогом ниже пупка. Подбегают рабы, оттаскивают ее в сторону, к кувшину, оставляя кровавый след на белых известняковых плитах. Топор кладут на алтарь, звучит гимн солнцу, сначала тихо, потом все громче, громче, переходя в оглушительный рев.

Темнота.

Голоса. Вокруг него — голоса.

Он ощутил сильную пульсирующую боль в затылке и открыл глаза. Увидел перед собой носки коричневых ботинок, сообразил, что лежит лицом вниз на холодном асфальте.

— Может быть, вызвать врача?

— Погодите. Кажется, он приходит в себя. Шевелится…

— Он выпил?

— Пустяки.

Фредрик слышал голоса. Сперва они звучали словно в железной бочке, но постепенно становились все отчетливее, и он начал их узнавать. Метрдотель, портье… Он осторожно приподнялся, застонал от боли в затылке.

— Мсье! Что случилось? Мистер Пейброк обнаружил вас здесь.

Фредрик сел, потер затылок и сказал:

— На меня напали. Ударили. Помогите встать.

Он протянул вперед руки, и портье вместе с метрдотелем помогли ему подняться на ноги. Площадь кружилась, церковь грозила обрушиться, его тошнило.

— Бумажник, мсье, проверьте — бумажник на месте?

Он проверил. Бумажник лежал в кармане.

— Вызвать полицию? Вам нужен врач?

Фредрик мотнул головой и чуть не упал опять. Опираясь на руку портье, направился к входу в гостиницу.

— Это просто невероятно! У нас в Сент-Эмильоне не водятся грабители. Вы видели нападавшего? — допытывался метрдотель.

Фредрик ответил отрицательно. На него внезапно напали сзади, он помнит только сам удар.

Часы в вестибюле показывали без четверти одиннадцать; стало быть, он недолго пролежал без сознания. Поблагодарив портье, он самостоятельно добрался до своего номера.

Выпил несколько стаканов воды, разделся. Затылок продолжал болеть, шея плохо гнулась. Лежа в постели, Фредрик попытался собраться с мыслями. На Руку не похоже, просто откровенное грубое нападение. Кто-то подстерегал его, стоя в тени у церковной стены. Ничего похожего на тщательно продуманное коварное покушение; речь шла о поступке, рожденном приступом слепой ярости. Поворачиваясь на звук шагов, Фредрик успел кое-что рассмотреть. Нападавший был высокого роста, плечистый. Брюнет?

Особенно гадать не приходилось. Марсель Оливе. Но только ли ревность владела нападавшим? Фредрик уснул, не найдя ответа на этот вопрос.

— Откуда у тебя берутся все эти идеи, Майя?

Фредрик не уставал восхищаться ее изобретательностью. В основе предлагаемых Майей рецептов лежали сугубо норвежские продукты, но салаты, соусы, маринады и приправы отличались особой изысканностью.

— Не только у тебя, Фредрик, есть воображение, я тоже кое-что соображаю. Дальше Тобу, с его кулинарным образованием, решать — что годится, а что нет. Хочешь, помогу тебе с твоим линейным Б? Запросто расшифрую! — Она задорно ущипнула Фредрика за кончик носа.

Дело было вечером, перед самым открытием «Кастрюльки». В эти часы он часто сидел над своими заметками, а Майя поддразнивала его. Она была на два года старше Тоба и Фредрика, и ей нравилось прозвище, которое они придумали — «Мама Каса». В самом деле, кому, как не ей, быть «Хозяйкой Дома»?

Все блюда готовы, из кухни доносились восхитительные запахи. И почти, как всегда, все столики уже были заказаны.

Он проснулся с дикой головной болью и продолжал лежать, постанывая. Уложить вещи и махнуть, не долго думая, домой? К «Кастрюльке», Майе и Тобу? Он прошел в ванную, и его вырвало.

Две таблетки паралгина.

Фредрик посмотрелся в зеркало. Хорош… Глаза красные, лицо бледное, ссадины тут и там.

Медленно, бесконечно медленно он стал одеваться и приводить себя в порядок. Итак — письмо. Это дурацкое анонимное письмо. В котором говорится, что ему нигде не будет спасения. Его всюду найдут. Хотел бы он знать, как Рука сможет дотянуться до Осло. Впрочем, у Руки явно отработана методика. Что говорить — серьезный противник.

Женевьева Бриссо. Он был бы не прочь узнать ее поближе. Такие женщины, как Женевьева Бриссо, в наше время большая редкость.

Когда ссадины были замазаны и таблетки начали действовать, он снова обратился к зеркалу. Оно твердо возвестило, что Фредрик останется в Сент-Эмильоне еще на несколько дней.

Четыре часа до новой встречи с Женевьевой.

Он вышел из гостиницы. Остановился возле церкви, примерно там, где был сбит с ног. Так… Где-то здесь у стены подстерегал его нападавший.

Фредрик обогнул церковь. Вход был открыт. Он зашел внутрь. Прохладно и темно, но красиво. Солнечные лучи, пронизывая дивные витражи, расписали пол яркими красками. У ног статуи мадонны стоял подсвечник. В ящике рядом лежали целые свечи — клади в копилку пять франков, бери свечу и зажигай.

Фредрик так и поступил.

Долго стоял, глядя на маленькое ровное пламя. Потом достал из кармана звездный кристалл. Поднес его к глазу и посмотрел на свечу. Сочный ультрамарин. Хороший цвет.

Он спустился на главную площадь. С утра за столиками вокруг дуба было мало людей. Фредрик сел спиной к стене блинной, заказал чай. Достал из кармана карандаш, бумагу и написал две фамилии. Положил листок на стол перед собой и несколько раз кивнул.

Появился старик Шармак, сел за столик внизу, у самого дуба. Он был один. Фредрик расплатился за чай и подошел к старику, который явно обрадовался, что будет с кем поговорить.

— Я все время знал, — сразу начал Шармак. — Знал, что это блеф, сплошное надувательство.

— О чем это вы? — не понял Фредрик.

— Да о вине же, том самом крепком вине. Такого быть не может, любому ясно, кто хоть немного соображает. Вот. — Он достал из кармана сложенную газетную вырезку.

Фредрик прочел, что результат анализа подтвердился — восемнадцать процентов спирта. Но спирт не обычный, какой-то дериват. Оперируя множеством специальных терминов, в которых Фредрик мало что смыслил, ученый из Бордо объяснял, чем этот дериват — он называл его делкиголем — отличается от обычного спирта. В соединении со спиртом молекулы делкиголя и дают восемнадцать процентов. Дальше ученый предупреждал, что потребление такого вина может пагубно влиять на мозг человека. Причем последствия могут сказаться лишь много лет спустя. Так что этот продукт еще коварнее, чем метиловый спирт. Остается загадкой, каким образом удалось получить это производное из винограда. Но виноградари и владельцы замков во всем регионе Бордо могут облегченно вздохнуть. Катастрофа предотвращена.

Фредрик кивнул, однако мсье Шармак еще не успокоился:

— Это дело рук какого-то грандиозного жулика, который решил напугать нас. И теперь он, не сомневаюсь, сидит и посмеивается.

— Мсье Шармак, — сказал Фредрик, — вы в курсе всего, что происходит. Не знаете, как идет следствие по поводу исчезнувших людей? Есть что-нибудь новое?

— Кое-что есть. — Старик наклонился над столиком. — Кровь, которую обнаружили, — человеческая. И давность этих следов совпадает с датами двух исчезновений. Ужасно, ужасно… Я знал беднягу Робера Меллина — славный, добрый человек, хоть и не слишком башковитый. А сверх того ничего, ровным счетом ничего.

— Может быть, всех этих людей увезли куда-то и они благополучно здравствуют там, на новом месте?

— Будем надеяться, будем надеяться. Но пятна крови — дурной знак.

Они помолчали. Шармак сосал старый окурок сигары. Фредрик пристально следил за тем, что происходит кругом, но не видел ничего необычного или подозрительного. Все же он не сомневался: Рука знает, что он сидит сейчас здесь за одним столиком с мсье Шармаком. Фредрик потер шею сзади; боль не прошла. Ревность?

— Вы хорошо знаете мсье Найджела Мерло? — спросил он.

— Никто не знает хорошо мсье Мерло. — Шармак досадливо развел руками. — Мсье Мерло — скользкий тип, больше того, всем известно: не совсем честный. Послушай мой совет, норвежец, не заводи никаких дел с Мерло. После истории с пчелами он восстановил против себя всех местных владельцев замков.

— С пчелами? — вздрогнул Фредрик.

— Ну да, ты ведь знаешь — или не знаешь? — что пчелы, берущие нектар из цветков винограда, производят очень вкусный мед. И вот мсье Мерло получил разрешение расставить ульи на землях, принадлежащих государству, вокруг виноградников. Его пчелы постоянно жалили виноградарей. В конце концов накопилось столько протестов, что Мерло пришлось убрать ульи. Но теперь он затеял какие-то хитрые дела. Какие именно — никто толком не знает.

Пчелы… Вот как, почтеннейший френолог разбирается в пчелах. Фредрик задумчиво уставился на пышную листву старого дуба. Мед и френология — может между ними быть какая-нибудь связь?

Да нет, вряд ли.

У соседнего столика приземлились надменный и брюзгливый мсье Гри-Лишен и молодой мужчина в тройке. Шармак наклонился к Фредрику и тихо сообщил:

— У мсье Гри-Лишена совсем плохи дела. Конец. Его уже несколько раз объявляли банкротом, но теперь все, точка. Он никогда не был настоящим виноделом, не разбирается в этом искусстве. Если бы ты попробовал его кислятину! Ужас. Особенно урожай 1978 года, когда почти у всех получилось хорошее вино. А у Гри-Лишена вышло такое кислое, что превращалось в уксус от одного упоминания этого слова.

Старик весело рассмеялся. Мсье Гри-Лишен явно не пользовался большой любовью у сентэмильонцев.

— Ага, — произнес Фредрик, поглощенный созерцанием листвы.

— Зато мсье, который сидит за тем же столиком, — продолжал Шармак, — совсем другого склада человек. За каких-нибудь два года скупил целых пять поместий в округе, все — замки класса «Гран Крю». Мсье Филибер Бержаль… Говорят, тут замешан иностранный капитал. Этак скоро весь Медок и Сент-Эмильон перейдут во владение иностранцев. Настоящая беда для Франции!

Старик разгорячился до того, что закашлялся и выплюнул окурок.

Этот Филибер Бержаль производил какое-то смутное впечатление. Фредрик пытался расшифровать его. Неясные письмена… Элегантный, явно образованный. Но выражение глаз не отвечало мимике. Что-то мешало…

На краю площади остановилась машина, и двое мужчин вынесли из нее коляску с беднягой Кардилем из Шато Лео-Понэ. Повинуясь его жесту, помощники покатили коляску к столику, за которым сидели Фредрик и мсье Шармак. Они поздоровались с Кардилем и освободили место для коляски.

— Как насчет партии в шахматы, мсье норвежец? — слабо улыбнулся Кардиль. — Не желаете взять реванш?

— С удовольствием. — Фредрик не имел ничего против шахмат.

— Когда ждать вас в Шато Лео-Понэ для маленькой дегустации? Не пожалеете, — продолжал Кардиль, расставляя фигуры.

— Может быть, завтра. Во второй половине дня. Вас это устроит?

— Конечно. Скажем, в пять часов.

Фредрик кивнул.

Приступая к игре, он поймал себя на ощущении, что где-то уже встречался с мсье Кардилем. Было что-то знакомое в чертах лица, в манере улыбаться. В нем чувствовалось благородство, но и какая-то слабохарактерность, возможно, следствие его увечья. Интерес Кардиля к людям не был назойливым; он явно был начитан, много знал. В конце концов Фредрик не выдержал:

— Извините, мсье Кардиль, вам не доводилось бывать за границей?

Кардиль печально посмотрел на Фредрика.

— Никогда. Так и не пришлось, хотя до несчастного случая двенадцать лет назад я мечтал совершить кругосветное путешествие. Наблюдать, изучать. Теперь даже подумать страшно — коляска не отпускает. Но я убедился, что странствовать можно не только в пространстве, есть ведь еще и воображение. На крыльях фантазии я совершаю удивительнейшие, увлекательные путешествия. Вам странно это слышать? Шах. — Он сделал ход ферзем.

Фредрик отрицательно покачал головой и защитился. Нет так нет, сказал он себе. Значит, раньше не встречались. Возможно, видел кого-то похожего на мсье Кардиля.

Ему удалось выиграть эту партию. Он поглядел на церковные часы. Четверть второго. До встречи с Женевьевой еще есть время. За столиками прибавилось посетителей. Фредрик внимательно рассматривал каждого. Мсье Шармак встал и попрощался. Его место занял один знакомый Кардиля; представился: Анри Табуи, старший механик в Шато Ла Гафельер.

— Плохи дела у нашего друга Марселя, — сообщил он мсье Кардилю. — Уволили его с работы в Шато Озон.

Фредрик навострил уши.

— Печально, печально… Он неплохой управляющий. Партию в шахматы? — Кардиль указал на доску.

— Ты ведь знаешь, что я не умею играть, — растерянно произнес механик.

— Извини, совсем забыл, — смутился Кардиль.

— Ага, — сказал Фредрик и поспешил добавить, когда они вопросительно посмотрели на него — Вон где птичка сидит. Я не сразу определил, откуда звук.

Он показал на ветку, на которой выводила свои трели какая-то пичуга.

Немного погодя Фредрик встал и простился, заверив мсье Кардиля, что завтра ровно в пять прибудет в Шато Лео-Понэ.

В гостинице его ожидало письмо. Английская почтовая марка, штемпель Кембриджа. Ясное дело: письмо от Стивена Прэтта, археолога, с которым он успел подружиться, работая над одним вопросом. Фредрик вскрыл конверт и прочел:

Дорогой друг.

Есть потрясающие новости для тебя. Недавно поблизости от Сент-Эмильона, где, надеюсь, ты еще пребываешь, обнаружены следы поселения доледникового периода. Речь идет о деревушке Гитре, расположенной к северу от Сент-Эмильона. Там в нескольких пещерах найдены костные останки и наскальные росписи. Причем среди росписей, что должно тебя особенно заинтересовать, есть знаки, напоминающие иероглифику. Непременно загляни туда, если у тебя есть время. У меня все в порядке. Жду результатов твоих исследований линейного Б.

Твой друг Стивен.

Ух ты! Фредрик ощутил прилив энергии. Не каждый день находят новую, неизвестную иероглифику. Он взял карту, отыскал Гитре. Каких-нибудь восемь километров от Сент-Эмильона. Фредрик тотчас решил отложить посещение замков и попросить Женевьеву отвезти его в Гитре.

Прежде чем выходить из номера, он посидел у письменного стола, пристально изучая листок бумаги, на котором записал две фамилии. Взял одну из них в скобки и добавил еще две. Четыре сложных ребуса… Закрыв глаза, он запечатлел буквы в сознании. У Руки должно быть Лицо.

Фредрик весело насвистывал, расхаживая перед церковью в ожидании Женевьевы. Искал глазами ее лимонно-желтый «ситроен».

Она явилась ровно в два часа.

— Когда тебе надо быть на работе? — спросил он, поцеловав ее в щечку.

— Около четырех, но если немного опоздаю, ничего не случится. А что, до замков ведь совсем недалеко? — Она нажала на стартер.

— Изменение планов, — весело произнес Фредрик. — На очереди — экспедиция в пещеры у Гитре.

— Пещеры? — удивилась она.

— Вот именно, мадемуазель, пещеры. — Он объяснил Женевьеве, в чем дело.

В пути он заметил, что она время от времени испытующе поглядывает на него. Пытается составить себе представление обо мне и моих затеях… Надеюсь, результат будет не слишком негативным.

— Мне нужно купить пленку и лампы-вспышки для моего фотоаппарата, — сказал Фредрик. — И хороший фонарик. Ты можешь остановиться у магазина?

Женевьева кивнула.

Он нашел все необходимое в киоске при бензоколонке. Перед тем как снова садиться в машину, Фредрик подошел к Женевьеве и взял ее за плечи. Она посмотрела на него и моргнула.

— Пещеры, — заговорил он, — пещеры, Женевьева, — моя специальность. В пещерах человек прятал свои самые дорогие сокровища, свои величайшие тайны. Во времена тяжелых испытаний он и сам прятался в пещерах. Порой мне представляется, что моя собственная голова полна пещер, где я нахожу самые удивительные вещи. Я даже пробовал забираться в них, укрываться в этих моих собственных пещерах. И сидел там в полной темноте.

Он улыбнулся и подошел к машине.

— Ты большой оригинал, — сказала Женевьева, садясь за руль.

Приехав в Гитре, они спросили, как добраться до пещер. Выяснилось, что их цель расположена километрах в двух на восток от деревушки, на склоне холма, принадлежащего большому поместью Кло дю Бон Якобин. Им сказали, что перед входом в пещеру недавно установили ограду и повесили предупреждающие объявления.

Они быстро нашли искомое и оставили машину в роще, метрах в ста от пещеры.

Ограда была немудреная — нейлоновая веревка, обмотанная вокруг древесных стволов и кольев. Увидели они и объявление, которое извещало, что здесь обнаружены древние стоянки и объект охраняется законом. Посторонним вход воспрещен, находиться в пещере очень опасно.

Ниже скального выступа зияло большое черное отверстие.

Женевьева медленно последовала за Фредриком, который решительно направился прямо к пещере. Перед входом он постоял в раздумье, потом наломал охапку сухих прутиков с ближайших деревьев.

— Ты с ума сошел, — сказала Женевьева. — Ты в самом деле пойдешь туда?

— Ерунда, — ответил он. — Французские пещеры слывут самыми безопасными на свете. Подождешь снаружи?

— Ни за что. Я пойду с тобой. Нечего, мне тоже интересно. Будешь держать меня за руку?

Фредрик объяснил, что прутики нужны, чтобы пометить обратный путь, если им попадутся запутанные ходы. Проверив фонарик и фотоаппарат, он жестом показал, чтобы Женевьева взяла его под руку. Она стиснула его локоть, они нагнулись и вошли в подземелье.

Довольно скоро они очутились в просторном зале, где со стен и свода капала вода. Огибая небольшое озерко, Женевьева поскользнулась на мокрых камнях, но Фредрик вовремя поддержал ее.

— Осторожно. Гляди под ноги. — Он освещал путь фонариком.

Фредрик то и дело останавливался, чтобы осмотреть стены, но здесь росписей не было. Видимо, они находились где-то в самой глубине подземелья. Их голоса подхватывались пустотой, удалялись и возвращались искаженным эхом. Магический эффект…

Очутившись перед развилком, Фредрик внимательно изучил оба прохода. Заключил, что путь направо больше натоптан, и повел туда за собой Женевьеву.

Через тридцать — сорок метров туннель начал сужаться, под конец осталась только узкая щель.

— Сумеем протиснуться? — прошептал он.

— А надо? — спросила она, прижимаясь к нему.

Они протиснулись — сперва он, следом она. За щелью открылся еще один зал с фантастическими абстрактными скульптурами — тысячелетними сталактитами и сталагмитами. Нереальность, сказочность этого зрелища подчеркивалась полифонией капающей воды.

Удаляясь от щели, Фредрик положил на землю несколько прутиков. Потом посветил на стены зала. Но и здесь ничего не было.

Два из ведущих дальше ходов оказались тупиками; в конце одного лежала куча костей.

Женевьева вздрогнула и обняла Фредрика за пояс одной рукой.

— Замерзла? — спросил он.

— Немного, — сказала она.

Фредрик тщательно помечал их путь. Перед тупиками положил прутики крест-накрест. Третий ход не обманул — они очутились в огромном зале, этаком подземном соборе, где явно некогда обитали люди.

Вдоль стен были видны грубо вырубленные сиденья. Пол — гладкий, точно полированный. Тут и там они вынуждены были обходить целые груды костей. Насколько Фредрик мог судить, эта пещера отличалась от большинства других подземелий с росписями. Если те прославились удивительно красивыми, профессионально выполненными рисунками, то здесь древние люди еще и обрабатывали камень.

Луч фонарика медленно скользил по рядам изящных рисунков на стенах: сцены охоты, солнечные символы, ритуалы. Но кроме того — абстрактные фигуры, черточки, точки, другие знаки. Женевьева и Фредрик примолкли, завороженные посланием из глубокой древности, посланием неведомой культуры, уничтоженной великим оледенением и окутанной непроницаемым мраком пещеры.

— Изумительно! — вырвалось у девушки.

— Да-а. Эх, если бы можно было оказаться свидетелем того, что происходило тут тысячи лет назад… — тихо произнес Фредрик.

Достав из футляра фотоаппарат, он приступил к съемке.

При каждой вспышке стены будто рывком приближались к ним, движимые силой, питающей каждый рисунок; казалось, сами краски начинают говорить.

— Жуткое ощущение, — прошептала Женевьева. — Словно они по-прежнему здесь, живут незримые вокруг нас. Словно мы вторглись в святыню незваными гостями. Заканчивай поскорее!

Фредрик трудился основательно. Заменял отснятые пленки новыми. Дело шло к завершению, когда он вдруг вздрогнул:

— Слышишь?

Они прислушались. Шаги. Кто-то приближался.

— Скорей сюда, Женевьева! — Он увлек ее за собой в угол за огромные квадратные блоки.

Выключил фонарик и придвинулся к ней.

— Нам лучше не попадаться на глаза, — прошептал Фредрик. — У меня могут быть неприятности с властями. Вряд ли мое увлечение нерасшифрованными древними письменами послужит для них оправданием.

Шаги продолжали приближаться; из-за эха невозможно было определить число идущих. Вскоре они заметили свет от фонарика, услышали голоса. Движущийся луч рождал гротескные тени на стенах подземелья. Показались силуэты двух людей.

Женевьева плотно прижалась к Фредрику. Он обнял ее, ощутил участившееся сердцебиение и жаркое дыхание девушки. Погладил ее; они прильнули друг к другу не только под действием страха.

— Здесь, мистер Фэргэс.

— Вы полагаете, что это человеческие кости?

— Да, но им вряд ли больше пятисот лет. Не знаю, как они сюда попали.

Оба говорили по-английски, и Фредрик сразу узнал одного по голосу. Никакого сомнения: француз Найджел Мерло.

— Отличные экспонаты для моей коллекции! — Американец явно был в восторге.

В подземелье отдался хрипловатый смех Мерло. Они перебирали кости, остальное их не интересовало.

Женевьева подняла голову, прижалась щекой к щеке Фредрика. Они стояли совсем тихо.

Наконец Мерло и американец утолили свое любопытство и направились к выходу. Судя по звукам, которые слышал Фредрик, они наполнили костями полиэтиленовые мешочки. Свет чужого фонарика пропал, и в пещере вновь воцарился кромешный мрак.

Прошла минута, другая, все слабее звучали шаги. Как хорошо, тепло нам вместе, подумал Фредрик. Женевьева прочла его мысли, и губы их встретились.

Они возвращались не торопясь, чтобы не натолкнуться невзначай на Мерло и его спутника. Оставленные Фредриком указатели не понадобились, ориентироваться оказалось проще, чем он предполагал.

— Можно подумать, что мсье Мерло преследует нас, — сказала Женевьева. — Вот уж не ожидала, что он опустится до мародерства.

— Ага, — согласился Фредрик.

У выхода они задержались, пока не услышали звук отъезжающей машины.

— Ну так, — сказал Фредрик, когда они сели в «ситроен». — Интересно будет проявить эти пленки. Мне показалось, что некоторые знаки поразительно похожи на знаменитое нерасшифрованное письмо ронго-ронго. Ты ведь слышала про моего прославленного соотечественника Тура Хейердала? На острове Пасхи он тоже забирался в узкие пещеры и нашел там диковинные дощечки с таинственными письменами.

— Вы, норвежцы, чокнутые какие-то, — поддразнила она его. — Но с вами интересно. Сама я вряд ли вообще узнала бы об этих пещерах. Не говоря уже о том, чтобы забираться в них. Никогда не забуду эти прекрасные рисунки. А краски — совсем как новые. Невероятно! Спасибо тебе, Фредрик Дрим!

У Женевьевы оставалось еще полчаса свободного времени, и она могла позволить себе немного опоздать на работу, а потому предложила Фредрику зайти в небольшой уютный ресторан в Гитре. Естественно, он не возражал.

Они заказали утку в апельсиновом соусе. Фредрик предложил Женевьеве выбрать вино, и она отыскала в карте «Шато Фижак» 1982. «Премьер Гран Крю Клас». Вино было легкое, мягкое, с фруктовым привкусом. Элегантное.

Женевьева Бриссо. Глядя на красивую молодую француженку, которая сейчас разделяла с ним трапезу, он думал о том, что за несколько коротких встреч у них возникли довольно близкие отношения. Что дальше? Кажется, он преодолевает еще один, внутренний барьер? Вино, смерть и любовь, все это — в котел друидов, хорошенько перемешать, и что получится? Фредрик Дрюм в новом качестве? Или — Полное Уничтожение? Сент-Эмильон окутался плотным туманом, но он все еще различал лицо. Лицо Женевьевы Бриссо.

— Где твои мысли сейчас? На далеком Севере? — Она улыбнулась, наморщив лоб.

— Напротив, — ответил он. — Совсем близко. На расстоянии одного метра.

Он смерил взглядом столешницу.

Рассказать ей обо всем, что произошло? Разве он не обязан сделать это? Случись с ним что-нибудь, она ничего не поймет или неверно истолкует его роль. Можно не сомневаться, что Рука давно обратил внимание на их встречи и заключил, что эти встречи не случайны. Возможно, Рука считает, что Женевьева в курсе дела. И все же — вправе ли он?..

— Послушай, — заговорил Фредрик, — Марсель Оливе очень ревнив? Он склонен пускать в ход кулаки?

Она рассмеялась.

— Ты боишься? Да нет, Марсель совсем не ревнует. Я не больно-то ему нужна, так что из-за меня он и пальцем не пошевельнет. Вообще я не люблю ревнивых. Кулаки? Что ж, раньше всякое бывало, Марсель не избегал потасовок. Но в последние месяцы он как будто притих. Похоже, малость отупел от пьянства. К тому же у него, сдается мне, появилась другая девушка, он больше думает о ней. Несколько раз поговаривал, что собирается покинуть Францию, уехать на юг, купить себе домик и наслаждаться там солнцем. Но может быть, это просто пьяные бредни.

— Его уволили, он больше не работает в Шато Озон. Я слышал об этом сегодня утром на площади. — Фредрик налил себе еще вина.

— Ничего удивительного. Но у него не будет проблем с устройством, если только пожелает. Он разбирается в виноделии. Среди замков ниже классом немало таких, которые охотно возьмут его. Заведующий производством в Шато Озон, пусть даже бывший — это марка. Ты из-за меня так интересуешься Марселем Оливе?

Фредрик прокашлялся, потом заговорил:

— Вчера вечером, когда я проводил тебя и возвращался к себе, на меня напали. Со спины. Удар по затылку — и Фредрик Дрюм отключился.

Она едва не выронила бокал. Встала, обошла вокруг стола и села рядом с ним. Обняла одной рукой за шею и внимательно посмотрела на него.

— Ты шутишь? Нет, не похоже. Но почему, Фредрик?

Он глубоко вздохнул, потом взял ее свободную руку и приступил к рассказу.

Женевьева слушала, не перебивая, только становилась все бледнее по мере того, как он выкладывал подробности. Несколько раз ее ногти впивались в его ладонь — так сильно она переживала.

— Но очень уж все это нелепо, понимаешь? — закончил Фредрик. — Вроде бы я не сделал ничего такого, чтобы нажить себе смертельных врагов. Почему же преследуют меня? И какая может быть связь между покушениями на мою жизнь и трагическим исчезновением людей?

В ресторане царила тишина. Ни звука с улицы, ни звука из кухни, молчание двоих, которые сидели за столиком, держа друг друга за руки. Внезапно мимо ресторана с грохотом промчался мотоцикл.

Какая связь?.. Нет ответа. Никаких небесных знамений, поддающихся толкованию.

— Фредрик, Фредрик… — вымолвила Женевьева. И чуть погодя добавила шепотом — Этого не может быть.

Он медленно кивнул.

Они расплатились и вышли. Остановились по обе стороны машины, глядя друг на друга. Наконец он развел руками, пожал плечами и открыл свою дверцу.

По пути в Сент-Эмильон они почти не разговаривали. Остановив машину перед аптекой и выключив мотор, Женевьева прислонилась к нему.

— Тебе, должно быть, страшно? Очень страшно. А по тебе не видно. Дорогой Фредрик, если мои слова для тебя что-то значат, можешь обещать мне одну вещь? Отправляйся прямиком в свою гостиницу, запрись в номере и никуда не выходи. Я приду к тебе сразу после работы. Обещаешь, Фредрик? Ум хорошо, а два лучше? — Она через силу улыбнулась.

Он пообещал.

Теперь, когда он рассказал Женевьеве о своих проблемах, стало легче на душе. Отныне он не совсем одинок.

У входа в гостиницу его остановили двое полицейских, потребовали предъявить документы и объяснить, по каким делам он приехал во Францию. Дескать, речь идет о чистой формальности, теперь проверяют всех подряд. Спросили, где он был сегодня, и Фредрик честно ответил: в Титре. Заверил, что собирается провести остаток вечера в отеле.

Они записали его фамилию и время, когда состоялся разговор.

Это хорошо, сказал он себе, садясь на кровать. Хорошо, что вводятся строгости. Давно пора. Хорошо, что у входа в гостиницу два полицейских проверяют всех входящих и выходящих.

Фредрик достал листок, на котором были записаны четыре фамилии. Взял ручку и тщательно зачеркнул одну.

Индукция: логическое умозаключение от частных, единичных случаев к общему смыслу, от отдельных фактов к обобщениям. «Я мыслю — значит, существую». Дедукция: логическое умозаключение от общего к частному, от общих суждений к частным или менее общим выводам. «Регрессия до бесконечности».

Философские методы тут вряд ли помогут. Как сказал бы Тоб: «Представь себе бытие в виде куска сахара, себя — в виде лошади. Проглотив сахар, ты становишься неотделимым от бытия. От этого никуда не денешься. Этот процесс неотвратим. Так повелось от века».

Видится ли ему какая-то связная картина? Что-то видится. Но и прямо противоположное тоже. В одном Фредрик не сомневался: он видел Руку — или кого-то из помощников Руки. Однако символика письмен не однозначна. Сразу не разберешься.

— Надо же так, черт возьми, Фредрик Дрюм: стоит тебе встретить такое прекрасное создание, как Женевьева Бриссо, тут же ты запутываешься в тонких, но не знающих износу головосекущих нитях. Рраз! — и Фредрик Дрюм лишается головы. — По старой привычке он разговаривал со своим отражением в зеркале. — А зачем прелестной девушке обезглавленный Дрюм? Какой толк безголовому Дрюму от кучи пленок с интереснейшими снимками неведомой культуры?

Пока что голова была на месте.

Он поработал с линейным письмом Б. Потом уделил некоторое время большой книге Дэвида Пепперкорна о винах области Бордо. И наконец предался размышлениям о загадочных происшествиях в Сент-Эмильоне.

Пещеры и подземелья. В этом районе столько известных и неизвестных пещер. Что стоит знающему их секреты убийце спрятать под землей семь трупов? Взять хотя бы ту пещеру, в которую упал сам Фредрик — между Шато Фижак и Шато Шеваль Блан. Не одна же она такая? Тут не поможет никакое прочесывание местности, сколько ни тыкай палками в землю.

Впрочем, полиция, надо думать, не хуже него знает об этом. Наверно, и они теперь немало времени уподобляются кротам.

Фредрик поймал себя на том, что нервничает. Девятый час, с минуты на минуту должна появиться Женевьева. Он прислушался — не прозвучат ли в коридоре быстрые, нетерпеливые женские шаги. Ничего…

В половине девятого беспокойство переросло в тревогу. Он попытался убедить себя, что Женевьева могла встретить знакомых или у нее появились какие-то срочные дела. Может быть, ей понадобилось сперва заехать домой?

В девять часов Фредрик не выдержал, спустился в вестибюль и спросил портье, как позвонить в Шато Грас Дье.

Трубку взял отец Женевьевы. Нет, она не приезжала. Но под вечер звонила, чтобы предупредить, что будет дома поздно, у нее назначена встреча с другом после работы.

Друг. После работы. Она подразумевала его…

Сидя в номере, он смотрел, как электрические часы над кроватью отмеряют минуты. Вскакивал со стула всякий раз, как в коридоре звучали шаги. Но они проходили мимо его двери.

Одиннадцать. Облокотись на письменный стол, Фредрик погрузился в бездумную апатию с полуприкрытыми глазами.

Почему от не пришла?

В половине первого он лег в постель. Однако ему не спалось. Мысль о том, что с Женевьевой Бриссо что-то случилось, язвила душу.

7. Гусь щиплет больно, Фредрик наносит сильный удар и решительно отказывается от «Шато Тротвьей» 1977

Он соскочил с кровати и быстро ополоснулся под душем. Уснул с трудом уже под утро; теперь на часах было девять с минутами. Душ взбодрил его, и, надев рубашку, он сбежал вниз в вестибюль. Позвонил в Шато Грас Дье.

Ему ответил сильно встревоженный голос отца. Женевьева не приехала домой.

Фредрик быстро заговорил, так быстро он еще никогда не изъяснялся по-французски. Объяснил, что это с ним Женевьева собиралась встретиться вчера вечером здесь в гостинице, что он все время ждал ее, никуда не выходил. Посоветовал отцу немедля известить полицию; уж наверно не составит труда найти машину, желтый «ситроен»?

Вернувшись в номер, он собрался с мыслями. Неужели опять Рука нанес жестокий удар? Неужели Женевьева Бриссо — восьмая жертва? Или?..

Фредрик Дрюм в отчаянии, Пилигрим не владеет собой, выведен из равновесия, а потому — легкая добыча. Может быть, так рассуждает Рука? Кто стоит за всем этим? Пора тебе, Фредрик Дрюм, доискаться истины, хватит метаться туда-сюда, уподобляясь нанюхавшемуся кокаина Шерлоку Холмсу. Покажи, кто ты есть, на что способен!

Он опустился на стул у письменного стола и застонал. Женевьева. Ее надо найти.

Фредрик надел толстый свитер; город был окутан утренней мглой. У выхода его снова остановили полицейские. Фамилия, куда он направляется, до которого часа. Все ответы записывались.

Отлично, подумал он. Во всяком случае, они знают, что я всю ночь провел в гостинице.

Фредрик шел по середине мостовой. Вверх по улице Гваде к площади Маркадье. Цель — полицейский участок. Единственно разумным теперь ему представлялось рассказать, что они с Женевьевой делали вчера, сообщить, что она отправилась на службу около пяти и собиралась сразу после работы прийти в гостиницу «Плезанс».

Мешкать нельзя.

В участке кипела бурная деятельность. Отец Женевьевы явно забил тревогу; как только Фредрик сказал, по какому вопросу хочет сделать заявление, его тотчас провели в кабинет одного из инспекторов.

Он коротко изложил, как познакомился в Женевьевой, чем они были заняты вчера, сказал, что чрезвычайно встревожился, когда она не пришла в гостиницу, как было условлено.

— Вы эксперт по красным винам? — спросил инспектор.

Фредрик ответил отрицательно: не эксперт, но знаток.

— Что вам известно о новом крепком вине, которое несколько дней назад было предложено для анализа одному ученому-специалисту в Бордо?

— Только то, что написано в газете. Что речь шла о каком-то деривате спирта — делкиголе, если не ошибаюсь.

Инспектор постучал указательным пальцем о столешницу.

— Вы знаете, как вырабатывается делкиголь?

— Понятия не имею, — удивился Фредрик, которого гораздо больше занимала судьба Женевьевы. — Машина — вы должны найти машину Женевьевы Бриссо, лимонно-желтый «ситроен».

— Само собой. Найдем, не беспокойтесь.

Разговор был окончен, и Фредрика отпустили, предупредив, чтобы он немедленно сообщил, если увидит или услышит что-нибудь важное.

Возвратясь в гостиницу, Фредрик опять отметился у дежуривших в вестибюле полицейских. С трудом одолел завтрак; рогалик буквально застревал в горле.

— Вот теперь, Фредрик Дрюм, — сказал он себе, — теперь игра пошла всерьез. Настало время испытать все известные тебе ключи к шифру.

Рука ждет, что с его стороны последует глупый ход. И располагает такой приманкой, на которую Фредрик Дрюм непременно должен клюнуть.

Исчезновение Женевьевы отличалось от семи предшествующих случаев: у нее была машина. Стало быть, рассуждал Фредрик, и цель похищения была другой. Но для чего были похищены первые семеро? Где теперь находятся эти люди?

Он сел за стол и принялся писать. Фамилии и вопросительные знаки. Ключевые слова, способные вызвать какие-то ассоциации. Анализ собственной личности Фредрика. Отдельные слова соединялись линиями, пунктирами. Паутина, сеть… Но тончайшая нить, ведущая к пауку, к тарантулу, упорно не давалась в руки.

Он снова позвонил в Грас Дье. Услышал, что полиция нашла машину. Желтый «ситроен» стоял у обочины дороги в семи километрах к югу от Сент-Эмильона. Дверцы были заперты.

Голос отца Женевьевы дрожал.

Фредрик принялся мерить шагами пол своего номера. Зашел в ванную, выпил воды. Нет, он не может торчать в гостинице. Он должен выйти. Должен отправиться на поиски.

Только не делать то, что ждет от него Рука. Что-нибудь совсем другое.

Совсем другое. Насвистывая, Фредрик покинул гостиницу, отметившись у дежурных. Спустился на главную площадь. С небрежным видом обошел вокруг дуба и столиков под открытым небом. Большинство мест было свободно. Посетителей мало, и среди них никого из тех, с кем он успел познакомиться. Никто не встречал его вопросительным взглядом. Фредрик сел и принялся ждать.

Показался механик. Старший механик Шато Гафельер, мсье Табуи, с которым его познакомили накануне. Фредрик жестом пригласил его к своему столику.

— Бокал молодого вина?

— Мерси, мсье. — Табуи сел.

Фредрик завел разговор о Норвегии, о том, как скверно там разбираются в винах, потом перенесся из Норвегии в винодельческие области Южной Франции, остановился на Сент-Эмильоне.

— Да Гафельер относится к разряду «Премьер Гран Крю Клас», если не ошибаюсь?

— Так точно, мсье.

— Не всякий может стать заведующим производством в таком замке?

— Совершенно верно, мсье. В наши дни для этого требуются основательные знания. Химия, виноведение, микробиология, ампелография… — Мсье Табуи пригубил вино.

— Многие молодые заведующие здесь в Сент-Эмильоне получили такую подготовку?

— Кое-кто получил, мсье. Кто постарше, тех опыт выручает.

Фредрик кивнул. Обвел взглядом площадь, дома. Окна. Где ты сидишь, мой караульщик, подумал он. Вслух сказал:

— Вы знаете кого-нибудь из этих молодых, образованных? Я хотел бы побольше узнать о методике созревания вин.

— Ну, — мсье Табуи почесал в затылке, — могу назвать Жана Траво в Шато Кано. Говорят, он получил очень хорошее образование. Еще — мсье Оливе в Шато Озон. Правда, он там уже не работает. Хотя по своим знаниям, пожалуй, превосходит других.

— Вы не знаете, где я мог бы встретить мсье Оливе? — Фредрик затаил дыхание.

— Так ведь он, должно быть, по-прежнему живет в своем домике при замке. Вряд ли его сразу выставили за ворота. Дело в том, что он уволен. Повадился пить производимое вино! — Механик усмехнулся.

— Спасибо, мсье.

Домик при Шато Озон — вот где проживает Марсель Оливе… И почему он не расспросил как следует Женевьеву о ее бывшем кавалере! Пусть даже у Оливе есть верное алиби для некоторых вечеров, когда исчезали люди, это еще не значит, что он не располагает важными сведениями. Кроме того, если Фредрик исключит Оливе из числа подозреваемых, убедится, что тот — всего лишь безобидный ревнивый пьянчужка и задира, это может заставить Руку отчетливее показать свое лицо. Пока что оно надежно скрыто.

Он заплатил за два бокала молодого вина и простился с мсье Табуи.

Следующий ход должен быть секретным и неожиданным.

Фредрик зашел в магазин одежды. Попросил показать рабочие костюмы. Выбрал синий комбинезон из плотной ткани, простую кепку и резиновые сапоги. Попросил продавщицу завернуть все вместе. Затем направился в магазин косметики, купил грим и коричневый крем. После чего не спеша поднялся по улице Кадан к площади перед церковью и гостиницей.

Стоя посреди площади, сделал вид, будто нетерпеливо поглядывает на наручные часы, — которых у него не было. Изображал беспокойство.

Через некоторое время медленно спустился в маленький ресторан «Жермен», где несколько дней назад не допил «Шато Павье». Бар и теперь был так же сумрачен и пуст.

Фредрик заказал кока-колу.

Выждав несколько минут, жестом подозвал молодого бармена.

— Десять франков, если покажешь мне черный ход. Хочу разыграть одного человека.

— Идет!

Выйдя на задний двор, Фредрик юркнул за мусорные ящики. Развернул пакет с одеждой и влез в просторный комбинезон. Сбросил свои ботинки и надел сапоги. Вымазал кремом и гримом лицо так, чтобы казалось, что оно выпачкано землей. Надел кепку. Засунув руки в карманы комбинезона, вышел на улицу — ни дать ни взять рабочий с виноградника, один из многих.

Перед зеркальной витриной остановился, изучая свое отражение, немного поправил грим и удовлетворенно кивнул. Не так-то просто теперь узнать его… Затем взял курс на дорогу, ведущую из города на юг.

— Признайся, она тебе нравится? — Фредрик дегустировал один из соусов Тоба.

— Ты о ком? — Тоб сделал вид, будто не понимает.

— О Майе, разумеется, Майе Мануэлле, нашей дорогой искуснице Мама Каса.

— Что значит — нравится. Конечно, в каком-то смысле. Тебе она тоже нравится. Но если ты подразумеваешь, влюблен ли я, отвечаю: нет. Не мой уровень. Хотя как другу и товарищу по работе ей нет цены.

В том, что касалось Майи, оба они первое время присматривали друг за другом. Очень уж привлекательная девушка. Но закоренелая холостячка. Насколько они могли судить, у нее не было жениха. Зато довольно скоро стало ясно, что она ничуть не меньше них ценит добрые, теплые товарищеские отношения в работе на общее благо.

— По-своему я люблю Майю Мануэллу, — сказал тогда Фредрик.

«По-своему я люблю Майю Мануэллу», — думал он, шагая по проселочной дороге в облике сельскохозяйственного рабочего. Конечно, любит. Однако при мысли о другой девушке — Женевьеве Бриссо — сердце его билось совсем по-иному. Между любовью к ней и чувством, которое он питал к Майе Мануэлле, была дистанция огромного размера.

Встречные кивали и здоровались. Дважды его обгоняли полицейские машины.

Вот и огромное поместье Шато Озон справа от дороги. Тракторная колея между шпалерами винограда вела к строениям на небольшой возвышенности. На склоне ниже домов торчали скалы. Поднявшись по колее, Фредрик свернул и сел на землю под одной скалой. Отсюда он мог видеть всех, кто ехал или шел по главной дороге, самого же его не было видно.

До обеденного перерыва оставалось еще около получаса. Сейчас рабочие, надо думать, трудятся полным ходом в цехах: давят виноград, освобождают и чистят бетонные чаны. На самих виноградниках в это время почти нечего делать.

Фредрик сидел удобно. Утренняя мгла развеялась, солнце светило с безоблачного неба.

Наконец-то он действует. Пусть вслепую, но все же действует. Он перешел в наступление. И будет искать, неотступно искать, пока не обнаружит трещину. После чего приложит все силы к тому, чтобы расширить ее и добыть нужный ключ. Но каждый шаг его должен быть подчинен безукоризненной логике, хотя Руке он должен казаться непонятным и лишенным смысла.

Первый вопрос на повестке дня: что случилось с Женевьевой? Где она? Логика подсказывала: кто-то, кого она хорошо знает, обратился к ней, когда она вышла из аптеки, и попросил подвезти. Что было потом? Насколько продвинулась полиция, разматывая этот клубок? Казалось бы, давно пора задержать и как следует допросить Марселя Оливе.

Тем не менее.

Он встал. Пора. Медленно, ленивой походкой направился к главному зданию. Останавливался, осматривался, примечал расположение построек и боковых дорог.

В саду перед главным зданием садовник рыхлил землю граблями.

— Пардон, мсье, вы не могли бы сказать, где я найду заведующего производством, мсье Марселя Оливе?

— Он больше здесь не работает. Но живет по-прежнему вон в том маленьком домике за конюшней. — Садовник показал граблями.

— Спасибо, мсье.

Подходя к конюшне, Фредрик узнал характерный запах. При всех больших замках держали верховых лошадей. Обогнув конюшню, он ступил на дорожку, ведущую к домику. По обе стороны тянулась старая каменная ограда. Идиллическая картина.

Ставни окон первого этажа не закрыты; стало быть, в доме кто-то есть. Фредрик уже приметил, что французы непременно запирают ставни и двери, уходя из дому, из-за чего он напоминает наглухо заколоченный ящик.

Входная дверь, судя по всему, помещалась в торце. Фредрик отворил калитку и вошел в запущенный сад. Тотчас послышалось хриплое гагаканье, и прямо на него пошел вперевалку огромный гусак. Выбросив шею вперед, он пребольно ущипнул Фредрика за ногу. С трудом удержавшись от вопля, Фредрик отбросил пинком яростно гагакающего гусака, так что перья полетели.

Распахнулась дверь, и на пороге возникла высокая плечистая фигура.

Марсель Оливе был одних лет с Фредриком, но на голову выше, ростом под два метра. Фредрик впервые видел его воочию. Чистое, красивое лицо, живые глаза, современная пышная прическа. Не удивительно, что Женевьева симпатизировала этому парню, подумал он.

— Что вам угодно, мсье? — Голос звучал грубо, и по глазам его обладателя нельзя было сказать, что он узнает Фредрика.

— Мсье Марсель Оливе?

— Да, это я. А вы кто?

Кажется, во взгляде его появилось настороженное любопытство? Оливе вышел во двор, прислонился к каменной ограде и продолжал рассматривать стоящего у калитки Фредрика. Гусак отступил в сарай.

— Вам привет от Женевьевы Бриссо. Я виделся с ней часа два назад.

— Сегодня?

Вопрос последовал чересчур быстро, и Фредрик прочел удивление и недоверие на лице Оливе.

Тут же Марсель взял себя в руки и продолжал ровным голосом:

— Значит, она нашлась. Ее ведь объявили пропавшей. И что же она просила передать?

Он подошел ближе, по-прежнему опираясь руками на ограду.

Четкие, ясные письмена, элементарная задача для дешифровщика.

— Что один норвежец, некий мсье Фредрик Дрюм, пришел серьезно поговорить с вами.

Оливе мгновенно преобразился. Какие там древние письмена — большие яркие буквы из неоновых трубок. Марсель Оливе узнал Фредрика Дрюма, а Фредрик Дрюм был для Марселя Оливе не соперником, который гулял с его бывшей подружкой, дело обстояло куда серьезнее: этот норвежец благополучно миновал поставленные Марселем Оливе коварные смертоносные ловушки.

— Удар по затылку в темноте на Колокольной площади — не очень продуманный ход, верно? Скорее всего ты просто вышел из себя из-за прежних неудач, да еще тебя злило мое ухаживание за Женевьевой Бриссо. Кто стоит за всем этим, Марсель Оливе?

Оливе тяжело дышал. Глаза его словно подернулись пленкой. Он оторвал руки от каменной ограды, и у правого запястья блеснуло что-то металлическое. Фредрик живо пригнулся, в ту же секунду воздух у самой его щеки рассек нож и с громким стуком вонзился в деревянную стену дома. Почти одновременно над Фредриком навис темный силуэт; нырнув под мощную фигуру, он ударил Марселя кулаками в живот.

Оливе скорчился, изо рта у него брызнула струя желудочного сока, и Фредрик немедля нанес новый удар. Мощный крюк снизу пришелся прямо по челюсти Марселя и отбросил его на ограду, так что он ударился затылком о камни и мешком осел на землю. Остекленевшие глаза были широко раскрыты, нижняя челюсть отвисла. Он не двигался.

Фредрик стоял как столб, глядя на дело своих рук. Глаза Оливе потускнели. Марсель был мертв.

Он больше не мог ничего рассказать.

Фредрик нагнулся, взял Оливе за чуб и приподнял его голову. Из глотки мертвеца вырвалась отрыжка с запахом красного вина. Затылок украшала огромная шишка, волосы слиплись от крови. Удар о каменную ограду повлек за собой мгновенную смерть.

Оливе пытался убить Фредрика. Вместо этого он убил Оливе. Самооборона… Еще повезло.

Фредрик опустился на землю рядом с мертвецом, сраженный отчаянием. Он убил Марселя Оливе прежде, чем тот успел что-либо рассказать. Ничего подобного не было в его помыслах. Одержимый страхом, он бил вслепую лишь затем, чтобы обезвредить врага, взять верх и заставить его говорить. Фредрик был готов подвергнуть Марселя самой жестокой пытке. Но убивать! Он вообще не способен на преднамеренное убийство.

Самооборона.

Ну, а если он ошибался? Если Марсель Оливе ни в чем не повинен? Нет, это исключено, начисто исключено. Слишком многое говорит за то, что Оливе был Рукой. Которая устроила ловушку в лесу у Шато Фижак. Которая столкнула Фредрика с парапета. Которая — вероятно — подбросила ему шершней. И которая ударила его около гостиницы. Идиотский поступок. А нож, едва не убивший его…

Никакого сомнения.

Марселя выдало нападение у гостиницы. Не будь этого опрометчивого поступка, Фредрик Дрюм не раскусил бы его так быстро. Один лишь Марсель Оливе знал, что Фредрик пригласил на обед Женевьеву Бриссо. Она сама рассказала ему об этом. И какова была его реакция? Не издевательская улыбка и презрительный жест, как того следовало ожидать от человека, который нисколько не ревновал Женевьеву и, судя по всему, завел себе другую подружку, а ярость. Он обозвал ее дурой и ударил. Что могло вызвать эту вспышку, как не досада из-за неудачных попыток прикончить норвежца. Когда Оливе подстерегал Фредрика у церковной стены, чтобы огреть его по затылку, этот скот только дал выход одолевавшей его злости.

Идиотский поступок.

Марсель Оливе был Рукой. Достаточно было видеть выражение его лица, когда он бросился на Фредрика, чтобы понять это.

Но за Рукой стоит Лицо. Которое необходимо распознать.

Оливе скорее всего был приспешником, выполнял за плату грязные поручения. Хотя не исключено, что его причастность была более сложного свойства. Фредрику оставалось только гадать, теперь он не знал даже, в какую сторону повернуться, чтобы хоть мельком увидеть Лицо.

Фредрик медленно поднялся на ноги. Как тут быть? Вот ведь каких дел он натворил. На его совести убийство. Он лишил человека жизни. Фредрик растерянно смотрел на покойника.

Наконец нагнулся, ухватил Оливе за ноги. Оттащил его от ограды. Поволок в дом. Осмотрелся.

Первым делом бросилась в глаза переносная рация на комоде. Вот, значит, как Марсель держал связь со своими сообщниками. На кухонном столе стояли две бутылки — одна пустая, другая початая. Он заглянул в остальные комнаты. Увидел дверь, ведущую в подвал. Спустился и обнаружил личный винный погреб Марселя Оливе.

У него родилась идея.

Стащив труп вниз по каменным ступенькам, Фредрик уложил его примерно посередине лестницы так, чтобы можно было подумать, что человек сам упал и разбил голову. Оторвав возле раны окровавленный клок волос, прилепил его на краю одной ступеньки. Все должно выглядеть совершенно естественно… Он выполнил эту операцию так тщательно, словно всю жизнь только этим и занимался. Никто не должен заподозрить, что речь идет об инсценировке.

Взяв в погребе бутылку вина, Фредрик разбил ее на лестнице. Горлышко вложил в правую руку Марселя Оливе. Еще одну бутылку отнес на кухню, откупорил и вылил вино в раковину. Туда же отправил содержимое початой бутылки. Хорошенько сполоснул раковину водой и поставил пустые бутылки на стол.

Пусть все выглядит так, словно Марсель Оливе выдул три бутылки вина и пьяный вдрызг отправился в подвал за четвертой. Возвращаясь, споткнулся, упал и разбил голову.

Фредрик закрыл все ставни. Проверил, чтобы не осталось никаких следов его пребывания. Стер тряпкой все отпечатки своих пальцев.

Ключ торчал в замочной скважине изнутри. Фредрик не стал его вынимать, но, кроме двери, закрыл наружную решетку, пусть выглядит так, будто никого нет дома. Если же кто-то случайно войдет — подумает, что Марсель Оливе нарочно запирался, чтобы ему не мешали заливать двойное горе: потерю работы и невесты. И найдут его на лестнице, ведущей в подвал.

На дворе Фредрик тоже основательно потрудился. Отыскал грабли и расчистил дорожку, где остались пятна крови. На ограде никаких следов не было. Вонзившийся в стену нож он выдернул и забросил на крышу. Там никто не станет искать.

В город он направился по другой дороге.

Конечно, тщательный осмотр места происшествия выявит, что не было несчастного случая. Проверка крови Оливе на алкоголь покажет, что он не выпил три бутылки. Но Фредрик сильно сомневался, что полиция станет тратить время и средства на обстоятельные исследования; сойдет подстроенная им версия. Во всяком случае, минет не один день, прежде чем Марселя вообще хватятся. На работе его не ждут.

А вот Лицо ждет его.

Но станет Лицо поднимать шум? Тем самым привлекая внимание к себе.

Возвращаясь длинной окольной дорогой в Сент-Эмиль-он, Фредрик просчитывал в уме все возможные варианты. И пришел к выводу, что у него в запасе не меньше двух дней. За это время он обязан найти ключ к жуткой тайне.

Женевьева. Сердце обливалось кровью при мысли о ней.

Фредрик шмыгнул на задний двор ресторана «Жермен». У тех же мусорных ящиков сбросил комбинезон и сапоги. Затолкал их на самое дно одного ящика, прикрыл сверху мусором. Надел ботинки, лежавшие там, где он их оставил. Никем не замеченный, вошел с черного хода в ресторан и завернул в уборную. Тщательно умылся, стирая все следы грима.

Бармен удивленно посмотрел на Фредрика, когда тот появился там, где выходил часа два назад.

— Большое спасибо. — Фредрик нарочито говорил с английским акцентом. — Ловко у меня получилось. Друзья остались в дураках. Бутылку колы, пожалуйста.

Парень одобрительно улыбнулся.

Немного погодя в бар вошли двое — Филибер Бержаль и конечно же вездесущий Найджел Мерло.

Мерло и Бержаль вместе? Что их объединяет? Он не успел додумать эту мысль до конца: увидев Фредрика, они направились прямиком к его столику.

— Выпьете с нами отличнейшего вина? — Тягучий голос мсье Мерло. — Знакомьтесь — мой друг, мсье Бержаль, мы собираемся взять бутылочку «Шато Тротвьей» 1977 года. Говорят, как раз в том году этот замок был в числе немногих поставщиков хорошего вина.

Фредрик вежливо отказался. Дескать, у него нелады с желудком, поскольку здесь ему приходится пить куда больше, чем он обычно пьет в Норвегии. Так что «Тротвьей» не пойдет ему впрок.

— Как-нибудь в другой раз, мсье Мерло, с великим удовольствием, — заключил он, вставая.

Дежурившие у гостиницы полицейские справились, где он был. Фредрик назвал ресторан «Жермен». Они поблагодарили и записали его ответ.

В вестибюле он попросил разрешения воспользоваться телефоном. Позвонил в Шато Грас Дье. Никаких новостей…

На часах над его кроватью было около четырех. Фредрик вспомнил, что договаривался с мсье Кардилем посетить в пять часов его замок класса «Гран Крю». Отставить этот визит? Еще есть время подумать, а пока следует перекусить.

Фредрик взялся за припасы, которые третий день стояли нетронутые на письменном столе. Гусиный паштет, маслины, засохший хлеб, мед. Все было очень вкусно.

Нет, Шато Лео-Понэ подождет. Спустившись в вестибюль, он сообщил по телефону, что сегодня занят. Купил местную газету.

Почти вся первая страница была посвящена Женевьеве Бриссо. Фотографии: сама Женевьева, ее «ситроен». У него сжалось сердце.

Упоминалась и его фамилия: вместе с Женевьевой он побывал в Гитре, посетил археологические достопримечательности. Кроме того, Женевьева договорилась навестить его после работы в гостинице «Плезанс», но не пришла. Подчеркивалось, что гость из Норвегии вне подозрений. Портье и дежурившие у гостиницы полицейские могли засвидетельствовать, что весь вечер и всю ночь он провел в своем номере.

Никто не видел Женевьеву Бриссо после того, как в девятом часу она покинула аптеку. И никто не видел, как она садилась в машину и отъезжала от аптеки.

На той же странице помещалось интервью с комиссаром. По его словам, полиция кое-что обнаружила и следствие вступило в новую фазу.

Кое-что обнаружила…

Конечно, не следует недооценивать способности полиции. И все-таки он сомневался. Без развитого воображения невозможно представить себе мотивы Лица, угадать, что именно толкает его на бесчеловечные, по всем признакам, действия.

Он зябко поежился.

Разветвленная организация? Или всего несколько человек, а то и просто один главарь, отдающий распоряжения наемникам, которые не посвящены в его замыслы? Тайные замыслы… А можно ли вообще предполагать какой-то замысел? В этом абсурдном кошмаре.

Фредрик лег на кровать. Как ни странно, меньше всего он думал о том, что убил человека. В Сент-Эмильоне стало одной смертельной угрозой меньше — вот и все. Марсель Оливе представлял смертельную угрозу для него. Считанные сантиметры отделяли Фредрика от смерти, однако он спасся. Спасся еще раз.

Маниола ацидоса.

8. Царь Минос любил грибы, церковные часы бьют невпопад, и Фредрик провозглашает себя круглым идиотом

Вечер. Субботний вечер. Выключив свет, Фредрик стоял у окна с видом на город. Вверх по Школьной улице медленно проехала полицейская машина. Вообще же на улицах не было ни души. Пусто.

Во рту держался вкус гусиного паштета.

Ровно сутки, как исчезла Женевьева, целые сутки. Жива ли она? Что видят сейчас ее красивые глаза? Пошли мне сигнал, Женевьева! Оторвав ладони от оконного стекла, он достал из кармана звездный кристалл и поднес к правому глазу. Медленно повернул голову с востока на юг, с юга на запад и обратно. На востоке — желтый цвет с красным отливом, на юге — темно-синий, на западе — снова красноватый.

На юге темно-синий.

В той стороне находятся Шато Озон, Шато Да Гафельер, Шато Мадлен. На юге помещается кооператив «Да Кав Руж», там же — много замков класса «Гран Крю», Шато Лео-Понэ. Замок мсье Гри-Лишена; название он не помнил. На юге тысячи тайников. И темно-синий цвет.

Быков держали в отдельных загонах за высокими каменными оградами, они не видели друг друга, только слышали. Басистое мычание, стук копыт по земле. Быкам, в масти которых больше белого цвета, обеспечен лучший уход, их несколько раз в день поят молоком с медом. Величайшее внимание уделяется рогам, их чистят, затачивают, полируют, красят в темно-красный цвет. Рога — знак качества. Накануне великого дня быка не кормят и не поят. Его колют острыми копьями, заставляя злиться, глаза быка наливаются кровью, мычание звучит все громче. Скоро ему нападать.

Ее подготовляли дочери Солнца — мыли камфорной водой хрупкое стройное тело, присыпали белой пудрой загорелую кожу. Она была безвольна, обессилена. Выбор всегда падал на самую красивую — так напиток получался особенно крепким, рождал лучшие видения. Множество Солнц на небесах. Она слышала мычание быка и дрожала. Скоро наступит час, минута, секунда. Двери откроются.

Фредрик открыл глаза и прогнал представившуюся ему мрачную картину. Женевьеве не быть жертвой быка.

Он заставил себя сесть за письменный стол. Необходимо отключиться, прочистить мозги, начать все сначала.

Новые толкования линейного Б. Новые варианты. Менялись оттенки в толковании Пи Та 641. Менялись приставки, отдельные слова. Менялась последовательность букв… Наконец он исчерпал все возможности. Вроде бы все сошлось. В его руках — ясный логический ключ к знакам группы Т, с которым текст Пи Та 641 выглядел так:

В пифосе от двух быков — три девушки, мед

в пифосе должны исчезнуть и зреть

из пифоса (малого) наливается для смешивания масло

в большом пифосе хороший гриб для человека (напиток).

Фредрик долго смотрел на этот текст. Что за оказия? Они ели грибы? Минойцы были любителями грибов? Но текст звучал осмысленно, он не сомневался, что окончательно разгадал шифр линейного Б. Новый ключ отлично подходил и ко всем другим надписям, допускал разумное толкование.

Кносс вовсе не был царским дворцом.

Он лег на кровать, подложив под голову ладони, уставился в потолок. Этот текст — что за ним кроется?

Внезапно он соскочил с кровати. Его осенила безумная мысль.

Фредрик вбежал в ванную, выпил подряд три стакана воды. Неужели — неужели тут есть какая-то связь? Слишком абсурдно, невероятно, гротескно!..

Он написал несколько предложений на листке бумаги. Зачеркнул, написал снова. Поглядел на часы. Половина десятого, еще не поздно.

Вниз в вестибюль, к телефону. Попросил соединить его с Англией, назвал номер Стивена Прэтта. Услышал голос своего друга. Разговор затянулся, пришлось несколько раз повторять, прежде чем Стивен все понял. И обещал возможно скорее прислать подробный ответ. Спешным письмом. Завтра днем должно дойти до Сент-Эмильона.

Вернувшись в номер, Фредрик долго не мог успокоиться, снова и снова пил воду.

Женевьева, бедная Женевьева! Нет, только не это, только не это.

Марсель Оливе мертв, одной угрозой меньше. К каким сатанинским приемам прибегнет теперь Лицо? Может ли Фредрик действовать более свободно — или ситуация обострилась? Он решил, что последнее вернее.

Воскресенье. Как ни странно, он выспался — спал крепко, без сновидений. Рогалик, кофе и — вперед, Фредрик Дрюм, за дело!

Он спросил дежурных у выхода, есть ли новости о Женевьеве Бриссо. Никаких… Что-нибудь другое? Они молча покачали головой. Он сказал, что собирается в Шато Лео-Понэ дегустировать вино.

Знакомый путь, проселочная дорога, идущая на юг. Сколько раз уже он проходил здесь? Замки были объяты воскресным покоем, большинство ворот заперто. Только собаки, как обычно, провожали его злобным лаем. Фредрик успел возненавидеть этих собак.

Дойдя до Шато Ла Гафельер, он свернул направо по грунтовой дорожке. Сегодня никто не прочесывал местность. Ни души, только холодный осенний ветер перебирал миллионы красных листьев на винограднике. Скоро они пожелтеют и упадут.

Ворота кооператива «Ла Кав Руж» были открыты, и во дворе стояла машина. Присев на корточках у каменной ограды, он прислушался. Голосов не слыхать. Зайти? Поднял голову над оградой. Несколько сараев отделяло его от главного здания. Собак не видно. Фредрик перепрыгнул через ограду и добежал до первого сарая. Прижался к стене. С этой стороны не было окон. Зайдя за угол, он увидел дверь, запертую на крючок. Отворил и вошел внутрь.

Глаза не сразу свыклись с полумраком, но постепенно Фредрик стал различать окружающее.

И обомлел. На полках, которые в несколько ярусов тянулись вдоль стен, были аккуратно разложены черепа! Человеческие черепа разной формы и величины. Не одна сотня. Жуткое зрелище. Одни — коричневатые, другие — серые, но большинство — совсем белые, новехонькие, так сказать.

Новехонькие. Новехонькие черепа! Фредрик весь передернулся. Вот так винодельческий кооператив. «Ла Кав Руж»… Интересно, много ли вина тут производят.

Он подошел к одной полке. У самого края лежал маленький беловатый череп. Фредрик осторожно взял его в руки. Череп ребенка, и не старый. Нижняя челюсть умело прикреплена к верхней части. Около темени — сильная вмятина, признак насильственной смерти. Он быстро вернул череп на место.

Сколько лет этим черепам? Поди угадай…

На столе посреди сарая лежала куча костей. Словно кто-то занимался сортировкой. Фредрик живо отступил к выходу. Увиденное многое ему сказало.

За следующим углом открылся вид на главное здание. Около дома стоял синий «ситроен». Стук двери заставил Фредрика живо спрятаться.

— Нужна предельная осторожность. Особенно теперь. Время для нас неблагоприятное.

— Разумеется. Однако нашим компаньонам не терпится поскорее убраться из этого района.

— Согласен. Но повторяю: зря не рисковать.

Стукнула автомобильная дверца, и «ситроен» тронулся с места. Фредрик узнал голоса. Найджел Мерло, конечно же, и Филибер Бержаль. Он поежился. Потом несколько раз медленно кивнул и двинулся обратно. Через ограду, на дорожку, по которой пришел.

На ходу он пинал камешки правой ногой. Кое-что прояснилось. Хотя и не до конца.

Фредрик миновал три небольших поместья — Кло дю Капе, Мулен Белэр и Вье Трианон. У последнего он на миг остановился. Ворота, как тут было заведено, украшало нечто вроде герба. Но при виде этого герба Фредрик вздрогнул: пчела и кувшин. Кто владелец Шато Вье Трианон? Вспомнил: мсье Гри-Лишен. Судя по виду поместья — рачительный хозяин.

Дальше ему встретился небольшой лесок, окруженный виноградниками. Насколько помнил Фредрик, замок Лео-Понэ должен был располагаться где-то в этом лесу.

Он нашел окаймленную тополями узкую подъездную аллею. Сам лес был влажный, густой, явно запущенный. Почему бы не вырубить его и не распахать землю под виноградники? Здесь не одна десятина. Хотя какие-то перелески, возможно, следовало оставлять для экологического равновесия. Нельзя окультуривать абсолютно все площади.

Послышался яростный собачий лай. Разумеется.

Фредрик увидел строения. Картина была не очень приглядная. Старые кирпичные стены, облупившаяся штукатурка, осыпающаяся черепица, кривые водосточные желоба. Единственной постройкой, которая, по-видимому, недавно ремонтировалась, был цех, где в больших бетонных чанах созревали вина.

Метрах в двадцати от главного здания Фредрик остановился. Огромный пес, типичная дворняга, бешено лаял и скалил клыки. Фредрик не решался приблизиться к этому злыдню.

Распахнулась дверь, и показалась коляска. Развернувшись на пандусе, она скатилась на дощатый настил.

— Ко мне, Гектор! Угомонись!

Пес покорно побрел в дом, а мсье Кардиль растерянно воззрился на Фредрика.

— Добрый день, мсье Кардиль, надеюсь, я не помешал?

— Нисколько, мсье Дрюм. Рад, очень рад. Нет хуже дня, чем воскресенье, я не знаю, куда деться от скуки. Кафе на главной площади Сент-Эмильона закрыто, у моих работников выходной. Может быть, посидим в моем скромном дегустационном зале? Это здесь рядом.

Фредрик последовал за коляской. Обогнув главное здание, они очутились перед маленькой пристройкой с ухоженным садом. Двойная дверь в пристройку была открыта, внутри помещались стол, мягкие кресла, маленький камин. На стенах — полки с винами «Лео-Понэ» разных лет. Самое старое, насколько успел заметить Фредрик, было урожая 1947 года.

В камине лежало несколько поленьев. Кардиль побрызгал из пульверизатора и кинул зажженную спичку. Тотчас дрова загорелись.

— При живом пламени и вино оживает, его краски становятся ярче, — улыбнулся он.

Фредрик кивнул.

— Как у вас с желудком сегодня, выдержит бокал вина?

— Выдержит, — ответил Фредрик, — все в порядке, никаких проблем.

Похоже было, что мсье Кардиль искренне рад гостю. Глаза его заблестели, щеки порозовели.

— «Гран Крю», — сказал Фредрик, — я так понимаю, что между сотнями замков класса «Гран Крю» идет соперничество за рынки сбыта своего вина по приемлемой цене?

— Что верно, то верно. — Кардиль вскинул руки. — Приходится основательно трудиться. Видели здешние постройки? Для них почти ничего не остается. Все деньги, все доходы идут на развитие производства вин. Разрешите чуток похвастаться: за пятнадцать лет, что я владею этим замком, вина становятся все лучше и лучше. Мы начинаем надеяться на переход в более высокий класс.

— Много у вас работников?

— Постоянных — только один. Заведующий производством, сеньор Рибейра из Испании. Очень знающий человек, прошел выучку в Торрес Бодегас, в Вильяфранка-дель-Панадес, к западу от Барселоны, если это вам что-то говорит. Но мы нанимаем людей для сбора урожая и других работ.

— Естественно. — Фредрик показал на бутылку урожая 1970 года. — Стало быть, это продукция вашего первого года. Вы не возражаете, если я с него начну дегустацию?

Кардиль поставил на стол поднос с восемью бокалами и по бутылке с винами урожая 1970, 1975, 1978 и 1982 годов.

Превосходно, сказал себе Фредрик. Все правильно, этот человек знает свое дело. Кардиль откупорил бутылки, расставил бокалы в ряд и налил на донышко, чтобы гость мог сравнить вино разных лет. Не забыл и себя.

Отобранные четыре бутылки представляли годы хорошего урожая. Долго они сидели молча, только потрескивали дрова да слышалось причмокивание дегустаторов. Фредрик убедился, что с годами качество и впрямь росло. Вино было хорошее, очень хорошее для класса «Гран Крю».

— Замечательно, мсье Кардиль, — произнес он наконец. — Прямо сейчас заказываю пять ящиков урожая 1975 года и десять 1982 года.

Кардиль улыбнулся и достал фирменные бланки. Покончив с формальностями, закупорил три бутылки, оставив вино 1970 года.

— Здесь много пещер под землей? — внезапно спросил Фредрик.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил Кардиль. — Наше хранилище помещается не в естественной пещере, подвал был вырыт. А что?

— Наверно, полиция и тут побывала?

— И не один раз. — Лицо Кардиля приняло печальное выражение. — Беда, страшная беда… Куда они могли деться? Что происходит? Как же, полиция и лес прочесала, каждый квадратный сантиметр осмотрели. И про пещеры спрашивали. Между прочим, не только полицейские. Мсье Найджел Мерло тоже приезжал и спрашивал, есть ли под моим замком пещеры.

— Вот как, — сказал Фредрик. — С какой стати?

— Говорит, что интересуется древними останками. Он френолог.

— Слыхал… — Фредрик пригубил вина. Помолчал.

— Ну и как ваш маленький ресторанчик там на Севере?

Фредрик ответил, что дела идут превосходно, похоже, что и норвежцы понемногу начинают разбираться в качестве вин и блюд.

Подбрасывая дрова в камин, Кардиль задел коляской Фредрика.

— Desculpe, — извинился он, — простите, я нечаянно.

— Охотно посидел бы еще, мсье Кардиль, однако мне, к сожалению, пора. Ждут другие дела. Но ведь мы сыграем в шахматы на главной площади? Я пробуду в Сент-Эмильоне еще несколько дней.

Фредрик встал, пожал руку Кардиля.

— До свидания.

Что-то не так, говорил он себе, спускаясь по дороге между тополями. Что-то неладно. Фредрик ощущал какую-то смутную тревогу. Полузакрыв глаза, видел перед собой то дорогу, то улыбающееся лицо Женевьевы. Ее большие карие глаза моргали.

Почему исчезла Женевьева? Наверно, из-за него, Фредрика Дрюма? Как он должен был повести себя, по расчетам Лица? Так, как ведет себя теперь? Но может быть, внезапная смерть Марселя Оливе на время парализует Лицо? Конечно, этот ход Фредрика был неожиданным для противника. Но и для него самого тоже. Он ведь рассчитывал заставить Оливе говорить. И сам лишил его такой возможности… Фредрик криво усмехнулся.

Как обычно, у входа в гостиницу его остановили и он ответил на дежурные вопросы. В вестибюле его ждало спешное письмо. Из Кембриджа. От Стивена Прэтта.

Лежа на кровати, Фредрик вскрыл конверт. Письмо было короткое, толковое, он перечитал его несколько раз.

Дорогой друг.

Консультировался с экспертами. Химики говорят, что делкиголь — дериват спирта, отличить его без особых приборов чрезвычайно трудно. Область применения делкиголя весьма ограничена, и производят его редко. Для исследовательских целей его получают синтетическим способом, на основе углеводородной группы СООН. Можно также получить делкиголь естественным путем, но это далеко не просто, к тому же есть определенные этические препятствия. Делкиголь действует так же, как алкоголь, у него такой же вкус, но в больших количествах потреблять его отнюдь не рекомендуется. Он вреден для коры головного мозга, причем последствия обнаруживаются лишь годы спустя. В ряду последствий называют ускоренное одряхление и некоторые виды психических расстройств. Вред непоправим. Возможно изменение генетики человека, с пагубными следствиями для потомства. Производились эксперименты на крысах и беличьих обезьянах.

Надеюсь, ты пьешь красное вино, а не делкиголь.

Стивен.

Фредрик уставился на обои. Черт возьми, он должен знать больше! Этого мало, «…есть определенные этические препятствия». Какие именно?

Он метнулся к письменному столу, набросал на бумаге несколько строк. Телеграмма. Хоть и воскресенье, придется все же побеспокоить Стивена. Передал телеграмму по телефону в вестибюле. Постоял, глядя на полицейских у входа. Что им известно?

— Извините, — обратился он сразу к обоим. — Я из Норвегии, приехал закупить вина, как вы знаете. Я насчет сенсации, о которой писали в газетах, о каком-то особенно крепком вине, его исследовал один специалист в Бордо…

Один дежурный только усмехнулся, второй пожал плечами и сказал:

— Сплошной блеф, там не спирт, другое вещество.

— Но все-таки, — настаивал Фредрик, — из какого замка поступила проба? Для полиции это не должно быть безразлично. Это же опасный напиток?

— Аноним. — Полицейский развел руками. — Аноним. Ученый обязался сохранять тайну. Но нам сообщили и затем подтвердили, что бутылка поступила в лабораторию от неизвестного лица. Кто-то явно решил подшутить.

Фредрик поблагодарил и вернулся в номер.

Время близилось к двум часам. Фредрик продолжал переводить тексты на плитках с линейным Б. Все сходилось.

Лицо. Женевьева. Итак, Фредрик, ты сделал несколько важных шагов, сдвинулся с места. Вперед, Фредрик, вперед! Он думал так, что голова пухла. Достал звездный кристалл. Зловеще синий цвет на юге…

Стук в дверь.

— Вас к телефону, мсье, — сообщил портье.

Фредрик спустился бегом. Ответ от Стивена, так быстро? Он схватил трубку.

— Фредрик Дрюм слушает.

Он услышал учащенное дыхание, потом слабый голос:

— Фредрик, церковная башня, старая церковь, над часами.

И щелчок в трубке, разговор прервался.

Говорила Женевьева. Женевьева жива!

Он медленно положил трубку на рычаг.

— Мсье! — позвал Фредрик.

Портье вышел из задней комнаты.

— Мсье, я могу узнать, откуда звонили?

— Увы. Автоматика. У нас во Франции все автоматизировано. А что?

Фредрик не стал отвечать, вернулся бегом в свой номер.

В его ушах по-прежнему звучал голос Женевьевы, это была она, никакого сомнения. «Фредрик, церковная башня, старая церковь, над часами». Голос слабый такой, жалобный, дыхание прерывистое. Лицо принудил ее говорить. Чтобы заманить его в ловушку. За кого они его принимают? Но где находится Женевьева?

Он подошел к окну. Церковь, старая церковь возвышалась по ту сторону Колокольной площади. Башня — высокая, очень высокая. Сзади — вход. Открыт для туристов. Церковь — одна из местных достопримечательностей. Его заманивают в башню? Там для него устроена какая-нибудь коварная ловушка? Ну уж нет.

Фредрик выпил два стакана воды. Снова и снова он подходил к окну, чтобы посмотреть на башню. Высоко-высоко было видно часы, над ними глухая стена без окон. Там есть какое-то помещение? Женевьева, как найти Женевьеву?

Полиция. Надо немедленно сообщить в полицию, что она жива. Небывалый случай: впервые один из пропавших подает признаки жизни. Но это говорит и о том, что исчезновение Женевьевы — совсем другого рода. Как объяснит он полиции свою роль в этой драме? Они примутся расспрашивать, вероятно, задержат его, посчитают, что он причастен к этому делу. Так что полиция отпадает. Пока.

Башня. Что ожидает его там?

Что-то нужно предпринять. Расхаживая здесь и беседуя со стенами, он ни на шаг не приблизится к Женевьеве. Трижды он чудом уходил от смертельной опасности. Сумеет уйти в четвертый раз? Оливе мертв.

Фредрик долго советовался с звездным кристаллом, но не получил ясного ответа.

Он вышел на площадь перед церковью. Тщательно осмотрел башню со всех сторон. Подошел к дверям. Как всегда, они были открыты. Туристы. Входят-выходят. Вряд ли полиция проверяет здесь каждого.

Сейчас в церкви было отнюдь не людно. Две старые женщины в молитвенной позе. Пожилая американская супружеская пара. Типичный техасский диалект, и американцы явно не привыкли разговаривать шепотом. Фредрик зашел за алтарь. Увидел лестницу, ведущую на башню. И объявление, извещающее, что подниматься можно только до первой площадки.

Он вышел обратно из церкви.

Полицейские у гостиницы. Уговорить кого-нибудь из них подняться с ним наверх? Попытка не пытка.

— Извините, мсье, это я опять. — Он обратился к тому, который просветил его насчет анонимного вина. — Похоже, у вас здесь развелось много шутников.

— Почему вы так думаете? — серьезно осведомился полицейский.

— Понимаете, несколько минут назад какой-то незнакомый человек позвонил мне и сказал, чтобы я сообщил в полицию, что в помещении над церковными часами лежит покойник.

Дежурные озадаченно посмотрели друг на друга.

— Покойник?

— Ну да. Скорей всего это черный юмор. Незнакомец мог сам позвонить в полицию. Любителей разыгрывать туристов везде хватает. — Фредрик пожал плечами.

Приманка сработала. Рядовые полицейские, которым поручают скучные задания, готовы броситься на все, что пахнет сенсацией. Возбужденно жестикулируя, они затеяли спор, кому оставаться на посту у гостиницы. Победил собеседник Фредрика, и второй уныло принял из рук товарища записную книжку.

Победитель направился к церкви, Фредрик последовал за ним. Спокойно, не спеша, изображая умеренное любопытство. Полицейский явно бывал и раньше в башне, потому что он сразу зашел за алтарь. Услышав, как он топает по ступенькам, Фредрик тоже стал подниматься.

Более глупой ловушки нельзя было придумать! Лицо должен был сообразить, что он, Фредрик Дрюм, не пойдет туда наверх в одиночку. Вот теперь впереди идет полицейский и… Господи! Внезапная мысль заставила Фредрика поспешить вдогонку. Что если там и впрямь устроена смертоносная ловушка и полицейский попадет в нее! Тогда интерес к личности Фредрика Дрюма сразу возрастет и его уж точно арестуют. Мертвый полицейский в ловушке, предназначенной для Фредрика!

Он прыгал через две ступеньки вверх по спиральной каменной лестнице. Потолок был низкий, воздуха мало, и он тяжело дышал, выбиваясь из сил. Оборот за оборотом, все выше и выше… Наконец Фредрик очутился на первой площадке, с окнами в стенах. Дальше к колоколу вела длинная деревянная лестница. Он увидел над собой ноги полицейского.

— Эй, остановитесь, не так быстро, там может быть опасно! — крикнул Фредрик.

Полицейский обернулся, что-то буркнул и продолжал подниматься. Вот уже скрылся на второй площадке.

Фредрик рванулся следом, энергично работая ногами, но одумался и сбавил темп. Все равно ему не остановить этого азартного малого.

Над второй площадкой посередине висел огромный бронзовый колокол. Широкие стрельчатые окна доходили до самого пола, это позволяло видеть колокол снизу, с улицы. Страх высоты удержал Фредрика от соблазна подойти к окну. Справа от колокола стояла длинная стремянка. Полицейский уже взбирался по ней к открытому люку в потолке.

— Осторожно там! — крикнул Фредрик.

Если какие-то из перекладин надпилены, этот малый запросто может сорваться и упасть в шахту, где в былые времена тянулись канаты до первой площадки…

Полицейский пропал из виду. Фредрик застыл в напряженном ожидании — сейчас, сейчас что-то произойдет… он приготовился услышать крик. Или стук. Может быть, выстрел?

Ничего. И никаких звуков.

Он уже хотел окликнуть полицейского, когда увидел его ноги на верхних перекладинах. Цел и невредим… Фредрик облегченно вздохнул.

— Никого, — с досадой произнес полицейский, вытирая потный лоб; сенсация не состоялась, надежда на повышение по службе испарилась.

— Черт бы их побрал, этих проклятых туристов! — С этими словами он скатился вниз по деревянной лестнице.

Оставшись в одиночестве, Фредрик посмотрел на люк в потолке. Как это все понимать? Может быть, Женевьева каким-то образом?.. Может быть, его там ждет послание от нее?

Он осторожно ступил на перекладину. Должна выдержать, если выдержала этого куда более грузного чина. Фредрик поднялся к люку. Увидел толстую деревянную крышку и привязанную к ней веревку. Высунул голову. Окон нет, темно, ничего не видно… Повел руками по полу. Пыль, толстый слой пыли. Подтянулся на руках и присел на корточках у люка. Помещение было тесное, он различил стены. Посередине пола торчали какие-то железки. Ясно: это на них подвешен колокол. Фредрик пополз по полу, продолжая ощупывать его руками — вдруг для него тут что-то оставлено, какой-нибудь маленький знак.

Он продолжал ползти вдоль стены, но везде была лишь все та же пыль, толстый слой пыли. Что-то заставило его обернуться — поздно: веревка, привязанная к крышке люка, натянулась и с громким стуком захлопнула ее. Фредрик остался сидеть в кромешном мраке и в облаке пыли.

Он чихнул — раз, другой, третий. Чих прозвучал глухо в тесном помещении.

— Идиот, идиот, идиот! — прокричал он.

Все было предельно просто: кто-то скрытно стоял на площадке внизу, видел полицейского, видел Фредрика. Видел, как возвращается полицейский, как Фредрик карабкается вверх по стремянке. Тихонько поднялся следом, услышал, что Фредрик копошится у стены, и потянул за веревку.

— Идиот, идиот, идиот, — повторил он, ударяя кулаком по каменному полу.

Внезапно стены и пол задрожали от оглушительного гула. Часы под Фредриком пробили три. Каморка, в которой он был заточен, уподобилась резонатору, и у него едва не лопнули барабанные перепонки. Он схватился за голову. Сразу за боем часов раздался звук послабее, словно колокол чем-то задели.

Стремянка, сказал он себе. Чьи-то руки убрали стремянку.

Фредрик подполз к люку. Нащупал шов по его периметру и убедился, что крышка со всех сторон плотно прилегает к каменному полу. И сама крышка совершенно гладкая, никаких неровностей, не за что ухватиться пальцами. Люк открывался только снизу. Фредрик попался в ловушку, как рысь в капкан.

В отчаянии он впился ногтями в край твердых досок, пытаясь поднять их, но только поломал ногти, Фредрик даже ойкнул от боли. Тяжелая толстая крышка не поддавалась.

Тогда он принялся кричать. Каменные стены метровой толщины поглощали звук, пол и потолок глухо отражали его голос. Никаких шансов, что его услышат. И что сам он услышит, если кто-то появится в башне и можно будет попытаться стуком привлечь к себе внимание. Да и часто ли люди поднимаются к колоколу? Скорее всего очень редко. Не говоря уже об этой вот каморке наверху. Не один год может пройти, прежде чем кому-либо придет в голову заглянуть сюда.

Гениальная ловушка для глупца.

Фредрик сел, прислонясь спиной к стене. Сквозь щель в кладке просачивался лучик света. Щель была слишком мала, чтобы звать на помощь через нее, но, поднеся к ней руку, он увидел, как из-под сломанных ногтей сочится кровь.

Фредрик продолжал сидеть апатично, вяло, пока новый гулкий удар не встряхнул его. Половина четвертого…

Уши. Он совершенно оглохнет от этих чудовищных вибраций, и сутки не пройдут, как оглохнет. Сколько ударов наберется за двадцать четыре часа? Сто восемьдесят. Не от голода и жажды он умрет — от звукового шока.

Фредрик снова стал ползать по полу, прощупывая каждый миллиметр. Неужели не найдется что-нибудь острое, чем можно поддеть крышку люка? Особенно тщательно он исследовал участок вокруг железок, на которых был прикреплен колокол. Балки, огромные болты, гигантские гайки, обросшие ржавчиной. И ничего такого, что можно было бы отделить и использовать. Но что это — в небольшом углублении под балками рука его нащупала что-то круглое и скользкое. Бутылка! Бутылка с какой-то жидкостью. И клочок бумаги. Фредрик отнес то и другое к свету у щели. Вино «Шато Белэр» 1982. А на бумажке машинописный текст:

Причащайся вином не спеша, смакуй каждый маленький глоток.

С завтрашнего дня церковь закрывается для туристов. Конец сезона.

Фредрик яростно смял бумажку и швырнул на пол. Хотел было так же поступить с бутылкой, но передумал. «Шато Белэр» 1982. «Премьер Гран Крю Клас». Зачем же срывать зло на вине. Он сковырнул свинцовый колпачок и нажал на пробку указательным пальцем. Медленно вдавил ее внутрь. Несколько капель выплеснулось ему на колени. Для начала Фредрик понюхал вино, оценивая аромат. Потом сделал глоток, почмокал. И наконец одним духом опорожнил сразу половину бутылки. Передохнул и допил остальное.

Какие уж тут маленькие глотки!

9. Мсье комиссар расстается с пуговицей, Фредрик Дрюм вдруг вспоминает бокал вина, выпитый в Осло

Тупо улыбаясь, он повалился на спину и мгновенно уснул.

Четыре мощных удара исторгли Фредрика из забытья, но тут же он снова погрузился в сон. Пять новых ударов пронизали кости своими вибрациями, однако Фредрик продолжал спать. Когда в ушах взорвалось шесть раскатов, он ошалело поднялся на ноги и чихнул.

Нервы еще трепетали после убывающего хмеля. Удары колокола отозвались в голове хором голосов, твердивших какие-то абсурдные фразы.

Он боднул стену лбом.

Задел что-то ногой. Бутылка! Фредрик взял ее за горлышко и ударил о каменный пол. Бутылка разбилась. Сжимая горлышко в руке, он подполз к люку. Вбил в шов острые края и попытался поднять крышку. Стекло обламывалось — крышка ни с места. Подбирая осколки, он делал новые попытки. С одной, с другой стороны. Остался с окровавленными пальцами и кучкой мелких никчемных осколков. Всю бутылку искрошил, но крышка люка не подалась и на миллиметр.

Последовали кошмарные часы, которые едва не довели его до безумия. Когда часы начинали бить, Фредрик спешил зажать уши. Но первый удар всегда заставал его врасплох, и он метался от стены к стене. После девятого часа он дошел до того, что плюхнулся на пол в углу, тщетно пытаясь унять бьющую тело дрожь. Камера пыток… Он угодил в камеру пыток.

Огромная черная голова быка надвигалась все ближе и ближе. Широкое кольцо белой шерсти окаймляло налитые кровью выпученные глаза. Язык наполовину свесился из брызгающей пеной пасти, бык опустил рога. Совсем близко. Она стояла недвижимо, все происходило медленно, так медленно… И вот уже весь мир — бычья голова, и острый рог заслонил горизонт. Она привстала на цыпочках, ощутила вонзающийся рог и взлетела — вверх, вверх, прочь, прочь! Далеко-далеко!

Видимо, он потерял сознание. Часы пробили два. Сколько же ударов он не слышал? Но голова была совершенно ясная, никакой боли, никаких голосов.

Фредрик сел, прислонясь к стене. Нельзя поддаваться безумию, нельзя больше терять сознание. Он должен сосредоточиться.

— Ты превозможешь и это, Фредрик Дрюм, — громко сказал он себе.

Пусть даже сейчас он не видит скорого решения проблемы — все равно что-то произойдет. Непременно. «Мысли, — сказал бы Тоб, — мысли способны творить чудеса. Нужно только суметь воспользоваться этой силой». Что ж. Мысли так мысли. Единственное оружие, которым он располагает.

Фредрик стал размышлять.

Час за часом голова оставалась ясной, оглушительный бой часов уже не бросал Фредрика на пол, только подчеркивал реальность ситуации, разносил его вибрации над городом, который скоро должен был проснуться. Темная каменная стена заменила Фредрику экран — на ней проецировались лица, тексты, ждущие дешифровки.

Он пристально изучал тексты.

Когда часы пробили восемь утра, перед глазами Фредрика Дрюма стоял полностью дешифрованный текст. Страшный текст, от которого его пронизало холодом, от которого мозг кипел, воспламенился, готов был взорваться: он сам во всем виноват.

На волю. Вырваться на волю! Возможно, Женевьева еще жива. Думай, Фредрик, думай! Прижимаясь лбом к узкой щели в стене, он направлял сквозь нее свои мысли.

Концентрированный луч, незримый поток мощнейших нейтринов, частицы-призраки.

Стук снизу заставил его вздрогнуть. Там кто-то есть! Он заколотил по крышке люка кулаками. Почувствовал, что она движется, отполз, увидел руки, поднимающие крышку, увидел яркий свет и чихнул.

Показался полицейский — тот самый, вместе с которым он вчера поднимался сюда. Заметив Фредрика, он что-то крикнул кому-то вниз. И обрушил град проклятий на узника, который не мешкая ступил на стремянку, спускаясь следом за своим спасителем. Возле колокола стояли еще трое.

Появление норвежца было встречено новым потоком бранных слов и бурной жестикуляцией. Его жалкий вид и измученное лицо страдальца ничуть не смягчили их суждение об этом типе, который отвлекает полицию пустяками в разгар расследования чрезвычайно сложного дела, волнующего всю Францию и требующего от французской полиции напряжения всех сил.

Фредрик не стал отвечать. Сопровождаемый полицейскими чинами, он покорно спустился по лестницам вниз, вышел из церкви и пересек площадь. Его отвели в участок.

Комиссар был очень занят, и Фредрику пришлось ждать в коридоре. Он тяжело опустился на первый попавшийся стул. Перед глазами плясали искры. Секунды отзывались болью. Время, время! Возможно, Женевьева еще жива.

Наконец начальник освободился, и Фредрик проковылял в кабинет. Глаза начальника смотрели далеко не милостиво и не снисходительно, и когда Фредрик приготовился сесть, он взревел:

— Стоять, негодяй! Довольно, конец твоим выходкам!

Комиссар дернул толстыми красными пальцами отворот своего френча, одна из больших медных пуговиц не выдержала такого обращения и покатилась по полу под шкаф, провожаемая взглядом Фредрика.

— Два дня, повторяю: даю вам два дня на то, чтобы уложить вещи и убраться из страны. Вы персона нон грата во Франции, слышите?

— Не слышу, не понимаю, — ответил Фредрик, отойдя к стене и рассматривая ободранные кончики своих пальцев, сломанные ногти.

— Черт дери, — прорычал комиссар, стуча по столу костяшками. — С вашими дурацкими несчастными случаями вы дважды отнимали у нас драгоценное время. Вы сплошной ложный след. Вы бревно, вы тень, вы болван, иностранец, который в довершение всего увивается около наших девушек.

Комиссар продолжал изрекать странные обвинения, Фредрик слушал, но не слышал, сделал два шага вперед и ухитрился чихнуть с широко раскрытыми глазами.

— Можете идти, — закончил начальник, — и если через два дня вы еще будете здесь, вас закуют в кандалы и отправят домой к вашим ледникам. Вон отсюда!

Фредрик поклонился.

— Чаны, мсье, ищите в чанах. Ищите как следует. — Он направился к двери.

— Стойте! Что вы хотите этим сказать? Вам что-нибудь известно?

— Думайте, мсье комиссар, думайте. — Фредрик выскользнул за дверь и затрусил в гостиницу; в глазах у него рябило, подступала головная боль.

В вестибюле портье подал ему новое спешное письмо.

— Опять серьезный несчастный случай? — Он смотрел на грязную одежду Фредрика. — Мы сообщили в семь утра о вашем исчезновении. Подать вам завтрак в номер?

— Спасибо, — ответил Фредрик, принимая ключи.

Письмо было от Стивена, и письмо было длинное. Он прочитал его несколько раз.

То самое, чего он боялся… Фредрик сунул письмо в карман. Запил черным кофе два рогалика и почти укротил головную боль. Быстро принял душ, оделся — легкая куртка, брюки, кроссовки. Написал на листке бумага несколько строк, положил в конверт, на конверте написал фамилию начальника полиции. Вручил письмо портье вместе с двадцатифранковой бумажкой. Объяснил, куда и когда следует отнести его. После чего спустился на главную площадь.

Часы показывали половину десятого.

У него был еще в запасе час на то, чтобы подвести итог и составить план действий. Сев за столик у стены блинной, Фредрик заказал чай. Не первый раз он с этой позиции обозревал площадь, столы вокруг могучего дуба.

Закинув голову, Фредрик повел взглядом вверх по церковной стене до самой колокольни. Наблюдательный пост Лица. Четыре окна, обращенных на все четыре стороны света. Великолепный обзор. Вряд ли он ошибется, предположив, что именно там Лицо помещал своего наблюдателя с переносной рацией. Вспомнилась рация на комоде у Марселя Оливе.

Оливе. Все еще лежит на ступеньках в подвале? Или Лицо убрал его оттуда? В любом случае это не играет роли, пока полиция не забила тревогу. Следующие несколько часов все решат. Под угрозой жизнь по меньшей мере еще одного человека.

Он не столько пил, сколько всасывал чай.

Двое пересекли площадь перед ним, и Фредрик узнал одного: старина Шармак. Всегда на площади или около нее. Увидев Фредрика, Шармак засеменил к его столику. По лицу старика было видно, что у него важные новости. Фредрик не успел даже толком поздороваться, как Шармак приступил к рассказу.

Полиция задержала Найджела Мерло.

Старик говорил сбивчиво, пришлось для успокоения поднести ему бока вина. Наконец Фредрик разобрался в сути. Полиция давно присматривалась к Найджелу Мерло. Его подозревали в незаконном вывозе французского имущества за границу. Под «имуществом» в данном случае подразумевались кости и черепа, добытые в пещерах и на кладбищах. Охотники на такой товар — особого рода коллекционеры в США, и Мерло недурно зарабатывал на черепах. Теперь вот полиция схватила его. Осквернение могил — это же позор, верно?

Фредрик кивнул, барабаня пальцами по столу.

— Сейчас его допрашивают, — продолжал Шармак, — и я могу поспорить на мое лучшее вино, что у этого мерзавца на совести не одно преступление. Совсем новые кости ведь тоже ценятся высоко — так я говорю, норвежец?

Фредрик прокашлялся.

— На мой взгляд, Найджел Мерло — жадный до денег глупый мошенник, — сказал он. — Но никакой не убийца. Если ты намекаешь, что он причастен к таинственным исчезновениям людей, то, по-моему, ты ошибаешься. Точнее, я знаю, что ты ошибаешься.

— Но, мсье… — Шармак привстал со стула.

— Полиции, — перебил его Фредрик, — известно больше того, о чем информируют общественность. Конечно, то, чем занимался Найджел Мерло, достаточно серьезно, но в главной драме он роли не играет. Думаю, скоро все выяснится. И боюсь, что для многих это будет сильным ударом.

Фредрик остановил взгляд на своей чашке.

— Вино, мсье Шармак, обладает многими свойствами — кому, как не тебе, об этом знать. Взять только все вариации запаха, вкуса, аромата, крепости, цвета. Нет двух одинаковых вин, а те, что кажутся одинаковыми, могут принять совершенно разный характер. Одни становятся божественным нектаром, другие — уксусом. Вино может открывать человеку его свойства, помочь ему познать себя, свои достоинства, свой нрав, свои страсти, оттеняя их. Мягкое вино делает мягкий нрав еще мягче, шипучее взбадривает, твоя энергия бьет ключом. Тысячелетиями вино было добрым бодрящим спутником человека. Но если, спекулируя сутью вина, попытаться втиснуть его в узкие рамки, подвести все тысячи вариаций под один ранжир, подчинить своей воле фундаментальные свойства, лежащие в основе процесса, могут возникнуть трагические последствия. К сожалению, история скрывает корни многих трагедий, так что нам не дано понять, что, собственно, произошло. Здесь, в Сент-Эмильоне, в одном из самых знаменитых в мире винодельческих регионов, совершено ужасное преступление. Преступление против вина и преступление против людей. Гениальное и сатанинское преступление, задуманное кем-то жаждущим власти — власти над вином и над людьми. Такое преступление не по плечу какому-то недалекому Найджелу Мерло. Не по плечу и сорвавшемуся с цепи психопату. Помяни мои слова, мсье Шармак, не пройдет много времени, как это чудовищное преступление будет раскрыто.

Старый виноградарь откинулся на стуле, внимательно глядя на Фредрика.

— Норвегия, — заговорил он наконец. — Норвегия — холодная страна. Там нет винограда, но есть много книг. Ты много читал, ты молод, и ты так тверд. Ты много думал с тех пор, как приехал сюда, думал, но ведь не только о вине? Расскажи старому виноградарю, что, собственно, происходит в нашем мирном красивом городе?

Фредрик покачал головой и зажал чашку между ладонями.

— Мсье Шармак, я устал. Не только от размышлений. Не спрашивай почему, придет время — узнаешь. А теперь я хочу побыть один. Мне надо приготовиться к важному делу.

Старик поднялся и пожал руку Фредрика.

— Изволь. Желаю тебе удачи.

Удачи. Он сказал это так серьезно и торжественно, словно знал, о чем речь.

Женевьева жива, Фредрик чувствовал, что Женевьева жива.

После всего, что творилось в башне, сейчас там не должно быть никого. Но Лицо, несомненно, знает, что он опять ускользнул, и теперь наверно ярится. Фредрик опасался, что на смену прежней тактике — инсценировке несчастных случаев — придут более откровенные, прямые методы воздействия. Противник приперт к стенке и сам балансирует на краю пропасти.

Найджел Мерло. Это имя он давно уже вычеркнул. Теперь можно вычеркивать и остальные. Кроме одного. Кончилось время ложных следов. Он долго был слеп, слишком долго.

Рассчитавшись за чай, Фредрик поднялся по улице Кадан к аптеке. Купил пузырек анисовых капель и свернул на улицу Жирондистов, где помещался ресторан «Жермен» с его маленьким баром.

Тот же молодой бармен весело приветствовал Фредрика.

— Я опять собираюсь разыграть своих друзей, — сообщил Фредрик. — Можно воспользоваться черным ходом?

Бармен живо кивнул, и Фредрик улетучился, оставив на стойке десятифранковую бумажку. Узкими улочками он быстро пробрался в северо-западную часть города, к древнеримским воротам. Перескочив через каменную ограду, очутился на виноградниках Шато Босежур Беко. На мгновение остановился, чтобы оглядеться. Никаких подозрительных силуэтов. Взяв курс на перелесок за виноградниками, он перешел на бег, спеша поскорее оказаться за пределами видимости для возможных наблюдателей в городе. Снова и снова нырял он сквозь шпалеры винограда. На краю перелеска сел на поваленное дерево и перевел дух, убеждая себя, что Лицо не мог видеть, как он покидал город.

За перелеском простирались ровные поля поместья Шато Гран-Майн. Сверившись с картой, Фредрик избрал юго-западный курс. К счастью, шпалеры тянулись в том же направлении, так что ему не надо было поминутно опускаться на колени, чтобы нырять через плетение лозы. Он бежал до кровяного вкуса во рту, и только решив, что достаточно удалился от Сент-Эмильона, сбавил темп.

Пересекая поля одного владения за другим, Фредрик увидел наконец промежуточную цель своей вылазки — Шато Грас Дье.

Собака не показывалась, и он проследовал прямо к двери главного здания. Постучал, вскоре появилась старушка, в которой Фредрик сразу распознал бабушку Женевьевы.

— Мсье Бриссо дома? — спросил он. И поспешил добавить — Я норвежец, друг Женевьевы.

Старушка была сухонькая, но сохранила чистые, красивые черты лица. Обернувшись, она что-то крикнула, и через несколько секунд Фредрик увидел на пороге мсье Бриссо. Измученное лицо, воспаленные от слез и бессонницы глаза красноречиво говорили, как он страдает.

— Заходите, мсье, — тихо произнес Бриссо.

Проводив Фредрика в маленькую гостиную, он предложил ему рюмку арманьяка.

— Я глубоко сочувствую вам и вашей семье, мсье Бриссо, — заговорил Фредрик. — Как вам известно, я последним разговаривал с Женевьевой, если не считать ее коллег и покупателей в аптеке.

Мсье Бриссо медленно кивнул.

— Я расскажу вам все с самого начала, — продолжал Фредрик. — Но прежде вы должны знать: по всей вероятности, Женевьева жива и скоро найдется. Ее случай отличается от предыдущих семи исчезновений.

Бриссо наморщил лоб, глаза его оживились, и он сделал несколько глотков арманьяка.

Фредрик не торопился. Поведал обо всем, что случилось с ним после приезда в Сент-Эмильон, о своей работе, об увлечениях. Подробно остановился на своем главном хобби. Рассказал, как они с Женевьевой посетили пещеру около Гитре и как он решил посвятить Женевьеву в свои злоключения. Под конец объяснил мсье Бриссо, как легли на место все пластинки жуткой мозаики, и вытащил из кармана письмо Стивена Прэтта. Прочтя его, мсье Бриссо в ужасе всплеснул руками и уронил листок на пол.

— Вы думаете… он в самом деле… но… — вымолвил он почти шепотом. — Это… это так ужасно, и тогда… Женевьева… нет, этого не может быть!

Он спрятал лицо в ладонях.

— Успокойтесь, — сказал Фредрик. — Как я уже говорил, с Женевьевой совсем другой случай. Ее взяли, чтобы использовать как приманку, вывести меня из равновесия и сделать легкой добычей. И это почти удалось им, но только почти. Вот я перед вами, и теперь я знаю все.

— Это чудовищно, — простонал мсье Бриссо.

— Да, это чудовищно, — тихо произнес Фредрик.

Они посидели молча. Затем Фредрик поднялся.

— Я кое-что подсказал полиции. Но мне надо быть там раньше них, есть вещи, которые я должен выяснить, прежде чем поднимется муть и будет трудно что-либо разглядеть. Мне спокойнее оттого, что теперь и вы в курсе дела. Ровно без четверти четыре вам надо позвонить в полицию и сообщить слово в слово то же, что говорится в письме, которое я оставил у портье. Необходимо подстраховаться. У нас нешуточный противник.

Помешкав, он продолжал:

— Но прежде всего, мсье Бриссо, мне хотелось бы воочию познакомиться с процессами, которые идут в чанах. Могу я попросить вас показать мне цех, где стоят ваши чаны?

— С удовольствием, если это вам поможет, — ответил Бриссо, и они проследовали вместе через двор к большому низкому строению, в котором приготовлялось вино.

Мсье Бриссо отпер дверь и включил свет. Вдоль одной стены размещались пять квадратных бетонных чанов высотой около трех метров, шириной около двух, с торчащим внизу краном. Перед одним чаном стоял работающий насос с двумя шлангами — один присоединен к крану, другой опущен сверху в чан. Сбоку у бетонной громадины стояла лесенка. Они поднялись по ней.

Заглянув в круглый люк, Фредрик увидел сплошное месиво бродящей мезги. Бриссо объяснил, что мезга всплывает на поверхность и насос нужен, чтобы брожение шло равномерно. Через несколько часов его передвинут к следующему чану.

Фредрик тщательно осмотрел крышку люка. Она была больше полуметра в диаметре и, судя по всему, герметически закрывала вместилище.

— Я верно понял, — спросил он, — что брожение в чане длится около двух недель?

— Верно, — ответил мсье Бриссо. — Иногда чуть больше. Это зависит от качества винограда.

— А как убедиться, что брожение идет правильно?

Винодел вооружился черпаком с длинной ручкой, погрузил его в месиво и выловил пробу.

— Вот, — сказал он, — понюхай. По цвету видно, что мезга забродила. Бурый и серый — нужный цвет. Но дрожжи легче остальной массы, они всплывают, потому и требуется насос для циркуляции. Образование спирта должно происходить равномерно во всем объеме.

— Вы говорите, что дрожжи всплывают? И если не перемешивать содержимое, они соберутся в пленку на поверхности?

— Совершенно верно, — ответил мсье Бриссо.

Фредрик спустился по лесенке и пошел к выходу. Он увидел все, что ему было нужно. Бриссо последовал за ним и запер двери.

— Как отсюда быстрее попасть в Шато Лео-Понэ, если идти через виноградники? — спросил Фредрик, пиная ботинком дорожку.

— Лучше всего пройти несколько сот метров на юг по шоссе, до трактира. Там свернешь, и шагай прямо на восток. Минуешь два поместья и окажешься перед лесом, который окружает Шато Лео-Понэ.

— Спасибо, — сказал Фредрик.

Они постояли молча.

— Спасибо, — повторил Фредрик. — До свидания.

Мсье Бриссо крепко пожал его руку.

— Удачи тебе, мсье. Да хранит тебя Бог.

Дойдя до трактира, Фредрик вдруг почувствовал, что здорово проголодался. Поем, сказал он себе. Нельзя лезть в драку на пустой желудок.

Спросив у трактирщика, который час, он заключил, что может позволить себе посидеть полчаса. Заказал рагу из зайца и полбутылки «Шато Корбэ» 1979. Съев рагу и выпив почти все вино, Фредрик почувствовал себя на удивление бодро, вопреки выпавшим на его долю передрягам. Достал звездный кристалл и, поднеся его к глазу, поглядел на бокал, в котором еще оставалось вино. Края бокала отливали каким-то диковинным цветом. Не коричневым, не красным, не синим, вообще не поддающимся определению. И блики слабо пульсировали. Сигнал? Вспомнился прошлый раз, когда он пил «Шато Корбэ». Фредрик медленно кивнул. Все правильно.

Идя через виноградники на восток, он не встречал препятствий. Далеко в стороне остался первый замок — Корнэ-Фижак. Потом путь ему преградил ручей, и в поисках мостика пришлось немало прошагать на север. Время перевалило за полдень; тучи сулили дождь. На одном бугре он постоял, ориентируясь. На севере было видно сент-эмильонскую церковь. А прямо по курсу, которым он следовал, — лес, скрывающий строения Шато Лео-Понэ.

Фредрик стиснул зубы и сжал кулаки.

Отрезок до леса он успел одолеть до начала дождя, но тут хлынул такой ливень, что Фредрик поспешил укрыться под деревом с густой листвой. Долго стоять здесь он не мог, его поджимал собственный график. Дождь не унимался, но выбора не было, пришлось покинуть укрытие. Мгновенно Фредрик промок до костей. Почва раскисла, и он шлепал по грязи выше щиколоток. «Внешние трудности закаляют твое нутро, как сталь», — сказал бы Тоб. Однако Фредрик чувствовал, как его нутро пронизывает холод. Споткнувшись, он упал в канаву. Выбираясь наверх, обратил внимание на какие-то квадратные камни; это об один из них он споткнулся, даже содрал с него мох при падении. Повинуясь наитию, Фредрик принялся скрести камень, и вскоре из-под слоя мха и хвороста возникли контуры двух плит, разделенных широким просветом, из которого на него дохнуло сыростью.

Галло-римские развалины, сказал себе Фредрик. Которых не заметили ни владелец замка, ни полиция.

Он протиснулся в щель и очутился в небольшом подземном помещении. Опираясь руками о скользкие стены, сделал несколько шагов. Превосходный тайник…

Хорошо укрыться от дождя, но он должен двигаться дальше. Фредрик вылез через щель обратно. Постоял на краю канавы, озираясь. Постарался запомнить несколько приметных деревьев. Достав из кармана пузырек с анисовыми каплями, отошел подальше и побрызгал на землю вокруг тайника. После чего двинулся дальше.

Вскоре он увидел строения. Перед главным зданием стоял автофургон. Фредрик не спешил приблизиться, предпочитал как следует изучить расположение построек, прежде чем приступать к решительным действиям. Двери свежеокрашенного цеха были, судя по всему, крепко заперты. Без ключа внутрь не проникнуть. Перед главным зданием и цехом размещались два строения: какой-то сарай или конюшня и дом, очевидно предназначавшийся для управляющего и его семьи. Они были сильно запущены; вряд ли в них кто-нибудь обитал. Управляющий Шато Лео-Понэ, испанец Рибейра, наверно жил в одном из флигелей главного здания.

Фредрик отступил обратно в лес. Описал широкую дугу, чтобы зайти с тыла. Хотя дождь поумерился, он сильно продрог от сырого ветра, только что не стучал зубами.

Сзади к главному зданию, как и с фасада, примыкали два флигеля, так что в плане оно напоминало букву Н. Лес подступал совсем близко к одному из флигелей, и в несколько шагов Фредрик очутился у его стены. Почти все окна первого этажа, что здесь, что в других частях здания, были закрыты ставнями, но на втором этаже он увидел несколько открытых. Разглядывая их, Фредрик внезапно услышал душераздирающий крик, потом чей-то жалобный голос:

— Нет… нет! Не надо, не надо, оставьте меня!

Голос принадлежал Женевьеве Бриссо.

10. Он вооружается стремянкой, испанская река — вовсе не испанская река, и он вновь прибегает к анисовым каплям

Фредрик ощутил покалывание в ступнях, потом в икрах, бедрах, животе, груди, в голове; в висках застучала кровь, озноб сменился жаром, пальцы непроизвольно сжимались в кулак и вновь разжимались.

Женевьева жива, как он и думал все время, но кто-то ее истязает!

Бегом вернувшись в лес, Фредрик в отчаянии уставился на то окно, откуда, как ему показалось, донесся крик. Оно помещалось в другом, дальнем флигеле.

— В дом, ты должен проникнуть в дом! — прошипел он себе.

Капли дождя стекали по лбу на нос, он встряхнулся, как возбужденный конь, и негромко чихнул два раза подряд.

У самой стены одного флигеля высился большой вяз. Подойдя поближе, Фредрик внимательно осмотрел его. На уровне окон второго этажа от ствола отходили два толстых сука, однако их отделял от стены почти двухметровый просвет. Фредрик решил проверить од ну идею и снова отступил в лес.

Подойдя к конюшне с тыла, он забрался внутрь через разбитое окно. Кругом валялись оплетенные паутиной предметы упряжи, старый инструмент, однако искомого он здесь не обнаружил. Зайдя в отсек, где находились стойла, Фредрик по запаху определил, что здесь давно не было лошадей. Зато в одном углу он увидел то, за чем пришел: стремянку. Она была приставлена к стене под люком сеновала.

Фредрик тщательно осмотрел стремянку. Длиной не менее трех метров, старая, но прочная… Через то же окно он вытолкнул ее наружу, выбрался следом сам и, взвалив добычу на плечо, добежал до леса. Прячась за деревьями, снова прокрался к главному зданию.

Здесь он решил немного подождать. Слишком велик был риск, что его обнаружат, а потому следовало все время быть начеку. Если слух его не обманул, Женевьева находилась в дальнем флигеле. Сколько Фредрик ни всматривался в окна, он не заметил, чтобы за ними кто-то двигался.

Может, все-таки лучше выждать? Или решиться на сольный проход? Ему очень хотелось выяснить одну вещь, прежде чем вмешаются другие.

Сколько людей сейчас находится в замке? Помимо мсье Кардиля — вероятно, его испанский управляющий. А кто еще? Нет, невозможно стоять тут и гадать, надо действовать.

Подбежав к вязу, он приставил стремянку к стволу. Поднялся до первого сука и подтянул ее за собой. Несколько сухих веток сломались и упали на землю. Фредрик замер, затаил дыхание. Потом поставил стремянку на сук и полез дальше, пока не поравнялся со вторым этажом. Поглядел на ближайшее окно. Долго смотрел. Никого…

Снова подтянул стремянку, стараясь не обламывать больше веток. Положил ее на самый крепкий с виду сук, который близко подходил к окну, и стал толкать вперед. Сидя верхом на суку, сам двигался следом. Прикинул взглядом расстояние до стены — похоже, достанет. Теперь хватило бы сил держать стремянку на весу, пока не упрется в окно; хорошо еще, подоконник широкий.

Два раза он промахивался и едва не срывался вниз, увлекаемый тяжелым грузом. На третий раз самый конец стремянки лег на край подоконника. Он подал ее вперед, вплотную к стеклам, а свой конец после нескольких попыток сравнительно прочно примостил на развилке.

От всех этих трудов Фредрику стало жарко, и капли пота, смешиваясь с дождем, стекали в глаза.

Он пополз на четвереньках по стремянке. Глянул вниз. Высоко, но не смертельно, если упадет. Благополучно добрался до подоконника и смерил глазами раму. Обычная французская конструкция с ручкой внутри: повернешь, и откроются обе створки. В каждой створке по восьми маленьких стекол. Одно из них с трещиной.

Фредрик осторожно нажал. Стекло подалось внутрь. Нажал сильнее, чувствуя, как отстает замазка. Трещина расширилась, он просунул в нее указательный палец, порезался, но надавил изнутри на верхнюю часть стекла. Послышался треск, и осколки упали на траву внизу.

От волнения зачесалась голова. Кто-нибудь услышал?.. Он посидел, выжидая. Кажется, все в порядке. Высосал кровь из пореза, просунул внутрь кисть и с трудом дотянулся до ручки. Медленно повернул ее, окно открылось, и Фредрик быстро влез в комнату.

Она была совершенно пустая. Никакой мебели, обои местами отклеились. На полу — пыль и мышиный помет.

Подтащив за собой стремянку, он закрыл окно. Теперь никто не будет знать, что в дом проник незваный гость. Фредрик подавил чих, затем удовлетворенно усмехнулся.

Обследовав комнату, он остановил свой взгляд на двери. Подошел к ней и осторожно нажал на ручку. Дверь не подалась — заперто. Великолепно, Фредрик Дрюм, ты очутился в запертой комнате. Взламывать дверь — такой шум поднимется, что сбегутся даже те из обитателей дома, которые пользуются слуховым аппаратом.

Он снова прошелся по комнате, наступил на очень уж скрипучую половицу, попятился к стене и сел на пол. Отругал себя за то, что недостаточно основательно подготовил акцию.

Еще раз окинул взглядом стены. Кое-где торчали гвозди, на которых в былые, лучшие времена висели картины. И ему пришла в голову одна идея.

Присмотрев подходящий гвоздь, Фредрик принялся гнуть его и крутить, пока не ухитрился вытащить из стены. Подошел с ним к двери и втиснул в щель около замка. Гвоздь уперся в защелку, но сдвинуть ее не удалось. Щель была слишком узкая, и Фредрик принялся расковыривать гвоздем притолоку. Дело продвигалось медленно, однако дерево было не слишком твердое, и он отделял щепку за щепкой. Вот только шляпка гвоздя врезалась в ладонь и сдирала кожу, когда он сильно нажимал. Фредрик вырвал клок из рукава рубашки и обмотал шляпку. Сразу стало легче работать.

Не одна минута прошла, прежде чем образовалась достаточно большая дыра. Фредрик снова упер гвоздь в защелку и попытался сдвинуть ее. Она немного подалась, но тут же выскользнула. Повторные попытки ничего не дали, было ясно, что нужен еще один гвоздь. Который он и добыл тем же манером. Сразу дело пошло на лад. Один гвоздь держал защелку, пока второй упирался рядом и сдвигал ее. Еще, еще — раз! — и дверь отперта.

Фредрик перевел дух. Долго он провозился с этим замком… И все время напрягал слух — не послышатся ли голоса или шаги. Но похоже было, что весь этот флигель необитаем. Он осторожно отворил дверь.

Сперва Фредрик ничего не увидел — в коридоре было совершенно темно. Но вскоре глаза приспособились, и он заметил полоску света там, где флигель соединялся с главным корпусом.

Фредрик начал красться вдоль стены в ту сторону, то и дело останавливаясь. Тишина… Дойдя до приоткрытой двери в конце коридора, толкнул ее и замер от испуга, так громко она заскрипела. Тут же он услышал чьи-то шаги на лестнице!

Отпрянув назад, он поспешно вернулся в комнату, стараясь не шуметь. Прикрыл дверь и стал слушать. Шаги пропали, но ему почудились какие-то голоса. Фредрик стоял, соображая, как быть дальше. Похоже, легче разбить гранит погремушкой, чем довести до конца дело, которое он задумал… Но отступать нельзя.

Знать бы, который час теперь?

Наконец он собрался с духом и снова вышел из комнаты.

Дверь в конце коридора по-прежнему была полуоткрыта. Выйдя через нее, Фредрик очутился в просторном помещении, соединенном с первым этажом двумя лестницами. Прямо перед ним был вход во второй флигель. Он сделал несколько шагов, прижимаясь к стене, и остановился: снизу доносились голоса. Фредрик с трудом разбирал слова, однако уловил, что говорят двое, и говорят не по-французски.

— …havera uma coisa, senhor Ribeira — mulher bebe — tenho me examinado…[1]

Португальский язык.

Фредрик оскалил зубы в злобной усмешке. Рибейра, управляющий, про которого мсье Кардиль говорил, что он испанец… Так и сказал в тот раз: «Сеньор Рибейра из Испании!» Рибейра — португальское слово, означающее «река». По-испански река — «ривера», и фамилия пишется соответственно. Настолько-то Фредрик знает оба языка.

Голоса пропали.

Держась подальше от лестниц, он пересек помещение и вошел во второй флигель. Эта часть замка производила обитаемое впечатление, коридор освещался электрическими лампочками. Не думая больше об осторожности, Фредрик решительно подошел к первой двери и распахнул ее. Спальня с неубранной постелью… Следующая дверь была заперта, и он проследовал дальше. Третья дверь. От того, что Фредрик увидел в этой комнате, у него перехватило дыхание.

На кровати в углу в неестественной позе лежала Женевьева. Ее икры, бедра и живот были схвачены ремнями. Голова свисала с кровати, и черные волосы стелились по полу. Глаза были широко открыты, грудь часто вздымалась, изо рта вырывались нестройные булькающие звуки.

— Женевьева! — хрипло прошептал он.

Она не отозвалась.

На стуле возле кровати Фредрик увидел какие-то странные предметы; пластиковый шланг, резиновую грушу, измерительные приборы, пластиковый кувшин, содержимое которого цветом напоминало красное вино.

Фредрик упал на колени перед кроватью. Поднял голову Женевьевы и положил на подушку. Она повернулась и устремила на него пустой взор.

— Женевьева, что они сделали с тобой?

От нее пахло вином, и он понюхал содержимое кувшина. Судя по запаху — молодое вино. Но Женевьева не производила впечатления пьяной, глаза ее были не затуманенные и вялые, а лихорадочно возбужденные.

Дрожащими руками Фредрик принялся освобождать Женевьеву от ремней. Как только он убрал их, она рывком села и уставилась куда-то через его плечо.

— Может быть, он зайдет сюда завтра? Ты можешь идти, только оставь ботинки. — Она говорила быстро и твердо.

— Посмотри на меня, Женевьева, на меня! Это я, Фредрик, я пришел за тобой. — Он тщетно силился поймать ее блуждающий взгляд.

Внезапно у нее вырвался короткий лающий смех.

— Тихо, прошу тебя, не шуми! Они не знают, что я здесь, пойдем со мной! — Он взял Женевьеву за руку и потянул ее с кровати.

Она подчинилась ему, хихикая, словно предвкушала увлекательное приключение. У выхода из коридора Фредрик остановился, прислушиваясь. Тихо… Пространство до второго флигеля он одолел без проблем. Вдруг Женевьева остановилась и дернула его за руку.

— Ты же не разулся! В ботинках идешь! — Она смотрела на ноги Фредрика так, будто он совершил чудовищный поступок; сама Женевьева была босая.

— Потом, Женевьева, я разуюсь немного погодя. Пошли! — Он затащил ее в комнату, где лежала стремянка.

Закрыв за собой дверь, Фредрик остановился в раздумье. Предстояло решить довольно трудную задачу. В том состоянии, в каком сейчас находится Женевьева, не так-то просто переправить ее на дерево и спустить на землю. На всякий случай, чтобы не раздражать ее, он снял ботинки и поставил их на нал в углу.

— Только ночью, — улыбнулась Женевьева. — Тогда мы будем с ними говорить.

— С кем?

— Как с кем — с ботинками, — ответила она и опять хихикнула.

Шок, сказал себе Фредрик, у нее что-то с психикой. Он лихорадочно соображал: что они могли сделать с ней?

— Женевьева, — сказал он, подойдя к ней и бережно гладя девушку по щеке. — Это я, Фредрик. Постарайся понять то, что я сейчас скажу: мы должны уйти отсюда, иначе они нас убьют. Нам надо перебраться вон на то дерево и спуститься на землю. У меня есть стремянка, она дотянется до дерева. Сейчас сама увидишь. Это будет трудно, Женевьева, но мы должны справиться. Я все время буду держать тебя. Ты понимаешь меня, понимаешь, что мы с тобой должны быть осторожны?

Он поймал взгляд Женевьевы, но ее глаза по-прежнему ничего не выражали.

Она хихикнула и показала пальцем на его колено:

— Большая шишка.

Фредрик посмотрел — колено как колено, однако кивнул.

Веревка. Сейчас бы веревку, чтобы спустить ее вниз. Есть еще несколько минут, чтобы заглянуть в соседние комнаты; вдруг повезет, найдется что-нибудь подходящее.

— Женевьева, подожди здесь. Не выходи из комнаты, я сейчас вернусь. — Он неуверенно посмотрел на нее. Показал пальцем на ботинки. — Ботинки, побудь здесь, посторожи мои ботинки.

Она живо кивнула, и он поспешил выйти в коридор.

Все прочие комнаты в этом коридоре были заперты. Кроме одной. Веревки Фредрик не обнаружил, зато увидел несколько ящиков вина. «Шато Лео-Понэ» 1970. Схватив одну бутылку, он засунул ее за пояс под футболкой. Будет чем подкрепиться, если выберутся живьем отсюда.

Женевьева стояла, точно загипнотизированная, не сводя глаз с ботинок.

— Отлично, — сказал Фредрик, берясь за стремянку.

Вытолкав ее из окна, он примостил дальний конец на толстых ветках. Затем подвел к окну Женевьеву, и — о чудо! — еда легко перемахнула через подоконник, пробралась по стремянке к дереву и уселась верхом на суку. Помахала ему рукой и хихикнула.

Фредрик последовал за Женевьевой, прополз мимо нее и опустился на следующий сук. Подняв руки, потянул стремянку на себя. Слишком поздно увидел, что зацепил перекладиной ногу девушки. Женевьева потеряла равновесие. Выбросив руку, он успел подхватить ее, но стремянка сорвалась и с грохотом ударилась о стену дома, сломав по пути несколько сухих веток.

Где-то в здании неистово залаяла собака.

На секунду Фредрик застыл, потом взял Женевьеву за руку и приступил к спуску. Они стремительно скользили вниз между ветками; к счастью, девушка не сопротивлялась, и вот они уже на земле. Откуда-то доносились возбужденные голоса. Вместе с Женевьевой Фредрик нырнул в лес; секундой позже из-за угла флигеля выбежала лающая собака. Они продирались сквозь густой мокрый подлесок; сердце бешено колотилось в груди Фредрика, и лай раздавался все ближе. Он попытался сориентироваться на бегу, прикинул, что где-то здесь должен быть обнаруженный им подземный тайник, увидел приметные деревья. Прежде чем собака успела догнать их, он спрыгнул в канаву и потянул туда же девушку. Ползя на четвереньках, высмотрел лаз, и вот они уже сидят в холодном, темном, сыром подземелье.

Анисовые капли. Пригодились-таки. Какая собака устоит против запаха аниса! Лучшее средство сбить ищейку со следа.

Женевьева сильно дрожала, и он обнял ее одной рукой. Босые ноги девушки были расцарапаны в кровь. Сам-то он был в носках, но подошвы горели и ныли.

— Не бойся, Женевьева, — прошептал Фредрик. — Скоро будем в безопасности.

Она отодвинулась от него и громко произнесла:

— У вас у всех шишки. Большие шишки на коленях.

— Тс-с-с! — остановил он ее. — Пожалуйста, не говори так громко. Они услышат нас. Они хотят нам зла, Женевьева!

К ним в тайник доносились голоса, треск ломающихся веток. Преследователей было по меньшей мере двое, да еще собака.

— Гектор! — Звали собаку, которая явно упивалась запахом аниса. — Гектор, para casa![2]

Португальские слова — значит, кричит Рибейра.

Звук шагов приближался. Фредрик понимал, что с минуты на минуту их могут обнаружить. Теперь, когда он расчистил лаз, тайник нетрудно высмотреть. И ведь беглецы, что называется, провалились сквозь землю.

Вытащив из-за пояса бутылку, Фредрик пальцем протолкнул пробку внутрь. Сделал несколько добрых глотков и почувствовал, как по всему телу растекается тепло. Протянул бутылку Женевьеве, но она безучастно взяла ее в руки, как бы не понимая, что это за предмет. Тогда он сам сделал еще несколько глотков. Попытался собраться с мыслями.

Можно сказать, они очутились в ловушке… Как побудить Женевьеву оставаться здесь, чтобы сам он мог выбраться из тайника и отвлечь преследователей, увести их за собой? В одиночку он, возможно, сумеет незаметно выбраться из леса, добежать до соседнего поместья и обратиться за помощью. Но действовать нужно быстро.

— Гляди сюда, Женевьева! — Он схватил ее за плечо. — Шишки на моих коленях скоро пропадут, если ты постережешь мои носки.

Фредрик снял носки и положил на землю перед ней.

— Да, да, да! — радостно воскликнула девушка, поеживаясь от холода.

— Ни в коем случае не уходи от моих носков, сиди тихо и жди, пока я не вернусь. Понятно?

— Никаких шишек?

— Никаких, — заверил он. — Но у тех, которые там наверху, на коленях большие шишки, нельзя позволить им найти тебя и носки. Сиди совсем тихо, никуда не выходи.

Фредрик уже отполз к лазу.

— Твои носки теплые, — сказала девушка. — Я погреюсь.

— Да-да, теплые, — подтвердил он и выскользнул наружу.

Отойдя на четвереньках от лаза, Фредрик привстал и осмотрелся. Откуда-то слева доносился шум, но людей не было видно. Поодаль стояло большое дерево, чьи ветки спускались до самой земли. Выскочив из канавы, он метнулся туда. Прижался к стволу. Ни людей, ни собаки не видно…

Куда теперь двинуться? Ближайшее поместье расположено где-то за замком Кардиля, но чтобы попасть туда, надо пересечь подъездную дорогу. Все же Фредрик выбрал это направление. Похоже было, что сейчас его ищут по эту сторону дороги. Сразу выходить на открытый участок опасно, его увидят, наверно специально там подстерегают.

Высмотрев еще одно толстое дерево, Фредрик перебежал туда и громко заорал, чтобы отвлечь внимание преследователей от участка, где в тайнике сидела Женевьева. Поскользнулся, упал, но тут же поднялся, отделавшись хорошей ссадиной на правом локте. Вся одежда была вымазана жидкой грязью, волосы липли к глазам. Где-то позади вновь залаяла собака — услышала его крик.

Перебегая к следующему дереву, Фредрик вылил на землю остатки анисовых капель.

Теперь замок находился совсем близко справа от него. До подъездной дороги рукой подать. Фредрик залез под куст и сел передохнуть. Только бы Женевьева сидела там смирно! Он не сомневался, что девушку ждет верная смерть, если она выдаст себя. Женевьева слишком много знает.

Он слишком много знает. Знает все. Почти все. Фредрик скривил губы в гримасе, которая могла выражать смесь решимости с ненавистью. Он не чувствовал ни холода, ни боли, только жгучее нетерпение — скорей бы все это кончилось!

Донесшийся справа шум заставил его отползти подальше под кусты. Торопливые шаги по гравию на дороге… Сколько там людей? Он продолжал лежать, прислушиваясь, пока шаги не стихли. Собака, судя по всему, упивалась дивным запахом аниса.

Раздвинув кусты, Фредрик прямо перед собой увидел дорогу. Ему надо было пересечь около двадцати метров открытого пространства. Привстав на одно колено, он стартовал курсом на ветвистый кипарис по ту сторону дороги. Благополучно достиг цели и снова нырнул в кусты.

Тишина. В лесу царило безмолвие, только дождь монотонно шуршал по листьям. Остро пахло каштанами, гнилыми желудями, землей.

Фредрик достал из кармана кристалл и поднес к глазу. Лучи совсем не пропускали света. Звезда казалась совершенно черной, и никаких переливов. Такой он никогда еще ее не видел.

Он прикинул, как далеко может быть до соседнего поместья. Наверно, не очень — какие-нибудь сотни метров, считая от опушки. С этой стороны подъездной дороги лес был не такой густой, и, по расчетам Фредрика, до виноградников оставалось не больше ста метров. Скоро ты будешь в безопасности, Фредрик Дрюм, сказал он себе. Заручишься помощью и заберешь Женевьеву, которая сторожит твои носки. И боится шишек на коленях. Он яростно стиснул зубы при мысли о том, во что они ее превратили.

Высмотрев впереди подходящее дерево, Фредрик выполз из кустов. Только привстал для очередного рывка, как кто-то набросился на него сзади, и он зарылся носом в грязь.

11. Близнецы — точно две виноградины, он слышит голос Лица и чувствует, как мерзнут его босые ноги

Фредрик попытался встать, но удар по затылку вышиб искры из глаз, и он со стоном снова опустился в грязь. Как ни силен был удар, Фредрик не потерял сознание. Он зажмурился, изображая обморок. Кто-то ухватил его за ногу, выволок на дорогу и крикнул:

— Joao, aqui![3] Я поймал его.

Фредрик не решался открыть глаза, пытался на слух определить, сколько еще португальцев в лесу. Услышал быстрые шаги и другой голос:

— Отлично, Антонио, пока не приканчивай его. Сеньор желает получить его живьем. Он один, больше никого?

— Один, точно один. Похож на дохлую болотную крысу и еле дышит. Но я не сильно ударил, так что не моя вина, если помрет.

Фредрик сражался с светлячками, затеявшими пляску на внутренней стороне век. Они не заметили, что он увел Женевьеву? Только бы не заметили, тогда хоть она спасена. Он расслабился, уподобляясь лопнувшей камере, когда его приподняли и поволокли к дому. Да он и был лопнувшей камерой. Тебе бы резиновый клей и заплату, Фредрик, оказал он себе.

Они втащили его в уборную, затолкали в просвет между стеной и унитазом и заперли дверь. Выключили свет. От вони из унитаза ноздри непроизвольно расширились, и он чихнул три раза подряд. Вновь перед глазами вспыхнул фейерверк, и Фредрик едва не потерял сознание.

Он провел по лицу ладонью, стирая грязь. Нащупал вслепую рулон туалетной бумаги и вытерся как следует. Ступни были основательно исцарапаны, но Фредрик не скупился на бумагу, израсходовал весь рулон. Клочки заполнили унитаз, поумерив вонь.

Похоже, их было только двое… Двое плюс мсье Кардиль. Они, конечно, убьют Фредрика, но сперва предъявят хозяину живьем. Может ли он как-то изменить соотношение сил в свою пользу?

Чем он располагает? Ничем. Пулемет… Сейчас бы сюда пулемет. Уж он накачал бы всех участников этого чудовищного заговора таким количеством свинца, что без домкрата не уложить их в гробы. Никакой терпимости, никакого снисхождения. Пощечинами и шлепками они бы не отделались. Правда, в глубине души Фредрик сознавал, что не воспользовался бы пулеметом, даже если бы имел. Фредрик Дрюм не способен на преднамеренное убийство. Однако способен на многое другое.

Он ощупал стены уборной. От трубы под потолком тянулись веревки к ввинченным в стену крючкам. Вскарабкавшись на унитаз, он подергал трубу. Годится… Веревки тоже крепкие, хоть и рассчитаны, судя по всему, на сушку белья. Есть идея!

Сняв мокрую и грязную футболку, Фредрик сложил веревку вдвое и обмотал вокруг груди. Снова надел футболку. Концы веревки высовывались сверху сзади. Он перебросил их через трубу и опять взобрался на унитаз. Натянул концы и встал на цыпочки. Мало. Подтянул себя кверху еще, так что повис в воздухе лицом к двери в каком-нибудь полуметре от трубы. Взяв другую веревку, сделал петлю и надел ее себе на шею, а свободный конец привязал к трубе. Сойдет за висельника? Для полного сходства Фредрик высунул язык и выпучил глаза.

Не очень-то приятно было висеть таким образом, и он спрашивал себя, долго они намерены держать его здесь взаперти. Веревка резала грудь и подмышки, так что время от времени он брался за трубу и подтягивался на руках.

Шаги за дверью. Фредрик изобразил жуткую гримасу и свесил голову набок.

Зажегся свет, и дверь распахнулась. Выпученным глазам Фредрика предстали совершенно одинаковые лица двух мужчин лет сорока. Круглые, медно-красные, нос картошкой, маленькие глазки. Похожие друг на друга, как две переспелые виноградины сорта каберне-совиньон. Фредрику стоило великого труда не моргнуть и не пошевелить языком.

— Твою мать! — сказала одна виноградина.

— Merde![4] — вырвалось у другой.

Просунув головы внутрь, они недоверчиво таращились на висящего над унитазом пленника. Мгновенно прикинув расстояние, Фредрик оттолкнулся спиной от стены и выбросил ноги вперед. Удар пришелся точно в подбородки близнецам, и они с грохотом упали навзничь. Сверху через открытую дверь ему было видно только две пары грязных ботинок, неподвижно лежащие на паркете.

Фредрик поспешил освободиться от веревок и выбрался, прихрамывая, из уборной. Большие пальцы ног болели, как от вывиха. Втащив нокаутированных близнецов в клозет, он привязал их к унитазу. Один из них застонал, тогда он запихал обоим в рот грязную туалетную бумагу и обмотал голову веревкой так, чтобы они не могли выплюнуть кляп. Увидев выпавший на пол бумажник, не удержался — поднял и проверил содержимое. Прочел в удостоверении: Антонио Рибейра. Значит, второй — Жоао Рибейра. Близнецы. Известные в Сент-Эмильоне в единственном числе, под одним именем — мсье Рибейра, управляющий Шато Лео-Понэ.

Он запер дверь в уборную и выключил свет.

Фредрик осмотрелся. Большой темный зал… Наклонный пол подступал к широкому коридору, который замыкала огромная стеклянная дверь. Видимо, за ней находилась пристройка с дегустационным залом. Пока он соображал, в какой стороне искать мсье Кардиля, до ушей Фредрика донесся какой-то звук из комнаты за его спиной. Словно кто-то поставил на стол поднос с стеклянной посудой.

Он обернулся, увидел дверь. Подошел к ней вплотную, прислушался. Тихо… Рывком распахнул дверь и буквально впрыгнул в комнату.

За письменным столом сидел в своей коляске мсье Кардиль. Перед ним стояли два бокала и бутылка, а также штатив для декантировки. В руке он держал хрустальный кувшин, который с грохотом полетел на пол, когда Кардиль увидел Фредрика. Хозяин замка побледнел, глаза его полезли на лоб. Не давая Кардилю опомниться, Фредрик зашел сзади, откатил коляску на метр от стола и обыскал его карманы. Бросил в корзину для мусора обнаруженный пистолет. Все это было проделано молниеносно.

И сразу Фредрик ощутил полное спокойствие, даже какую-то вялость. Взобравшись с ногами на письменный стол, он почувствовал, как замерзли ступни, и поджал их под себя. Не сводя глаз с мсье Кардиля, порылся в карманах, достал и тщательно разгладил смятый лист бумаги. Это было письмо от его друга Стивена Прэтта.

— Нам все равно, откуда начинать, мсье, — заговорил Фредрик. У него пересохло во рту, и он охрип. — Эта история подобна кругу, огромному заколдованному кругу с длиной окружности в несколько тысяч лет. Так что, когда паук, когда тарантул запутался в собственной паутине, абсолютно безразлично, где начинать. Жаль, что ему не доведется отведать своего яда.

Кардиль молча таращился на него с полуоткрытым ртом.

Фредрик поднял письмо со стола и принялся читать — медленно и внятно:

— «Дорогой Фредрик,

ты с ума сошел, и я не могу взять в толк, во что ты теперь ввязался, но приходится верить тебе на слово, что дело чрезвычайно серьезное, речь идет о жизни или смерти. Мне пришлось потрудиться, и не один обет молчания был нарушен, прежде чем я наконец докопался до нужных тебе сведений о делкиголе.

Итак, синтетическим путем получить делкиголь довольно просто. Куда сложнее добыть, так сказать, естественный делкиголь, и насколько я понимаю, этим никто не занимался. Естественный процесс известен только в виде формул на бумаге. Наша этика не допускает производство делкиголя таким путем. Ты просил прислать подробные данные о получении органического делкиголя. Вот эти данные.

Как тебе известно, спирты получают посредством сбраживания некоторых веществ. Процесс брожения идет с участием микроорганизмов, при этом различные энзимы выполняют роль катализатора. Спиртовое брожение с применением сумчатых грибов — они же сахаромицеты или дрожжи — используется для сбраживания пива и вин. Но в сочетании с определенными микроорганизмами и при определенных условиях бродить могут также органические кислоты и белки, а также жиры, эстеразы и другие ферменты. В кишечнике человека сбраживание происходит с участием различных бактерий. Специфичен для человека один вид бактерий, который в большом количестве обитает в желудке. Участвует в сбраживании и фермент липаза, расщепляющий жиры. При синтезе с участием желудочной бактерии и фермента липаза в среде, содержащей жиры и сахара, может получиться особый вид сумчатых грибов, способствующий образованию амилового спирта делкиголя. В организме человека упомянутая желудочная бактерия отделена от фермента липазы, так что сколько бы мы ни потребляли сахара и жиров, такой вид дрожжей не образуется. Если же соединить бактерию и фермент вне человеческого тела в жидкой смеси, содержащей жиры и сахара, этот вид может образоваться довольно быстро. Есть, однако, один фактор, исключающий такую возможность: вне живого человеческого тела желудочная бактерия погибает в несколько секунд. Погибает она и в случае смерти человека. Таким образом, единственный способ получения делкиголя «естественным» путем — поместить живого человека с распоротым животом в раствор, богатый жиром и сахарами. Если человек еще проживет несколько часов или сутки, образуется упомянутый выше вид сумчатого гриба. Но спасти человека уже невозможно. Микробный синтез смертелен. Так что сам понимаешь — вряд ли кто-нибудь станет заниматься «естественным» производством делкиголя, тем более что он не находит широкого применения и к тому же, как я писал тебе в предыдущем письме, ядовит. Кстати, я разузнал также кое-что о токсическом действии делкиголя, если тебе это интересно.

Почти весь первый месяц после его производства делкиголь очень опасен, его потребление может привести к неизлечимым физическим и психическим заболеваниям. В это время специальные приборы позволяют достаточно легко отличить делкиголь от обычного спирта. Если же делкиголевые дрожжи используют для сбраживания пива и вина вместе с обычными, безвредными сахаромицетами, то после долгого хранения даже химики не смогут отличить продукт от обычного спирта. Через год-другой он будет обладать точно такими же свойствами, как знакомый нам спирт. Но пить его опасно, причем последствия скажутся лишь несколько лет спустя в виде, как я уже говорил, дефектов нервной системы и коры головного мозга. Возможно также пагубное воздействие на хромосомы.

Ты доволен?

Твой друг Стивен».

У Фредрика потемнело в глазах, и он уронил письмо на пол. Провел языком по пересохшим губам. Только теперь смысл заключительного абзаца полностью дошел до него: опасность потребления свежего делкиголя. Что было в кувшине на стуле у кровати Женевьевы? Неужели они заставляли ее пить это страшное вино? Пластиковый шланг… Он скрипнул зубами и вперил взгляд в лицо притихшего, бледного мсье Кардиля. Тот поднял тонкую, словно девичью руку и вытер уголки рта, из которых сочилась слюна.

— Последствия, — отчеканил Фредрик, — вы не знали о последствиях. Или не пожелали считаться с ними.

Кардиль затряс головой.

— Мы., мы как-то не подумали об этом… — тихо произнес он.

— Но в погоне за богатством и славой, стремясь создать сенсацию на рынке вин, вы не остановились перед тем, чтобы истязать и убить семь человек.

Фредрик негодующе крякнул и сжал кулаки, так что суставы побелели.

— Вас подвели две серьезные ошибки, — продолжал он. — Вы натравили на меня этого вспыльчивого себялюбца Марселя Оливе, надеялись таким образом избавиться от меня. И вы послали на анализ специалисту пробу молодого вина. Если б Марсель после неудач с его хитрыми ловушками не ударил меня со зла тогда около гостиницы и если бы вы подождали годик с отправкой пробы, возможно, ваша затея и удалась бы. Но Фредрику Дрюму не впервой решать сложные ребусы. И он силен не только рассуждать. Ваши две обезьяны, похожие на подгнившие виноградины из Португалии, обезврежены. Марсель Оливе тоже. Так что вы проиграли. Сколько еще членов в вашей шайке? Говори, мсье Кардиль — или правильнее называть тебя сеньор Гардиллейро? Мне важно узнать одну вещь, прежде чем за дело возьмется полиция.

— Я… я ничего дурного не сделал, — промямлил Кардиль, снова вытирая губы. — Я не знал всего… я даже боялся смотреть. Это Антонио и Жоао… они… они похитили каждый по одному человеку. И Марсель… он так загорелся… по-моему, он похитил… привез… четверых… точно не знаю. А еще… еще…

— А еще участвовала я! — произнес за спиной Фредрика чей-то совсем тихий, мягкий голос.

Он живо обернулся и увидел направленное на него дуло пистолета. Рука, держащая оружие, была тверда, холодная улыбка на лице над ним — красива. Улыбалась Майя Мануэлла. Майя Мануэлла Гардиллейро.

— Да-да, я. Небось уже сообразил. — Она подошла ближе, целясь в грудь Фредрика. — Я привезла первую жертву. Остальные трусили. Даже Марсель. Я похитила Соланж Тефлие.

Фредрик сполз со стола, чувствуя, как горят босые ступни. Именно это ему было важно узнать до появления полиции.

— Значит, ты была не на Мадейре седьмого августа? — выдавил он.

— Дурачок, — ехидно молвила Майя, садясь на стул возле двери. — Глупенький Фредрик Дрюм мог бы смекнуть, что у Майи не только острый ум. У нее еще острые ногти и стальные пальцы. И Майя умеет ненавидеть, как никто другой. Вот почему Майе пришлось сделать почин. Неужели дурачок не догадался?

— Нет, — прошептал Фредрик. — Не догадался, что ты самолично участвуешь в этом зверстве. Хотя понимал, что идея твоя. Ты раскрыла остальным сенсационный смысл моих толкований линейного Б. Последние часы я с ужасом думал о том, какова твоя подлинная роль в этом деле.

Он снова сел на стол, совсем опустошенный.

— Это твой конец, Фредрик. А жаль, потому что ты молодчина. Хорошо соображаешь. И не трус. В смелости тебе не откажешь. Теперь тебя ждет пять пуль. Одна от имени Марселя, по одной от имени близнецов Жоао и Антонио, одна от Хорхе, который сидит в коляске, и наконец, одна от меня. Майя ненавидит. А когда Майя ненавидит, она убивает элегантно, спокойно и хладнокровно.

Рука, державшая пистолет, не дрожала. Лицо выражало твердую решимость без тени ярости.

Лицо.

Это говорило Лицо. Фредрик озяб. Настенные часы показывали без восемнадцати четыре.

— Майя, — тихо произнес он, — почему? Ради Бога, объясни — почему?

— Я отвечу, — сказала она. — Ты достоин знать причину.

Она перешла на норвежский, говорила отрывисто и резко.

— Шестнадцать лет назад, в 1969 году, за пять лет до апрельской революции в Португалии мой отец покинул Каникаль, покинул Мадейру, забрав с собой весь свой капитал. Он знал, что фашистов скоро свергнут. Он сам был фашистом, почитателем Салазара. Первый богач в Каникале, он владел там заводом для выварки китового жира и еще двумя фабриками. И вот он со своими деньгами покинул остров, бросив мою мать и меня. Бросив жителей Каникаля, которые остались без работы. Перебрался в Норвегию и, как тебе известно, еще больше разбогател, вложив все свое состояние в нефтяную промышленность. В новой стране он стал могущественным человеком. Мой брат Хорхе жил во Франции, он учился там, когда отец оставил Мадейру. И вот мы собрались втроем — наша мать, Хорхе и я — и постановили сделать все, чтобы отомстить отцу за предательство. С помощью хороших друзей, которые поручились за него, Хорхе получил заем в банке и купил это поместье. А я отправилась в Норвегию, чтобы проследить, чем там занимается отец. Мы хотели разбогатеть, заработать кучу денег и втайне скупить возможно больше акций в предприятиях отца. Хотели вытеснить его, заполучить контроль над всем его имуществом и вернуть капитал в наше нищее селение на Мадейре, где людям нечем платить врачу. Забытый уголок Европы… Но это оказалось не так просто, как мы думали. Непросто разбогатеть в Норвегии. Когда же мой брат Хорхе попал в аварию и был парализован, дела наши пошли совсем плохо. Владельцу замка в Сент-Эмильоне тоже непросто разбогатеть. Но мы не расставались с мечтой и упорно трудились. Наш ресторан «Кастрюлька» приносит прибыль, Фредрик, мы прилично зарабатываем. Но Майю не устраивают такие темпы. И у Майи есть голова на плечах. Майя следила за такими, казалось бы, пустяками, как твое маниакальное увлечение дешифровкой древних текстов. Ты помнишь, конечно, с каким интересом я читала и обсуждала твои записи. У тебя было столько версий толкования линейного Б, так много. Но ты, неисправимый педант, не прочитал в них простой, практический, естественный рецепт. Ты стремился к стопроцентной точности. Практическая суть тебя не занимала, пока все буквы и слова не расставлены по местам. Может быть, в тебе слишком много от математика? И недостает воображения? Но у Майи с фантазией все в порядке, и она поняла. В свободное время она принялась изучать минойскую историю, но ты ничего не понял, а Майя поняла. Она постигла вдруг смысл четырех древнекритских куплетов, которые ты почти правильно расшифровал.

Священный бык — наше последнее оружие

с отвагой и силой он дарует нам свой напиток

жертву его мы помещаем в кувшин

мед, масло и живое сердце даруют видения.

Трех девушек приуготовили два быка

в кувшине они вместе с медом созревали

и с маслом из маленького кувшина

и получился добрый крепкий напиток.

Кувшин где медленно умирают живые

в смеси с медом и маслом

дает вину крепость и силу

наши храбрые мужчины выходят в море.

Юная девушка что получила от быка благословение

в кувшине обретает смерть и вечность

спит и дарует нам златую силу

вина, винограда, солнца.

Майя рассмеялась, держа под прицелом грудь Фредрика.

Она прочитала ему толкования четырех глиняных плиток, в том числе Пи Та 641, толкования, которые он набросал на отдельных листках, которые обсуждал с Майей и Тобом, пока искал ключ к знакам группы Т. Они не были совершенными, но до смысла можно было докопаться, зная что-то о минойской культуре.

И Майя докопалась. Она проникла в суть и сделала выводы. Простые выводы. Вероятно, она права: он педант. Сначала должен все разложить по полочкам и только потом задумывается над смыслом. Что бы ему раньше… Пустое, теперь уже поздно. Он опустил взгляд.

— Там на столе, Фредрик, стоит вино, которым ты причастишься перед смертью, которое мы собирались предложить тебе позавчера, когда ждали тебя на дегустацию. Мы думали тогда же ликвидировать тебя. Но ты не приехал, а явился внезапно вчера, когда дома был только Хорхе. Отведай же теперь доброго вина, Фредрик. После чего ты отправишься в большой чан, к семи остальным. У нас теперь достаточно нужных дрожжей, так что к содержимому чана будет добавлена крепкая кислота. В несколько часов она уничтожит все следы. Затем мы тщательно вымоем чан.

Она зловеще прищурилась.

Мсье Кардиль, он же Хорхе Гардиллейро, обрел нормальный цвет лица. Подкатив на коляске к столу, он наполнил вином два бокала.

Фредрик посмотрел на бутылку. Вино было не сент-эмильонское, а пойякское. Одно из самых изысканных в мире красных вин — «Шато Латур», к тому же урожая 1938 года. Ишь ты, перед смертью ему предлагают поистине хорошее вино. Своего рода комплимент?

— Экономика, Майя, — сказал Фредрик и прокашлялся; на часах было без двенадцати четыре. — Ты плохо разбираешься в экономике, особенно в норвежской. Ты в самом деле думаешь, что вам удастся разорить вашего отца? Насколько мне известно, Артуро Гардиллейро владеет акциями целого ряда крупных и мелких фирм, его капитал вложен в солидные предприятия с несколькими совладельцами. Увы, Майя, как ни хорошо ты соображаешь, тут у тебя мозги не сработали.

Он говорил медленно, оттягивая время.

По лицу Майи скользнула тень, губы скривились в кислой улыбке. Но пистолет все так же твердо был направлен на грудь Фредрика.

— Как-нибудь справимся, — жестко произнесла она.

Хорхе подал ему бокал, и на мгновение Фредрик словно перенесся в другой мир. Внимание сосредоточилось на изысканном вине, он понюхал его, пригубил. Пригубил еще, сделал добрый глоток, почувствовал, как носовую полость заполняют тончайшие ароматы, даруя усладу и покой. Фредрик Дрюм в жизни не пил лучшего вина.

Без девяти четыре.

Майя тоже держала в руке бокал. Они вместе пили красное вино. Ему вспомнился прошлый раз, вечер накануне его вылета во Францию, тогда они распили полбутылки «Шато Корбэ» 1979. То самое вино, которое он пил сегодня в трактире и на которое смотрел через звездный кристалл, наблюдая пульсирующий свет. А кристалл Фредрика Дрюма никогда не пульсировал без причины.

— Но как же ты других подбила на такое дело? Не всякий согласится за деньги стать убийцей. Твой брат, Марсель Оливе, близнецы Рибейра… Как это тебе удалось? Чем ты их соблазнила?

Майя опять рассмеялась.

— Никаких проблем. Марсель Оливе был по уши влюблен в меня, и он получал то, чего желал, — почти. Ради меня он прошел бы вокруг света на ходулях. Антонио и Жоао, как и мы с Хорхе, готовы были на все во имя блага Каникаля. И они любили деньги. Когда я на первой нашей жертве, Соланж Тефлие, показала, как легко это делается…

— Расскажи по порядку, что с ней произошло, что ты сделала, — перебил ее Фредрик.

— Вот как, дурачку нужны детали, он желает видеть всю мозаику, все оттенки. Будет сделано, Фредрик, слушай. Чан был подготовлен по моим указаниям. Минойцы применяли смесь меда и оливкового масла. Мы наполнили чан такой же смесью. Я угнала автомобиль у Шато Берлик, там на подъездной дороге постоянно стоят незапертые машины. Эту женщину я подобрала на проселке у Ла Гафельер. Она попросила подвезти ее до Сент-Эмильона. В машине я угостила ее шоколадной конфетой. Конфета была с начинкой. Начинка быстродействующая, она сразу уснула. И даже не почувствовала, как я сделала надрез, перед тем как мы опустили ее в чан. Одна голова торчала над смесью. Она жила еще восемь часов, но так и не проснулась. Никакой боли не ощущала. Через сутки на поверхность всплыли делкиголевые дрожжи. Я волновалась — правильно ли все сделано. В общем, мы выловили дрожжи и перенесли в другой чан, где бродил виноград.

Фредрик смотрел на свои босые ступни. Ему стало не до изысканного «Латур» 1938. Рассказ о сатанинской процедуре из уст холодной, бесчувственной женщины, которая до такой степени возненавидела своего отца, старого фашиста, что сама презрела всякую мораль, — этот рассказ оглушил его. И к этой женщине он испытывал теплые дружеские чувства… Фредрик вдруг ощутил тошноту. Однако нельзя терять власть над собой, надо быть начеку.

Время.

До четырех оставалось еще несколько минут, и он заметил, что Майя Мануэлла начинает нервничать.

— Теперь мне почти все понятно, Майя, — медленно произнес Фредрик. — Не займись я толкованием линейного письма Б, семеро людей, чьи тела сейчас разлагаются в бетонном чане, были бы живы. Я помню, как ты уговаривала меня ехать в Медок, а не в Сент-Эмильон. Тебя не устраивало, что первым поставщиком вин для «Кастрюльки» станет Сент-Эмильон и главная роль в этой сделке выпадет мне. Удивительное совпадение, ирония судьбы — верно, Майя?

— Жаль, Фредрик, очень жаль. Ты мог бы жить-поживать, наслаждаясь своей работой и своим хобби. Теперь в «Кастрюльке» останемся только мы с Тобом. Ему я сказала, что отправляюсь на Мадейру проведать больную мать. У него есть помощники, несколько дней он управится сам со всеми делами.

Она приблизилась к Фредрику с угрожающим видом.

— Остановись, Майя, ты проиграла, ты…

— Довольно, дурачок Дрюм, тебе уже ничто не поможет. — Она прищурила один глаз. — За тобой последует Женевьева. Девять человек исчезают бесследно. Конечно, полиция еще долго будет копаться, но потом придется капитулировать. Необъяснимые исчезновения. Ты готов, Фредрик? Попрощаемся? Последний глоток вина?

Майя подошла почти вплотную.

Фредрик схватил бокал, лихорадочно соображая, как еще оттянуть время.

— Женевьева, — начал он, поднеся бокал к ноздрям, — Женевьева на свободе. Я освободил ее, она в безопасности. Так что вы все равно проиграли. Ты можешь убить меня, Майя, но это тебе не поможет.

— Ты хочешь взять меня на пушку. — Она побледнела. — Женевьева Бриссо, связанная по рукам и ногам, лежит в комнате наверху. Разве ты побывал в доме до того, как тебя схватили Антонио и Жоао? Кстати, где они?

Она растерянно оглянулась, точно не подумала об этом раньше. Крикнула:

— Жоао! Антонио!

— Побереги голосовые связки, Майя. — Фредрик заставлял себя говорить спокойно. — Я отравил близнецов в длительное путешествие. Иначе как бы я мог застать врасплох твоего брата?

— Это верно, Майя. — Хорхе покатил на коляске к двери. — Похоже, он что-то сделал с Антонио и Жоао.

— Оставайся здесь! — приказала Майя. Рука ее уже не так твердо держала пистолет. — Оставайся и смотри, как умрет Фредрик Дрюм!

Хорхе Гардиллейро развернул коляску, глядя на Майю с мольбой и страхом.

— Зачем… какой в этом смысл, Майя. Все это… все, что произошло… что вы сделали… как нам жить после этого? К тому же делкиголь опасен… очень опасен… посмотри, что стало с Женевьевой Бриссо.

— Болван, — прошипела Майя, — трус. Ты всегда был трусом. Ни разу не появился в цеху с тех пор, как мы начали это дело. Но от мечты о богатстве не отказывался. Нет уж, Хорхе! Твои обязательства остаются в силе. Оставайся здесь и смотри.

По глазам Майи было видно, что она вот-вот сорвется. Сжимая в руке бокал, Фредрик вдруг дико захохотал, показывая другой рукой на дверь за спиной паралитика. Майя растерянно оглянулась, в ту же секунду Фредрик нырнул за стол.

— Встань, идиот! — завопила Майя. — Не думай, что тебе удастся спрятаться!

Фредрик выудил из мусорной корзины пистолет, который отобрал у Хорхе Гардиллейро.

В эту минуту снаружи донесся вой сирен.

Три полицейских машины подъехали к главному входу, и в здание ворвалась целая армия сотрудников розыска. Майя опустилась на стул, бледная как простыня. Ее рука с пистолетом безвольно повисла. Хорхе круто развернул коляску и выехал в зал. Внезапно он весь обмяк, голова его поникла; Гардиллейро потерял сознание, и коляска сама продолжала катиться по наклонному полу.

Фредрик встал и вяло двинулся к выходу в зал, отрешенно наблюдая происходящее. Он видел приближающихся полицейских. Видел, как коляска с Хорхе Гардиллейро все быстрее катит к большой стеклянной двери флигеля. Услышал грохот, когда она с хода ударилась о высокий порог и парализованный владелец замка пробил своим телом стекло. Услышал резкий звук выстрела у себя за спиной.

Почувствовал, как бешено колотится сердце, и опустился на пол у стены, закрыв ладонями лицо.

12. Фредрик Дрюм плавает без трусов, но в купальной шапочке, и на высоте одиннадцати тысяч метров над Европой не спеша выпивает полбутылки «Шато Марго» 1981

Он медленно погрузился в воду. Она была подогрета, так что разница в температуре между ней и воздухом почти не ощущалась. В этот утренний час Фредрик был один в роскошном бассейне отеля «Терминус», расположенного вблизи от вокзала Сен-Жан в Бордо.

Он купался без трусов: время с десяти до одиннадцати было отведено для мужчин. Но шапочку пришлось взять напрокат, так было записано в правилах.

Оттолкнувшись от стенки, Фредрик медленно поплыл, чувствуя, как вода ласкает ноющие мускулы. Потом нырнул, всплыл в середине бассейна и лег на спину, рассматривая хитроумную мозаику вокруг больших белых стеклянных куполов на потолке.

Теперь он был свободен, все передряги позади.

Полиция допрашивала его долго и придирчиво. Приехавший из Англии Стивен Прэтт подтвердил показания Фредрика, высоко оценил его работы по дешифровке древних текстов, рассказал, что Фредрик обращался к нему за сведениями об амиловом спирте делкиголь. В конце концов французская полиция и пресса убедились, что Фредрик невиновен в преступных действиях, связанных с толкованием линейного письма Б. Убедились, что его записи попали в руки людей, совершенно лишенных совести. Что он сам далеко не сразу разобрался в их хитросплетениях. Очень уж все выглядело невероятным, понадобилось время, чтобы понять, что к чему.

Полиция сама уже вышла на след. В тот день, когда Фредрик обратился за помощью и попросил прислать отряд полицейских в Шато-Понэ, как раз начиналась проверка чанов в замках, которых в области насчитывается около тысячи. Полиция связала появление делкиголя с исчезновением людей, но на осмотр всех цехов ушла бы не одна неделя. Когда настала бы очередь Шато Лео-Понэ? Раньше, чем кислота стерла бы все следы в том чане? Уничтожила останки семи человек, а то и девяти, если считать его и Женевьеву?

Французская полиция не выразила благодарности Фредрику Дрюму. Правда, несколько газет воздали ему должное — петитом. Французы!..

Фредрик подплыл к бортику и развернулся. Шапочка была велика, ее приходилось поминутно поправлять, чтобы не сползала на глаза.

Майя Мануэлла была мертва. Она выстрелила себе в висок. Ее брат, мсье Кардиль, он же Хорхе Гардиллейро, тоже был мертв. Погиб от увечий, которые получил, когда своим телом вышиб стекло из створки огромных дверей. Бывший заведующий производством в Шато Озон, Марсель Оливе, был мертв. У полиции не возникло никаких подозрений в связи с его смертью, а Фредрик держал язык за зубами. Но братья-близнецы, виноградины Антонио и Жоао, остались живы, и они рассказали — рассказали все, что требовалось полиции.

Нажива. Все пятеро надеялись разбогатеть, если удастся производить приятное на вкус красное вино крепостью выше семнадцати процентов. Жажда наживы побудила братьев Рибейра участвовать в зверских преступлениях. Деньги были побудительным мотивом действий Майи Мануэллы и ее брата. Утопическая мечта свергнуть отца с его престола, отомстить ему и осчастливить нищее селение Каникаль на восточном побережье Мадейры толкнула их на преступление, какого еще не видывала Франция. Жажда наживы и слепая любовь погубили лучшего в округе винодела — Марселя Оливе.

Братья Рибейра клялись, что ничего не знали о вреде делкиголя. Дескать, вся компания была потрясена, прочитав высказывания специалиста об анонимной пробе. Однако они успокаивали себя предположением, что слова о долговременных вредных последствиях чистейшая выдумка, поскольку никто еще толком не проверял делкиголь. Что до несчастных семи жертв, опущенных живьем в смесь масла и меда, то близнецы уверяли, что те находились под наркозом и не испытывали боли. Особые дрожжи для производства делкиголя были получены и выделены, дальше они сами размножались. Так что больше убивать людей не было нужды.

Говорили братья Рибейра, которым предстояло искупить вину всей пятерки.

В сент-эмильонском морге стояло семь гробов. Похороны семи жертв должны были состояться одновременно. В истории знаменитого красными винами прелестного средневекового городка появился черный, траурный день. Линейное письмо Б…

Фредрик снова перевернулся на спину. Прямо хоть утопись…

Братья Рибейра рассказали. Про отличный наблюдательный пункт на колокольне, где открывался вид на все четыре стороны. Сверху они могли следить за всеми передвижениями Фредрика Дрюма. И поддерживать связь по радио с Марселем Оливе. Близнецы дежурили по очереди. В Сент-Эмильоне знали только одного Рибейру. Очень удобно для алиби.

Марсель Оливе… Это он устроил ловушку в лесу между Шато Фижак и Шато Шеваль Блан. Он столкнул Фредрика с парапета у старого монастыря. Он намалевал себе страшную рожу, чтобы напугать Фредрика. Но трюк с опасными шершнями придумал Хорхе Гардиллейро. Ловушку в каморке над колоколом устроили близнецы.

Каморка над колоколом. Это там Фредрик понял наконец, что к чему. Удары колокола не свели его с ума, напротив — свели воедино разбежавшиеся мысли, ярким лучом осветили темную стену, на которой он сумел прочитать нужные слова.

Сперва одно. Одно простое слово — desculpe. Что означает по-португальски «извините». Desculpe, сказал мсье Кардиль, когда у камина в дегустационном зале Шато Лео-Понэ задел коляской Фредрика. Не pardon, a desculpe. И еще: «…как ваш маленький ресторанчик там на Севере?» Откуда он знал, что у Фредрика Дрюма там маленький ресторанчик? Дальше перед глазами Фредрика возникли два лица — Майи Мануэллы и парализованного владельца замка. Одни и те же черты, тонкие, чистые, поразительно похожие. Недаром тогда на площади он спрашивал себя, где мог раньше видеть мсье Кардиля. Где-нибудь в другой стране? И не сообразил, в чем дело. Там и тогда на площади. Только потом, под оглушительные удары колокола…

Фредрик вылез на бортик, отряхнулся от воды, взял купальное полотенце. Посмотрел на свое тело. Синяки и ссадины. След от проволоки поперек живота. Эта метина надолго.

Линейное письмо Б. Жертвенный обряд минойцев. Быки. Смертельно раненные, еще живые девушки. Кувшин с медом. Брожение. Кости в больших кносских пифосах, которые не заинтересовали археолога Эванса. Созревающее в этих пифосах вино.

Смысл текстов линейного Б был очевиден. Он был очевиден давно. Майя Мануэлла послужила связующим звеном, которого он долго не видел. Связующим звеном между Сент-Эмильоном и Осло. Она знала, что рано или поздно Фредрик узнает. Тем самым он стал угрозой, которую непременно следовало устранить. Она последовала за ним в Сент-Эмильон. Сказав Тобу, что отправляется на Мадейру. И укрывалась в замке брата.

В каморке над грохочущим колоколом Фредрик прочел на стене заключительные строки.

Быки были спущены с привязи.

Фредрик тщательно вытерся полотенцем. Посмотрел на стенные часы. До визита в больницу еще целый час.

Словно в бреду, он потащил за собой в лес двух полицейских. Они неохотно последовали за ним. Он застал Женевьеву там, где оставил ее. Она сидела в подземном тайнике, прижимаясь к стене и дрожа от холода. На полу перед ней лежали грязные носки, она гладила их, точно живых комнатных зверушек. Женевьева встретила его словами, которые затем повторяла снова и снова: «Шишки становятся меньше, он скоро придет за мной, сейчас, наверно, уже ночь». И все. Фредрик никак не мог поймать взгляд Женевьевы, у нее были пустые глаза, устремленные куда-то сквозь него. Он обнял девушку, но она продолжала шептать все ту же бессмысленную фразу.

Полиция вела себя грубо. Их разлучили. Его затолкали в автомобиль и заперли. Ее увезли на другой машине. Всю первую ночь он провел в камере предварительного заключения. Когда же на другой день его наконец отпустили и Фредрик вернулся в гостиницу, он дозвонился до отца Женевьевы и узнал, что ее поместили в больницу в Бордо.

Стивен Прэтт, прибывший в Сент-Эмильон, помог ему, заказал номер в гостинице в Бордо. Выяснил, в какой больнице находится Женевьева Бриссо. После чего возвратился в Англию. А Фредрик остался в отеле «Терминус», с тем чтобы на другой день вылететь домой, в Осло.

Ну а дальше, что дальше?

Фредрик Дрюм, Пилигрим, вернется в Осло, в свой пансионат, в свой ресторан из дегустационной поездки в Сент-Эмильон, Франция. Дегустация. Какой дивный вкус во рту! Он поежился, стряхивая с себя последнюю каплю воды, и пожалел, что не может уплыть с ней куда-нибудь.

Больница Сен-Мишель находилась недалеко от гостиницы, и он решил пройтись пешком. Настроение было отвратительное, хуже некуда. Купание в бассейне не принесло облегчения. Мысль о том, что дела Женевьевы Бриссо, по всей вероятности, очень плохи, неотступно преследовала Фредрика. Ему стоило величайшего труда добиться разрешения главного врача навестить Женевьеву до отъезда в Норвегию. Врач твердил, что ей нужен покой, полный покой. В конце концов удалось все-таки его уговорить.

Фредрик Дрюм чувствовал себя во Франции персона нон грата. Ничего удивительного — каких только собак не вешали на него газеты. Были такие, что возлагали на него всю вину за случившееся.

Дойдя до площади Ренодель, он пересек ее по диагонали. Поглядел на солнце и чихнул. Последнее время его буквально преследовал чих. Спустился к воротам Моню и через них вышел на широкую улицу Карпентер. Задержался у газетного киоска, чтобы купить «Монд». Сегодня в ней ничего не говорилось о преступлении в Сент-Эмильоне.

Фредрик знал, что больница помещается где-то рядом с одноименной церковью. Порыскав, обнаружил вход. Прочел на доске: «Психиатрическая клиника» — и весь передернулся.

Близнецы рассказали, зачем была похищена Женевьева. Майя Мануэлла была вне себя от ярости, когда им не удалось обезвредить Фредрика. И, узнав, что он встречается с Женевьевой, приняла свои меры. Она подстерегла девушку вечером после работы. Как ей удалось уговорить Женевьеву выехать из города по южной дороге, братья не знали, им было только сказано, чтобы встречали Майю в условленном месте. Дальше они уже на своей машине доставили усыпленную жертву в Шато Лео-Понэ. Приманка… Женевьева была нужна, чтобы заманить в ловушку Фредрика Дрюма, заставить этого хитреца махнуть рукой на осторожность. Ее держали взаперти, и Хорхе Гардиллейро предложил проверить на ней действие делкиголя. Она отказалась пить добровольно, тогда они пустили в ход пластиковый шланг и резиновую грушу. Один Хорхе Гардиллейро знал, сколько делкиголя в нее влил таким способом.

А Хорхе Гардиллейро был мертв.

Фредрик нажал кнопку звонка, чей-то голос спросил, что ему угодно. Он назвался, сказал, зачем пришел, и дверь открылась. Медицинская сестра в монашеском облачении впустила его и попросила подождать. Она доложит главному врачу.

Серьезный пожилой мужчина в больших темных роговых очках представился — мсье Салливен, психиатр, — вяло пожал руку Фредрику и приступил к рассказу, не дожидаясь вопросов.

Охарактеризовал состояние Женевьевы как «временное слабоумие», могущее приобрести хронический характер. Она негативно реагирует на большинство стимулов, активность мозга, по показаниям приборов, намного ниже нормы. Внутренние органы как будто не поражены, но это еще ничего не говорит. О действии амилового спирта делкиголь известно очень мало, а то и вовсе ничего, заключил доктор Салливен. Только время может дать какой-то ответ.

Фредрика проводили в комнату для посетителей. На свидание отвели четверть часа. Психиатр напомнил, что пациенту нужен покой, главное — покой. Тогда можно еще надеяться на то, что со временем она вернется в «реальный мир».

Реальный мир?

На Женевьеве была широкая ночная рубашка и мягкие туфли. Волосы собраны в пучок на затылке. Лицо бледное. Их оставили вдвоем.

Фредрик смотрел на нее, однако девушка не смотрела на него. Они стояли прямо друг против друга, но глаза Женевьевы были направлены в какую-то точку за его левым плечом. Он обернулся. Голая желтая стена. Фредрик увлажнил языком пересохшие губы.

— Женевьева, помнишь пещеру около Гитре? Красивые рисунки?

Она повернула голову и погладила стену рукой.

— Ты видишь рисунки, Женевьева?

Она энергично кивнула и принялась усиленно тереть стену ладонью. Ее рука двигалась все быстрее, с оттенком агрессивности.

— Ты не хочешь сесть? — Он показал на диван и сел сам.

— Все ночи, — сказала она и улыбнулась.

— Все ночи? — Фредрик пытался уловить ход ее мыслей.

— Да, да, да! — Она трясла головой, прижимаясь спиной к стене.

У него все сжалось в груди. Он глотнул. Открыл рот, но слова не шли. Встал, подошел вплотную к Женевьеве, осторожно взял ее руками за голову, потерся лбом о ее лоб. Она захихикала.

— Скажи, как меня зовут. Только один раз — мое имя, — прошептал он.

Женевьева захохотала и снова прижалась к стене.

— Всего доброго, Женевьева, до свидания, я должен уйти. — Он направился к двери.

Она никак не реагировала.

В коридоре Фредрик подозвал медицинскую сестру и поблагодарил. Оставил записку со своим норвежским адресом и номером телефона. Может быть, в один прекрасный день Женевьева вспомнит…

На улице светило солнце. Низкое, бледное осеннее солнце между шпилями церкви Сен-Мишель.

Погасла надпись, предлагающая застегнуть привязные ремни. Фредрик Дрюм думал о своем компаньоне. Тоб настоял на том, чтобы не закрывать «Кастрюльку» в ожидании Фредрика. В помощь себе он нанял двух учащихся кулинарного техникума. Жуткие новости из Франции не выбили Тоба Тиндердала из колеи. Хотя история с Майей Мануэллой наверно потрясла его сильнее, чем это проявилось в телефонном разговоре. «Зверство, — говорил он, — зверство, как организованное, с которым мы сталкиваемся в обществе, так и индивидуальные его проявления, плод не какой-то иррациональной сущности человека, а растущей незрелости в отношениях с природой, властелином которой мы себя полагаем». Мудрые сентенции Тоба… Целительный бальзам для души.

Полет продолжался на высоте одиннадцати тысяч метров. Через четыре часа с небольшим он будет дома в Осло. Фредрик вытащил бутылку, купленную в аэропорту Бордо. «Шато Марго» 1981; вино из Медока. Налил в пластиковый стакан, в котором подали кока-колу.

Сотня вкусов, сотня ароматов… Если простой продукт, красное вино, существует в таком множестве вариантов, сколь бесконечно многообразие нашей жизни во всех ее проявлениях?

Он откинулся в кресле, обоняя и потягивая вино.

Шествие жрецов направилось к краю утеса. Их лица были покрашены охрой, скрывающей признаки болезни. Барабаны поодаль рокотали все громче и громче. Последние барабанщики. Последняя жертва. Болезнь никого не щадила. Сколько девушек было принесено в жертву? Сколько кувшинов с белыми костями выстроились в склепе? Ничто не помогало. Напиток давал силу, но болезнь неумолимо наступала. Их поколение было последним.

Жрецы остановились на краю утеса; далеко внизу простиралось море. Ветер срывал белую пену с разбивающихся о камни синих волн. Так и души их скоро унесет ветром. Невидимые глазом души. Жрецы выстроились полукругом около большого кувшина. Наполненного медом, чистым медом. Последняя жертва, затем наступит их черед. Длинной вереницей следовали за жрецами одетые в черное худые женщины и дети. Они несли факелы. Большинство мужчин были мертвы. Корабли стояли в гавани без кормчих. Неизбежный конец. Царь был мертв.

Жрецы возложили руки на кувшин. Еще громче зарокотали барабаны. Жрецы столкнули кувшин с утеса. Он упал в море. Скоро они сами последуют туда же. Только быки оставались жить. Дикие быки паслись на воле.

Стюардесса разбудила Фредрика. Самолет шел на посадку. Фредрик ошалело протер глаза. Вот, значит, как погибла великая минойская культура на Крите?

Он сильно чихнул раз, другой и застегнул привязной ремень.

Идар Линд

Яд змеи

Эта книга — детективный роман. Все персонажи и события, изображенные в романе, суть плоды авторской фантазии.

Любое возможное сходство с лицами, в том или ином качестве имеющими отношение к клубам знакомств по переписке, подобным описанному в этой книге, непреднамеренно.

Идар Линд

1

Человеку, вошедшему в вестибюль гостиницы, можно было дать на вид от тридцати до пятидесяти лет. Скорее тридцать, чем пятьдесят, впрочем, я так и не научился точно определять возраст людей азиатского происхождения. Что-то в его глазах навело меня на мысль, что у него в жилах, видимо, текла китайская кровь, но он был чуть смуглее тех немногих китайцев, которых мне до сих пор доводилось встречать. Может быть, малаец. Или филиппинец. Может быть, даже индонезиец. Крепко сбитый и невысокий, он напоминал одного когда-то знакомого мне моряка из Сурабайи.

Войдя в вестибюль и подождав, пока за ним закроется дверь, он поставил на пол желто-коричневый чемодан и осмотрелся вокруг с таким выражением, что было не понять, нравится ему здесь или просто придется довольствоваться этим пристанищем за неимением иных возможностей. Для того, кто собирается остановиться в «Отеле Торденшолд», этот момент часто бывает решающим. Однажды двое шведов — муж и жена, — подойдя к стойке портье, спросили у меня, как найти ближайшую гостиницу.

На этот раз «Отель Торденшолд» приобрел нового постояльца.

Он заполнил регистрационную карточку заметно дрожащей рукой, отчего запись получилась какой-то неровной и несколько неразборчивой: «Донаско, Марио. Шофер такси. Кесон-Сити. Филиппины». Прочитав ее, я понял, что выдавало в нем филиппинца. Ну хотя бы акцент в его английском произношении.

Марио Донаско, таксист из Кесон-Сити, взял ключи от номера с вежливым, едва заметным поклоном и уже готов был повернуться и направиться к лифту, но я сказал:

— Welcome ka sa Trondheim. Sana maganda ang iyong stay dito.

Марио Донаско посмотрел на меня так, как приехавший в Китай житель Бергена посмотрел бы на официанта тамошнего китайского ресторана, принесшего ему мясное блюдо, которое нужно есть палочками. Потом он улыбнулся:

— Pilipino ka ba?

— Прошу прощения, — ответил я по-английски, — признаться, этого я уже не понял.

Марио Донаско снова улыбнулся, но улыбка у него вышла печальная. Он тоже заговорил по-английски.

— Я спросил, не с Филиппин ли ты, — перевел он. — На тагалоге. Ты с Филиппин? Знаешь тагальский?

— Magandang umaga. Paalam sa iyo. Anong oras na? San Miguel Beer. Bastos, — произнес я. — Вот, пожалуй, и все. Я когда-то был моряком, много лет назад. У нас на норвежском судне один матрос был филиппинец. Он научил меня говорить «Добрый день!» и «Привет!», а еще «Который час?» и «Мерзавец!» по-тагальски, а еще ходить в бордель и на органные концерты. Нет, я не филиппинец. Я норвежец. А цвет кожи — это от бабки по отцовской линии. Она из Анголы. А мой отец — португальский кок. Моя мать три года была за ним замужем. Они жили здесь, в Тронхейме.

Я замолчал. У меня появилась дурная привычка наслаждаться первой реакцией людей, до которых вдруг доходит, что парень с иссиня-черными волосами и золотисто-коричневой кожей вовсе не иммигрант, а, наоборот, самый что ни на есть настоящий норвежец.

Прошло несколько секунд, и я понял, что мои ожидания оказались напрасны. Марио Донаско отреагировал не так, как норвежцы, когда им встречаются не поддающиеся логическому объяснению явления. Он вообще никак не отреагировал. У Марио Донаско не было никаких причин удивляться, что в этой стране встречаются люди разных национальностей, разных рас, разного цвета кожи. Я-то, во всяком случае, знал, что такого смешения разных культур, как на Филиппинах, вряд ли найдешь где-нибудь еще на свете.

На этот раз я попался в собственную ловушку. И почувствовал, как кровь стала приливать к лицу.

Такими вещами человеку в моей должности заниматься не пристало.

Вообще всегда опасно завязывать подобный неформальный разговор с постояльцем. Дежурный вопрос, как приезжему нравится Тронхейм, плосковатая шуточка, поверхностный, ни к чему не обязывающий комментарий — это пожалуйста! Все это можно сопроводить вежливой улыбкой, не закрывая себе пути для отступления. А что до неврастенических или полупьяных гостей с их словесным поносом, один вид которых, точно дорожный знак, предупреждает, что они готовы провести у стойки полночи в разговорах о всех своих многочисленных и важных комплексах, то на этот случай имеется масса незатруднительных способов разъяснить им основополагающий жизненный принцип: что ночной портье — персона важная и в данной ситуации, сделав исключение, он пожертвовал тебе частичку своего драгоценного времени, но если ты и в дальнейшем рассчитываешь на такое же любезное обхождение, будь добр как можно быстрее исчезнуть из его поля зрения.

Иной раз, бывает, и перейдешь эту тонкую грань. Тогда-то разговор и становится опасным, потому что он нарушает традиционное соотношение сил между гостями и портье.

В этот раз именно так и случилось. Но не потому, что кто-то из нас что-то сказал, а просто потому, что таксист из Кесон-Сити вообще вошел в вестибюль гостиницы.

Из карманов пальто, слишком толстого и теплого, чтобы его можно было использовать на каждый день на Филиппинах, и достаточно нового, чтобы быть купленным специально из расчета на норвежскую зиму, он вытащил пачку газет. Вчерашних, субботних газет, в основном тех, что всегда продаются в зале ожидания в «Форнебю».

— Я не понимаю по-норвежски, — сказал Марио Донаско. Улыбка исчезла с его лица. Он разложил передо мной на стойке «Афтенпостен» и ткнул пальцем в маленькую заметку на одной из средних страниц газеты. — Ты не мог бы перевести мне вот это? На английский?

Я перевел. Заметка была небольшая. Речь шла о том, что полиция завершила расследование убийства пятидесятивосьмилетнего Кольбейна Фьелля, владельца крестьянской усадьбы Фьёсеид. В прошлый понедельник его нашли в собственной постели с перерезанным горлом. Супруга убитого, Марсела Фьелль, двадцати двух лет, филиппинка по происхождению, в среду была подвергнута предварительному заключению. Полиция прекратила расследование, поскольку полагает, что уже собрано достаточно доказательств, позволяющих предъявить Марселе обвинение в убийстве мужа, который был на тридцать шесть лет старше нее.

Вот и все. Да и в других газетах сверх этого ничего не было. В «Дагбладет» и «ВГ» фотографии занимали больше места, чем текст.

По норвежским представлениям, она была красива. Дома, на Филиппинах, ее наверняка считали весьма ординарной. Правильные черты лица. Смуглая кожа. Волосы длинные и гладкие. На тонкой шейной цепочке красовалось массивное украшение. Мне показалось, он был китайской работы, этот искусно выполненный дракон.

Глаза у нее были такие же, как и у мужчины, стоявшего передо мной по другую сторону стойки.

— Это моя сестра, — объяснил Марио Донаско.

В большей степени, чем когда-либо раньше, мной овладело ощущение, что опасная грань была перейдена, как только таксист из Кесон-Сити появился в вестибюле «Отеля Торденшолд».

— Как ты думаешь, ее можно выкупить? — сказал Марио Донаско.

И сказал это абсолютно серьезно.

Понадобилось некоторое время, прежде чем до меня дошло, что он, собственно, имеет в виду.

— В норвежской правовой системе возможность выкупа исключена, — ответил я и почувствовал, что губы мои невольно сложились в снисходительную улыбку.

— Человека всегда можно выкупить, — возразил Марио Донаско. — У тебя есть знакомые в полиции? Или, может, среди судейских? Я не богач, но могу кое-что предпринять.

— Да, у меня есть знакомые в полиции, — сказал я. И прибавил — Нет, отнюдь не всегда можно выкупить человека. В Норвегии, во всяком случае, нельзя. Коррупции у нас нет.

Вряд ли он поверил моим словам. Собственно говоря, я тоже сам себе не поверил. Но и не видел причины выкладывать ему все эти, по филиппинским меркам, совершенно безобидные истории о замешанных в неприглядных делишках норвежских политиках муниципального масштаба. Он бы просто не понял, из-за чего весь сыр-бор разгорелся.

На моих губах уже не играла снисходительная усмешка.

Марио Донаско отошел на шаг от стойки. На какое-то время задумался. Почесал в густых черных волосах.

— Ты веришь, что она это сделала? — вдруг спросил он.

— Что твоя сестра убила своего мужа?

— Да.

— Не знаю, — ответил я. — Но думаю, что убила. Я не уверен, потому что у меня слишком мало фактов, чтобы судить об этом деле. Я знаю только то, что прочитал в газетах. И к тому же в Норвегии полиция редко кого арестовывает по подозрению в убийстве, если у нее нет на то достаточно доказательств.

— Ты сказал «редко»?

— Да.

— Ты не сказал «никогда»?

— Нет.

Он прошелся по вестибюлю. Поглядел на испорченный игровой автомат Space Invaders. Сел на обтрепанный диван. Перелистал лежавшие на столике перед ним газеты. Обнаружил, что это все те же субботние номера, которые я ему уже перевел. Несколько раз пригладил рукой свои черные волосы.

— Как тебя зовут? — спросил он, не вставая с дивана.

— Антонио. Антонио Стен.

— Зови меня Марио, — предложил Марио Донаско.

Он поднялся. Снова сел.

— Должно же быть что-нибудь о ней в газетах, — сказал Марио. — Больше должно было быть. Норвегия страна маленькая. И люди здесь закон соблюдают, насколько я слышал. О любом убийстве пресса наверняка под огромными заголовками пишет. Или, может, норвежцы так сильно о своем покое заботятся, что у них и желания нет о таких жутких вещах в газетах читать?

Ирония была скрыта не так глубоко, чтобы я ее не почувствовал.

— В газетах наверняка писали о твоей сестре, — предположил я. — И, думаю, много писали. Но точно сказать не могу. На прошлой неделе я читал только английские газеты. А в них если что о Норвегии и было, так это заметки о поп-группах.

Марио улыбнулся.

— Take on me-e-e, — пропел он.

Вид у меня, наверно, сделался несколько озадаченный, потому что он поспешил объяснить:

— Это все, что я знал о Норвегии до приезда сюда. Ну, еще, конечно, что норвежцы на нефти разбогатели и еще что здесь очень холодно.

Он поднялся, подошел к стойке, взял чемодан. Потом посмотрел на ключ от номера, который я ему вручил.

— Триста четвертый, — сказал он. — Это четвертый этаж, third floor?

— Третий, — ответил я. — В Норвегии отсчет ведут с первого этажа.

Он направился к лифту.

— Советую воспользоваться лестницей, — заметил я. — Лифт не работает.

Он изменил курс.

— Кстати, — сказал Марио и полуобернулся. — Сколько у вас за доллар дают?

— Самое большее семь с половиной крон, — ответил я, сверившись с табличкой, прикрепленной к стойке.

— В банке?

— Да. Но по такому же курсу и в гостинице можешь обменять. Всего на несколько эре меньше получишь.

— А на улице? — поинтересовался он.

— На улице?

— Да, на улице.

Он вытянул руки и сцепил пальцы.

Я снова снисходительно усмехнулся.

— Мой дорогой Марио, — сказал я, — в Норвегии не меняют деньги на черном рынке.

Он удивился.

Но когда стал подниматься по лестнице, во всей его фигуре мне почудилась снисходительная усмешка.

2

Марселе Донаско был двадцать один год, когда она распрощалась с семьей и с должностью секретарши в Кесон-Сити, городе в тропиках Филиппин. Совсем юной она переехала в не слишком-то гостеприимную страну Норвегию с ее холодной зимой. А год спустя очутилась за решеткой, в одиночной камере тюрьмы «Тунга».

Многие годы она переписывалась с иностранцами. Кольбейн Фьелль был всего лишь одним из нескольких ее норвежских корреспондентов. Они узнали о существовании друг друга с помощью некоего норвежского клуба знакомств по переписке, который специализируется на контактах с филиппинцами. Два года они переписывались, а потом пятидесятивосьмилетний фермер из Трённелага отправился навестить девушку. Два месяца спустя он выслал ей деньги на авиабилет.

По словам немногочисленных соседей хозяина уединенной усадьбы Фьёсеид, брак их оказался удачным и ничего особенного в их отношениях не было. Никто из соседей тесного знакомства с молодой супругой Кольбейна Фьелля не свел, но сам он был известен как человек покладистый и добродушный. К тому же у него было достаточно средств, чтобы окружить Марселу роскошью и уютом, чего ей так недоставало дома. Потому-то небольшое местное общество и потрясло известие о том, что молодая жена перерезала горло их старому соседу.

Злодеяние обнаружил почтальон в понедельник на прошлой неделе. Он заехал в усадьбу по службе, привез то ли бандероль, то ли денежный перевод и нашел Марселу в невменяемом состоянии. Ее лицо, руки и платье были перемазаны кровью. Она сидела в кухне на стуле с отрешенным взглядом и вряд ли вообще заметила его присутствие.

Почтальон нашел труп Кольбейна Фьелля в супружеской постели. У него была перерезана сонная артерия. Комната была залита кровью. На полу валялся кухонный тесак.

Через день Марселу арестовали.

Что до мотивов убийства, многие газеты сообщали, будто муж долгое время жестоко обращался с Марселой, и она в конце концов просто не выдержала. Соседи же высказывали недоумение, ведь Кольбейн Фьелль никогда агрессивностью или грубостью не отличался. Да и Марсела была такая маленькая и тоненькая. Нет, они ни за что не поверят, что он жестоко с ней обращался.

Сама Марсела полностью отрицала свою вину.

У полиции, однако, не было никаких сомнений. И вот теперь следствие закончено.

Я вернул кипу газет женщине за стойкой. Нет, не встреча с Марио Донаско побудила меня пойти в Народную библиотеку. Пробыв неделю в Лондоне, я и так изголодался по норвежским новостям. Но не отрицаю, что я проявил повышенный интерес ко всем материалам об убийстве в усадьбе Фьёсеид.

Печальная история.

Убийство всегда событие печальное. Но это было тем более трагическим, что совершила его молодая девушка, приехавшая в Норвегию в поисках счастья, спокойной и беззаботной жизни. А обрела она здесь всего лишь старого хрыча — супруга, который, судя по всему, не слишком нежничал с нею.

Я не очень-то доверился мнению многолетних соседей об убитом. Соседям редко когда выпадает случай на самом деле понять, что же скрывается за начищенной до блеска маской.

История о Марселе Фьелль, урожденной Донаско, печальна. И коротка.

И в ней совсем нет места для меня.

Так я думал.

3

У «Мишёнсотеля» я столкнулся с Акселем Брехеймом. Может быть, виноват был он, а может, и я. Я пребывал в меланхолическом настроении и думал не столько об идущих навстречу прохожих, сколько о происках норвежской таможенной службы. Вчера в Вэрнесе меня по традиции задержали в «зеленой зоне». Я попытался объяснить мрачному, но вежливому таможеннику, что личности с таким цветом кожи, как у меня, редко когда взбредет в голову провозить контрабанду, но ничего не помогло, пришлось-таки пройти всю процедуру. Включая личный обыск и осмотр анального отверстия.

Когда я снова оделся и сложил вещи в чемодан, он вдруг с торжеством, но все так же вежливо указал на мою кожаную куртку.

— На тебе ее не было, когда ты выезжал!

— Да нет, была, — возразил я.

— Она стоит не меньше шести тысяч, — определил таможенник.

— Верно, — согласился я. — Но я купил ее на распродаже по случаю закрытия магазина, в Тронхейме, за полцены.

— Ерунда! — грубо прервал мои объяснения коллега вежливого таможенника. — Ты купил куртку в Лондоне. И нечего отпираться.

Я еще раз повторил, что если я чем никогда не занимался, так это контрабандой. Долго и нудно рассказывал им обо всех тех случаях, когда меня вылавливали из очереди только потому, что я смуглее большинства норвежцев. Я в деталях описал, как покупал куртку. В конце концов я вывернул карманы и выудил из них автобусный билет тронхеймской компании общественного транспорта и скомканную шоколадную обертку.

— Мы такие штуки видали, — не поверил мне грубый таможенник.

— Да уж, конечно, что стоит взять с собой в Лондон автобусный билет и шоколадную обертку, — добавил вежливый.

— Дома, в Тронхейме, у меня сохранилась квитанция, — сказал я.

— Тогда давай домой за квитанцией, — предложил грубый. — А куртка пока у нас побудет.

— Таковы правила, — извинился вежливый. — Уж не взыщите.

Вот почему днем я оказался в помещении Таможенной службы на Браттэре с квитанцией на кожаную куртку (1 шт.) по цене три тысячи четыреста крон. Служащий, однако, лишь выразил сожаление, поскольку куртка все еще находилась в Вэрнесе, и предложил зайти завтра.

Вокруг этих событий и крутились мои мысли, когда я столкнулся с Акселем Брехеймом у «Мишёнсотеля». Он пробормотал что-то невразумительное и прошел дальше, не подав виду, что узнал меня. Возможно, он меня действительно не узнал. Ничто в его походке и позе не говорило о собранности, он был воплощение самой рассеянности.

Мне даже пришло на ум сравнение с незадачливым охотничьим псом, позабывшим, чей след он только что взял, то ли белой куропатки, то ли пластмассового Утенка Дональда. Чудо, что он остался в живых, когда только что переходил улицу на перекрестке у площади Принца.

— Выпьем по чашке кофе? — предложил Аксель Брехейм, когда я догнал его.

— Я своим ушам не поверил, — сказал я и кивнул в сторону недопитой кофейной чашки, стоявшей перед полицейским. — Думал, ты предложишь бутылку раздавить.

— Стал бы я тогда тебя в кафе при «Мишёнсотеле» приглашать, — возразил он и посмотрел по сторонам. — Они все перестроили с тех пор, как я был тут в последний раз.

Я кивнул:

— Ассортимент у них тот же остался. Только теперь тебя за столиком обслуживают и цены почти вдвое выросли.

— Но до пива-то дело еще не дошло?

Не понять было, что скрывалось за едва уловимым оттенком надежды в его голосе, то ли желание, чтобы Иисус как можно скорее оказался в кафе и превратил воду в пиво, то ли стремление, собрав всю волю в кулак, обойтись без горячительного.

Я покачал головой.

— Ты же сам кофе предложил, — сказал я и приподнял чашку, как бы собираясь чокнуться. Скорчив гримасу, Аксель Брехейм повторил мой жест.

— У меня свидание с молодой дамой, — абсолютно серьезным тоном пояснил он, — куда мне лучше всего явиться трезвым. Твое здоровье.

— С молодой дамой? — переспросил я, не вполне понимая, верить ему или нет. Полицейский тоскливо улыбнулся.

— Нет, — ответил он, — я не шучу. Это слишком печальная история, тут уж не до шуток.

Его коричневые собачьи глаза отразились в остатках кофе на дне чашки.

— В «Тунге», — сказал Брехейм. — Я встречаюсь с ней в «Тунге». У нее там отдельная комната.

— Марсела… — Я произнес это имя как бы одними губами, едва слышно. Но полицейский проницательно поглядел на меня.

— Ты ее знаешь?

— Нет, просто читал об этой истории в газетах. А потом вчера вечером ее брат поселился в «Отеле Торденшолд».

— Эх, черт возьми…

— В газетах пишут, что следствие закончено, — сказал я.

Аксель Брехейм сделал движение рукой, ясно давая понять, какого он мнения о журналистах.

— Следствие никогда не заканчивается до решения суда, — начал он. — Даже когда обстоятельства дела настолько бесспорны, как в данном случае. Всегда надо уточнить кое-какие детали, прояснить неясности, устранить сомнения.

— Кроме того, — добавил он, — в этом преступлении замешан иностранный подданный. Потому и важно показать, что полиция к своим задачам относится всерьез. Так ты говоришь, брат ее объявился?

— Вчера вечером.

Судя по выражению его лица, Аксель Брехейм вернулся в то состояние, в каком пребывал, переходя перекресток у площади Принца. Я налил еще кофе.

— Значит, дело ясное? — спросил я.

Полицейский вздрогнул, как будто я крикнул «Взять!», а он забыл, что эта команда означает.

— Как Божий день, — ответил он. В голосе его послышалась нервозность, когда он продолжил — Надеюсь, ты не собираешься совать в него свой нос?

И с глубочайшей и полнейшей убежденностью я ответил:

— Ни в коем случае. У меня и мысли такой не возникало.

4

Я стал бывать в кафе задолго до того, как в норвежском языке появился термин «кафейная культура». Я ходил и хожу в кафе, потому что это составляет часть моего образа жизни. Кафе, или, лучше сказать, кафетерии, где подают котлеты под соусом, кофе и глазированную сырковую массу в тонких вафельных стаканчиках, занимают в норвежской душе такое же место, как «Девятичасовые вести»[5] и Учредительное собрание в Эйдсволле[6]. Так называемая «волна», возникшая в восьмидесятые годы, когда стали появляться заведения со «стильными», сверкающими красками интерьерами из стали, с дорогим французским «Перье» вместо норвежского «Фарриса», с безвкусным кофе-каппучино в тонких белых чашках, всегда казалась мне не чем иным, как симптомом глубокого кризиса самосознания у целого поколения норвежцев. Но все же и на столь мрачном фоне общественного развития осталось одно светлое пятно: прежняя «кафейная культура» выжила во всех ее многочисленных вариациях от «Ферекафе» в Скансене до «Кафе Йорнет» в «Отеле Британия».

Бистро «Три зала» наименее «стильное» из всех известных мне кафе.

Раньше оно называлось «Бистро сада Лёйтен», а в народе именовалось «Кишкой». Последним кафе обязано тому, что располагалось в длинной, как кишка, пристройке к деревянному дому на Репслагервейта, напротив автобусной станции. Благодаря такому географическому положению часть его посетителей составляют приезжающие в город крестьяне, но в основном в нем находят приют горожане, понимающие толк в хорошей еде и внимательном отношении обслуживающего персонала. Смена вывески произошла несколько лет назад вместе со сменой владельца и реконструкцией всего заведения. Но все эти изменения не затронули традиционных привычек местных жителей. Важнее, в этом смысле, было, наверное, строительство нового и не отличающегося большой красотой здания автобусной станции со своим кафе. Но по моим наблюдениям, прежние требовательные завсегдатаи все так же предпочитают проводить время в «Трех залах».

Никто не сможет упрекнуть проектировщика новой «Кишки», что он руководствовался принципами современной и «стильной» архитектуры или единым замыслом интерьера всего заведения. Если, разумеется, не считать смешение разных стилей архитектурным принципом. Есть также основания полагать, что автор нового названия закончил среднюю школу с не самыми высокими оценками своих знаний в области математики, поскольку кафе располагает скорее четырьмя, нежели тремя залами. Кроме того, можно предположить, что кондитер, ответственный за форму выпекаемых здесь пирожных, никогда не сдавал экзамен на это звание, в противном случае дело кончилось бы самым грандиозным провалом в истории этого славного профессионального цеха.

Но все это говорится не ради критики. Ибо смешение стилей придает череде залов особый шарм, а здешние пирожные, хоть и неуклюжи на вид, но зато самые вкусные во всем городе и, как всё остальное, чем потчуют в кафе, выпекаются прямо на месте. И уже в третий твой приход сюда буфетчица за стойкой знает, берешь ли ты к кофе сахар и сливки, или нет.

Я часто захожу в «Три зала», когда мне хочется побыть одному, без особого риска встретить знакомых. В тот день я обосновался в самом дальнем из четырех залов на втором этаже, с кофейником, «Дон Кихотом» Мигеля де Сервантеса Сааведры и попытался забыть свою стычку с Королевской таможенной службой Норвегии. Когда ушла компания студентов из «Технички», я остался в полном одиночестве. Снизу, из «Каминного зала», до меня доносились обрывки разговора двух женщин, принадлежащих к одной из небольших религиозных общин, в большом множестве распространенных в самой южной части Среднего города. Они обсуждали разные точки зрения на проблему крещения взрослых. Внезапно дискуссию заглушил возбужденный разговор на каком-то иностранном языке.

Собеседники поднимались по лестнице на второй этаж.

Это были мужчина и женщина. Мужчину я узнал.

Им оказался Марио Донаско. Водитель такси из Кесон-Сити.

Он пришел в сопровождении худощавой, небольшого роста женщины, судя по внешности, тоже филиппинки. Но это не была его сестра.

Мне она показалась чем-то знакомой.

Заметив меня, Марио заговорил по-английски. Мне не упомнить такой же широченной улыбки, в какой расплылось его лицо.

— А, Антонио! — воскликнул он с таким жаром, будто мы с ним были хорошо знакомы долгую жизнь. Он повернулся к невысокой женщине, стоявшей с застенчивым видом.

— Тереза, — сказал он, — это Антонио. Я тебе рассказывал о нем в автобусе. Антонио, это Тереза Рённинг. Она замужем за норвежцем. Полиция использует ее в качестве переводчицы на допросах Марселы.

— Вообще-то я работаю учительницей нулевых классов, — уточнила она с какой-то робкой улыбкой. — В Клэбю.

«Клэбю» она произнесла правильнее, чем он «Рённинг».

— Я тебя здесь раньше встречала, — прибавила она.

— Я тоже тебя видел, — сказал я, поняв, почему она показалась мне знакомой. Обычно она сидела в нижнем зале, в «Каминном», одна или в обществе других женщин.

— Тереза пригласила меня на обед, — объяснил Марио.

Он пододвинул ей стул, и она села прямо напротив меня. Вообще-то она собиралась сходить вниз что-нибудь заказать, но он и слышать об этом не захотел. Когда он вышел, она заговорила по-норвежски. У нее оказался заметный акцент, но я вполне понимал ее.

— Грустная история, — заметила Тереза Рённинг. — Я имею в виду историю с Марселой Фьелль. Очень грустная. И не единственная.

— Не единственная?

— Таких много, — пояснила она. — Не тех, что мужей убивают. А тех, что живут с такими мужьями, как у Марселы. Таких филиппинских девушек много.

В ней прибавилось уверенности. И она стала больше похожа на норвежскую учительницу нулевых классов.

— Переезд Марселы в Норвегию связан с клубом знакомств по переписке, — продолжила Тереза.

— Верно, — подтвердил я, — об этом писали в газетах.

— Тебе что-нибудь известно о таких клубах? — спросила она.

— В свое время я переписывался с одной филиппинской девушкой, когда был подростком.

Тереза Рённинг кивнула.

— Утверждают, что филиппинки больше всех в мире такой перепиской занимаются. Возможно, потому, что на Филиппинах многие знают английский. Мы ведь были американской колонией до 1946 года.

— Я знаю. У американцев там до сих пор две военно-морские базы.

— Марсела была членом норвежского клуба знакомств по переписке, который называется «Филконтакт», — сказала Тереза Рённинг. — Этот клуб действует фактически как бюро брачных знакомств, во всяком случае, так его воспринимают норвежцы. Если б ты видел рекламные проспекты этого клуба, думаю, ты понял бы, что, когда был подростком, занимался совсем не тем, чем они.

Марио вошел в зал с полным подносом. Он взял кофе и шоколадные пирожные для них обоих.

— Решил, что нужно попробовать что-нибудь норвежское, — засмеялся он. — Это ведь типично норвежское, верно?

— Типично норвежское, — подтвердил я.

— Masarap, — сказал Марио Донаско с таким видом, будто ему нравилось то, что он ел.

— Я рассказала Антонио о «Филконтакте», — объяснила Тереза Рённинг. Она тоже опять заговорила по-английски. Казалось, манера ее поведения изменялась, когда она переходила с языка на язык. Теперь она снова стала осторожной, несколько застенчивой филиппинкой.

Марио Донаско посерьезнел.

— Мне надо поговорить с Мюрму, — сказал он.

— С Мюрму? — переспросил я.

— С Рагнаром Мюрму, — уточнила Тереза. — «Филконтакт»— это его фирма. Он живет в Люндаму.

В ее голосе послышались нотки отвращения. Как будто «Филконтакт» или «Рагнар Мюрму» не просто слова, а непристойные ругательства. Мне это было не совсем понятно. В пятнадцать — шестнадцать лет я переписывался с девушками и парнями, больше с девушками, из семи или восьми разных стран с помощью таких вот клубов знакомств. Из их писем я почерпнул много знаний о мире, о том, как думают мои сверстники в других странах. Ничего плохого в том, что люди таким образом завязывают более или менее прочные отношения, я не видел.

— Это из-за Мюрму Марсела переехала в Норвегию, — вступил в разговор Марио. — Ей было восемнадцать, когда она вступила в клуб друзей по переписке на Филиппинах. А начала она переписываться с иностранцами с десяти лет. У Марселы была большая коробка с письмами от молодых людей со всего света. Постепенно друзья ее становились старше, как и она сама. Три или четыре раза она крепко влюблялась в парней с другого конца земли, в их манеру писать, в их фотографии, что от них получала, в мечту о том, чтобы когда-нибудь увидеть эти страны, о которых она так много знала. Но все это время рядом с ней был ее Эдуардо. Они знали друг друга с самого рождения Марселы. И должны были пожениться. Через год или два. Или, может быть, через три. Так они решили. А потом появился этот Мюрму. То есть не сам Мюрму, а его клуб знакомств. Тогда Марсела стала получать письма от взрослых мужчин, мужчин зрелых, уже в возрасте, годившихся ей в отцы. Они писали ей, что у них есть красивый дом и большое хозяйство, что они имеют хорошую работу и неплохие доходы, а еще всевозможные технические приспособления для работы по дому.

Марсела смеялась, — рассказывал Марио. — Она смеялась вместе с Эдуардо над этими старыми хрычами, которые с удовольствием женились бы на ней. Потому что Марсела не хотела выходить замуж за старика, она собиралась сыграть свадьбу с Эдуардо. Но потом Эдуардо перестал смеяться. Он заметил, что Марселе нравилось читать эти письма, эти красивые слова о том, как ей будет хорошо, если она переедет в Норвегию. Он заметил, как она стала еще больше прихорашиваться всякий раз, когда получала письмо от мужчины в солидном возрасте, который писал, что если она хотя бы вполовину так прекрасна, как на полученной им фотографии, то она в десять раз изумительнее любой норвежки, какую он только встречал у себя на родине.

И вот Кольбейн Фьелль сообщил, что хотел бы навестить ее, — продолжал Марио. — Ему захотелось проделать этот долгий путь из Норвегии только для того, чтобы увидеть Марселу, чтобы поговорить с ней. А может, и сделать ей предложение, откуда ей было знать? И он приехал, приехал вместе с другом, который говорил по-английски. И тогда выяснилось, что хотя Кольбейн Фьелль и вправду был далеко не первой молодости и через несколько лет мог справить шестидесятилетие, но человек он очень энергичный, бодрый и в чем-то даже привлекательный. К тому же он владел большой фермой в Норвегии, а бумажник у него чуть не лопался от денег.

Нет, — объяснил Марио, — наша семья не бедная. Но и не богатая. У нас хватает на еду и одежду, что уже само по себе для филиппинцев не так плохо. Но тут приехал человек из благополучной европейской нефтяной державы Норвегии, с карманами, набитыми американскими долларами. Разве удивительно, что Марсела забыла своего Эдуардо за те три дня, что двое норвежцев провели у нас? Разве удивительно, что всем нам казалось, будто Марселу ждет лучшее будущее в этой далекой стране, когда две недели спустя Кольбейн Фьелль написал из Норвегии, что как только она сообщит ему о своем согласии выйти за него замуж, он тут же вышлет ей авиабилет на определенное число? Может быть, она сомневалась, может быть, она согласилась потому, что мать с отцом, да и мы с тремя ее сестрами уговорили ее. Может быть, мы совершили ошибку. Но разве ты поступил бы по-другому?

Он не дал мне времени для ответа, и, наверно, правильно сделал, потому что мне нечего было ответить.

— Через четыре месяца она уехала, — сказал Марио. — Первое время мы часто получали от нее письма. Обычно три-четыре раза в неделю. Потом письма стали приходить реже. Одно в месяц, а то и в два. На Рождество она прислала коротенькое поздравление. А больше с сентября от нее не было никаких известий. И мы говорили друг другу, вот, мол, как ей хорошо живется на новом месте, даже родственники ей больше не нужны.

А в среду вечером на прошлой неделе к нам пришел дипломат из посольства Норвегии в Маниле, — закончил Марио свой рассказ.

Наступила тишина.

Только с нижнего этажа донесся звон чашки о блюдце.

Тереза Рённинг посмотрела на часы и сказала:

— Автобус скоро отправляется.

5

Входная дверь еще не была заперта, и потому я обнаружил, что Аксель Брехейм вошел в гостиницу, только когда он оказался уже посреди вестибюля. Я зачитался сценой драматической встречи Дон Кихота с ревнивым гуртовщиком поздней ночью в корчме, показавшейся рыцарю в его безумии замком. Унылый облик державшегося чересчур прямо полицейского навел меня на мысль, что именно этот человек и есть Рыцарь Печального Образа Дон Кихот из Ла-Манчи, что «Отель Торденшолд» вовсе не гостиница, а затрапезная корчма где-то в районе испанского плоскогорья, а сам я — корчмарь. Или, может быть, Санчо Панса.

Брехейм направился к стойке. Да, именно таким и представлял я себе всегда героя книги Сервантеса, написанной триста восемьдесят лет назад.

Когда он открыл рот и попросил ключ от триста второго номера, я догадался по запаху, что он провел несколько часов в ресторане.

Он взял ключ, но остался у стойки.

— В холодильнике что-нибудь есть? — наконец спросил он.

— Есть, — ответил я.

— Пивка?

— Мне лучше воды, — отказался я.

Мы переместились на обитый жестким дерматином диван. Аксель Брехейм опустошил первую бутылку за рекордно короткое время. Я принес еще две.

— Как видно, заведение еще не прогорело? — заметил полицейский.

Я пожал плечами:

— Если пойдет так, как того кое-кто хочет, «Отель Торденшолд» снесут, а на его месте сделают автостоянку для нового концертного зала. По одному из двух проектов, его должны построить прямо напротив, на другой стороне улицы. В конце месяца вопрос будет решаться в городском совете. По другому проекту, строить будут напротив «Ройял Гарден». Но вряд ли пройдет предложение снести это здание, чтобы освободить место для стоянки при концертном зале. Другое дело, если б они решили возводить дворец прямо здесь.

Аксель Брехейм отодвинул ближе к центру стола вторую пустую бутылку.

— Жаль, если отель снесут, — грустно сказал он. — Мне здесь хорошо бывает. Всякий раз, когда приезжаю в город как эксперт.

Он выделил слово «эксперт».

— Приятное было свидание с филиппинкой? — спросил я и сразу понял, что выбрал, наверно, не самую лучшую тему для разговора, да и слово употребил неподходящее. Аксель Брехейм тяжелым взглядом рассматривал остатки пива в третьей бутылке.

— Все это слишком жутко, — угрюмо заметил он и посмотрел на меня своими коричневыми собачьими глазами. — Во-первых, — продолжил он, — я здесь совершенно не нужен. Дело бесспорное. Девица перерезала мужу глотку. Тамошний ленсман хорошо поработал, да и ребята из городского Управления ему помогли. Все показания сняты. Улики собраны. Но поскольку замешан иностранец, начальство в Осло сочло необходимым на всякий случай направить для контроля человека из Главного управления уголовного розыска. Ну, а раз дело дерьмовое, решили послать спившуюся развалину Акселя Брехейма. У тебя еще пиво есть?

Я принес еще две бутылки.

— Во-вторых, — сказал полицейский, когда я вернулся, — слишком уж это жуткая история.

Он уставился печальным взглядом в зеленую этикетку.

— Я ненавижу трагедии, — добавил он, откинувшись на спинку не самого комфортабельного в мире дивана. — Всякое убийство — трагедия. А это одно из самых трагических.

— Она призналась? — спросил я.

Полицейский покачал головой:

— Психолог считает, что вся эта адская кровавая баня вылетела у нее из памяти и она не лжет, говоря, будто помнит только, как вошла в спальню и увидела мужа лежащим на залитой кровью постели.

— А может, она невиновна? — вставил я.

Аксель Брехейм мрачно посмотрел на меня.

— Это сделала она, — тихим голосом возразил он. — Другой разумной версии нет. И Бог знает, были ли у нее на то достаточно веские основания.

Он прикончил четвертую бутылку. Потом полуоткинулся на диване, уставив пустой взгляд в бледно-желтый и далеко не чистый потолок.

— Я разговаривал сегодня с переводчицей, — сказал я. — С Терезой Рённинг.

Он посмотрел в мою сторону и пробормотал:

— Вот уж не думал, что ты интересуешься этим делом.

— Я и не интересуюсь. Все вышло совершенно случайно. Она говорила о каком-то клубе знакомств по переписке «Филконтакт».

— Этот клуб, — тихо сказал Аксель Брехейм, — ничего общего с моим заданием не имеет.

— Но ведь благодаря «Филконтакту» Марсела Фьелль очутилась в Норвегии, — не согласился я. — Кстати, Тереза Рённинг рассказывала, что ей известно множество печальных историй, связанных с такого рода браками.

И тут Аксель Брехейм поразил меня. Он вдруг подпрыгнул и, как влитой, приземлился на ноги, будто выудил из уголков своей моторной памяти давным-давно позабытые навыки высококлассного гимнаста.

— Черт побери, да разве есть мне дело до какого-то ненормального старикашки из Люндаму, из-за которого творятся всякие разные печальные истории! — прорычал он.

Причем так громко, что я испугался, как бы он не разбудил другого постояльца «Отеля Торденшолд» — Марио Донаско с Филиппин.

6

Я встретил Терезу Рённинг у стендов с прессой в «Нарвесене» на Нордре. Она выбрала журнал «Женская одежда», я взял последний номер «Фантома».

Тереза улыбнулась мне, как старому другу, хотя мы впервые разговаривали с нею всего лишь два дня назад. По пути к кассе мы обменялись какими-то вежливыми фразами по-норвежски. На улице она повернулась ко мне и сказала:

— Мне надо на Фьердгата. Тебе не в ту сторону?

— Примерно в ту, — ответил я. Хотя это была не совсем правда.

— Ты африканец? — спросила она, когда мы тронулись в путь. В ее вопросе не содержалось ничего более, чем в утверждении, что сегодня холодный день. Это и сбило меня с толку, заставило уйти в защиту. Я не привык, чтобы незнакомые люди с таким равнодушием относились к цвету моей кожи.

— Нет, — ответил я, — я тронхеймец.

— Я живу здесь уже двенадцать лет, — сказала Тереза. — С мужем познакомилась в США. Он у меня инженер. А сама я закончила училище для учителей нулевых классов здесь, в Тронхейме. Шесть лет назад.

— К тому же ты еще и переводчица?

Она покачала головой:

— Это вышло чисто случайно. Не так уж часто мои соотечественники, живущие в нашем округе, бывают замешаны в уголовные дела.

Я просидел в Центральном кафетерии «Народного дома» три четверти часа, и только тогда появилась она. Мы договорились встретиться. Я так и не понял, ей ли больше хотелось поговорить со мной или, наоборот, мне с ней.

Она прислонила к ножке стола четыре пластиковых пакета с игрушками из «Детского торгового центра» и повесила на спинку пальто.

— Воспользовалась случаем и прошлась по магазинам, раз уж мне выпала бесплатная поездка в город, — сказала Тереза и показала на пакеты. — Это для работы. Новый бюджетный год начался.

По дороге к стойке она обернулась:

— Тебе еще кофе взять?

Она принесла кофейник и два блинчика плюс взбитые сливки с вареньем в вафельном рожке для меня.

— Тебе хорошо в Норвегии? — спросил я.

Тереза поглядела на меня с усмешкой:

— Думаешь, я прожила бы здесь двенадцать лет, если бы было плохо?

Услышав ее слова, я было подумал, что задал безнадежно глупый вопрос. Но тут выражение ее лица изменилось, усмешка исчезла с него.

— Само собой разумеется, я жила бы здесь, даже если мне было бы не так хорошо, — серьезно сказала она. — Марсела ведь тоже собиралась здесь жить, если б, к несчастью, не убила своего мужа.

Она замолчала. В зал с верхнего этажа спустилась группа социал-демократических боссов из местного отделения партии: наступило время ленча.

— Я скорее имел в виду климат, — пояснил я. — Мороз и снег зимой. Ну и духовный климат. Нас, норвежцев, не относят к числу самых открытых и общительных.

Тереза снова усмехнулась. Никогда еще я не чувствовал себя таким дураком.

— Я люблю зиму, — с улыбкой сказала она. — Я и Ларса встретила в горнолыжном лагере в Монтане. А что норвежцы люди сдержанные и замкнутые, так это миф, в который вы сами только и верите. Норвежцы не хуже других. Конечно, требуется время, чтобы тебя поближе узнали. Мне повезло. Я сюда приехала уже женой местного уроженца. Другим сложнее. Я знаю таких, что весь первый год каждую ночь в подушку плачут, пока не уснут. Но если тебе удастся завязать добрые отношения с норвежцем, то лучшего друга не найти. Я жила в Штатах. И знаю, о чем говорю.

— Мне казалось, американцы люди очень открытые.

— Верно, но только внешне. Они умеют дать человеку почувствовать свое расположение. Но стоит тебе чересчур близко подступиться к тому, что у них на душе, как они тут же замкнутся в своей скорлупе. Хотя по-прежнему будут тебе вежливо улыбаться.

Филиппинка говорила и вела себя, как самая обыкновенная норвежская учительница нулевых классов. Отчего я и ощущал в себе неуверенность. Слишком непривычно для меня, когда люди со смуглой кожей совершенно естественным образом ведут себя, как настоящие норвежцы.

Тем более я вспомнил, как менялось ее поведение, когда рядом был Марио, точно в присутствии мужчины-соотечественника она выступала в роли покорной женщины, в роли, знакомой ей с пеленок.

— Единственное, к чему я в Норвегии так и не привыкла, — засмеялась Тереза, — это рисовая каша. Рис, сваренный на молоке, с сахаром и корицей, да еще с маслом — фу, какая гадость!

Она понизила голос:

— Нет, не Норвегия сама по себе виновата, что Марсела очутилась в аду, когда переехала сюда.

— Что же произошло? — поинтересовался я.

— Она приехала перед самым Рождеством, — начала свой рассказ Тереза. — Чуть больше года назад. Приехала в страну, о которой, как ей казалось, довольно много знала. Она работала секретаршей в большом городе Кесон-Сити с миллионным населением, а тут стала женой фермера в маленьком сельском районе Фьёсеид. Жила на сорока квадратных метрах в семье, где кроме нее было еще четверо детей, а тут очутилась в огромной крестьянской усадьбе, откуда до ближайших соседей два километра. И все это было накануне Рождества. Она была довольна. Само собой разумеется, она радовалась. И немножко нервничала перед встречей с тем, что было ей незнакомо. Конечно, она не была влюблена в Кольбейна Фьелля: все-таки тридцать шесть лет разницы, но, может, увлечена им. Ведь Кольбейн Фьелль обладал привлекательной внешностью. Не чета знакомым ей пожилым филиппинцам. Возможно, именно это норвежцы как раз и считают «экзотикой», когда встречают людей из наших краев. А для Марселы экзотической страной была Норвегия.

— Она и радовалась, и нервничала, — продолжала Тереза. — Больше всего радовала и больше всего страшила ее предстоящая встреча со своими новыми родственниками. Марсела была очень довольна, что ее ожидали рождественские праздники. На Филиппинах это праздник семейный, и она считала, что ей выпал счастливый случай сразу познакомиться с людьми, с которыми она более всего будет связана в будущем.

Тереза посмотрела на меня твердым взглядом.

— Ты, наверно, догадываешься, что произошло? — спросила она.

Я кивнул.

— Марсела и Кольбейн Фьелль в одиночестве провели все Рождество, — сказала Тереза. — Все его родственники живут так далеко, что никто из них не счел нужным навестить новобрачных. А Кольбейн Фьелль не счел нужным отправиться к ним, чтобы познакомить со своей молодой женой. А что ей хотелось встретиться с его родственниками, ему и в голову прийти не могло. Сам он столько лет прожил один и столько рождественских праздников провел наедине с самим собой, что когда вдруг его семья увеличилась ровно вдвое, это уже было для него достаточно большим потрясением. Кольбейн Фьелль был так счастлив — как же, ведь у него в доме наконец-то появилась хозяйка, — что он просто-напросто уселся в кресло в ожидании, когда она начнет его ублажать. Зачем же он иначе женился?!

И ничего плохого у него на уме не было. Просто он думал так, как это привычно норвежцу. Марсела, в свою очередь, думала, как это и подобает филиппинке, что в данном случае нужно постараться как можно лучше угодить мужу. Что она и попыталась сделать. У Кольбейна Фьелля также не было ничего плохого на уме, когда он в довольно резкой форме объяснил ей, какой отвратительной хозяйкой и бездарной кулинаркой она оказалась, испортив купленные для Рождества дорогие свиные отбивные на косточке. Марсела поняла, что сделала что-то не так и заслуживает наказания. И с этой вот мыслью ей пришлось жить все оставшееся время своего недолгого замужества.

— А она не пробовала поговорить с ним о том, что произошло? — спросил я.

Тереза всплеснула руками:

— Филиппинки не привыкли обсуждать проблемы со своими мужьями. А Марсела очутилась в совершенно чужом мире, она даже уяснить себе, в чем, собственно, проблема состоит, не умела. Кроме того, они и не могли общаться с Кольбейном Фьеллем. Они друг друга не понимали.

Вид у меня, наверно, сделался совсем дурацкий.

— Не понимали друг друга? — повторил я. — Как же так, ведь они переписывались два года, разве нет? Разве они оба не говорили по-английски?

Отблеск печальной иронии скользнул по лицу Терезы Рённинг. Она слегка покачала головой:

— Кольбейн Фьелль вряд ли понимал разницу между «yes» и «no». Ему переводили все письма, и те, что он писал, и те, что получал от Марселы. А к ней в Кесон-Сити он приехал со своим норвежским другом, который знал английский и помогал им с переводом.

— Но это безумие! — воскликнул я.

Тереза только пожала плечами.

— Существуют же бесплатные языковые курсы для эмигрантов, — заметил я.

— Марсела этого не знала, — ответила Тереза. — Может быть, и Кольбейн Фьелль этого не знал.

— Но хоть что-то по-норвежски она выучила за тот год, что прожила здесь?

— Совсем немного. Муж ее учитель был никудышный. Да ему, по-моему, не очень-то и нравилось ее желание расширить запас слов. Главное, чтобы она его распоряжения понимала, этого ему было довольно.

— Но ведь она, наверно, общалась с другими норвежцами? — предположил я.

— Вряд ли. Кольбейна Фьелля редко навещали. А если и появлялся гость, Марселу чаще всего отправляли в другую комнату до окончания визита.

Тереза вертела в руках пустую кофейную чашку.

— Тех небольших познаний в норвежском, что Марсела приобрела, — сказала она, — она нахваталась с экрана телевизора. В основном когда показывали английские программы с норвежскими субтитрами. И когда ей вообще разрешали смотреть телевизор.

На кухне что-то упало на пол и разбилось.

Вокруг нас в кафетерии жизнь текла своим чередом.

Какой-то подросток выиграл семь крон в игральном автомате.

— Прошлым летом, — продолжила Тереза, — через полгода после свадьбы, Кольбейн Фьелль понял, что Марсела еще не забеременела.

Парень выиграл еще семь крон.

— Вот тогда-то и начался самый настоящий ад, — закончила свой рассказ Тереза.

— И в конце концов она решила с этим покончить, — сказал я.

Тереза грустно покачала головой и повторила:

— Да. И в конце концов она решила с этим покончить.

Она схватила пустую чашку, словно собиралась швырнуть ее в стену.

— Он запер ее в доме, — сказала она. — В воскресенье на прошлой неделе он ее избил и запер в пустой комнате на втором этаже. Наказал за какую-то якобы провинность. Это последнее, что она помнит, а потом уже — вся эта кровь…

Я собирался пойти к стойке и взять еще кофе, но теперь мне расхотелось.

7

— К тебе какая-то дама заходила, — сказал Вегард. — Азиатка. Сказала, ты знаешь, о чем идет речь.

Я взял у него большой конверт и положил его на полку под стойку. Позднее, когда Вегард ушел, я снова достал его. В нем было то, что я и ожидал.

«У Мюрму, помимо клуба знакомств, есть еще бюро путешествий, — рассказала мне в кафе Тереза. — Он предлагает поездки на Филиппины по умеренной цене. Мы с мужем заказывали через его фирму авиабилеты год назад, когда ездили навещать моих родственников. А потом нам прислали рекламные материалы «Филконтакта». На имя Ларса. Я могу сделать для тебя копию. Это занятное чтение».

Брошюры с виду были самые обыкновенные. Плохая печать, а орфография и того хуже. В пакете оказались реклама клуба знакомств по переписке «Филконтакт», списки членов клуба, информация о предстоящей групповой поездке в Манилу. А еще рекламный проспект какого-то финского журнала, поскольку фирма имела исключительные права на его распространение в Норвегии. Все материалы иллюстрированы фотографиями европейских и азиатских женщин. Финский журнал рекламируется классическим рисунком во всех отношениях «белой» невесты и призывом «Wedding Bells Are Ringing»[7].

«Муж получил эти материалы осенью по почте, — продолжала рассказ Тереза. — Как будто он был не удовлетворен качеством своей нынешней жены. Как будто купил меня, точно живой товар, с правом возврата и может в любое время обменять. Именно так Мюрму и рекламирует филиппинок: «Всегда свежий товар — с гарантией качества!»

Я открыл брошюру.

«Ведущий в Норвегии клуб знакомств по переписке, осуществляющий свою деятельность в регионе Дальнего Востока, сегодня высылает Вам список вновь вступивших в клуб филиппинских женщин. Осенью и зимой переписка ведется, как правило, наиболее интенсивно. Желающие в преддверии пика сезона найти себе партнера на Филиппинах наверняка смогут сделать это, изучив наши новые списки. Мы представляем в них только вновь вступивших членов клуба.

Многие норвежцы уже воспользовались нашими предложениями и с нашей помощью установили знакомство с обаятельными филиппинскими девушками из добропорядочных семей. Филиппины, как известно, являются крупнейшим поставщиком «прекрасных дам».

В связи с проведением ежегодного совместного мероприятия «Место встречи — Манила!» мы высылаем также специальное приложение. Множество очаровательных филиппинских девушек прислали нам заявления о вступлении в клуб. Мы не публиковали ранее их имена, поскольку все они будут представлены членам нашего клуба мужского пола непосредственно во время этого «праздника знакомств».

Это будет приятный вечер с оркестром и обильно сервированным столом. Все женщины, вновь вступившие в клуб, чьи имена мы ранее не публиковали, приглашены на этот вечер. Таким образом, всем и каждому будет предоставлена возможность выбрать себе дивный цветок южных широт. Обращаем внимание, что речь идет о добропорядочных, высокоморальных женщинах, нравственные принципы которых основываются на правилах и традициях католической церкви. Тому, кто склонен полагать, что речь идет о женщинах легкого поведения и проститутках, придется переменить свое мнение о филиппинской девушке из Манилы! Это высоконравственные женщины, имеющие хорошее образование и хорошую работу.

Мы гарантируем, что Вы обретете добрую, нежную, красивую подругу на нашем вечере «Место встречи — Манила!».

«Наши имена оказались в картотеке Мюрму, когда мы заказывали авиабилеты, — рассказывала Тереза Рённинг. — Бюро путешествий и клуб знакомств для него две стороны одного бизнеса. Ларе, само собой разумеется, ругался на чем свет стоит. Позвонил Мюрму и выдал ему на полную катушку. А мне стало так обидно. За всех филиппинок, которых таким вот образом представляют желающим обзавестись женой норвежцам. Как будто все мы обязательно милые и нежные цветочки южных широт просто потому, что нас угораздило родиться на Филиппинах. Как будто все мы такие одинаковые и вовсе лишены человеческого своеобразия.

Для Мюрму такие выражения, как «добропорядочные женщины», «дивный цветок южных широт» и «католическая мораль», чисто рекламного толка. И он ими пользуется, ведь все его дело строится на том, что многие норвежцы совсем не в восторге от женщин, которые их окружают. Им не нужны жены, умеющие сами прочно стоять на ногах и самостоятельно мыслить. Они думают, стоит им только приобрести по импорту верную и покорную филиппинку, и счастье будет им гарантировано. Верно, Мюрму этот образ не с неба взял. Филиппинские девушки не приучены подвергать сомнению сказанное мужем. И все же, я думаю, многие члены клуба рискуют испытать небольшое разочарование, когда пройдет счастливое опьянение первых дней и окажется, что девушка, приведенная ими в дом, не просто бессловесная безделушка, которую можно спрятать в шкаф после употребления, но зрелая и думающая личность. И потому гарантия качества, выданная Рагнаром Мюрму, ничего не стоит», — закончила свой рассказ Тереза Рённинг.

Аксель Брехейм вошел в вестибюль сразу после полуночи. Он был не вполне трезв. Я показал ему рекламные проспекты «Филконтакта».

Брехейм взглянул на меня, глуповато ухмыляясь.

— «Дивный цветок южных широт», — сказал он. — Разве это не прекрасно?

8

— Опять женщина? — Я не столько задал вопрос, сколько констатировал факт. Педер немного откинул голову и скосил на меня взгляд из-под кустистых бровей. Потом он одновременно произвел четыре действия. Покачал головой, кивнул, пожал плечами и всплеснул руками. Главным образом, благодаря последнему он расплескал виски из стакана, к которому между делом прикладывался.

— В каком-то смысле, — сказал он. — Но не в том, в каком ты думаешь.

Педер Киберг мой ровесник. Он работает санитаром-носильщиком в «Региональной больнице», хотя ему не давали покоя лавры лауреата премии Северного Совета по литературе. Сейчас он взял отпуск за свой счет как раз для того, чтобы создать великий европейский роман всех времен и народов. Это и послужило поводом затянувшегося чуть ли не до утра застолья в мой выходной. Так или иначе, было самое начало четвертого в ночь на субботу, за окном стоял холодный январь, а наши партнеры разошлись всего лишь четверть часа назад.

Вечер мы провели вчетвером за игрой в героев японского средневековья. Я добился великой чести стать Сёгуном, прославленным полководцем и фактическим владыкой громадного островного государства. В основном за счет коварства и предательства, но и рок оказался на моей стороне, потому что сперва рейд морских пиратов, а затем землетрясение внесли смятение в клан моего самого опасного соперника.

Педер, вообще-то, классный игрок в «Самураев», но в этот вечер всего через несколько часов после начала он очутился на Шикоку с маленьким отрядом и без единого корабля и вмешаться в борьбу за власть в центральных областях империи уже не мог.

У меня были все основания подозревать, что виной его хмурого настроения женщина. Мало кто из моих знакомых столь же неудачлив в любви, как Педер. Все его притязания встречали отказ, и всякий раз романы его заканчивались досадным выяснением отношений с представительницами прекрасного пола. В молодости он активно участвовал в студенческом движении и в семидесятые годы попал под влияние идей, которые неофеминистки привнесли в ряды политических радикалов, тех идей, что впоследствии нашли отклик среди большей части норвежского общества. И как многие другие, кому перевалило за тридцать, он постепенно понял, что одинаковая точка зрения на лозунги, выдвигаемые женским движением, и равное распределение обязанностей по мытью посуды и уборке квартиры не могут автоматически служить залогом стабильных отношений между мужчиной и женщиной.

— Да, дело в женщине, — сказал Педер. — Она сейчас живет у меня. Но мы с ней не спим. Она ночует на диване. Она вдова. Или вроде как вдова. Они не успели пожениться, а он умер. Покончил жизнь самоубийством. Я с ним познакомился прошлой осенью на университетских курсах по программированию.

Педер поднялся, словно бы в рассеянности. Подошел к окну. Поглядел в ночь. Городские огни слабо подрагивали в потоках холодного воздуха.

Красивый вид из окна — это одно из преимуществ живущих на улице Оскара Вистинга.

Но иной раз вид по-ночному притихшего города может навевать чересчур грустные мысли.

— Через три недели ей придется уехать из Норвегии, — продолжал Педер. — У нее нет норвежского гражданства. Она приехала сюда по туристической визе в конце сентября или в начале октября. Двадцать четвертого января они должны были пожениться. Она беременна. А каково католичке рожать без мужа, сам знаешь. Они живут… Они жили в районе Йонсватнета. Там небольшая усадьба. Бывшая ферма. Она не в силах оставаться в доме, где он умер. Поэтому и переехала ко мне. На диван.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Леонарда. Леонарда Тапанан.

— Ты сказал, она католичка?

— Католичка. Она с Филиппин.

Я познакомился с Леонардой Тапанан на следующий день. Педер пригласил меня к себе на Мёлленберг посмотреть приобретенный им компьютер. Персональный компьютер «Коммодор».

— Чтобы ускорить работу над романом, — объяснил он. — Можно редактировать текст. За этим будущее.

Я пришел посмотреть машину. Так я сказал. Он поставил кофе. Его филиппинской знакомой дома не было. В холостяцкой берлоге стоял сильный запах духов. И прибрано было слишком тщательно. Несколько безделушек, судя по всему иностранных, появилось на книжных полках.

— Хочешь посмотреть диковину? — спросил Педер.

Он имел в виду персональный компьютер, но я обратил внимание, что в атмосфере квартиры чувствовался не только запах духов.

Педер гораздо больше времени уделил, чтобы показать мне комплект разных компьютерных игр, который он тоже достал, чем объяснить, каким образом машина поможет ему получить литературную премию Северного Совета. Особенно захватила его игра под названием «Авиадиспетчер». Смысл ее в том, чтобы провести самолет из чикагского аэропорта «Мейгз Филд» до некоторых других американских городов. Причем полет может занимать столько же времени, как и в действительности, а можно заложить другую программу и сосредоточиться только на взлете и посадке.

К тому времени, когда пришла Леонарда Тапанан, я уже совершил семь полетов.

Она оказалась немного полнее Терезы Рённинг. Ее короткие волосы слегка вились. Что-то в ее лице подсказывало, что предки ее жили на островах в юго-западной части Тихого океана. Она была в черном, но в блузке из мерцающей ткани, отчего у меня и не сложилось впечатления, что передо мной скорбящая вдова. Серьги у нее были, по-видимому, золотые, очень тонкой работы и слишком дорогие — я б не стал носить такие в открытую, если б любил подобные вещи.

Скорбь обнаружилась, когда мы пожимали друг другу руки и наши глаза встретились.

— Никак не могу в это поверить, — сказала Леонарда. Она немного научилась говорить по-норвежски за те неполных три месяца, что прожила в Норвегии, но предпочитала вести разговор по-английски. — Его больше нет. Как будто его никогда и не было среди нас, живых. Он теперь в каком-то другом мире, не здесь.

Она сложила руки на груди.

И едва не расплакалась. Но ей самой хотелось выговориться. Возможно, ее спровоцировала маска исповедника, которую я по профессиональной привычке нацепил на себя. Ночному портье такие приемы не в новинку.

— Вся жизнь была у нас впереди, — сказала Леонарда. — Бьёрну Уле нравилась его работа. У нас были дом и семья. Мы хорошо ладили друг с другом. И оба с радостью ждали ребенка.

Когда она осторожно приложила руку к животу, золотом сверкнул браслет. Она отвела взгляд. Потом снова посмотрела мне прямо в глаза. Выжидательно.

— Как это произошло? — спросил я и слишком поздно спохватился, что, возможно, спросил чересчур в лоб.

Но Леонарда отреагировала так, точно именно такого вопроса от меня и ждала.

— Я была на занятиях, — начала она свой рассказ. — Хожу на курсы норвежского для иностранцев. Дело было в понедельник на прошлой неделе. Шестого января. Я вернулась домой раньше, чем рассчитывала, около восьми часов. Пришла вместе с подругой, она гречанка, мы с ней познакомились на курсах. Она меня подвезла. На машине. В кабинете у Бьёрна Уле, мы видели, горел свет. Он сделал себе кабинет на втором этаже. А комната, где я работаю, прямо напротив, дверь в дверь. Я шью. Хотела бы найти постоянную работу, но это не так-то просто с туристической визой. Да и незаконно. Но я умею шить. И дома, на Филиппинах, этим себе на жизнь зарабатывала.

Мария, эта гречанка, тоже шьет, — продолжала Леонарда. — Вот я и пригласила ее зайти ко мне на второй этаж посмотреть мои работы. Мы сидели с открытой дверью. А у него дверь была притворена. Он ее всегда закрывает, когда работает. Не хочет, чтобы ему мешали. Он тоже ходит на курсы.

Ходил на курсы, — поправилась она. — По программированию. Там они с Педером и познакомились. По вечерам он делал задания, которые им задавали на курсах. И в тот вечер тоже. Мы с Марией сидели и разговаривали, а дверь в комнату была открыта. Так что если бы он закончил работу и вышел, я бы увидела. Но он так и не вышел. А около десяти мы с Марией стали прощаться. Но я решила сперва познакомить ее с Бьёрном Уле. И пошла к нему. Постучала, но никто не отозвался.

Слезы покатились у нее по щекам, но она не прервала рассказ:

— Один полицейский сказал, что он сделал это, видимо, когда я уже вернулась домой. Не раньше, чем без четверти девять. Они по данным компьютера определили. У него была своя машина, он ее для работы купил. Вот машина и показала, что он сделал это, когда я сидела в комнате напротив, через коридор. Если бы я только к нему вошла. Если бы я только…

Голос ее затих.

Я посмотрел на Педера и спросил:

— Как это по данным компьютера можно определить, что человек умер?

— Очень просто, — ответил он. — Во всяком случае, в этой ситуации. Дело в том, что когда ты заканчиваешь файл или когда включаешь или отключаешь компьютер, он регистрирует точные дату и время. Вот машина и показала, что Бьёрн Уле в тот вечер работал почти до без десяти девять. Значит, в это время он был еще жив.

— Но почему он это сделал? — спросил я.

Педер взмахнул только одной рукой, потому что в другой у него была чашка, и одновременно пожал плечами. Леонарда, видно, приняла этот жест за сигнал к действию, собрала пустую посуду и направилась на кухню. Как будто роль хозяйки дома доставляла ей больше удовольствия, чем просто гостьи.

Мы с Педером посмотрели ей вслед, остановив взгляд на ее чуть покачивающихся бедрах.

— Я не знаю, — наконец сказал Педер.

— Но должна ведь быть какая-то причина?

— Насколько я понимаю, никакой видимой причины нет.

Помолчав, он добавил:

— Наверно, не всегда причина самоубийства бывает ясна как день.

Леонарда вернулась из кухни. Она разливала кофе так же непринужденно и элегантно, как официанты в английских телесериалах.

— А не может быть, чтобы кто-то…

Легкий намек как бы повис в воздухе, но Педер сразу подхватил мою мысль.

— Нет, — категорическим тоном отрезал он. — Леонарда с подругой пришли около восьми и все оставшееся время сидели в двух-трех метрах от двери в ту комнату, где он работал. Он был жив без четверти девять, как свидетельствует компьютер. Никто не мог незаметно для них войти в ту комнату или выйти оттуда. Обе они сразу увидели тело, как только открыли дверь, а спрятаться в той комнате человеку негде. Окна были закрыты на все крючки. А следы какой-либо борьбы или насилия отсутствуют.

— Значит, он покончил с собой, — согласился я.

Педер кивнул.

— А родственники у него были? — поинтересовался я.

— Да, — ответила Леонарда. — Родители. Они очень добрые. Живут далеко на севере. Там есть город, Хаммер-фест называется. Оба они сразу приехали и оставались до конца похорон. Хотели, чтобы я переехала к ним жить, но мне кажется, я там не выдержу. Совсем чужой город и сплошь одни незнакомые люди. Здесь у меня есть друзья. Я могу к ним прийти, когда мне тяжело. Такие, как Педер. Родители Бьёрна Уле люди приятные. Они мне хотят только добра. И рады, что у них будет внук или внучка. Может быть, я и съезжу к ним позднее, но не сейчас.

Она замолчала. Потом продолжила:

— Ерунда! Что это я говорю?! Никогда я туда не поеду. Мне ведь через три недели вообще отсюда уехать придется. Поеду домой, на Филиппины. Мои родители не будут в восторге от внука, зачатого в грехе.

Мне кажется, родители Бьёрна Уле хорошо ко мне относятся. Я слышала, есть норвежцы, которым не нравится, что их сыновья приводят в дом жен-азиаток. Но его родители не такие. Когда я приехала к ним в первый раз, они меня встретили, как родную дочь. И хотя я по закону не имею никаких прав на то, что принадлежало Бьёрну Уле, они сказали, чтобы я распоряжалась этим имуществом, как своим. Как если бы мы с ним были женаты на законном основании. Дело не в том, что я много чего хочу взять, но…

— А как вы с Бьёрном Уле познакомились? — спросил я.

Она улыбнулась сквозь слезы:

— Мы четыре года переписывались. А потом он приехал ко мне — полтора года назад. И мы полюбили друг друга. А потом я приехала сюда. Мы познакомились через норвежский клуб знакомств — «Филконтакт».

9

Вопрос был решен, когда я увидел, как Марио Донаско считал деньги. Как будто, войдя в вестибюль гостиницы, филиппинец внезапно вспомнил, что начались седьмые сутки его пребывания в «Отеле Торденшолд». Когда он положил бумажник на место и подошел к стойке за ключом, я сказал:

— Завтра, Марио, ты переезжаешь ко мне.

Он не пытался возражать. А мне следовало бы, наверно, подумать, не вышибут ли меня с работы за такие фокусы, но я послал этим мысли куда подальше. К тому же контингент гостей у нас в тот вечер оказался и так необычайно велик. Правда, Аксель Брехейм возвратился в Осло три дня назад, но помимо филиппинского таксиста у нас в ту ночь было еще восемь постояльцев. Шестеро из них представляли руководство сборной Норвегии по игре на банджо и балалайке. Еще был проповедник из Кристиансанна, бледнолицый, в сером костюме, черных чулках и с гитарой в коричневом чехле из кожзаменителя. Он направлялся в район вестланнских фьордов после успешного турне по Хельгеланнскому побережью, где пропагандировал Евангелие. И наконец, рыбак из Фрейи, загорелый, гладко выбритый и необычайно кривоногий. Так что если всего лишь несколько дней назад количество гостей с отъездом Марио сократилось бы ровно вдвое, то теперь оно уменьшилось бы не более чем на одиннадцать процентов.

Это был один из тех дней, когда благодаря понижению температуры после легкой оттепели грязно-серый снег на улице превращается под ногами в некую смесь муки и сахара. За Собором Богоматери ночное небо над Средним городом начинало бледнеть, когда мы с Марио, пройдя мимо статуи Торденшолда[8], пересекли Королевскую улицу и сели в одно из трех свободных такси, стоявших возле «Лебединой аптеки».

По воскресеньям автобусы начинают ходить не раньше чем в десятом часу. Обычно путь от гостиницы до дома на холмах с западной стороны Илы занимает не более получаса прогулочным шагом. Но в сопровождении спутника, не имеющего опыта ходьбы по зимним норвежским дорогам, такси было наилучшим решением. Тем более что попутчик мой имел при себе тяжелый чемодан.

Шофер попался из разговорчивых, и уж совсем он разошелся, когда узнал, что везет своего коллегу с другого конца света. Филиппинец? Ну как же, ему много что известно об этой стране. Он ходил штурманом на судне под либерийским флагом, но с филиппинской командой. А сосед его был женат на филиппинке. Познакомился с ней заочно, по переписке. Он, кстати, видел как-то раз в «Адрессе», что рекламу одного такого клуба поместили под рубрикой «Домашние животные». Хе-хе-хе…

— Комната для гостей на втором этаже, — предупредил я.

И стал первым подниматься по лестнице. Марио шел следом и с интересом поглядывал на застекленные стенды с бабочками, висевшие на стенах между этажами и наверху в коридоре. Возможно, он думал о том, как малы и неярки большинство норвежских видов по сравнению с известными ему тропическими.

— Мне обязательно надо сделать два дела, — сказал он позднее за завтраком. — Я хочу встретиться с Рагнаром Мюрму и посмотреть место, где жила Марсела.

Он поглядел в окно. По-воскресному ленивый город, судя по всему, зашевелился в сероватом утреннем свете.

— Я хочу поговорить с Мюрму, чтобы понять, что он за человек и для чего занимается своим клубом, — объяснил Марио. — А в усадьбу Фьёсеид хочу съездить, чтобы узнать, что же это за сила такая в этой стране и в особенности в той глухомани, которая может полностью сломать человека, как это случилось с моей сестрой. Не верю, что всему виной плохой муж, который ее бил и унижал. Кольбейн Фьелль, по-моему, ничуть не хуже большинства других мужей, что норвежских, что филиппинских. Да и Марсела была более стойкой, чем кажется.

Он показан большим пальцем в сторону Среднего города.

— Тронхейм. Третий город страны, верно? А ведь если так посмотреть, просто деревня. Я живу в Кесон-Сити. Это предместье Манилы. Так только у нас миллион жителей. А в Маниле с пригородами больше, чем во всей Норвегии.

Он сделал паузу, как бы для того, чтобы придать вес заключительным словам, хотя произнес их совершенно бесхитростно. Как всегда, слушая Марио, я чувствовал, что в душу мне закрадывается ощущение его интеллектуального и культурного превосходства. Такое же ощущение, как при чтении «Дон Кихота» Сервантеса. Мигель де Сервантес Сааведра издал первую часть своего печального рыцарского романа в 1605 году, а вторую — десять лет спустя. Почти четыре сотни лет назад он жил в феодальной Испании и писал роман, не утерявший жизнеспособности вплоть до наших дней. Нет, этого не понять человеку современного индустриального общества, который трехмесячной давности мысль считает уже устаревшей и не представляющей интереса ни в настоящем, ни в будущем. Точно так же норвежцы полагают, будто ум есть величина, обратно пропорциональная расстоянию до Мариенлюста. И если мы увидим человека с иным цветом кожи, моющего витрины какой-нибудь норвежской конторы, нам и в голову никогда не придет, что на самом деле это может быть преподаватель университета, эмигрировавший к нам из Чили, когда там к власти пришел диктатор Пиночет. Для нас абсурдна сама мысль, что какой-нибудь амазонский индеец в набедренной повязке, мусульманский кочевник в мавританской пустыне или австралийский абориген из почти полностью уничтоженных туземных племен может быть мудрее и способнее самого образованного норвежского философа. Европейские колонисты в Австралии даже в двадцатом веке относились к туземцам, словно к диким животным, и закон разрешал охотиться на них. Точно так же и мы делаем все, что в наших силах, чтобы уничтожать любые непривычные идеи, душить их самые робкие ростки, и неважно, исходят они от коренного саамского населения в нашей собственной стране или принесены нам средствами массовой информации, либо иммигрантами, каковым мы всемилостивейше позволяем проникнуть сквозь мелкоячеистую сеть, которой закрылись от всех и вся.

Мне самому думалось, что уж я-то свободен от таких предрассудков. И тем не менее манера, в какой Марио говорил о моей стране, прожив здесь всего неделю, казалась мне вызывающей. Главным образом, потому, что я никак не мог понять, чему адресована ирония, звучавшая в его рассуждениях.

Меня разбудил визг автомобильных шин по гравию на въезде к дому. Хлопнули две дверцы. Когда раздался звонок в дверь, я уже шел открывать.

Перед гаражом, где зимой я храню велосипед, стоял «Гольф» последней модели. Тормозной след был длинный, а замерла машина перед самыми воротами. Либо водителю повезло, либо он проявил чудеса реакции в критический момент.

Педер нажимал кнопку звонка. За его спиной стояла Леонарда, запахнутая в толстую шерстяную байку и повязанная широким шарфом, скрывавшим большую часть лица. И все же при взгляде на нее мне вспомнилось лето.

Третьим был молодой, лет двадцати с небольшим, человек со светлыми, почти белесыми волосами, что в сочетании с нежными чертами лица придавало ему какой-то неземной вид. Он был одет по молодежной моде этого сезона, хотя мне не доводилось замечать обыкновения носить на пальцах сразу четыре дорогих кольца.

Мне никогда не нравилось слабое рукопожатие, но его, пожалуй, было чересчур крепким.

— Туре, — представился он. — Туре Квернму. Мы дружили с Бьёрном Уле.

Мы поднялись на верхний этаж, где у меня гостиная. Марио еще раньше прошел туда мимо книжных стеллажей и сидел на стуле с романом Рекса Стаута в английском издании. Он поднялся и тепло поздоровался с пришедшими. А потом они с Леонардой завели долгий разговор, который, судя по услышанному мною, шел на своего рода английско-тагальском наречии. Они говорили так, словно были давным-давно знакомы.

Я всегда ощущаю какое-то неудобство, присутствуя при оживленной и сердечной беседе на непонятном мне языке. Еще хуже, когда улавливаешь значение отдельных слов, но не можешь связать их между собой.

Педер сложил руки на груди и ногою стал чесать голень другой, при этом он рассматривал рисунок обоев с таким видом, который сам наверняка считал равнодушным.

К моему собственному удивлению, я ощутил уколы такого свойства, что при иных обстоятельствах принял бы их за уколы ревности.

Я повернулся к Туре Квернму. Он непонятно чему улыбался.

Мрачная компания вышла из фиолетово-серого «Гольфа». Да и то, невеселая это задача — войти в дом, где недавно повесился человек.

Вот мы и остановились ненадолго, чтобы перевести дух.

Небольшая усадьба располагалась на месте раскорчеванного под пашню леса в южной части Йонсватнета, в двух милях по шоссе от центра Тронхейма. Когда-то настырный крестьянин, надрывая силы, сводил здесь лес и отвоевал у него каких-то несколько гектаров, но теперь, много лет спустя, невысокие березки и ольховый подлесок перешли в контрнаступление и отбили утерянные было позиции. Не было никаких сомнений, что из двух построек усадьбы в надлежащем порядке поддерживали только жилой дом. Облицовку стен и оконные рамы не так давно заменили. В тех местах, где с крыши был сметен снег, виднелись новехонькие листы шифера марки «Альта». Застекленная веранда, обращенная к дороге, перестроена с большим вкусом. Но выкрашенный в красное коровник был отдан на откуп дождям и ветрам.

Получилось так, что мы все словно одновременно набрались мужества. Во всяком случае, не сказать, кто сделал первый шаг. Но так или иначе, мы тронулись в путь. Повернули за угол, прошли мимо занесенного снегом «Опеля Рекорда» не самой последней модели, отыскали дверь и вошли в дом.

Пять человек вошли в покрашенный белой краской жилой дом, чтобы забрать чемодан с одеждой и сумку с туалетными принадлежностями и другими мелочами.

Леонарда отказалась одна ехать в покинутую усадьбу. Она верила в привидения и думала, что самоубийце суждена вечная кара: не зная покоя, бродить в том месте, где он наложил на себя руки.

Педер привидений не боялся и более чем охотно согласился сопровождать Леонарду. Но ни он, ни она не умели водить автомобиль.

А Туре Квернму умел, и к тому же у него была своя машина.

Сам я узнал об этой экспедиции накануне, когда был дома у Педера. По причинам, мне самому оставшимся непонятными, у меня появилось желание посмотреть то место, где повесился Бьёрн Уле Ларсен.

Марио случайно оказался дома, когда остальные заехали за мной. И теперь я видел, с каким огромным интересом он изучал новую для себя обстановку.

Пятеро вошли в дом, где две недели назад молодой человек лишил себя жизни. Только Леонарда откровенно призналась, что ей страшно. И все же никто из нас не решился постучать ногами, чтобы стряхнуть снег, пока мы не поднялись на узкое крыльцо.

* * *

Мы с Педером оказались вдвоем в кабинете. Просто так получилось. Марио и Туре пошли вместе с Леонардой, чтобы составить ей компанию, пока она будет укладывать вещи. Без провожатых ей было не обойтись. Она едва собралась с силами, чтобы подняться по лестнице на второй этаж. А проходя мимо двери в кабинет, старательно смотрела прямо вперед пустым и невидящим взглядом.

Красивый, бежевого цвета компьютер никак не вписывался в обстановку. Если весь первый этаж был полностью перестроен, то наверху лишь спальня, располагавшаяся немножко дальше по маленькому коридору, претерпела радикальные изменения. В комнате же, где находились мы, был прорублен выступ для мансарды в односкатной крыше и вставлено новое окно. В остальном помещение сохранило свой стародавний облик. Пространство между новыми досками и старой светло-зеленого цвета панелью было заложено желтой стекловатой. Верный признак, что отделочные работы еще не завершены.

Под потолком висел солидный крюк. Когда-то к нему, по-видимому, подвешивали люстру. На крюке болтался обрывок зеленого нейлонового шнура сантиметров в тридцать длиной. Достаточно толстого, чтобы выдержать тело взрослого мужчины. И слишком тонкого, чтобы без особого труда завязать петлю на шее. На полу валялся еще один обрывок того же шнура длиной около метра и с небольшой петлей на конце.

В кабинете не было шкафов, только открытые стеллажи с книгами, папками, картотечными ящичками. Везде бумаги, бумаги и еще раз бумаги. Плюс бежевый компьютер марки «Эрикссон» на антикварном письменном столе конца прошлого или начала нынешнего века, и там же телефон и какой-то металлический ящичек, по моим предположениям, имевший отношение к компьютеру.

Я открыл по очереди все три ящика письменного стола. Ничего, кроме бумаг и канцелярских принадлежностей, в них не оказалось.

— А у тебя в кабинете найдется полтора метра зеленого нейлонового шнура? — спросил я.

Педер следил за тем, как я производил этот небольшой осмотр места происшествия, с удивлением, но и не без интереса.

— Нет, — наконец ответил он.

— Можешь ли ты тогда сказать, с какой стати Бьёрн Уле держал его у себя в кабинете?

Педер покачал головой.

— Значит, — предположил я, — он решил повеситься еще до того, как поднялся наверх. До возвращения Леонарды. И тем не менее сидел себе и работал, как обычно.

Педер кивнул:

— Делал домашнее задание. Он изучал программирование в университете.

Я помолчал, а потом продолжил:

— Неужели самоубийца думает, как бы ему распределить время, чтобы сперва сделать домашнее задание, а уж потом повеситься?

— Я бы постарался вести себя логично в подобной ситуации, — ответил Педер. — К тому же Бьёрн Уле не был похож на типичного самоубийцу.

Мне стукнула в голову одна мысль.

— Слушай, Педер, — сказал я. — По твоим словам, информация, заложенная в компьютере, дала полицейским возможность определить, что в тот вечер он работал до без десяти девять. Но вчера, когда ты показывал мне свою машину, ты сам вводил в нее дату и время начала работы. Ты знаешь, я в этих вещах полный профан, но если я правильно понимаю, эту операцию нужно производить всегда, когда включаешь машину. А раз так, то нет ничего проще, чем заложить в компьютер ложные данные и тем самым обеспечить себе алиби.

Холодок пробежал у меня по спине.

— Слушай, — продолжил я, — а что если неизвестный убил Бьёрна Уле, скажем, часов в шесть. Что если этому неизвестному знаком такой тип компьютера. И он заложил в него другое время, предположим, без четверти девять. Что если он потом сделал что-то такое, чего я не понимаю, но благодаря чему машина зафиксировала окончание работы над заданием Бьёрна Уле именно в это время. И наконец, потом он вывел истинное время начала работы и зафиксировал его. Разве в таком случае компьютер не показал бы, что Бьёрн Уле работал до без пятнадцати девять, хотя на самом деле был убит уже в шесть часов?

Педер медленно покачал головой. Губы его скривились в горьковатую усмешку.

— Мне иногда бывает очень трудно понять тебя, Антонио. Эффектные вещи притягивают тебя, как яркий свет мотылька. Вот и сейчас ты находишься в комнате, где повесился человек, и не можешь удержаться, чтобы из этой трагедии не сделать обычную шахматную задачку.

Он сел за письменный стол.

— Но ты прав, — сказал он и включил машину. — Вернее, был бы прав, если бы Бьёрн Уле пользовался этим компьютером так же, как я своим «Коммодором». Но тут есть важное отличие.

Он снял трубку телефона, набрал какой-то номер и положил ее на маленький ящик рядом с компьютером.

— Это модем, — объяснил Педер и нажал на клавиши. На экране появились цифры и буквы. — С помощью этого ящичка ты можешь связаться с другими машинами, где бы они ни находились. Если я хорошо тебя знаю, ты стал бы записным hacker’ом[9], будь у тебя такой вот компьютер.

— Hacker’ом? — переспросил я.

— По-норвежски их называют «компьютерными ужами». Они развлекаются тем, что подбирают шифры и коды, с помощью которых пытаются преодолеть систему защиты того или иного банка данных. В Штатах это уже стало национальным спортом. Единственное, что необходимо иметь для занятий этим видом спорта, это сам компьютер, телефон, модем, ну и некоторые познания практического плана.

— И Бьёрн Уле был таким «компьютерным ужом»? — спросил я.

— Он ходил на факультатив по программированию в университете. Помимо своей основной работы в школе.

Педер показал на экран:

— Я сейчас как раз установил связь с вычислительным центром университета. По телефону. А смог я это сделать, потому что, как у каждого студента этого отделения, у меня есть пароль. С его помощью я подключаюсь к университетской системе. У Бьёрна Уле тоже был такой пароль. Но если мне приходится все задания выполнять в университете, то он мог делать их дома. Потому что у него был модем.

Педер повернулся ко мне:

— Именно поэтому полиция уверена, что Бьёрн Уле действительно работал на машине до без десяти девять. Потому что стоит тебе только подключиться к университетской системе, дату и время уже не подправить. Там счетчик работает с точностью до сотых долей секунды. И всякий раз, когда пользователь подключается или отключается, время строго фиксируется. Поэтому мы абсолютно точно знаем, во сколько Бьёрн Уле закончил работу. «Выскочил», как это у нас называется. И потому мы знаем, что он был жив в двадцать часов сорок девять минут тридцать две и одиннадцать сотых секунды в понедельник шестого января. А в это время Леонарда со своей гречанкой сидела в комнате напротив с открытой дверью.

Педер отключил машину и поднялся. С таким же выражением на лице, с каким обыгрывал меня в какую-нибудь игру.

— Бьёрн Уле Ларсен повесился, — сказал он. — Здесь, в этой комнате. На зеленом нейлоновом шнуре. На крюке под потолком. Никто его не убивал. Это верно на все сто.

Он выглядел удовлетворенным. Как будто самое главное и важное для него было доказать мне, что в этой комнате никого не убивали.

Я почувствовал, как на меня потянуло ледяным холодом. И сразу мне подумалось, что Леонарда Тапанан права и среди нас действительно есть призрак. Словно мертвый Бьёрн Уле Ларсен прошептал мне на ухо, что он беспрестанно бродит по дому вовсе не потому, что сам лишил себя жизни.

— Душе человека могут отказать в успокоении и по другим причинам, — послышалось мне.

Педер уже выходил из комнаты, но вдруг остановился. Будто и он услышал и почувствовал то же, что и я.

Но возможно, это всего лишь порыв ветра пробился в щель между новыми досками и старой зеленой панелью в том месте, где изоляционный материал был уложен ненадлежащим образом.

10

Это был самый обыкновенный сейф. Старый, марки «Йола», с ключом, а не с кодовым замком. Маленький, серого цвета металлический ящик, из тех, что могут скромно примоститься где-нибудь в углу любого помещения.

Этот стоял в стойле коровника.

Марио захотелось получше рассмотреть покосившееся от ветра строение. Он вошел в заскрежетавшие ворота с таким видом, с каким норвежские туристы — я сам тому свидетель — входят в Лувр или в Музей восковых фигур мадам Тюссо. Будто тачка с проколотыми шинами или низкая табуретка, на каких в старые времена сидели во время дойки и о которую он чуть было не споткнулся, представляли собой бесценные произведения искусства или знаменитые памятники культуры далеких эпох.

Глядя на Марио, я в который уже раз подумал, что имевшуюся у меня на счете в банке небольшую сумму с наилучшей отдачей можно было бы вложить в организацию чартерных туристических рейсов с Филиппин в Норвегию.

И снова мне почудилась нарочитость в его манере, словно он вел себя так только потому, что я при этом присутствовал. Тем не менее я последовал за ним.

Уже много лет как в коровнике не бывало никаких животных, кроме разве что кошек. Так много, что присущий скотному двору запах почти совсем исчез, был выметен ветрами, со всех сторон пронизывавшими помещение через все новые и новые щели в стенах. И все же, казалось, я слышал отзвук нетерпеливого мычания и глухого топота копыт.

Сейф находился в служившем когда-то телячьим закутом стойле, погребенный под грудой накопившихся за годы рухляди и хлама. Впрочем, ему, наверно, тоже было самое место в куче старья, но что-то в этом сером стальном ящике привлекло мое внимание.

Я отворил калиточку, в старые времена закрывавшую телятам путь на волю, и прошел к сейфу.

Он стоял с полуоткрытой дверцей. Ключ торчал в замке. Маленький стальной ящик с одной стороны был прикрыт дерюгой. Раньше, видно, она полностью закрывала его, но потом кто-то сдвинул ее в сторону. На металлической поверхности лежал слой пыли с четкими и многочисленными отпечатками чьих-то рук.

Но внутри, за полуоткрытой дверцей, пыли совсем не было.

Там вообще не было ничего.

Видно, совсем еще недавно в этом сейфе серого цвета что-то хранилось. Он был закрыт и заперт на ключ. И специально замаскирован старой дерюгой.

— Я не верю в такие случайные совпадения, — заявил я.

Мы сидели в квартире у Педера за чашкой кофе. Леонарда приготовила нам бутерброды. Вид Педера свидетельствовал, что он уже вполне свыкся с появлением у себя в доме заботливой хозяйки.

— Двое мужчин умирают в течение одних суток, — доказывал я. — Один сам лишает себя жизни, другого убивает супруга. Оба они женаты или, скажем, почти женаты. Оба познакомились с будущими женами через клуб «Филконтакт». Оба были в одной тургруппе на Филиппинах летом позапрошлого года. И тем не менее между этими фактами якобы нет никакой связи. Я в это не верю.

— А сам-то ты что об этом думаешь? — сухо спросил Педер.

— Не знаю, — ответил я.

— Бьёрн Уле Ларсен умер в промежутке между восемью пятьюдесятью и восемью пятьюдесятью пятью вечера, — сказал Педер. — Леонарда с подругой сидели в соседней комнате с открытой дверью. Никакого другого логичного объяснения, кроме того, что он повесился, не существует. Ты охотишься за призраками, Антонио.

— Я тоже ездил с той группой в Манилу, — заметил Туре Квернму.

Я опрокинул чашку.

— Я записался в «Филконтакт» два года назад, — объяснил Туре, когда Леонарда вытерла пролитый мною кофе. — Жениться я, правда, не собирался. Просто мне хотелось съездить на Филиппины.

Судя по выговору, он был уроженцем Схьёрдаля. А его самоуверенная манера вести себя позволяла предположить, что происходит он из семьи зажиточного крестьянина.

Будучи коренным тронхеймцем, я питаю врожденную подозрительность к крестьянам.

— И в Маниле ты и познакомился с Бьёрном Уле Ларсеном и Кольбейном Фьеллем? — спросил я.

Он покачал головой:

— Кольбейна Фьелля я едва запомнил. Нас ведь было человек шестьдесят. А Бьёрна Уле я до этого знал. Он появлялся в университете: слушал курс по основной специальности как раз на том факультете, куда я поступил, когда приехал в город. Он-то и надоумил меня съездить на Филиппины. Наверно, просто нуждался в попутчике.

— А что за люди были в группе?

— Всякие. Большинство, конечно, намного старше меня. Со всех концов страны, и по профессии самые разные. Трое или четверо были вместе со своими женами-филиппинками. Эти ехали навестить родственников. А в остальном сплошь мужики. Вот уж действительно настоящая мужская компания.

— Как ты думаешь, Кольбейн Фьелль с Бьёрном Уле общались в Маниле?

Сверкнуло золотом, когда Туре взмахнул рукой.

— В принципе они хоть каждый вечер могли вместе шляться по кабакам, но конкретно я ничего не знаю. Мы жили в разных гостиницах, а Манила город большой.

Неожиданно в разговор вмешался Марио:

— А Рагнар Мюрму ездил с вами в Манилу?

— Руководителем группы, — ответил Туре. — Пас баранье стадо. Там ведь не все были бывалые туристы. Многие раньше из своего района вряд ли куда выезжали. Но Мюрму большинство проблем уладил. Организовал автобус, обмен денег по черному курсу, ну и что там еще возникало.

— Что это за человек? — спросил Марио.

Туре слегка улыбнулся.

— Мюрму? Он деньги делает. Взял с каждого по сто крон сверху за то, что нас от аэропорта до гостиницы довезли на автобусе, хотя другие фирмы обычно эту услугу включают в стоимость всего тура.

— Я хочу встретиться с этим человеком, — сказал Марио.

Он поднялся и беспокойно прошелся по комнате. Потом остановился сзади меня. Я услышал, как он набрал воздуху, чтобы что-то сказать. Я подождал, но он так ничего и не произнес, и не выдохнул.

Я обернулся.

Марио стоял перед книжными полками, вперив взгляд в стоявшую на одной из них фотографию, цветную фотографию мужчины лет тридцати с лишним, снятого в счастливую пору зимнего отпуска где-то в горах Норвегии.

— Этот человек, — начал Марио. — Этот человек и был у нас дома в Кесон-Сити вместе с Кольбейном Фьеллем полтора года назад и помогал ему с переводом.

Леонарда воскликнула:

— Но это Бьёрн Уле!

Никто из нас не сомневался, что это означало.

11

На платформе для перевозки молока сидел парнишка и записывал номера проезжавших автомашин. Я и не думал когда-нибудь еще их увидеть, такие платформы и таких мальчишек. И вот довелось повстречать.

Внезапно я почувствовал привкус лета на губах. Сухой привкус придорожной травы и горьковатый — от выхлопных газов. Я ощутил запах вывешенного для просушки сена и прогретого мелководья. Вспомнил долгие и прекрасные недели летних каникул в небольшом поселке на Намдальском побережье. В те времена мы целыми днями просиживали на таких вот платформах и записывали номера проезжавших машин. Большинство, разумеется, с индексом «V». Иной раз встречались машины из Южного Трённелага с «и» или из Северной Норвегии — с «W». Попадались и приезжавшие в отпуск гости из Эстланна, на номерах которых красовались буквы аж из самого начала норвежского алфавита. И совсем редко, в те дни, когда сильней всего припекало солнце и птицы выводили свои самые громкие и ликующие рулады, мимо нас на тихом ходу проезжали нагруженные машины с жилым прицепом и несколькими буквами на номерной доске. Редко встречавшиеся номера другого цвета, например, желтые или черные с белыми буквами и цифрами, приводили нас в полнейший восторг. Это был праздник души.

Не упомнить, чтобы я когда-нибудь записывал номера машин дома, в Тронхейме.

Я полагал, что традиция эта умерла, с тех пор как молоко в Норвегии стали перевозить грузовики-цистерны, и новые, в большей степени соответствующие духу сегодняшнего дня, способы времяпрепровождения проникли и в сельские районы Трённелага. И тем не менее я не очень-то поразился, увидев платформу и мальчишку с блокнотом — два памятника стародавним временам — именно здесь, в местности, по которой мы ехали последние полчаса. Сам пейзаж рождал ощущение, что в любую минуту мы можем оказаться возле серой калитки, у которой две девчушки стоят в полной готовности открыть ее передо мной, чтобы получить свои двадцать пять эре на двоих.

Впрочем, монета в двадцать пять эре больше не ходит в Норвегии.

Марио с задумчивым видом разглядывал прозрачный лес. Он, ясное дело, и не догадывался, какую редкую достопримечательность культурно-исторического значения ему представился бы шанс увидеть, поверни он только голову в другую сторону.

Я нажал на тормоза. «Гольф» Туре Квернму остановился, проскочив по скользкой дороге на метр дальше, чем я рассчитывал. Давненько уже я не водил машину.

Повеяло холодом, когда я опустил окошко.

Судя по всему, платформа уже несколько лет как не использовалась по своему прямому назначению. На ней появилась надстройка в виде домика без фасада. К одной из стен был приколочен зеленый почтовый ящик.

Мальчишка с большим недоверием поглядел на смуглолицего мужчину, спросившего дорогу к усадьбе Кольбейна Фьелля. Наконец он махнул варежкой куда-то вперед.

Три километра в этом направлении. Потом направо. И потом до самого берега, сколько проедешь.

Я поблагодарил.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Но Кольбейн Фьелль умер. Его убила жена.

Мы застряли в снежном сугробе, проехав пятьсот или шестьсот метров по боковой дороге. Никто по ней, видимо, не ездил последнюю неделю, но десяти — пятнадцатисантиметровый слой свежевыпавшего снега особых трудностей для «Гольфа» не представлял.

Однако теперь мы засели крепко.

Дорога проходила по обширной открытой болотистой местности. Кое-где ветер смел снег до самой ледяной корки, покрывавшей землю, но в основном тут и там торчали жесткие сугробы. Остатки снежного вала слева от нас свидетельствовали, что в этих болотах зимой все время дует юго-западный ветер.

В нескольких сотнях метров впереди дорога терялась в небольшом леске. За деревьями проглядывало море.

Мы вылезли из машины и пошли пешком.

Пройдя метров пятьдесят, я почувствовал, что Марио отстал. Я оглянулся.

Он стоял на гребне большого, метра в полтора, сугроба. И медленно поворачивался вокруг себя. Будто еще лучше хотел ощутить, как юго-западный ветер обжигает щеки.

Завершив полный оборот, он продолжил путь.

Крестьянская усадьба, чуть больше года служившая домом Марселе Фьелль, урожденной Донаско, находилась на самом берегу открытой бухты. С трех сторон территорию примерно в десять гектаров окружал редкий сосновый лесок, на северо-западе она выходила к фьорду. В километре от берега лежал маленький плоский островок, словно форпост для защиты от бурных морских волн.

По местным меркам, хозяйство было крепкое. И солидный жилой дом традиционной для Трённелага рядной застройки свидетельствовал, что хозяева этого не скрывали. Однако директора департамента по охране памятников культуры наверняка хватил бы удар, если б он увидел эти поделенные на два поля герметизированные оконные блоки, смонтированные за прошедший год.

Мы остановились на пустынном дворике между постройками, откуда ветер вымел весь снег, вплоть до мельчайших крупинок, точно им не хватило ума собраться в какой-нибудь небольшой сугроб. Прямо перед нами стоял жилой дом с разделенными по вертикали надвое оконными рамами. Справа — приземистый гараж коричневого цвета из мореного дерева, с четырьмя двустворчатыми воротами. Слева — коровник, до половины выложенный из камня. За ним, несколько в стороне виднелось небольшое непокрашенное строение, судя по всему, служившее одновременно кузницей и сараем.

Марио осмотрелся вокруг.

Он не произнес ни единого слова.

Где-то в жилой части хлопало на ветру незапертое окно.

Я направился к одной из двух дверей дома, решив, что это и есть вход. Дверные коробки также были заменены и демонстрировали то же отсутствие вкуса, что и оконные рамы.

— Наверняка закрыто на замок, — сказал Марио из-за моего плеча.

В руках у меня звякнула небольшая связка ключей с отмычкой, которую я достал из кармана. Потом я склонился над замком.

Ничего особенного мы не обнаружили. Возможно, потому, что ничего и не искали. Марио ходил из комнаты в комнату. В каждой долго стоял посередине и разглядывал ее. Потом шел дальше. Так и не произнеся ни одного слова.

И все время мы слышали, как хлопало на ветру окно.

Марио продолжал свой обход.

Лишь по безделушкам и старым семейным фотографиям в овальных рамках можно было догадаться, что этот дом служил жильем больше, чем последние пятнадцать лет. Мебель в большинстве своем, видимо, куплена не далее как два года назад. Цветной телевизор и видеомагнитофон были еще новее. В старой кухне установлено современное оборудование с машиной для мойки посуды, калориферной плитой и микроволновой печью. Ванная комната являла собой образец последних достижений в области сантехники с биде и светло-голубой «жемчужной» ванной в углу.

Никто не мог бы упрекнуть Кольбейна Фьелля: он ничего не жалел ради благополучия своей юной жены.

На верхнем этаже реконструкция оставила не столь заметные следы. Многочисленные спальные комнаты сохранили свой всегдашний облик и прежнюю меблировку. Единственное исключение составляла хозяйская спальня. Там появилась довольно-таки новая двуспальная кровать. Постельное белье было убрано. Густые бурые пятна покрывали один из матрацев. На полу перед кроватью виднелись пятна того же цвета.

У стены под зеркалом стоял столик. Туалетные принадлежности на нем свидетельствовали, что в этом доме жила женщина. Посреди них лежала серебряная шкатулка размером с обычный книжный том и, наверно, сантиметров в десять толщиной. Марио открыл ее. Там хранились украшения. На первый взгляд в большинстве своем дорогие. Одно я узнал. Я видел его на шее у Марселы на фотографиях в газетах. Золотой кулон в форме дракона.

— Куплено на Филиппинах? — спросил я.

Марио кивнул:

— Наверняка. Это китайская работа. А на Филиппинах торгует много китайцев.

Он снова закрыл шкатулку. Постоял, в задумчивости глядя на нее.

Нет, никто не мог бы упрекнуть Кольбейна Фьелля: он сделал все, чтобы Марселе жилось счастливо в ее новой стране.

Мы обнаружили незапертое окно в последней комнате на верхнем этаже. Дверь была полуоткрыта. Ключ торчал в замке с внешней стороны. В пустой комнате с голыми стенами из мебели стоял лишь один-единственный венский стул.

В окно я увидел серый и холодный залив с гребешками волн на юго-западе. На маленьком мысу располагался большой, выкрашенный в красное причал.

— Здесь он ее обычно запирал, — сказал Марио.

Я подошел ближе к окну. На полу валялись осколки стекла. Я посмотрел вниз. До земли было метров шесть.

— Наверно, она отсюда прыгнула, — предположил я.

Марио кивнул.

Мы спустились вниз и вышли во двор. Обошли дом и остановились под окном комнаты, где муж запер Марселу. Она упала в сугроб, там еще можно было угадать очертания двух углублений.

— Она прыгнула сюда, — сказал я. — Он ее избил и запер. Она просидела там много часов, может быть целые сутки, и в конце концов не выдержала, открыла окно и прыгнула. А потом вошла в дом, взяла новый кухонный тесак, который муж купил для нее, и поднялась наверх, где он спал, пьяный в стельку.

Или, — выдвинул я еще одну версию, — она выпрыгнула из окна, вошла в дом, боясь даже представить себе, как муж накажет ее за непослушание. Но внизу она его нигде не нашла и тогда поднялась наверх. И увидела то, что совершил неизвестный убийца.

Марио не отводил взгляда от серой поверхности фьорда.

* * *

Маленькое непокрашенное строение, как оказалось, действительно служило и кузницей, и сараем. В коровнике скота не было, животные, возможно, находились в одном из соседних хозяйств. В гараже стояли два трактора и два легковых автомобиля. Один из них — «волью» образца 1975 года, другой — серебристо-серый БМВ прошлогоднего выпуска. По снежной целине мы прошли к самому берету, чтобы осмотреть причал на мысу, но и там не обнаружили ничего необычного. К навесу было прикреплено старое шестигранное кольцо из Биндалена, которое я бы с удовольствием купил, если имущество Кольбейна Фьелля будет распродаваться с аукциона.

Возможно, в глубине души у меня и теплилась надежда, что где-нибудь мы отыщем небольшой пустой сейф. Но никаких сейфов мы не нашли.

Уходя, мы захватили с собой небольшую лопатку.

Освободить машину из снежного заноса не составило большого труда. Лопатку мы оставили на главной дороге, прислонив ее к почтовому ящику.

Мальчишки на платформе уже не было. Зато нам повстречался почтальон. Он как раз закрыл крышку почтового ящика, когда я притормозил возле него. Марио остался в машине, а я вышел.

На лице почтальона появилось знакомое мне выражение, стоило ему обнаружить, что человек с золотистым цветом кожи обращается к нему на чистейшем трённелагском диалекте и без всякого акцента.

Многого я из него не вытянул, кроме того, что уже было известно из газет. Он заехал в усадьбу, чтобы доставить Кольбейну Фьеллю бандероль. Он постучал в дверь, но никто не ответил, и тогда он вошел в дом. На кухне он увидел молодую жену Фьелля. Она была вся в крови и сидела с отсутствующим видом, уставив в одну точку пустой взгляд. Почтальон попытался заговорить с нею, но ему пришлось оставить эти попытки. Обойдя почти весь дом, он обнаружил труп в супружеской постели.

— Это было ужасно, — сказал он.

Но таким тоном, словно это происшествие внесло в его жизнь некий интерес, чего ему всегда не хватало.

— Снега не было уже несколько дней, — ответил он на мой вопрос. — Везде следы шин. Человек пятнадцать, наверно, приезжали в усадьбу, точно сказать не могу. Но если вы зададите вопрос, я отвечу, что старика убил не случайный гость. Он ведь ее запер, верно? И поделом. Я только одно знаю: так и будет продолжаться, пока сюда будут без разбору тащить всякий сброд из-за границы.

Он, я видел, хотел еще что-то сказать. Но вдруг замолчал. Наверно, до него дошло, что мой выговор на какое-то время сбил его с толку и он поверил, что я настоящий норвежец.

Видимо, он решил, что мы журналисты. Во всяком случае, он несколько раз повторил, как пишется его незамысловатая фамилия.

12

Был уже поздний вечер, когда мы возвратились в Тронхейм. Я заехал на улицу Оскара Вистинга, высадил Марио, а потом снова отправился в центр.

Во всем теле я ощущал усталость от долгой езды. Чуть больше двадцати миль в одну сторону. Сорок две с лишком мили в день по скользкой дороге — это немало. Тем более для неопытного шофера.

Нарушив правила, я припарковал фиолетово-серый «Гольф» у тротуара на улице Шультца, прямо напротив гостиницы.

— Тебе записка, — сказал Вегард, когда я вошел в вестибюль. — От твоего старого знакомого. Уж не знаю, насколько она тебя порадует.

Я взял листок. На нем было написано: «Зайди ко мне в кабинет в среду в десять ноль-ноль. Морюд».

Записка меня не обрадовала

— Вчера ближе к вечеру мне позвонил ленсман из Фьёсеида, — сказал старший следователь Морюд. — Он сообщил, что туда приезжали двое смуглолицых личностей и, выдав себя за журналистов, интересовались обстоятельствами убийства Кольбейна Фьелля. Они были на машине марки «Гольф» с тронхеймским номером, и один из них прекрасно говорил на трённелагском диалекте.

Тон его мне не понравился.

— Сразу мне вспомнился только один здешний уроженец с таким цветом кожи, — продолжал Морюд, — поэтому я сделал два-три звонка, чтобы узнать, где находится этот человек. И выяснилось, что он вчера попросил машину у одного знакомого и отправился в дальнюю поездку в Северный Трённелаг. Но это, само собой разумеется, случайность?

Старший следователь Морюд выглядел моложе своих лет. С первого взгляда ему можно было дать лет двадцать. Именно благодаря этому обстоятельству он в течение многих лет занимался делами, связанными с наркотиками. Но я знал, что он моего возраста. Может, чуть старше, но даже если ему и было за тридцать пять, то совсем ненамного. Когда-то нас связывало общее увлечение: мы занимались скалолазанием. Из-за Морюда я и забросил это свое хобби. Мы не слишком стали ладить друг с другом после того, как я вмешался в одно дело, расследованием которого занимался Морюд скоро уже как два года назад. С тех пор я старательно избегал ситуаций, таивших в себе возможность прямых контактов с Морюдом.

Сейчас я решил мобилизовать все имевшиеся у меня в наличии запасы доброжелательности.

— Нет, — ответил я, — никакая это не случайность. Я был вчера в усадьбе Фьёсеид со своим товарищем. Но мы себя за журналистов не выдавали. Это, наверно, дубина почтальон нафантазировал.

Полицейский язвительно усмехнулся:

— Ленсман сообщил, что на дороге, ведущей в усадьбу, где был убит Кольбейн Фьелль, найдены следы застрявшего в сугробе автомобиля. Да и в самой усадьбе эти двое неизвестных гостей повсюду наследили. Есть данные, что они даже в жилом доме побывали, хотя он и был на замке.

Морюд подался вперед и навис над столом.

— Мне кажется, я правильно помню, что некий Кристиан Антонио Стен в свое время прославился умением открывать отмычкой запертые двери.

Я подавленно вздохнул:

— Я и не думал скрывать, что мы туда ездили. И что в дом заходили. Ты же знаешь, что я был с братом Марселы Фьелль.

Морюд вновь откинулся на спинку стула и кивнул:

— Знаю. Именно это и наводит на мысль, что здесь что-то не так.

— Марио хочет выяснить, что в этой чертовой стране довело его сестру до убийства мужа, — объяснил я. — Он хотел посмотреть место, где она жила. И может быть, он надеется, а вдруг не Марсела, а кто-нибудь другой убил Кольбейна Фьелля. Что же здесь странного?

Закончив фразу, я вдруг подумал, что Марио никогда не высказывал сомнения в виновности Марселы. Он считал, что она совершила это преступление, но ответственность за него возлагал на норвежское общество. Все были уверены, что Кольбейна Фьелля убила Марсела, так же как всем было ясно, что Бьёрн Уле Ларсен повесился.

И только у меня в голове жило сомнение. Сомнение, и еще мысль о какой-то неуловимой связи между этими двумя происшествиями.

— У вас с Марио Донаско есть какие-либо основания полагать, что Кольбейна Фьелля убила не Марсела Фьелль, а кто-то другой?

Морюд сказал это совсем иным тоном. Как будто его всерьез интересовал этот вопрос.

— Тебе известно, что человек по имени Бьёрн Уле Ларсен повесился чуть более двух недель назад? — спросил я.

Морюд кивнул:

— Я вел это дело в нашем Управлении.

— Имелись ли сомнения в том, что это самоубийство?

Морюд сдвинул брови:

— Не вижу никаких причин отвечать на такие вопросы с твоей стороны. Но сделаю исключение. И отвечу отрицательно. Мы в подобных делах никогда сразу ничего определенного не утверждаем. Но в данном случае ничто сомнений у нас не вызывает.

— Из-за данных компьютера?

— В том числе.

— Нельзя ли предположить, что кто-то его убил, а потом повесил, чтобы инсценировать самоубийство?

— Кто бы это мог сделать? Его подруга или ее знакомая? Он ведь был один в комнате. И удавился петлей. Вскрытие не показало никаких других причин наступления смерти.

— А время наступления смерти? Это не подвергалось сомнению?

— Здесь всегда остаются возможности для сомнений. Судмедэксперт, который с абсолютной уверенностью утверждает, что смерть жертвы наступила два дня назад между десятью пятнадцатью и десятью пятьюдесятью пятью, существует только в детективных романах.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— А тебе не кажется несколько странным, что в течение суток умирают два человека, которые познакомились со своими будущими невестами через клуб знакомств «Филконтакт», а в августе позапрошлого года вместе ездили в турпоездку в Манилу?

Сквозь редкие зубы Морюда вырвался долгий резкий свистящий звук — верный признак, что он опешил.

Тем не менее он сказал:

— Да, конечно, я думал об этом.

Тогда я и решил не рассказывать ему, что Бьёрн Уле Ларсен был переводчиком у Кольбейна Фьелля, когда тот впервые встретился с Марселой.

Вернувшись домой, я позвонил Акселю Брехейму.

— Ты по-прежнему официально курируешь следствие по делу об убийстве Кольбейна Фьелля? — спросил я.

— Да, — сурово ответил он.

Я рассказал ему о самоубийстве Бьёрна Уле Ларсена.

— Человек повесился, ну и что? — удивился он.

— Один только вопрос, — сказал я. — Ты не мог бы достать мне полный список участников тургруппы, для которой «Филконтакт» организовал поездку в Манилу полтора года назад?

— Ты прекрасно знаешь, что этого я сделать не могу, — осадил меня полицейский. — Иначе я нарушу устав.

— У меня есть серьезное подозрение, что этим делом заинтересовался один наш старый знакомый, — сказал я. — Морюд.

— Ты получишь список по почте в течение двух суток, — ответил Аксель Брехейм.

13

На открытом пространстве между Кволем и Лером Марио попросил меня остановиться. Я притормозил, съехал на обочину, и мы оба вышли из машины. С бледно-голубого неба сквозь дымку на плоскую равнину Гаульдальского района падали косые солнечные лучи.

— Ang ganda, ganda! — воскликнул Марио. — А ведь и вправду красиво, — добавил он по-английски с удивлением в голосе.

Мне же не удалось узреть ничего необычного, ничего иного, кроме того, что ночью шел снег. Он лег всего лишь тонким слоем, однако его достало, чтобы припорошить обочины шоссе умиротворяющей взгляд белой пудрой и еще резче вычертить вертикальные полосы на черно-зеленом фоне елового леса. Унылый пейзаж, безусловно, нуждался в подобной косметической операции, но и ее результаты оказались не столь впечатляющи, чтобы я мог оценить их словом «красиво». Никаким гримом не скроешь характерные изъяны внешнего вида, идет ли речь о человеке или ландшафте.

Марио смотрел в сторону холмов к западу от Гауля, где небольшие хутора карабкались вверх по склонам и лепились среди остроугольных террас из песка и глины.

— Вот теперь я понял Бинга Кросби, — сказал он. — Я прожил долгую жизнь, много раз праздновал Рождество, но только теперь наконец понял, о чем он, собственно, пел.

Он снова сел в машину. Бросил взгляд через грязное стекло.

— Ни одной краски. Серым-серо. Но красиво. На свой лад.

Так сказал Марио. И впервые за те десять дней, что я знал филиппинца, я услышал от него добрые слова о моей стране. Не в том смысле, что прежде он только и делал, что ругал ее в пух и прах. Какому гостю захочется выглядеть невежливым в глазах хозяев! Но молчание зачастую бывает красноречивее слов.

Мне, разумеется, следовало бы от лица всего норвежского народа порадоваться, что Марио наконец-то открылись красоты зимнего трённелагского пейзажа. Но все дело в том, что равнина между Кволем и Лером, по-моему, наименее всего может служить основанием для подобной перемены взглядов. Между тем всем своим видом Марио показывал, что говорил он на полном серьезе.

— Я так до конца и не могу представить себе, что весь этот снег когда-нибудь сойдет, — сказал он немного погодя. — Его так много. Мне просто кажется, что он будет всегда. Нет, конечно, я знаю, что в свое время наступит весна. Знаю, что серый лес станет зеленым. Что поля покроются травой и цветами. Я только не могу этого себе представить, почувствовать не могу.

Филиппинец приложил руку к груди:

— Вот здесь не могу. Я видел в Маниле, как тает мороженое на тротуаре, — добавил он. — Но не могу представить себе, как весь этот снег превратится в желтоватый поток и утечет.

Он повернулся ко мне:

— Красиво бывает, когда это происходит?

* * *

Люндаму — это населенный пункт на пути из Тронхейма в Стёрен. Известен железнодорожной станцией, мимо которой проносятся, не останавливаясь, все уважающие себя поезда, и — к досаде всех водителей — ограничением скорости в пятьдесят километров в час.

Мельхюс на этом фоне просто центр, чуть ли не город. Стёрен, конечно, унылая дыра, но не забудем, что это пусть маленький, но узловой транспортный пункт. И в Мельхюсе, и в Стёрене живут люди.

А Лер, Фло и Кволь — это сельская глушь. Совсем забытые Богом местечки, которым еще повезло, что через них проходит магистраль Е6, и здешнее население тем самым имеет возможность поддерживать хоть какой-то контакт с цивилизацией.

Для того, кто вырос в Тронхейме, Люндаму — пустой звук, и не более того. Белое пятно на карте, место, куда вряд ли решились бы сунуться какой-нибудь Амундсен или доктор Ливингстон. Если и есть здесь живые души, то живут они тут только из упрямства. А может, за столько лет прозябания в этом захолустье они просто-напросто утратили способность понять, что на самом деле им следует, не теряя времени, раздобыть ставни, заколотить окна и всем уехать.

В Люндаму имеется «Эссо Таверна», где можно заказать к обеду блюдо из мясного фарша с овощами за сорок три кроны. Если посетитель этой местной столовки сядет за столик у окна, он узнает, что в Люндаму есть не только автозаправочная станция и кооперативное общество, но и банк, почтовое отделение, хозяйственный магазин, бакалейная лавка и заведение, где одновременно торгуют фото- и спорттоварами. Есть даже телефонная будка, упрятанная за коробкой напоминающего бункер здания.

Мы с Марио зашли в «Таверну» скоротать время в ожидании возвращения Рагнара Мюрму домой из поездки в Лер. Дверь, когда мы позвонили, открыла филиппинка с каким-то испуганным видом, но в ее планы вовсе не входило завязывать с нами беседу. Даже когда Марио заговорил на тагальском, она не нашла ничего лучшего, как ответить на ломаном норвежском, что мужа нет дома.

За мясным фаршем я попытался объяснить Марио, что за место это Люндаму. Думаю, он совсем не понял меня, поскольку ничего в ответ не сказал. Просто улыбнулся разозлившей меня улыбкой.

Через полтора часа после первой попытки мы снова стояли перед новеньким домом в поселке у подножия холмов к востоку от магистрали Е6. На площадке перед фасадом теперь стоял белый «мерседес». Мы видели, как что-то шевельнулось за шторами на окне с бледно-желтой табличкой, гласившей, что здесь размещается офис фирмы «Exotic Travels»[10]. Ниже более мелким шрифтом было написано: «АО Бюро путешествий Люндаму».

Офис оказался устроен в стиле гостиной первого этажа с камином. Огромный письменный стол занимал больше половины помещения. На нем царил почти безукоризненный порядок. Рядом на специальной подставке располагался айбиэмовский персональный компьютер, призванный символизировать, что фирма не чужда современных веяний. На стенах красовались рекламные плакаты, разъясняющие смысл английского названия предприятия. В основном с видами Филиппин и Таиланда. Meet Misterious Bangkok![11]

Рагнар Мюрму оказался невысоким худеньким человечком лет сорока с чем-то. И только массивный нос навевал ассоциации с обликом Шарля де Голля, и, кроме того, напомнил мне, что я раньше встречал его обладателя. Когда-то, больше десяти лет назад, я, будучи внештатным корреспондентом «Рабочей газеты», готовил репортаж о чемпионате округа по легкой атлетике. Рагнар Мюрму получил в тот раз бронзовую медаль в беге на восемьсот метров. Уже тогда он произвел на меня неприятное впечатление.

Мюрму встретил нас с Марио чрезвычайно радушно, со сверкающей улыбкой. Стоило нам, однако, представиться, как улыбка поблекла. Приняв сугубо деловой вид, он указал нам на диван со столиком у противоположной стены. Точно торговец подержанными автомобилями, встретивший клиента, которому он на днях всучил старый «Сааб» с проржавевшим дном.

— Сожалею, что так произошло с вашей сестрой, — сказал он на не самом прекрасном английском. — Полагаю, вы понимаете, что фирма не может принять на себя какую-либо ответственность в этой связи.

Нет, это был не торговец подержанными автомобилями. Скорее сотрудник багажной службы в аэропорту, в ответ на жалобу клиента, чей чемодан по ошибке заслали куда-то во Внутреннюю Монголию, протягивающий ему бумажку с разъяснением, что в подобных случаях пассажир не имеет права требовать возмещения убытков.

Не знаю, о чем Марио собирался говорить с Мюрму. Возможно, он заранее не подготовил никаких вопросов. Но по напряженности в атмосфере я понял, что он уже получил ответ.

Мюрму, как и я, ждал, что Марио откроет рот.

Но он этого не сделал.

Никто из нас не открыл рта.

С верхнего этажа слабо доносился детский крик.

Мюрму помрачнел под испытующим взглядом Марио.

Наконец он обратил свое худое лицо ко мне. Я почувствовал, как нервно подрагивает его голос, когда он сказал:

— Чем, собственно говоря, я могу быть полезен?

— Мне кажется, — ответил я, — Марио хотелось бы узнать, каким образом Кольбейн Фьелль познакомился с Марселой.

— Кольбейн Фьелль вступил в «Филконтакт» почти четыре года назад. Имя Марселы Донаско он нашел в одном из списков, которые получал как член клуба.

— Каким образом можно вступить в клуб? — спросил я.

— Я помещаю рекламу в газетах, — объяснил Мюрму.

— Каков вступительный взнос?

— Двести крон.

— И за эти деньги члены клуба получают рекламную брошюру и списки филиппинских женщин? Это все?

— Мы предлагаем и другие услуги, — сказал Мюрму. — Не все члены клуба одинаково сильны в английском, так что мы иногда берем на себя перевод писем. Кроме того, организуем групповые поездки на Филиппины, устраиваем авиабилеты тем, кто едет туда самостоятельно, например, чтобы встретиться с будущей женой и привезти ее в Норвегию или потом, уже после свадьбы, навестить родственников. Ну и конечно, всем членам клуба мы рассылаем откорректированные списки с именами и адресами женщин.

— Сколько стоит перевод письма?

— Семьдесят пять крон.

— Кольбейн Фьелль пользовался этой услугой?

— Да. Он был очень благодарным клиентом. Да нашей работой все члены клуба довольны, и почти триста из них познакомились со своими будущими женами через «Филконтакт» за те семь лет, что я им занимаюсь. Эти положительные отклики доказывают, что в такого рода посреднической деятельности существует огромная потребность. В Норвегии полным-полно закомплексованных мужчин, которые просто не в силах выносить этих истеричек из Женского фронта и всяких прочих сумасбродных красночулочниц. Они с удовольствием создали бы семью на основе добрых старых ценностей, но верных, заботливых и ласковых жен им теперь приходится искать за границей.

Мюрму разгорячился. В его облике появилось нечто слегка харизматическое. Я украдкой поглядел на Марио. Он сказал:

— Я читал в твоих брошюрах, что ты гарантируешь качество товара, то есть тех женщин, что приезжают сюда с Филиппин.

— Само собой разумеется, — ответил Мюрму. — Брат моей жены занимается этой стороной дела в Маниле. Он руководит тамошним отделением фирмы. Мы гарантируем, что среди членов клуба нет женщин легкого поведения. Большинство имеют специальность и работу. Как, скажем, твоя сестра…

Он прервался.

— А филиппинские женщины получают соответствующие гарантии? — спросил Марио. Он говорил тихо, выделяя каждое слово. — Ты интересуешься прошлым вступающих в клуб норвежцев, которым рассылаешь эти списки? Информируешь тех женщин, с какими трудностями они могут столкнуться в этой северной стране?

Я заметил, что Марио, как и Мюрму, начал распаляться.

— В мои обязанности не входит следить, какими сведениями обмениваются члены клуба, будь то женщины или мужчины, — сказал Мюрму. — «Филконтакт», как это ясно из его названия, только лишь помогает людям установить знакомство с теми, с кем они хотели бы провести рядом остаток жизни. Вот и все.

Марио с трудом сохранял спокойствие.

— А мне, филиппинцу, возможно установить знакомство с какой-нибудь норвежкой через твой клуб? — спросил он все так же тихо.

Судя по всему, вопрос этот означал для Рагнара Мюрму совершенно неожиданный и невозможный поворот мысли. Он так и остался сидеть, разинув рот.

— Кто-нибудь другой вполне может открыть такой клуб, если в том будет нужда, — наконец ответил он.

Марио поднялся.

— Антонио, — сказал он. — Я, пожалуй, пойду.

— Подожди чуть-чуть, — попросил я. — У меня есть несколько маленьких вопросов к Мюрму. Речь о тех, кто ездил на Филиппины полтора года назад. Может быть, кто-нибудь из них обратил на себя внимание своим поведением? Или совершил поступок, который тогда или позднее мог привести к конфликту между ним и Кольбейном Фьеллем?

Мюрму поднялся, я тоже. Над его большим носом появились две резкие морщинки.

— Я не отвечаю на вопросы о членах моего клуба, — холодно отрезал он. — И я согласен с господином Донаско. Нам пора прощаться.

Мюрму больше чем на голову оказался ниже меня ростом. Я подошел к нему вплотную, и чтобы посмотреть мне в глаза, ему пришлось отклонить голову назад.

— Ты помнишь Бьёрна Уле Ларсена по поездке в Манилу? — спросил я.

Он обдал меня холодом, когда наши взгляды встретились.

— Дверь в той стороне, — сказал Рагнар Мюрму.

14

— Ты должен мне четыреста крон, — сказал Туре Квернму. — Два дня подряд неправильно машину парковал.

— Черт побери! — воскликнул я и полез за бумажником.

— Как прошла встреча с Мюрму? — спросил Педер.

— He’s a damned bastard![12] — коротко ответил Марио.

Я не возразил.

Нас было четверо заговорщиков. Пятая вошла в комнату со свежезаваренным кофе и бутербродами, когда я рассказывал о вчерашней поездке в Люндаму. Мы сидели в маленькой квартирке Педера, где происходило все больше и больше неприметных изменений, напоминавших, что в холостяцкой берлоге появилась женщина.

Пока Леонарда была на кухне, я не преминул заметить, что Педер нехудо устроился с хозяйственными обязанностями.

— Я и не собирался от них отказываться. Это она мне запрещает мыть посуду в моем собственном доме.

Он сказал это без всякой досады.

Ни Педера, ни Леонарду рассказ о встрече с Мюрму особенно не заинтересовал. Он просто уставил пустой взгляд в пространство. Она же стала разглядывать позолоченный браслет у себя на запястье. Когда я закончил, наступила тишина. Никто из них не выказал желания задать вопрос, чтобы дополнить нарисованный мною портрет человека, вершащего дела в клубе знакомств по переписке «Филконтакт».

Наконец Педер сказал:

— Леонарде придется уехать из Норвегии на следующей неделе. Туристская виза кончается. Ходатайство о продлении срока отклонено. Полиция по делам иностранцев сочла его недостаточно обоснованным.

— А ребенок? — спросил Туре.

— Пока ребенок родится, еще два срока визы истекут. Наши власти не несут ответственности за то, что филиппинская туристка забеременела во время отпуска в Норвегии.

— Но ведь отец ребенка норвежец, — возразил Туре.

Голос его сорвался на дискант.

— Попробуй это доказать. Но даже если докажешь, никакой роли это не сыграет.

— Они же должны были пожениться, черт побери!

— Это обстоятельство полиция по делам иностранцев не может принять во внимание. Даже если и жених и невеста живы, ей все равно придется покинуть пределы страны, если они не успеют официально оформить брак за три месяца действия обычной туристской визы. В противном случае ей следует обратиться за новой визой. Такие вот жесткие правила. Если у тебя нет законных оснований находиться в Норвегии — все, уезжай! Недавно был случай с одним парнем из Турции. Он учился в школе в Трённелаге и во время учебного года заболел. А значит, обрек себя на высылку. Ему не разрешили здесь вылечиться. Но и в Турцию он не вернулся, поскольку у него были все основания думать, что его арестуют по политическим мотивам. В конечном итоге ему, смертельно больному, пришлось скитаться по всей Европе. Такие вот дела. Если у тебя есть работа, или ты учишься, или состоишь в браке с норвежцем или норвежкой — все прекрасно. Но если ты не выполняешь обязанности, возложенные на тебя норвежским государством: если ты больше не можешь работать, или продолжать учебу, или развелся — тебя вытурят.

Педер помрачнел. Туре сидел безмолвно, как будто раньше никогда не задумывался, до каких границ простирается сфера действия норвежских иммиграционных законов. Марио слушал с интересом. Леонарда все так же продолжала исследовать свой браслет. Я сказал:

— Выходит, если филиппинка разведется с мужем-норвежцем, с ней случится то же самое. Если б, к примеру, Марсела решила уйти от Кольбейна Фьелля.

— Конечно, — ответил Педер. — Ее выслали бы после того, как развод был бы официально оформлен.

Леонарда подняла взгляд и тихо сказала:

— Я не уверена, что филиппинка, если она замужем за норвежцем, вообще захочет разводиться. Пусть даже ей попадется такой муженек, как Кольбейн Фьелль.

— Потому что она католичка? — спросил я.

— Может быть, — согласилась Леонарда. — Или по другим причинам.

— Ну например?

— У меня была подруга. В моем родном городке, к северу от Манилы. Она уехала в Германию. Собиралась выйти замуж за человека, с которым до этого переписывалась. А через три года возвратилась домой. С двумя детьми. Что делать филиппинке, разведенной, да еще с двумя малыми детьми на руках? Что ей делать, если собственная семья знать ее не желает? Что делать одинокой филиппинской женщине, если дети кричат от голода, а работы у нее нет и не предвидится?

Леонарда снова опустила глаза и закончила:

— Изабелла переехала в Олонгапо.

Трое из нас не поняли смысла этой простой фразы.

— Олонгапо когда-то был небольшой рыбацкий поселок, — сказал Марио. — А теперь там самая крупная за границей военно-морская база США. В Олонгапо у филиппинской женщины всегда найдется возможность заработать на пропитание. Тем или иным способом.

Его слова повисли в воздухе, словно снежный карниз в последнюю, бесконечно долгую секунду перед тем, как лавина обрушится и раздавит припаркованный внизу автомобиль.

— Ты не представляешь, с каким гневом Мюрму отказался отвечать на мой вопрос о Кольбейне Фьелле, Бьёрне Уле и поездке в Манилу, — сказал я.

— И правильно сделал, — возразил Педер. — Больше того, он не имеет права сообщать какие-либо сведения о своих клиентах частным лицам. Это запрещено законом.

— Тем не менее, — не согласился я, — что-то такое не то было в его отказе. Точно он личные интересы защищал, а не интересы своих клиентов.

— В клиентах и есть его личный интерес, — сухо сказал Педер. — Он на них деньги делает. Как я себе представляю, его во всей этой трагической истории заботит только одно: как бы она не повредила репутации фирмы. У тебя здорово развито воображение, Антонио, и я это очень ценю, но если ты сейчас начнешь выкладывать версию, что это Мюрму убил Кольбейна Фьелля и Бьёрна Уле Ларсена, я просто махну на тебя рукой.

— Я не собираюсь никаких версий выкладывать, — ответил я. — Наоборот, я хочу признать, что у меня ни одной версии нет.

Я достал из кармана служебное письмо в длинном и узком конверте и положил его рядом с чашкой на стол.

— Все уверены, что Марсела убила мужа, — сказал я. — В том числе и большинство из нас, здесь сидящих, уверены в этом. Почему? Потому что этот мерзавец колотил свою жену? Если это единственная причина, то в таком случае в Норвегии масса женщин ходит в потенциальных убийцах. Нет, я не утверждаю, что Марсела не могла не чувствовать себя загнанной в ловушку, но насколько это очевидно? Разве есть какие-нибудь свидетельства, что их брак был из ряда вон ужасен? Тем более если мы вспомним, в каком обществе она выросла. Ведь у них, в отличие от нас, считается естественным, когда муж командует женой и даже, что называется, применяет физическую силу. На чем строится бизнес по импорту филиппинок? Да во многом на том, что они якобы такие покорные и соответствуют тому идеалу женщины, от которого мы сознательно ушли за последние десятилетия. У нас нет никаких причин не верить, что брак Марселы и Кольбейна Фьелля продолжался бы многие годы. Большинство действительно неудачных браков длятся всю жизнь.

Теперь дальше, — продолжал я. — Мы, разумеется, можем верить, что все улики, найденные в усадьбе Фьёсеид, однозначно свидетельствуют против Марселы. Она выпрыгнула из окна комнаты, где была заперта. С шестиметровой высоты. Значит, дескать, она действовала в состоянии аффекта. А Кольбейн Фьелль был убит в супружеской постели, да к тому же кухонным тесаком. Эти факты можно истолковать в пользу версии, что убийство совершено женой. Кроме того, она была перепачкана кровью, когда ее увидел почтальон. И отпечатки ее пальцев найдены на орудии убийства. Но что все это доказывает? Да ровным счетом ничего. Ничего иного, кроме того, что, просидев взаперти, возможно, целые сутки, она почувствовала желание непременно выбраться на волю. Может быть, по той простой причине, что ей понадобилось в уборную. И может быть, когда она обнаружила труп, первым ее побуждением было посмотреть, а вдруг муж ее еще жив — отсюда вся эта кровь на ней. Ну а об отпечатках пальцев и говорить не приходится, ведь орудие убийства было взято из ее кухни.

А теперь Бьёрн Уле Ларсен, — развивал я свою мысль. — В этом случае большинство из нас тоже верит в официальную версию. Но никто не может дать более или менее вразумительного объяснения, почему Бьёрн Уле лишил себя жизни. Все его знакомые утверждают, что он не походил на человека, склонного к самоубийству. Верно, люди, задумавшие самоубийство, могут вести себя странно, я и сам об этом много слышал, но с какой стати у него в кабинете, где никаких других не относящихся к работе вещей не было, случайно оказалось полтора метра зеленого нейлонового шнура? И почему он несколько часов просидел за домашним заданием по программированию, а самоубийство совершил уже после возвращения Леонарды домой? А что касается компьютера, что с точностью до сотой доли секунды может показать время, когда он умер, то на этот счет у меня есть большие сомнения. Наверняка существуют возможности перехитрить этот зловредный электронный мозг, в том числе и университетский банк данных. И еще, почему Бьёрн Уле держал в телячьем закуте в коровнике сейф, в котором до самого последнего времени что-то хранилось, а теперь нет ничего? И о котором Леонарда даже не слыхала?

Теперь Рагнар Мюрму, — продолжал я. — Клуб знакомств «Филконтакт» и бюро путешествий «Exotic Travels» с уточнением «Бюро путешествий Люндаму». Не знаю, какую роль они играют, но именно здесь сходятся нити этих двух убийств. Так или иначе. Мы знаем, что Кольбейн Фьелль и Бьёрн Уле Ларсен встречались в Маниле. Но мы не знаем, встречались ли они потом здесь, в Норвегии. Так же как не знаем, встречался ли кто-то из этих двоих с другими участниками поездки в Манилу.

Поэтому, — закончил я, — я раздобыл список всех, кто был в этой поездке.

Я взял в руки письмо в узком конверте. На внешней его стороне красовался штамп Главного управления уголовной полиции в Осло.

— Шестьдесят четыре человека, — сказал я. — Один из них сам Мюрму. Кроме того, Кольбейн Фьелль и Бьёрн Уле Ларсен. Плюс Туре. Из шестидесяти оставшихся девять живут в Тронхейме. Еще пятнадцать — в других районах Трённелага. Остальные в разных концах страны. Одного из девяти, что живут в Тронхейме, я знаю. Что до других, Туре, я попрошу твоей помощи.

— Этим должна заниматься полиция, — заявил Педер.

— Согласен, — поддержал его Туре. — Одно дело дать машину и совсем другое — вмешиваться в чью-то личную жизнь. Можешь на меня не рассчитывать.

— Разумеется, этим должна заниматься полиция, — согласился я. — Но ведь она не занимается.

Педер пожал плечами. Потом он замер. И воскликнул с улыбкой:

— Лассе!

— Лассе? — удивился я.

— Я все сидел и думал о том, что ты говорил о подключений к университетскому банку данных, — объяснил Педер. — Лассе Квендорф. Вот кто нам нужен!

Я похлопал его по плечу.

— Иногда, — сказал я. — Иногда, Педер, в тебе просыпается гениальный следователь.

15

Высотные здания никогда не были характерны для жилой застройки Тронхейма. В начале шестидесятых годов предполагалось реконструировать большую часть центра, снести деревянные дома и на их месте возвести бетонные башни для жилья. Было предпринято несколько робких попыток осуществить этот проект, но в конце концов победила другая линия: строительство невысоких блочных домов на бывших полях Стринда и Тиллера и частично Бюнесета и Лейнсгранда — тех четырех сельских районов, что в 1964 году вошли в границы города. Мощные выступления общественности в начале семидесятых годов привели к тому, что на южных и восточных окраинах возникло множество крупных и маленьких кварталов, в то время как центр в основном сохранил свой прежний облик. Бывшим сельским районам повезло в этом смысле не так сильно, хотя защитники окружающей среды энергично протестовали против уничтожения этих ландшафтов.

Ромулшлиа как раз один из таких кварталов, меньше чем в четверти часа езды на автобусе из центра. Прямо посреди бывшего поля высятся три двенадцатиэтажные башни в окружении невысоких домов более новой застройки.

В одну из этих башен я и вошел. Гораздая на выдумки молодежь выжгла зажигалкой все кнопки в лифте, и цифры на них было не разобрать. Но я рассчитал правильно и нажал кнопку нужного этажа. По пути наверх я получил исчерпывающую информацию о последних событиях в интимной жизни местных тинэйджеров.

Дверь открыл сам Ронни, но на табличке под звонком было написано «Ронни и Алис Хюсбю». Он долго и с удивлением разглядывал меня, а потом широченная улыбка расплылась у него по лицу.

— Не может быть! Господи Боже мой! Никак «Каторжанин»! Давненько мы с тобой не видались. По-моему, с тех пор, как ты сошел на берег. Лет пятнадцать по меньшей мере, а? Входи и поздоровайся с моими.

Он отошел в сторону и сделал мне знак пройти. Откуда-то из глубины квартиры доносился веселый детский лепет.

— Я случайно в твоих краях оказался, — сказал я. — Смотрю, а на табличке у входа в подъезд твоя фамилия.

Ронни вошел в комнату впереди меня. Он был так высок, что инстинктивно пригнулся в дверях. Первое время на судне он, по вполне понятным причинам, носил прозвище «Мачта», пока одна светлая голова в образе некоего юнги не окрестила его «Тойотой».

Женщина с филиппинскими чертами лица поднялась с пола, где она играла с полуторагодовалым малышом.

— Это Алис, — представил ее Ронни. — А это Кристиан, в народе известный как Каторжанин. Мы с ним в первом плавании были на одном судне.

Алис едва достигала мужу до груди, но была гораздо пышнее в талии. Немногим больше чем через неделю ей, судя по всему, пора будет опять собираться в родильный дом. Она застенчиво улыбнулась и, поздоровавшись, опустила глаза.

— Алис у нас немножко смущается, — хмыкнул Ронни. — Но лучшей жены мне ни за что не найти.

«Смутившаяся» исчезла на кухне, а Ронни предложил мне сесть на диван. В комнате были все те сувениры из тысяч портовых городов, что ожидают тебя в доме моряка. Сверкающие японские шелка с печатью, африканская маска, возможно из настоящего эбенового дерева, светильник, в котором тепло от лампочки приводило в движение залитую в полость абажура жидкость и создавало иллюзию всамделишного низвержения нарисованного на нем голубого водопада.

— Ты, я слышал, с морем тогда совсем завязал? — спросил Ронни.

Я утвердительно кивнул:

— Верно. Правда, сперва на внутренних линиях плавал полгода. Экспресс-линия. На «Ярле Эрлинге».

— Ну, а теперь работаешь поваром в каком-нибудь ресторане?

— Нет, — ответил я. — Ночным портье. В «Отеле Торденшолд».

Он хмыкнул:

— Ну-ну, особыми амбициями ты никогда не отличался. Но, ей-богу, из тебя бы со временем знатный повар вышел.

Мы болтали о том о сем, вспоминали старые времена, а Алис тем временем варила кофе и готовила бутерброды. Потом на столе появилась бутылка контрабандного виски.

Такой вот неожиданно приятный вечер выдался. Я обнаружил, что всегда чувствовал себя хорошо в компании с Ронни Хюсбю.

— А ты, значит, женился? — сказал я наконец, улучив момент, чтобы вопрос выглядел естественным.

— Как видишь, — ответил Ронни. — Мы нашли друг друга через один клуб знакомств. Переписывались с год. А потом я поехал туда по-настоящему познакомиться. Ну и влип. Пожил там неделю, и мы поженились.

— Давно?

— Полтора года как. Организовано все было ол-райт. Мне это дело, конечно, влетело в копеечку — и дорога, гостиница, ну и сам знаешь, какие там еще расходы бывают в таких вот загульных поездках за границу. Но она этого стоит. До последнего эре.

Он тронул Алис за локоть. Она застенчиво улыбнулась.

— Не каждый может похвастать, что отхватил себе бесподобную жену по триста пятьдесят крон за кило, — хмыкнул Ронни.

Я хмыкнул вместе с ним.

Но не был полностью уверен, что Леонарде Тапанан или Терезе Рённинг понравилось бы, если бы их стали оценивать по весу. Возможно, это не понравилось и Алис Хюсбю. Или, может, она понимала, что муж хотел сделать ей комплимент.

— Полтора года назад, — сказал я. — Так ты, наверно, был вместе с одним парнем, которого я немного знал. Бьёрн Уле Ларсен.

Ронни повторил имя:

— Бьёрн Уле… Такой бледнолицый парень, он еще чего-то там в университете учил, да? Рыжий? Вроде как немного в себе не уверенный?

— Вот-вот, похоже, — подтвердил я.

— Парень он, кажется, ничего, — сказал Ронни. — Но я с ним особенно не общался. Сам понимаешь, в таких поездках ни черта не разберешь. Нас ведь не меньше шестидесяти человек было. Тут уж со всеми не перезнакомишься, даже по пьянке. На выставке телок он, по крайней мере, не появлялся.

— Выставка телок?

— Было там такое. «Место встречи — Манила», как говорил Мюрму. Мюрму это тот тип, что организует такие поездки. А «Место встречи»— это специально для тех парней, которые ни с одной из девиц заранее не списывались или липший шанс хотели поиметь, на случай если окажется, что их заочная знакомая рылом не вышла. У одного чудака из Бергена в списке аж восемь девиц было, и со всеми он собирался встретиться, да еще и на выставке телок присутствовал. Выбирай, какую хочешь! Мне это все не понравилось.

— «Место встречи — Манила»?

— Именно. Со мной был один приятель. У меня-то самого полный ажур. Алис меня в первый день на аэродроме встретила. И кранты! Ангелы поют, небо в алмазах. А у приятеля моего, у Гуннара, ни с кем договоренности не было. Ну и он как-то немножко скис. Мы с ним в самолете рядом сидели. Вот он меня и попросил составить ему компанию. Ну, это, я тебе скажу, был театр! Двадцать норвежских мужиков и с полста девиц. Многие, вроде как для приличия, с мамашами и сестрицами. Не из приятных зрелище. Будто идешь мимо витрин с первоклассными моделями. Оксфорд-стритский вариант Репербана. Сам сеанс происходил в шикарном салоне дорогой гостиницы. И все было на высшем уровне. Благопристойно до зевоты. Никакой тебе вульгарщины, никаких обжиманий в углу. Ты мог полчасика посидеть за столом, поболтать. А потом еще часик посидеть, если тебе девица по вкусу пришлась. А нет — тоже не беда, на другой выпас мог переместиться.

Ронни в задумчивости почесал татуировку на правой руке. Семнадцатилетним он приобрел это украшение в Ливерпуле. Мне тогда тоже было семнадцать. Мы побились об заклад насчет этой самой татуировки. Кто в последний момент откажется от этой затеи, оплатит операцию за другого. Я проиграл.

— Нет, — сказал Ронни, — не понравилась мне эта выставка телок. Что твой магазин. А девицы весь свой азиатский шарм на помощь призвали, только чтоб заполучить богатого муженька из нефтяной империи Норвегии. И я их прекрасно понимаю. В Маниле — как и в любом большом городе. Тут тебе и рай, и ад. Ты там не бывал? Нет? Увидел бы мадгаратскую мусорную гору в Маниле, сразу бы все мечты о дальневосточной экзотике куда подальше забросил. Там целые семьи в мусоре живут, и мусором. Десятки тысяч людей живут в лачугах, скроенных из хлама, что другие вышвырнули на свалку. Там есть молодые ребята, так они ничего, кроме мусора, никогда не видели. И шансов оттуда уехать у них никаких, разве что их насильно переселят в более современные трущобы. Может, у них и появится маленькая надежда, если Маркос выборы проиграет. А может, и нет. Кори Акино беднякам сочувствует. Но она сама из иного мира, из высших классов, и другой жизни не понимает. Смены правительства недостаточно. Срыть мусорные городки тоже недостаточно. Бедность не уничтожишь, если просто переселишь бедняков в новые и более дорогие трущобы.

Я сидел, наверно, совсем уж с дурацким видом, потому что Ронни засмеялся.

— Не ожидал услышать такие речи от старого морского волка-реакционера? — хмыкнул он. — Вспоминаешь наши бурные дискуссии в прежние времена? Успокойся, я не вступил на старости лет в Рабочую компартию марксистов-ленинцев. Я тоже за Виллока осенью голосовал.

Он посерьезнел и сказал:

— Но я видел мусорный городок в Маниле.

16

Даже в пропотевшей и порванной нижней рубахе и с двухдневной щетиной на лице Стейнар Бьёрнстад производил впечатление человека, которому без раздумий можно доверить миллион, если хочешь вложить его в наиболее прибыльное дело. От него исходил резкий запах перегара, но и это не разрушало ощущения, что стоит только щелкнуть пальцами — и перед нами окажется молодой энергичный экономист, каковым хозяин квартиры, собственно, и был.

— Черт возьми, ну и времечко вы выбрали для визита, — пробормотал он, не вынимая изо рта сигареты. Каким-то непостижимым образом ему удалось произнести эту фразу так, что ее можно было принять за искреннее приглашение на деловой ленч.

— Мы с приятелем случайно оказались в этих краях, — объяснил Туре Квернму. — Ну, я и решил к тебе заглянуть.

Стейнар Бьёрнстад протянул вялую руку. Но пожал мою крепко.

— Стейнар, — сказал он.

— Антонио, — представился я.

— Проходите, — пригласил он. — Пивка?

— Спасибо, я за рулем, — ответил Туре.

— А мне вчерашнего достаточно, — отказался я.

И нисколько не преувеличил. Вечер у Ронни Хюсбю затянулся гораздо дольше, чем я рассчитывал, и когда мы наконец пожелали друг другу спокойной ночи, контрабандного виски в бутылке оставалось совсем на донышке.

Бьёрнстад пригласил нас в гостиную. На диване сидела светловолосая девушка лет шестнадцати или чуть больше, с бутылкой пива в руке. Трусы от купальника да расстегнутая рубашка — вот все, что на ней было. Увидев скрытный, едва заметный кивок Бьёрнстада, она поднялась и вышла из комнаты. Не совсем твердой походкой.

— Может быть, кофе? — предложил Бьёрнстад.

Мы с Туре не отказались, и хозяин вышел на кухню. Судя по доносившимся оттуда звукам, он сперва налил воды в кофеварку, а затем сполоснул чашки.

Мы находились в типичной холостяцкой квартире. Не совсем прибранной и не совсем чистой. Мебель дорогая, но купленная, видно, по случаю, без всякой системы. В одной из секций почти пустой стенки стояли цветной телевизор и видеоплейер последней модели. Судя по кассетам на подставке, хозяин предпочитал развлекательные фильмы. В двух углах громоздились метровой высоты кипы газет. На столе перед нами стояла переполненная пепельница и батарея из семи пустых пивных бутылок.

Тем не менее, когда Бьёрнстад вошел в комнату, мы словно бы очутились в стильно и со вкусом отделанном офисе в новом банковском здании суперсовременной архитектуры.

Он поставил на стол две почти чистые чашки.

— Ты говоришь по-норвежски? — спросил он меня.

— Вроде неплохо, — ответил я. — Я родился в Тронхейме. В «Родильном доме».

У него только непроизвольно дернулось веко — единственное, чем он выдал свое удивление. Мы услышали, как за блондинкой захлопнулась входная дверь. С кухни донеслось бульканье кофеварки.

— Туре тебе наверняка рассказывал, как мы славно попьянствовали два года назад в Маниле, — сказал Бьёрнстад. — Ну и компашка тогда подобралась.

Он просунул руку под брюки и без всякого стеснения почесал между ног. Потом повернулся к Туре:

— Я тебя с тех пор не видел. Ты все еще здесь живешь? Учишься?

— Видно, никогда не закончу, — вздохнул Туре. — Только долг за учебу растет. А ты в банк перебрался?

Бьёрнстад покачал головой:

— Я собственное дело открыл. На рынке столько денег, и они просто криком кричат, чтобы их с умом разместили.

Бульканье на кухне прекратилось, он затушил сигарету и вышел, забрав с собой пустые бутылки. Когда он вернулся, Туре сказал:

— А я думал, ты женился там, на Филиппинах.

— Верно, женился. Но брак оказался с браком. Она уехала домой.

— А что случилось? — поинтересовался я.

Бьёрнстад разливал кофе, позабыв обо всем на свете.

Возможно, он не расслышал вопроса.

— И хорошо, что так произошло, — сказал он. — А то я бы наверняка кончил так же, как тот старикан из Северного Трённелага. Он, кажется, тоже был в той поездке?

— Кольбейн Фьелль? — уточнил Туре. — Которого убили?

— Да. Его же филиппинская баба.

Туре кивнул:

— Я читал в газетах. Он не общался с Бьёрном Уле Ларсеном?

— Как ты его назвал?

— Бьёрн Уле Ларсен.

— Он был с нами в Маниле? Черт его знает, вроде не помню такого. Да я вообще мало что из той поездки припоминаю.

Бьёрнстад грубо хохотнул и рыгнул. Но вышло у него это на удивление благообразно.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Туре.

Мы сидели в машине. У меня на коленях лежал список ездивших в Манилу. Рядом с именем Стейнара Бьёрнстада только что появилась галочка. Туре положил руки на руль. Словно хотел ухватиться за что-то прочное. Он утратил долю своей самоуверенности, стал меньше походить на крестьянина и больше напоминать человека.

— Ты имеешь в виду нашего друга экономиста, — спросил я, — или затею в целом?

— И то и другое. Скорее последнее. Ты уверен, что во всем этом есть хоть какой-нибудь смысл?

— Я ее где-то видел, — сказал я.

— Кого?

— Девчонку. Где-то я ее видел. Может, в кафе. Поехали?

Он не ответил. Вдруг я увидел белый «мерседес», парковавшийся метрах в двадцати от нас. Невысокий худой человек вышел из машины. На мгновение он повернулся ко мне в профиль и сразу же напомнил Шарля де Голля.

Я толкнул Туре в плечо.

Человек направлялся к тому подъезду, из которого мы вышли всего лишь несколько минут назад.

Туре присвистнул.

— Вот это да, — сказал он. — Рагнар Мюрму наносит визит Стейнару Бьёрнстаду.

17

Компьютерные технологии всегда представлялись мне чем-то из заоблачных высей, великой тайной, подлинный смысл которой нам, простым смертным, познать не дано. Терминал с мерцающим зеленоватым экраном — это алтарь новой религии, по силе своего все возрастающего влияния уже сейчас превосходящей христианство. Ее миссионеры ведут священную войну против язычников-иноверцев, войну, что в своем слепом фанатизме и кровавом безумии затмевает самые смелые фантазии любого исламского аятоллы. «Иди в мир и одари все народы личными регистрационными номерами, обрати их в последователей двоичной системы исчисления, избави их от сил зла, собирая всю информацию в священный центральный банк данных, ибо я есмь и Царство и Царь, я есмь единственный истинный Бог на земле и пророк его и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». А уж коли добра они не поймут, тогда какой-нибудь невзрачный индивидуалист вроде микропроцессора в американском или советском электронном мозгу выпустит на орбиту, с предельной точностью рассчитанную тем же самым электронным мозгом, шедевр техники в виде межконтинентальной ракеты, что сумеет поразить цель в обход самых современных, работающих только на электронике, систем противовоздушной обороны.

Лассе Квендорф никак не соответствовал рожденному моим воображением образу высших иерархов новой мировой церкви. Я познакомился с ним года два-три назад. Он был преданным сторонником ролевых и ситуационных игр, каковым отдавал дань и я, и мы вместе с ним боролись за освобождение магического мира фантазии от власти безнравственного и тиранического колдуна. Лассе — один из немногих знакомых мне компьютерных мальчиков, не имеющих технического образования. Вообще-то он собирался заниматься географией и со своей пышной шевелюрой и бородой больше всего напоминал добродушного демонстранта на экологическом митинге конца семидесятых годов. Трудно представить, благодаря каким поворотам судьбы он оказался на должности заместителя инженера в отделе университетского электронно-вычислительного центра.

Кабинет его отличался систематическим беспорядком. Письменный стол был по большей части завален комплектами цветных карт Африканского континента, выполненных, как я догадывался, с помощью электронной аппаратуры. На стенной полке лежали игры «Squad Leader»[13], «Alaska», «Diplomacy», «Scotland Yard» и «Go». Рядом висела настоящая английская мишень для дарта. В углу располагался терминальный столик. К одной из стен, словно мемориальная доска в память об иной эпохе, была прикреплена логарифмическая линейка.

Я рассказал, что полиция считает доказанным факт самоубийства Бьёрна Уле Ларсена.

Лассе сжал губы.

— Я знал Бьёрна Уле, — сказал он. — Он с осени изучал базовый курс программирования, «DA1» называется. По-моему, он не очень-то походил на типичного самоубийцу.

— Если он был в живых в восемь пятьдесят в тот вечер, — возразил я, — значит, это самоубийство. Типичное или нет.

В глазах у Лассе зажегся огонек заинтересованности. Он почуял проблему, которую предстояло решить.

— Ты думаешь, что в восемь пятьдесят он уже был мертв? — спросил он.

— По данным компьютера, он был жив, — ответил я.

Лассе улыбнулся:

— Машина выдает только такие данные, какие тебе нужны.

— Значит, не исключено, что кто-то ввел в машину ложные временные данные, чтобы выдать убийство за самоубийство?

— Разумеется. Но в таком случае виновен кто-то из нас, работающих здесь.

Лассе повернулся к терминалу.

— Есть масса простейших способов, — сказал он, нажимая на клавиши. — Достаточно самых элементарных познаний в программировании, и ты без труда сможешь представить дело так, будто работал на своем компьютере, хотя в действительности в это время находился в Токио. Вот смотри.

Он показал на экран. Я понял только одну строку: «Username:[14] БУ ЛАРСЕН».

Все остальное было для меня темный лес. О чем я и заявил.

— Ну ладно, — сказал Лассе. — Суть в том, что любое подключение к банку данных кодируется подобной схемой. Я сейчас всего-навсего подключился к системе, чтобы выяснить, чем БУ ЛАРСЕН занимался в тот вечер. Этот буквенный шифр…

Я прочел на экране: «Terminal name:[15] ТХАО».

Он показал на две строки в правой стороне экрана. «Finish time:[16] 6-JAN-1986 20.49.32.11»

«Start Time:[17] 6-JAN-1986 17.19.27.55»

— …означает, что он позвонил сюда из дома с помощью модема. А еще интересно вот это.

— Мы видим, что он подключился к системе в семнадцать часов девятнадцать минут двадцать семь и пятьдесят пять сотых секунды вечера шестого января этого года. Без десяти девять он от системы отключился.

— И никакому дилетанту не удастся подменить эти данные другими? — спросил я с сомнением.

— Есть и другие возможности ввести ложную информацию, — ответил Лассе Квендорф.

Он снова стал нажимать на клавиши. Цифры и буквы забегали по экрану. Потом на нем появился текст.

— Это, — объяснил Лассе Квендорф, — последний файл, с которым он работал. Скорей всего это задача из «DA1», то есть базового курса программирования. Ничего удивительного, что он с ней работал, ведь по этой специальности как раз в январе экзамен.

Пальцы его снова забегали по клавишам, на экране появились новые цифры и буквы, новый текст.

— Два других файла, которыми он занимался в тот день, тоже упражнения, — сказал Лассе. — Он просто-напросто делал домашнее задание.

Картинка исчезла. Потом на экране показались две строки:

WAIT 0:0:15:00

WRITE SYS OUTPUT «НЕI, IDIOT!»[18]

— А теперь мы подходим к важному моменту, к тому, как можно ввести в машину ложные данные. Эти две строки обозначают программу, которая называется «Здорово!». Она составлена так, что если я дам команду начинать…

Он несколько раз нажал на клавиши.

— …то через пятнадцать секунд на экране появится информация.

Мы подождали.

Через пятнадцать секунд на экране появилось: «ЗДОРОВО, ДУБИНА!»

— Если бы я дал команду начать через два часа, а не через пятнадцать секунд, — продолжал объяснения Лассе, — то машина вывела бы на экран «ЗДОРОВО, ДУБИНА!» в четверть второго. Сам я в это время мог бы спокойно сидеть в «Диккенсе» за бутылкой вина. Кстати, машина может без проблем выполнять и более сложные задачи, например, выбрать из памяти какой-нибудь файл, а потом снова зафиксировать его.

Он пустился в пространные объяснения, из которых я мало что понял. Тем не менее суть была мне ясна.

Человек, обладающий самыми элементарными познаниями в программировании, мог убить Бьёрна Уле Ларсена, скажем, часов в пять-шесть, а потом запустить простенькую программу, данные которой свидетельствовали бы, что убитый был еще жив в восемь пятьдесят. Ведь программа, выполненная самой машиной, все равно была бы зарегистрирована и заложена в память электронного чудовища, называемого VAX’om и представляющего собой мозг электронно-вычислительного центра Тронхеймского университета.

— А самое гениальное, — с воодушевлением заявил Лассе, — конечно, в том, что программа не только самостоятельно может выполнить задание. Она может после окончания работы стереть саму себя. То есть в таком случае потом уже нельзя выяснить, сама ли машина выполняла это задание или, как утверждают, это Бьёрн Уле Ларсен работал все время до самоубийства в девять часов. Возможен и тот и другой вариант, но университетская система не в состоянии дать ответ.

— Значит, — сказал я, — я нисколько вперед не продвинулся.

Я нашел Туре Квернму в читальном зале. Странно, но я ему обрадовался. Мы пошли вместе в столовую.

— Говорил с Лассе? — спросил он.

Я ответил утвердительно.

— Ничего утешительного?

— Ничего, — сказал я и, как мог, объяснил ему то, что узнал.

— Значит, стопроцентной уверенности, что Бьёрн Уле Ларсен покончил жизнь самоубийством, нет, — подвел итог Туре. — Но и доказательств, что его убили, у тебя нет. Так что никакого продвижения.

— Почти никакого, — поправил его я.

Он перевернул пустую кофейную чашку вверх дном, сперва трижды описав ею круг в воздухе.

— Бабка моя всегда так делала. Правда, до того, как появились кофеварки.

— У тебя есть время после обеда? — спросил я.

— Пойдешь дальше по списку?

— Да.

Туре внимательно поглядел в чашку:

— Светлое будущее. Вне всякого сомнения.

Он посмотрел в окно.

— Если кто-то действительно разыграл спектакль с компьютером Бьёрна Уле, то наверняка этот человек знаком с его ситуацией.

Я подождал.

— Леонарда — женщина очаровательная, она многим нравится, — объяснил он.

— Ты понимаешь, что это значит?

— К сожалению, да.

— Думаешь, так и было?

— Хочу верить, что нет.

Мы помолчали.

— Ты уверен, что у тебя есть желание пройти весь этот путь до конца? — наконец спросил он.

— У меня есть. А у тебя?

— Не знаю, смогу ли я выдержать еще несколько Мальвиков.

Случилось это после нашего разговора с похмельным экономистом Стейнаром Бьёрнстадом. Покинув квартал блочных домов в Навстаде, мы поехали по одному адресу чуть ли не в центре Лиана, на окраине Бюмарка. В списке, присланном мне Акселем Брехеймом, значились имена Фридтьофа и Элизабет Мальвиков. Туре не был уверен, но думал, что речь идет об одной филиппинско-норвежской семейной паре, ездившей тогда в Манилу навестить родственников жены.

Он ошибся.

Женщине, открывшей дверь, было далеко за семьдесят, даже около восьмидесяти. Она с большим недоверием разглядывала двух незнакомых молодых людей, стоявших на площадке. Одного белого, словно ангел, и другого — черного, будто обгоревшего, посланца второй, менее привлекательной половины потустороннего мира.

Туре импровизировал с полнейшим спокойствием.

Он принялся плести хитроумную цепь сложных объяснений, дескать, во время поездки в Манилу полтора года назад он занял тысячу крон, но будто бы забыл имя своего заимодателя. Он узнал, что Мальвики тоже ездили тогда в Манилу, но теперь ему понятно, что деньги он занимал не у мужа госпожи Мальвик. Нет, его кредитор был значительно моложе. Но может быть, госпожа Мальвик или ее муж помогут ему установить его имя.

Фридтьоф Мальвик появился за спиной супруги.

У него на лице читалось такое же сильное недоверие, как у жены. Я знал: будь я один, они позвонили бы в полицию сразу после моего ухода.

Но Туре Квернму так очаровал их обоих, что они сняли дверную цепочку и пригласили нас войти в прихожую.

Это нам, однако, не помогло.

Мальвики ничего не знали о других участниках поездки. Сами они навещали на Филиппинах дочь, которая живет с мужем-миссионером в манильских трущобах и работает медсестрой.

Я почувствовал, что они без большой симпатии относились к своим спутникам по той поездке.

В висках у меня стучало, когда, распрощавшись с Туре, я вышел на свежий воздух. Уже больше недели я целыми днями мотался по городу и окрестностям в поисках возможного убийцы, одновременно стараясь аккуратно выполнять свои служебные обязанности в те часы суток, когда большинство нормальных граждан сладко спит.

Долго так продолжаться не могло.

В трамвае, который вез меня через центр, я заснул. И очнулся только на Сёндре Хёэм, а потом почти четверть часа прождал вагона, чтобы проехать четыре остановки назад.

Марио отсутствовал, наверно, он отправился в «Тунгу» на свидание с Марселой.

Я растянулся на постели и моментально заснул.

В шесть часов за мной зашел Туре.

Мы взяли курс на Шарлоттенлунн. В одном из домов рядной застройки на улице, названной по имени какой-то породы дерева, мы разыскали квартиру Пребена и Эмили Скогов. Накануне вечером встреча происходила в обстановке полутемной и унылой, на сей раз нас пригласили в светлую уютную гостиную.

Пребен Ског оказался молчаливым и сдержанным, но — без всякого сомнения — симпатичным бледнолицым толстячком-северянином лет сорока с лишним. Возраст его жены, женщины полноватой и мягкотелой, как и возраст большинства филиппинок, с которыми мне приходилось встречаться за последние недели, точному определению не поддавался. Не в пример мужу, она была на редкость словоохотлива. У меня возникло сильное ощущение, что перед нами одна из тех женщин, чей образ не совсем соответствует тому впечатлению, какое Мюрму и его клуб пытаются создать о филиппинках как о женщинах исключительно верных, ласковых и покорных. Возможно, она была и верной, и ласковой, но и наверняка умела постоять за себя.

Она два года прожила в Германии. В девятнадцать лет, как и многие другие филиппинские девушки, Эмили уехала в Гонконг. В надежде найти работу. За сотню долларов она зарегистрировалась в одном частном бюро по трудоустройству, оставив там анкету со своими данными и фотографию. Эмили повезло, что у нее хватило денег заплатить за регистрацию. Но еще больше ей повезло потому, что ей предложили место. А ей были известны девушки, которые не имели ни денег на поиски работы, ни обратного билета домой. Многих из них постигла такая судьба, что ей и говорить об этом не хотелось. Знала она и таких, кто, заплатив за регистрацию, месяц спустя выяснял, что контора закрыта, а в помещении располагается совсем другая фирма.

Эмили стала домработницей в одной мюнхенской семье. Целый год она общалась только с хозяевами и лишь потом от новых знакомых узнала, что в Германии работающие женщины имеют два выходных в неделю и рабочий день обычно длится не больше восьми часов. Она поняла, что зарплата в четыре сотни марок в месяц намного ниже нормальной, пусть даже она жила у хозяев на полном пансионе.

В двадцать лет Эмили очутилась в Мюнхене на улице, без работы, без пристанища и без обратного билета. Она думала, что нарушила закон, самовольно бросив свое рабочее место, но одна турчанка объяснила ей, что ее прежние хозяева вряд ли сообщат об этом в полицию. В противном случае им самим грозят неприятности, а Эмили просто вышлют из Германии, поскольку она не имела разрешения на работу.

Весь следующий год она подавала гамбургеры сомнительного качества в какой-то забегаловке, все время опасаясь, что власти пронюхают о ее существовании.

На билет до Манилы ушло все, что она скопила в течение этого года.

Шесть лет спустя она вступила в клуб знакомств «Филконтакт». Четыре года из этих шести она не имела работы. Все остальное время Эмили перебивалась случайными заработками. Дольше всего — семь месяцев — она имела постоянное место, работая продавщицей в ювелирной лавке. Когда Пребен Ског навестил ее в Бутуане на Минданао, где она жила, Эмили страдала от недоедания и болезни, жизнь в ней едва теплилась благодаря заботам одной благотворительной католической организации. Они поженились там, на Филиппинах, но он с трудом верил, что ему удастся довезти ее живой до Норвегии.

Теперь она была счастлива.

Эмили Ског произнесла последнюю фразу с такой теплотой, какой под силу растопить северные льды. У меня не было причин сомневаться в ее искренности.

Зазвонил телефон.

Когда Пребен Скот, закончив разговор, минут через пять снова вошел в гостиную, атмосфера словно бы изменилась. Он сдвинул брови и выдвинул вперед подбородок.

— Мне не хотелось бы больше видеть вас здесь, — холодно сказал он.

Два с половиной часа спустя мы остановились перед домом из темно-коричневого мореного дерева с большими оконными фрамугами, неподалеку от торгового центра «Хоммельвик». За окнами мерцал телевизор.

— Наверное, здесь, — сказал Туре.

Мы вышли из машины и направились к входной двери. У звонка висела табличка лишь с одним именем «Ханс Густад». Туре нажал кнопку. Мы услышали, как на звонок откликнулась лаем собака. Через стеклянный ромбик входной двери увидели шедшего открывать дверь темноволосого, лет сорока, мужчину.

Какими-то другими особыми приметами для словесного портрета, на случай если бы он, угрожая дробовиком, ограбил на сотню тысяч какой-нибудь банк, он не обладал. За его спиной повизгивала собака, черный и жирный лабрадор ретривер.

Мужчина распахнул дверь, но, увидев нас, сразу же повернулся к нам спиной.

И тут же захлопнул дверь.

— Так-то, — лаконично прокомментировал Туре. — Вот тебе и весь третий заход.

— Те по крайней мере дали нам возможность представиться, — заметил я. — Но пес вилял хвостом, ты обратил внимание?

— Есть основания полагать, что члены клуба «Филконтакт» нам не слишком рады, — сказал Туре, когда мы уже снова сидели в машине и ехали в сторону Тронхейма.

И сказал это с каким-то непривычным пылом. Как будто он теперь был не просто моим подневольным шофером.

— Сдается, что так оно и есть, — согласился я.

— Быстро все изменилось.

— Не говори.

— Пока мы были у Скогов.

— После разговора по телефону.

— Я не удивлюсь, — предположил Туре, — если кто-то предупредил всех членов «Филконтакта», что к ним могут зайти два неприятных молодых человека и задать несколько вопросов об известной поездке в Манилу полуторагодичной давности.

Чуть позже он добавил:

— Наверняка не случайно Мюрму объявился вчера у Стейнара Бьёрнстада.

Когда я вошел в гостиную, Марио сидел с книгой Патриции Хайсмит в руках.

— Тебе звонили, — сказал он. — Записка у телефона.

Я взял бумажку.

Звонил Лассе Квендорф. Неровным, слегка неразборчивым почерком Марио было написано по-английски: «Зайди ко мне завтра. У меня есть для тебя кое-что интересное».

18

— Во Франции провозглашена исламская республика, — объявил Лассе Квендорф. — Орды язычников заполонили всю Европу от Португалии на юге до Норвегии на севере. Немецкая нация стерта с лица земли. Англия ведет отчаянные бои, пытаясь отбить захваченный неприятелем Ливерпуль. Единственной надеждой западного мира остался священный союз между Италией и Австро-Венгрией.

— Папа Пий X благословил союз во время церемонии на площади Святого Петра, — абсолютно серьезно сказал незнакомый мне худощавый мужчина. — Но я хочу уточнить, что единственной целью императорского и королевского военных министерств всегда оставалось поддержание мира на Балканах. Политика империалистической экспансии никогда не была нам близка.

Я с большим уважением отнесся к такой точке зрения, хотя, по правде сказать, мне не слишком-то по душе принципы «Diplomacy». Ведь игроки как раз и стремятся установить господство по крайней мере над половиной Европы за счет последовательной захватнической политики и коварной дипломатии.

Двое партнеров склонились над игровым полем, разложенным на письменном столе Лассе. После недолгого обсуждения они согласовали основные положения нового трактата, которые должны были сообщить остальным участникам.

— Мы играем по почте и по телефону, — объяснил Лассе, когда его худощавый партнер ушел. — Конечно, на это требуется время, игра продолжается уже четыре месяца, но это забавное дело. Вроде как шахматы по переписке, только для семи играющих.

В глазах у него искрился азарт игрока.

— А теперь то, о чем мы говорили вчера, — сказал Лассе. — Не уверен, но, по-моему, я кое-что обнаружил.

Он сел за терминал, пальцы его забегали по клавиатуре. На экране появилась схема под названием БУ ЛАРСЕН, похожая на вчерашнюю.

— Дело в том, что нас достал hacker, — начал объяснять Лассе. — «Компьютерный уж» сумел подобрать ключ к университетскому банку данных. В таких случаях мы подключаем систему защиты, она называется «full accounting»[19]. Смысл ее в том, что машина отправляет в память больше информации о действиях ее пользователей, чем обычно. К тому же мы можем задействовать различные аварийные системы.

Он говорил с таким же воодушевлением, как и при выработке хитроумного плана сражения, играя в «Squad Leader». Точно «компьютерные ужи» представляли для него не какую-то проблему, а редчайшую возможность проявить все свои способности.

Лассе показал на экран.

— Это ключ к решению задачи, — сказал он с азартом.

На экране я прочитал: «Image name:[20] SALONE DUAO: [SYSO] [SYS-EXE] DELETE. EXE»

— Так-так-так, — пробормотал я.

— Вот это слово, — уточнил он.

И показал пальцем на DELETE. Он вывел на экран несколько страниц подряд, выглядевших одинаково, но с разными словами в этом месте. Затем отдельно записал все эти слова вместе с временными данными, появляющимися вверху справа. Получилось следующее:

LOGINOUT 17.19.27.55 — 17.19.42.11

EDT 17.34.25.36 — 17.41.11.89

EDT 18.01.47.10 — 18.01.54.66

EDT 19.24.17.57 — 19.24.25.11

EDT 20.39.13.28 — 20.3920.94

DELETE 20.49.18.70 — 20.49.20.62

RENAME 20.49.21.06 — 20.49.22.48

RENAME 20.49.22.94 — 20.49.24.37

RENAME 20.49.24.82 — 20.49.26.22

DELETE 20.49.26.74 — 20.49.27.98

LOGINOUT 20.49.30.80 — 20.49.32.11

— Здорово, правда? — воскликнул Лассе Квендорф.

— Наверно, — согласился я.

— Речь здесь о том, — продолжил он объяснения, — что Бьёрн Уле подключился к системе в семнадцать девятнадцать. Эта операция заняла меньше пятнадцати секунд. Об этом можно судить по разнице данных в первой строке. Следующие четверть часа он вообще ничего не предпринимал. EDT означает, что он редактировал, иными словами, вывел на экран текст, с которым собирался работать. DELETE означает, что какая-то операция стерта из памяти вычислительного центра, a RENAME показывает, что какой-то файл получил новое имя. Временные данные дают информацию, сколько продолжалась работа с каждым отдельным текстом. Первая операция, к примеру, заняла меньше семи минут. Но это единственное, что на этой схеме имеет более или менее логичное объяснение.

Лассе оторвал взгляд от бумаг.

— Если верить этой информации, Бьёрн Уле в течение двух с половиной часов произвел три операции. В памяти машины заложено, что он работал с тремя упражнениями из курса «ДА1». Если взять информацию, которую мы можем получить обычным путем, то все выгладит совершенно нормально в отношении времени начала работы. Если же мы возьмем время окончания, то здесь уже ничего нормального нет, ведь оказывается, что процесс в каждом из трех случаев занимал всего лишь семь с половиной секунд. За семь с половиной секунд ты едва текст успеешь вывести на экран. Странно еще и то, что в самом конце он за каких-то четырнадцать секунд, даже меньше, произвел шесть различных операций. Думаю, такого скорого на руку человека просто не существует. А вот сама машина на это способна. Надо только заложить программу, скомандовать, что делать. И самое интересное в единственной строке, имеющей логическое объяснение, что следов происшедшего между семнадцатью тридцатью четырьмя и семнадцатью сорока одной в памяти машины нет. Если б все было нормально, мы бы имели возможность выяснить, с чем он на самом деле работал в эти семь минут, а в данном случае — нет. К тому же мы видим, что фактически две программы стерты из памяти машины. На основе этой информации можно предполагать, что кто-то за семь минут заложил программу. Составленную так, чтобы показать, будто Бьёрн Уле работал до без десяти девять. И, выполнив задание, программа самоуничтожилась.

— Это значит, — подвел он итог, — что версия, о которой мы говорили вчера, может оказаться правильной.

Внизу, по Ярлевеген прогромыхал трамвай.

— Вполне вероятно, все эти данные доказывают, что Бьёрн Уле Ларсен не повесился, а был убит, — сказал Лассе Квендорф с таким видом, точно стал чемпионом Тронхейма по игре в «Mah Jong».

Я был удручен, не отдавая себе полностью отчета почему. Я находился в таком глубоком отчаянии, что не помогали ни зажженный камин в «Трех залах», ни Сервантес, ни кофе, ни пирожные.

Я обнаружил доказательства, что совершено убийство. Или, вернее, Лассе Квендорф обнаружил данные, которые, по-видимому, можно использовать в качестве доказательства. Я оказался прав, но, сидя в одиночестве за столиком в кафе, никакой радости не испытывал.

От камина в «Трех залах» всего лишь несколько сот метров до тронхеймского управления полиции, где на третьем этаже располагается кабинет старшего следователя Морюда.

«Хорошо, что ты взялся за ум. Не дело это, когда непрофессионалы на досуге занимаются следственной работой», — так сказал бы он.

А что я сделал? Побывал в доме, где умер Бьёрн Уле Ларсен. Вместе с Марио съездил в усадьбу «Фьёсеид», да еще с Мюрму мы встречались. Но все это просто так, никакого плана расследования у меня не имелось. Да, верно, я действительно собирался вместе с Туре Квернму поговорить со всеми членами «Филконтакта», но что из этого получилось? Даже если и имелась какая-то связь между этими двумя убийствами и поездкой в Манилу полуторагодичной давности, она была от меня скрыта.

Единственное, что я мог предъявить, это листок с компьютерными командами и временем их исполнения.

Сидя в одиночестве за столиком в «Трех залах», я чувствовал, как меня захлестывает волна пессимизма. Будто та искорка жизни, что еще теплилась во мне, угасала вместе с огнем в камине.

Из бездумного транса меня вывел женский голос.

Я поднял глаза — Тереза Рённинг на своем, почти без акцента, норвежском пыталась привлечь мое внимание.

С нею были еще две женщины, одна норвежка, другая — азиатка.

— Это Марит и Лилль, — представила их Тереза, когда они сели за стол. — Марит работает в школе повышения образовательного уровня для иностранцев. А Лилль из Таиланда, она проходит вводный курс у Марит.

Мы пили кофе и вели беседу. Говорила в основном Тереза. Таиландская девушка молчала. У нее была такая же осторожная, чуть робкая манера поведения, как и у других азиаток, встречавшихся мне в последнее время. К тому же она все время поглядывала в сторону входной двери. И нервничала.

И он не заставил себя долго ждать.

Он не сделал никакого жеста, просто едва заметно повелительно кивнул. Этого оказалось достаточно. Лилль поднялась и последовала за ним к выходу, не сказав ни слова на прощание. Точно послушная собака, услышавшая команду хозяина.

— Муж, — сухо сказала Марит. — Он ее каждый день встречает после занятий. А если они вдруг заканчиваются раньше положенного, она обязана ждать его здесь. Он смертельно боится, как бы у нее не завелся кто-нибудь другой.

Она зажгла сигарету.

— Он еще не из худших. У нас в школе был случай с одной филиппинкой. Как-то ее муж, норвежец, выяснил, что она подружилась со своими товарищами по классу и иногда заглядывала с ними после занятий в кафе поболтать. И домой к одной подруге заходила, а он, понимаете ли, ничего об этом не знал. С тех пор мы ее больше не видели. Я решила полюбопытствовать. Думала, может, она заболела. Ну и зашла к ним. Так он меня и на порог не пустил. Сказал, что в школу она больше ходить не будет, потому что ему это не нравится. Все это, дескать, просто потерянное время. «Я ее не для того сюда привозил, чтобы она в школу ходила», — так и сказал. Буквально.

Она слабо улыбнулась, словно рассказала занятную историю.

Внезапно я догадался, что именно привело меня в такое отчаяние, когда я обосновался в «Трех залах».

Марио отсутствовал, когда я вернулся домой. Я сразу подошел к телефону и набрал номер Главного Управления уголовной полиции в Осло.

Ответила телефонистка с коммутатора.

— Могу я поговорить с Акселем Брехеймом? — спросил я.

19

— Ты представляешь себя в роли шафера на свадьбе?

Такой вопрос мог бы меня ошарашить, если бы я не стоял за стойкой в холле гостиницы. Сейчас у меня всего лишь поползли вверх брови.

— Смотря кто женится, — ответил я.

Педер улыбнулся:

— Мы.

Теперь улыбнулась и Леонарда.

— В пятницу, в два пятнадцать, — сказал Педер.

— В таком случае, поздравляю, — совсем безрадостно произнес я. — И все-таки — я не потому, что не склонен получать такие приятные известия в полночь, — но как-то это немного неожиданно.

— Брак по расчету, — объяснил ситуацию Педер. — Единственная возможность сделать так, чтобы Леонарда осталась в Норвегии.

— Думаешь, полиция по делам иностранцев поверит? По моим сведениям, они не слишком-то жалуют иностранок, решивших выйти замуж в день, когда у них истекает срок туристской визы.

— Мы уже скоро три недели как живем вместе, — возразил Педер. — Не думаю, что они к нам заявятся выяснять, где спит Леонарда.

— Вот в этом я как раз не уверен, — сказал я.

— К тому же, — продолжал Педер, — норвежское общество взяло на себя ответственность за Леонарду и будущего ребенка, коль скоро оно признает такие формы знакомств, какие практикуют Мюрму и иже с ним. Если уж ты вырываешь человека из другой культурной среды с тем, чтобы он создал семью на новом месте, то нельзя просто так выслать его обратно, когда не все идет как надо. Тем более если общество, из которого ты этого человека вырвал, не стремится безоговорочно принять его по возвращении. Мы в Норвегии научились спокойно относиться к незамужним матерям, во всяком случае, почти спокойно. К тому же у нас материнским семьям оказывается материальная поддержка, так что у них есть средства к существованию. Эти правила следует распространить на женщин в такой ситуации, как Леонарда. Безнравственно возвращать людей, точно бракованный товар. Вот мы и решили из всего этого сделать выводы. От имени всего норвежского общества.

— Думаю, тут закон не на твоей стороне. Но я готов его нарушить. Значит, говоришь, в два пятнадцать? Ладно, но в обмен хочу попросить ключи от дома у Йонсватнета. Собираюсь повнимательнее во всем разобраться.

Педер вздрогнул, но ничего не сказал.

Леонарда дала мне ключи.

Когда они выходили из вестибюля в зимнюю ночь, по их виду нельзя было сказать, что эта пара решила заключить брак просто по расчету.

Ивер однажды пытался меня грабануть. Часа в четыре утра он постучал в дверь гостиницы, а когда я открыл, начал возбужденно размахивать ножом с выкидным лезвием. Я предложил ему войти и выпить водички. Теперь, два года спустя, я нашел его сидящим в «Труббене» за поллитровкой. Вид его не вызвал у меня никакого желания выяснять, лучше ли он теперь владеет ножом и нервами, чем в четырнадцатилетием возрасте.

— Речь об одной девице, — сказал я. — Мы с тобой как-то осенью встретились в «Кафенаэн». Ты был с какой-то блондинкой.

На его худом лице ничего не отразилось.

— Тупица чертова, — ответил Ивер.

— Мне надо поговорить с ней.

— Охота тебе.

— Ты знаешь, с кем она живет?

— Плевал я на эту суку.

— Как ее зовут?

— Вигдис. Ли.

— Она с родителями живет?

— Вряд ли.

— Адрес знаешь?

— Бюосен. Угла.

— Как мне ее найти?

— Попробуй в «Плейлэнде». Спроси Рокана. Он в это время обычно у автоматов ошивается.

К столику направлялась официантка в красной форменной тужурке.

Я поднялся и вышел.

Из телефонной будки я поговорил с матерью Вигдис Ли. Узнал, что дочь ушла в школу.

— Что-нибудь важное? — спросила она озабоченно.

В «Плейлэнде» я увидел много таких, кто «ушел в школу». Вигдис я среди них не обнаружил. Рокан оказался пухлым прыщавым старшеклассником. Он не отрывал взгляда от «Звездных войн».

Вигдис? Нет, сегодня она на занятия не явилась. Но он видел ее в «Кафенаэн» по дороге сюда.

Я уже уходил, когда меня остановила девица, возраст которой я определить не смог.

— Дурмана у тебя нет? — спросила она.

Пришлось выразить сожаление, что я не имею привычки таскать с собой наркотики.

Вигдис Ли сидела в «Нарвесенс Кафена» за столиком у окна. Я узнал ее по светлым волосам и равнодушному выражению лица. В последнюю нашу встречу на ней были только купальные трусы да незастегнутая рубашка. Нынешний ее наряд, я думаю, соответствовал требованиям самой последней моды.

— Не занято? — спросил я.

— Нет-нет, конечно, — ответила она и посмотрела вокруг. — Но здесь ведь много свободных мест.

Я поставил поднос с кофе и булочкой на стол и сел. Девица демонстративно уставилась в окно. В профиль она напоминала Маргарет Тэтчер в молодости. Перед ней стояла почти пустая бутылка кока-колы.

— Мы вроде бы встречались у твоего знакомого, Стейнара, — сказал я.

Она вперила в меня проницательный взгляд своих голубых глаз. На какой-то миг равнодушное выражение исчезло с ее лица.

— Черт его знает, что этот тип про меня наговорил, — отрезала она. — Знай только, что я не продаюсь, что бы тебе этот гад ни рассказывал. — Она поднялась, собравшись уйти. Я накрыл ее руку ладонью.

— Не кипятись, — попытался я успокоить ее. — Я Бьёрнстада совсем не знаю.

Она сбросила мою руку, но все-таки снова села.

— Зато я знаю, — сказала она. — Возьмешь мне пива? А то тут им известно, что я еще не доросла.

— Угощаю, — сказал я, возвратившись с бутылкой пива.

— А что ты, собственно, за это хочешь? — спросила она.

— Ничего.

Она с большим искусством изобразила смехом холодную иронию.

— Ничего? Меня еще ни разу пивом не угощали, ничего взамен не требуя.

— Ты хорошо знаешь Стейнара Бьёрнстада? — поинтересовался я.

Она долго сидела, как бы о чем-то задумавшись.

— Слишком хорошо, — наконец ответила она.

Я подождал. Больше ничего не последовало.

— Он был женат? — спросил я.

Она хмыкнула:

— Он и сейчас женат. На одной филиппинке.

— Разве она не уехала обратно на Филиппины?

— Может быть. Все равно он на ней до сих пор женат. Если она, конечно, не умерла за это время.

— Ты в этом уверена? Они не развелись?

— Ни фига. Он все время о ней долдонит, когда под жбаном.

— Ты с ней встречалась?

— Пардон. Это еще до меня было. У нее ребенок родился.

— Ребенок?

— Да. Ты что, не знаешь, что это такое? Наверно, я долго молчал. Наконец она сказала:

— Еще пива поставишь?

* * *

Связка ключей со звоном упала на стол передо мной, так что я вздрогнул и оторвался от Дон Кихота Ламанчского. Туре засмеялся. Очень уж, наверно, был у меня дурацкий и смущенный вид.

— Она стоит перед Центром досуга, — сказал Туре. — Припаркована по всем правилам. На сей раз. Время парковки заканчивается через пятнадцать минут.

Я взял ключи. А потом рассказал, что Лассе Квендорф обнаружил в памяти университетской системы, и еще о девице, напоминающей в профиль Маргарет Тэтчер.

— Что касается первого, все понятно, — прокомментировал Туре. — Значит, дело идет к тому, что в действительности самоубийство было убийством. Но какое отношение ко всему этому имеет Бьёрнстад?

— Она утверждает, что он торгует наркотиками.

— Вот это да! — воскликнул Туре.

— И что он ушел из банка из-за недостачи.

— Мерзавец! — определил Туре.

— К тому же этому хаму ничего не стоит избить женщину.

— Черт побери! — возмутился Туре.

— Филиппинку, на которой был женат, он убил, потому что хотел свести с ней счеты.

— Погоди-погоди, — сказал Туре.

— Или же она уехала обратно на Восток и там помогает ему добывать наркотики.

Туре долго смотрел на меня.

— И все это тебе та девица рассказала?

— Вигдис? Да.

— А еще что?

— Что Стейнар Бьёрнстад вышвырнул ее из дому.

— Ты ей веришь?

— Верю, что он ее вышвырнул.

— А в остальном?

— Не знаю, — ответил я.

20

Мелкие детали зачастую оказываются самыми важными. Сколько раз приходилось тебе вспоминать повороты в судьбе, только чтобы подумать: а если бы автобус не опоздал в тот день на пять минут… Или: если бы он сперва отправился в подвал, а не на чердак. Или: если бы я пошел по другой стороне улицы и у нее светились бы солнцем глаза…

Мелкие детали.

Если бы у меня не было привычки водить машину только в ботинках со шнурками, Марио Донаско был бы сегодня жив.

Такие дела.

Но все же истина не так проста. Из этих случайностей всегда можно составить длинную цепочку причинно-следственных связей. Если бы Марио не сидел в кресле с книгой в руках, когда я заехал домой на улицу Оскара Вистинга. Если бы я поехал прямо к Йонсватнету, вместо того чтобы сперва завернуть домой. Если бы я отложил осмотр дома Бьёрна Уле Ларсена на день. Если бы я зашел к старшему следователю Морюду и рассказал ему все, что мне удалось узнать. Если бы у Марио не было причин приезжать в Норвегию. Если бы никогда не существовал клуб знакомств по переписке «Филконтакт».

Тогда произошло бы нечто совсем иное. Может, хуже, может, лучше.

Речь о том, чтобы не терять эти связи из виду.

Но и о том речь, чтобы уметь ловить момент.

Вот как все произошло. Я попрощался с Туре Квернму и заплатил еще за час парковки. Как раз к этому времени собрались тучи и хлопьями повалил снег. Через пятьдесят девять минут я закончил все дела в центре. «Гольф» оказался под пятисантиметровым снежным покрывалом. На улице Оскара Вистинга Марио смел весь снег с площадки перед гаражом. Когда мы выехали из города, стало темнеть.

Боковая дорога к бывшему крестьянскому хозяйству расчищена не была. Марио вышел, пока я парковал машину с правой стороны, как можно ближе к придорожному сугробу: дорога особой шириной не отличалась. Когда я начал снимать ботинки, чтобы надеть туфли, Марио сказал:

— Я пойду вперед.

Я дал ему ключи от дома.

Его фигура вскоре исчезла в вечерней темноте и метели.

Через три, может быть, четыре минуты я уже был готов последовать за Марио. Ступая в его следы, я шел по глубокому снегу. С обеих сторон старой подъездной дороги высился еловый лес, точно черная мраморная стена с серыми вкраплениями кружащихся снежинок.

До дома было немногим больше двух сотен метров. Тем не менее я различил его очертания лишь с расстояния в несколько шагов. Света в окнах не было.

Вжик… жах… вжик… жах…

Окна казались черными дырами в серой снежной стене.

Свет.

Вжик… жах…

Света не было.

Марио не нашел выключатель.

Жах… жах… жах…

Или не смог открыть замок?

Лыжные палки.

Жах…

Звуки слабо отдавались вдали. Это лыжные палки стучали о ледяную корку под свежим снежком.

А до этого — лыжи. Судя по шороху.

Теперь стало тихо.

Слишком тихо.

Я остановился. Замер. И тут же рванулся вперед. Наткнулся на стоявший за углом занесенный снегом «Опель». Заметил сквозь крутящуюся метель, что дверь на крыльце распахнута.

И так не хотелось мне видеть этот скрученный черный тюк, прислоненный к стене.

21

— Это ты заходил в коровник? — жестко спросил старший следователь Морюд.

Я с трудом кивнул.

— И что ты там делал?

Мне показалось, что я ответил, но я не услышал своих собственных слов.

Морюд повторил вопрос еще более жестким тоном:

— Что ты там делал?

— Ничего.

— Ничего?

Наверно, он думал, что это важно.

Для меня ничего важного в данный момент не было.

Я думал о Марселе Фьелль, урожденной Донаско, которую я никогда не встречал.

Лицо Морюда оказалось на уровне моего. Наверно, он присел на корточки. Я почувствовал на плече руку. Незнакомую руку. Но я ее не сбросил. Это был жест доброты.

— Что ты там делал? — спросил Морюд. На этот раз мягче. — Что ты делал там и здесь до нашего приезда?

Под его напором я стал оседать назад. Возможно, я всплеснул руками. Морюд встал.

— Искал телефон, — объяснил я. — Этот псих вырвал все телефонные провода из розеток.

— А потом прогулялся?

— Да.

— По дому и в коровнике?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

— Что-нибудь нашел?

— Нет.

— Что же ты искал, раз ничего не нашел?

— Не знаю.

— Но ты что-то искал?

— Ничего определенного.

Морюд смотрел на меня. Долго. Четверо или пятеро его коллег осматривали развороченный дом.

Человек, проникший сюда, поработал основательно.

— Зачем вы с Марио Донаско отправились сегодня сюда? — спросил Морюд.

— Из любопытства.

— Потому что ты считаешь, будто между самоубийством Бьёрна Уле Ларсена и убийством Кольбейна Фьелля есть какая-то связь?

— Да.

— Ты нашел что-нибудь, что может подкрепить эту версию?

— Нет, — настойчиво отвечал я. Возможно, слишком настойчиво. По лицу Морю да я видел, что он мне не верит.

— Зачем ты пошел в коровник?

В голосе его опять прозвучали жесткие нотки.

— Там стоит пустой сейф, — объяснил я. — В закуте для телят. Пустой сейф, которым до недавнего времени пользовались. Я хотел посмотреть, не осталось ли следов того, что там хранилось.

— Нашел?

— Нет.

— А что в этом сейфе такого интересного?

— Не знаю. То, что он именно там стоит. Под кучей старого хлама. С открытой дверцей. А внутри пыли нет. И Леонарда о нем не знала.

— Понятно.

Может быть, он и вправду это понял.

— Подожди здесь, — сказал старший следователь Морюд.

Он вышел из комнаты. Я услышал, как он поднимается по лестнице. Я знал, что он там увидит. Полнейший разгром. И разбитый вдребезги персональный компьютер «Эрикссон».

Кто-то забрался в дом, взломав входную дверь. Внутри этот человек не только пошарил по всем шкафам и ящикам, но и разбил и разорил все, что только можно было разбить и разорить.

Марио, к несчастью, столкнулся с ним в дверях, когда тот уже убегал.

Я представил себе Марселу, которую видел только на фотографиях. Вспомнил ее глаза. Черные, на улыбающемся лице. Я вспомнил искусной работы кулон — золотого дракона на тонкой цепочке вкруг стройной шеи.

Морюд возвратился назад.

— Пожалуй, тебе придется поехать со мной в Управление, — сказал он.

— Это вежливое приглашение или намек на то, что меня могут арестовать? — спросил я.

— Понимай как знаешь.

Без дальнейших рассуждений я последовал за ним к выходу.

С наружной стороны крыльца был натянут брезент, в продолжение крыши, чтобы снег не запорошил оставшиеся, возможно, следы. В лучах сильного прожектора большое красное строение казалось ягодкой клубники на кремовой верхушке пирожного.

Тело они уже унесли, только глубокая вмятина осталась в сугробе. Тяжелый топор лежал на том же самом месте, где я впервые увидел его.

Я снова почувствовал приступ тошноты.

Но я выплюнул из себя все, что мог.

На дороге, припаркованные к той же обочине, что и «Гольф», стояли пять полицейских автомашин и один обычный «вольво». Я обернулся. Сквозь метель освещенный прожектором жилой дом казался белым прямоугольником на фоне черного неба.

— Залезай, — сказал Морюд, стоявший у дверцы «вольво».

— Если ты ничего не имеешь против, — попросил я, — я хотел бы поехать на своей. Мне ее дали на время.

— Как будет угодно.

Очнулся я, когда мы уже были в Темпе, и все не мог вспомнить, как я сел в машину, как включил зажигание, как развернулся, как ехал. Но сейчас я был на правой стороне улицы Хольтерманна, и в нескольких метрах впереди маячили задние огни «вольво».

На ногах у меня были туфли без шнурков.

22

— Марио Донаско умер, — сказал я.

— Черт побери! — воскликнул Аксель Брехейм.

Он сидел в холле гостиницы и дожидался меня. Я пришел на работу прямо из кабинета Морюда. Вид у Брехейма был не свежий.

Возможно, потому, что за вечер он уговорил целый кофейник.

— Какой-то псих погладил его топором по голове, но сделал это неосторожно, — объяснил я. — Судя по всему, убил его случайный грабитель. Марио, видимо, застал его врасплох, когда тот разорял пустующий дом. Он убежал на лыжах. В сторону Сельбю.

Я коротко набросал картину пережитого мной в этот вечер. Брехейм сидел с таким видом, будто думал о чем-то совсем ином. Если вообще о чем-нибудь думал.

— И ты сказал правду? — спросил он, когда я закончил рассказ.

— Сказал правду?

— Морюду. Насчет того, что ничего не нашел.

— Если там и можно было что-то найти, это сделал он, тот, кто опередил меня.

— Думаешь, он искал что-то связанное с этими убийствами? — спросил полицейский.

— А что ему еще делать в доме?

— Искать ценные вещи. Или лекарства для кайфа.

— Третье убийство за три недели. Еще одно случайное совпадение — ты это имеешь в виду? Я в сказки не верю. А домушники-наркоманы вряд ли убегают с места преступления на лыжах через поле.

— У тебя пиво есть в холодильнике? — поинтересовался Аксель Брехейм.

Я достал две бутылки. Одну для него, другую — для себя.

— Я давным-давно нарушил устав, — мрачно сказал Брехейм. — Приехал сюда под предлогом, что мне необходимо провести обычные допросы в связи с убийством Кольбейна Фьелля. Я, правда, думаю, они просто были рады сплавить меня сюда. Но мне уж точно придется несладко, если я впутаюсь в дело, к которому не имею никакого отношения.

Он прикончил пятую бутылку, опередив меня на полторы.

— Это одно и то же дело, — заявил я, начиная закипать.

— Расскажи это моему начальству, — парировал Брехейм и отпил пива из шестой бутылки.

— Да ведь речь только о допросах тех, что ездили с Кольбейном Фьеллем в Манилу, — сказал я. — Нам с Туре все пути перекрыли. После того, как Мюрму забил тревогу.

— У тебя нет доказательств, что это Мюрму предупредил клиентов о тебе и твоем приятеле, — возразил Брехейм. — Люди моей профессии быстро привыкают утверждать только то, в чем они уверены.

— Кто же это сделал, если не Мюрму? — спросил я. — Вопрос лишь в том, зачем ему это понадобилось…

— И думать не думай, что я стану заниматься всеми этими друзьями по переписке, — сказал полицейский. — Черт меня побери совсем, если я хоть пальцем пошевелю, чтобы расследовать твои дурацкие версии.

— Если нет, зачем же ты тогда приехал в Тронхейм?

— Стейнар Бьёрнстад, — сказал я.

Брехейм изучал свое удостоверение. Он только что увеличил свое преимущество до четырех бутылок. Потом поднял свои карие глаза и попытался удержать на мне взгляд.

— Пьянь, — заявил он. — Вот кто я есть.

Я ткнул указательным пальцем в крышку стола перед ним.

— Так каково же на самом деле семейное положение Стейнара Бьёрнстада? — спросил я. — Женат он или нет? И где искать его жену, которую он привез с Филиппин? На дне морском или в манильских трущобах? Или она сидит себе где-нибудь на Дальнем Востоке и координирует доставку наркотиков в Тронхейм?

— Двадцать восемь лет в полиции — это не так уж плохо для пьяницы, — пробормотал Брехейм. Он начал боком заваливаться на диван.

Я приложился к полупустой бутылке.

— Я сам видел, как Мюрму шел к Стейнару Бьёрнстаду. Таких случайностей не бывает.

Полицейский заснул.

Я продолжал анализировать ситуацию.

Вегард положил мне руку на плечо.

Часы за стойкой показывали без десяти семь. Я поглядел на батарею бутылок на столе и снизу улыбнулся Вегарду:

— Я выиграл. На одну бутылку.

Он помог мне подняться на ноги.

— Ну и дегенерат же я, — сказал я. — Пьяница и дегенерат. Красивая пара, верно?

Мне пришлось обеими руками вцепиться в стойку.

— У тебя есть свободный номер для меня? — спросил я.

Я доехал до дому на такси, не раздеваясь, залез под душ и открутил кран с холодной водой. А потом проспал десять часов подряд.

Было уже начало седьмого, когда, сидя за обедом, я раскрыл «Адрессеависен».

Марио удостоился пяти колонок.

Зазвонил телефон. Это оказался Педер.

— Наконец-то, — сказал он. — Я пытался дозвониться до тебя целый день. Трижды мы к тебе заезжали, звонили в дверь. Вегард сказал, что ты утром взял такси и поехал домой.

— Правильно, — подтвердил я.

— Ты читал газеты?

— «Адрессу» только что взял. Но еще не знаю, что они написали.

— В «ВГ» твоя фотография, — предупредил Педер.

— Бедная Марсела, — сказала Леонарда.

Шесть или семь газет валялись перед нами на столе. За неимением портрета Марио, большинство дали фотографию его сестры.

Теперь уже не я один верил в связь между этими убийствами.

— Надо ее навестить, — предложил Педер. — Ей нужны люди, чтобы поговорить, может быть, утешить. Ведь родственники как никогда далеко.

Возможно, он обращался ко мне. В таком случае я этого не понял. Я изучал узор на паркете.

Включился холодильник. Глубоко вздохнув перед этим.

По асфальту прошлепали кроссовки любителя бега трусцой.

На верхнем этаже ребенок не хотел ложиться спать.

Я поднял глаза.

Оба они смотрели на меня с таким выражением, что мне не хотелось его комментировать.

Я поднялся. И врубился в стену. Проделал это несколько раз. Со всей силы.

Наконец я остановился, прислонившись лбом к стене.

— Не смотрите так на меня, — сказал я.

Педер что-то пробормотал, вроде того, что никто меня в случившемся не упрекает.

Я медленно отвернулся от стены.

— Я себя упрекаю, — возразил я. — Вы можете навестить Марселу. А у меня духу не хватит.

Пришел Туре Квернму. Лицо у него было бледное, бледнее белых волос.

— «Гольф» стоит у гостиницы, — сказал я. — Снова неправильно припаркован. Сожалею.

— Черт с ней, с машиной, — ответил он. — Что произошло?

Пятый или шестой раз за эти сутки я стал рассказывать о том, что случилось. Туре выкурил три сигареты, пока я говорил. Раньше я не замечал, что он курит. Теперь он предложил нам сигареты из золоченого портсигара. Откликнулся на его предложение только Педер.

— Стейнар Бьёрнстад, — заявил Туре. — Готов поспорить, он в этом деле замешан. Он и Мюрму.

— Но каким образом?

— Спекуляция, — сказал Педер. — Это дело полиции.

— А что полиция предпринимает? — спросил я не без раздражения и взял одну из газет. — «Полиция рассматривает все возможные версии. До сих пор отсутствуют какие-либо доказательства, что это дело прямо связано с убийством Кольбейна Фьелля в усадьбе Фьёсеид три недели назад. Поэтому пока нет речи об освобождении Марселы Фьелль, сестры убитого Марио Донаско». Вот что предпринимает полиция. И ты хочешь, чтобы я всю задницу отсидел, а Марселу тем временем упекут за убийство, которого она не совершала?

Педер слегка покачал головой.

— Нет, — возразил он. — Я просто хочу, чтобы мой шафер был в живых завтра в четверть третьего. Да и потом, ему не худо было бы оставаться в добром здравии.

— В «ВГ» твоя фотография, — сообщил Туре.

Мы забежали к «Эриксену» перед самым закрытием. В баре сидела группа мужчин в костюмах — вот и вся публика, кроме нас, разумеется.

— Я видел, — ответил я. Она была сделана два года назад. Хотелось бы мне знать, как это им удалось так быстро докопаться, что именно я был в усадьбе у Йонсватнета вчера вечером.

Буфетчица убирала бутерброды с витрины.

— Не очень-то красиво с их стороны так писать, — сказал Туре. — «Труп обнаружен темнокожим норвежцем. Известно, что в свое время полиция проявляла к нему интерес».

Владелец заведения направлялся к нашему столику. В руках у него был поднос с пятью «датскими» бутербродами.

— Сейчас нас вышвырнут, — предположил я.

Но нас не вышвырнули. Напротив, нам на двоих досталось пять огромных бутербродов со всякой всячиной. Бесплатно.

— Да, вот уж чего в этих местах нельзя ожидать, так это доброго отношения, — изумился я.

— Я вот думаю, — сказал Туре, прожевав очередной кусок, — а не навестить ли нам еще раз нашего друга Стейнара Бьёрнстада?

Было половина десятого, когда мы позвонили в квартиру в Хавстаде. В этот вечер Стейнар Бьёрнстад был одет как и подобает экономисту. Странно, но в этом виде он не производил приятного впечатления.

Гостей он явно не ждал, даже не пустил бы нас в дом, если бы Туре не поставил ногу между дверью и порогом.

В квартире было прибрано и пахло чистотой. Наверно, по четвергам у него прибиралась прислуга.

— Даю вам пятнадцать секунд, — сказал Бьёрнстад. — И потом звоню в полицию.

Он положил руку на трубку.

— Мы хотим задать тебе несколько вопросов, — объяснил Туре. — И боюсь, за пятнадцать секунд не управимся.

— Речь идет о филиппинке, на которой ты женился, — сказал я. — Кстати, ради Бога, звони в полицию.

Бьёрнстад убрал руку с трубки.

— Вы не имеете права вмешиваться в мою личную жизнь. Дверь в той стороне!

Вид у него был холодный и деловой. Но на лицо его набежала тень.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Обратись в Департамент регистрации граждан, — посоветовал Бьёрнстад.

— Когда вы поженились?

— Тебе до этого нет дела.

— Они поженились на Филиппинах полтора года назад, — сообщил Туре. — Он вместе с ней летел обратно.

— Ты все еще женат на ней?

Я даже не спрашивал, просто констатировал факт. И увидел, что Бьёрнстад забеспокоился.

— Нет, — ответил он. — То есть да. В общем. Но она уехала домой на Филиппины.

— Когда это случилось?

— Пошел к черту!

— Почему она уехала?

— Проваливай!

— Ты на сто процентов уверен, что она уехала домой?

— Что ты имеешь в виду?

— А может, ее труп следует искать на дне Тронхеймского фьорда?

Глаза у него забегали.

— Вон! — крикнул он с силой.

Но в теле его силы не чувствовалось.

И все-таки мы ушли.

23

— Садись, — сказал старший следователь Морюд. Весьма прохладным тоном. Другого я, впрочем, и не ожидал.

— Мне вчера вечером записку передали, когда я пришел на работу, — начал я как только мог непринужденно. — Ты хотел поговорить со мной. О чем?

Он положил руки на письменный стол и наклонился вперед:

— А ты сам как думаешь?

Почему-то я догадался, что мне не следовало ему перечить. Я и не стал упорствовать. Морюд пододвинул ко мне стопку листков. На верхнем я прочитал: INTERACTIVE Process Termination[21].

— Ты знаешь, что это такое? — язвительно спросил полицейский.

— Да, — ответил я.

— Ну и что же это такое?

— Это распечатка данных университетского электронно-вычислительного центра. Насколько я вижу, здесь указано, в какое время тот, кто пользовался компьютером Бьёрна Уле Ларсена, подключился к системе и отключился от нее шестого января.

— А другие листы? Что они означают, тебе тоже известно?

Я полистал и ответил утвердительно.

— Значит, ты все это видел раньше?

— Распечатку не видел, только на экране.

— В таком случае ты понимаешь, что означают эти данные?

— Да.

Морюд поднялся, уперся руками в край стола и еще больше наклонился вперед.

— Ты знал это, — сказал он, — целых три дня. И не сообщил в полицию. Ты понимаешь, что сокрытие улик преследуется по закону? Ты отдаешь себе отчет, что я имею полное право прямо сейчас арестовать тебя и предъявить обвинение в том, что ты своими дилетантскими действиями создаешь помехи следствию? Ведь мы располагаем специалистами, знающими, как организовать расследование таких дел. Ты понимаешь, что если бы ты со всем этим сразу пришел к нам во вторник, Марио Донаско, возможно, был бы в живых сегодня?

Лишь с пятой попытки мне удалось принять отработанный, вежливо-бесстрастный тон гостиничного портье. И тем не менее что-то тяжелое продолжало, давить на диафрагму.

— Да, — признал я, — мне известно, что сокрытие улик преследуется по закону. Но ты не можешь меня арестовать. Я ведь сообщил об этом в полицию. Я сразу же рассказал об этом Акселю Брехейму.

Это уже было совсем глупо. Я пожалел, что сказал эту фразу, еще до того, как закончил ее.

Морюд покраснел, чем и подтвердил, что сожаление не было напрасным.

Видимо, чтобы направить его мысли в другую сторону, я спросил:

— Тебе известен человек по имени Стейнар Бьёрнстад?

* * *

В Нарвесеновском киоске на новой автобусной станции я купил все имевшиеся в продаже норвежские газеты, пересек Репслагервейта и вошел в «Три зала».

Я уже был на пути к столику с кофе и шоколадным пирожным, когда в дверях показалась запыхавшаяся Тереза Рённинг.

— Я видела, как ты сюда вошел, — сказала она.

Улыбка у нее получилась дружелюбная, но печальная.

— Поеду следующим автобусом, — объяснила она.

Мы сели за столик у камина. О Марио мы сказали всего лишь несколько слов. Но и тех было достаточно, чтобы понять, что ей почти все известно. Достаточно, чтобы понять, что она меня не упрекала.

Но недостаточно, чтобы рассосалась тяжесть в животе.

Тереза вытащила «Адрессеависен» из кипы газет.

— Ты читал?

— Еще не успел.

Она нашла нужную страницу, где на фотографии была она сама и еще четверо: ее муж, какой-то филиппинец и супружеская пара — норвежец и филиппинка. Заголовок гласил: «Низкопробные методы рекламы женщин из азиатских стран».

— Они обратились к нам, потому что Ларе перед Рождеством разговаривал с одним знакомым журналистом, — объяснила Тереза. — Разговор был сугубо личный, но журналисту показалось интересным выступить с критикой «Филконтакта» именно сейчас, в связи с убийством.

Речь в статье шла о тех рекламных проспектах, копии которых она мне передавала. Упоминались формулировки типа «крупнейший поставщик прекрасных дам», «дивный цветок южных широт» и «благовоспитанные, высокоморальные девушки». Суть интервью сводилась к тому, что такого рода реклама взывает к предрассудкам и ложным представлениям и тем самым позволяет ее авторам выдавать этих женщин за легко доступный на рынке товар.

«Такая реклама явно дискриминационного характера меня как филиппинского гражданина приводит просто в отчаяние, — заявлял филиппинец. — У норвежских читателей может создаться впечатление, что меня едва можно оценить в стоимость авиабилета до Манилы».

— Мы согласились на интервью, — сказала Тереза, — но только с условием, что наше выступление никак не будет увязано с репортажами об убийствах.

«Тот факт, что филиппинцы католики, в рекламных материалах «Филконтакта» подается как своего рода знак качества, — говорилось дальше в интервью. — Напротив, этот момент как раз и может быть источником конфликтных ситуаций. С одной стороны, это проблемы, возникающие зачастую на почве разного вероисповедания супругов. Но самое ужасное в том, что разведенную женщину отвергают и церковь, и семья, когда она возвращается на родину, где католическая община всегда отрицательно относилась и относится к разводу. Это приводит к тому, что многие филиппинки вынуждены играть роль терпеливой жены, даже если совместная жизнь и не ставит перед ними таких проблем. Но муж тем самым приобретает дополнительные преимущества в качестве главы семейства. И это делу не помогает. Нам известно немало примеров, когда мужья обращаются со своими женами как с вещью. Многие женщины к тому же не имеют представления, какими правами они обладают, находясь в Норвегии».

В конце статьи пятеро авторов специально оговаривали, что они никоим образом не хотят оскорбить тех, кто познакомился друг с другом с помощью подобных клубов. Большинство браков оказались удачными. Они пытались лишь обратить внимание на дискриминационные методы рекламы.

Я отложил газету.

— Тебе вряд ли удастся сделать так, чтобы ваше выступление не связывали с убийствами, — сказал я. — В отличие от «Адрессы» многие газеты не станут держаться в рамках приличия.

— И все же сейчас самое время об этом сказать, — возразила Тереза. — Об этом надо говорить, пока трагедий еще не так много.

— Ты знаешь что-нибудь о Стейнаре Бьёрнстаде? — спросил я.

Она покачала головой.

— Он экономист, — пояснил я. — Полтора года назад женился на филиппинке. Не знаю ее имени. Она, по-видимому, уехала домой, на Филиппины. Но они так и не развелись.

Тереза склонила голову набок, словно дрозд, прислушивающийся к тому, как червяк ползет по земле. Немного погодя она сказала:

— Роза. Это, наверно, она. Я с ней один раз встречалась с год назад. Они с Брендой были немного знакомы. Бренда — это вторая женщина на фотографии в газете. Да, наверно, это Роза. Она исчезла из города где-то осенью. Совершенно неожиданно. А муж ее работает в банке.

— Было бы интересно узнать, что заставило ее уехать. Если она действительно уехала.

Бренда Сёренсен работала лаборанткой в «Региональной больнице». Когда я пришел, она на десять минут оторвалась от анализов мочи. В конце коридора стояли два стула. Два стула и стол с пепельницей. Бренда курила нещадно.

Она владела норвежским не так свободно, как Тереза, хотя переехала в Норвегию еще до того, как были введены ограничения на въезд для иммигрантов. Тем не менее мы понимали друг друга, не переходя на английский.

— Роза была счастлива, — говорила Бренда. — Но не в семье. В семье у нее все было нормально, но не более того. Бьёрнстад не добрый человек. Плохой муж. Но Роза была счастлива потому, что вырвалась из трущоб. Нет, Норвегия ей не нравилась. Она говорила, что норвежцы такие же холодные, как и климат в их стране. Норвежцы не любят людей не с таким цветом кожи, как у них. Так говорила Роза. Но она была счастлива.

— Почему же она уехала, раз ей было неплохо в Норвегии?

— Возможно, она уехала не по своей воле, — ответила Бренда. — Возможно, муж ее заставил.

— Но ведь они до сих пор женаты. Ее не могут отсюда выслать против ее воли, пока она замужем за норвежцем.

— Может быть, она этого не знала.

— Но ведь у нее был ребенок.

— Да, но, возможно, именно по этой причине Бьёрнстад и не хотел ее больше держать у себя в доме.

— Ты в этом уверена?

— Я так думаю. Она как-то говорила, что Бьёрнстад совсем не рад малышу.

— Ты знаешь, когда она уехала из Норвегии?

— Где-то осенью. Мы с ней не часто встречались. Так, иногда. Совершенно случайно. А потом вдруг я перестала ее встречать.

— Ты уверена, что она уехала обратно на Филиппины?

— А где же ей еще быть?

— Женил своего приятеля? — спросил Аксель Брехейм.

Я кивнул:

— Все прошло как по маслу. Я и не думал, что создать семью так легко.

Он взял бутылку пива, которую я поставил на стойку.

— Я сегодня говорил с тремя из ездивших тогда в Манилу, — сказал он. — Одна приятная пожилая пара, у них дочь миссионерствует где-то в тамошних трущобах. И с моряком, как выяснилось, твоим старым знакомцем.

— Узнал что-нибудь интересное? — спросил я без воодушевления.

— Морюд у них побывал.

— Этого следовало ожидать.

Брехейм остановился перед окном на улицу Шультца:

— Я слышал, здесь не будут возводить этот храм культуры.

— Верно, — ответил я. — Городской совет принял такое решение вчера поздно вечером.

— Значит, на месте «Отеля Торденшолд» не будет автостоянки?

— Роза Бьёрнстад, — сказал я.

— Это шеф отдела культуры?

— Тебе надо выяснить, уехала ли Роза Бьёрнстад осенью из Норвегии. И еще нам надо попытаться разыскать ее. Если она в живых.

— А почему бы шефу отдела культуры не быть в живых? — поинтересовался Аксель Брехейм.

24

Не помню, чем я занимался все эти праздники. Большую часть времени, наверное, изучал узор на обоях в гостиной. А в один из дней достал лыжи и отправился на прогулку в Бюмарк, но в рассеянности наскочил на елку. И в результате сломал лыжи и вывихнул правую ногу. Звонили Педер и Леонарда, приглашали отпраздновать их брак по расчету. Но я не был особенно расположен к общению.

В ночь на воскресенье мне приснился Марио.

Проснувшись в понедельник утром, я попытался встать с постели на правую ногу. Попытка не удалась. Я вызвал такси и поехал к врачу. Он наложил неподвижную повязку, заказал мне костыли, выписал какие-то рецепты и запретил принимать алкоголь.

Я ненавижу болеть.

Дома я, разумеется, проковылял в подвал, где два года хранилась почти готовая модель фрегата «Мария-Лючия». Но работа над малюсенькими деталями палубной надстройки не принесла мне никакой радости. Час спустя я махнул на это дело рукой.

Путь на верхний этаж доставил мне немало мучительных минут.

Перед гостевой комнатой я долго простоял, прежде чем войти. Я не был там с тех пор, как умер Марио. И вообще собирался запереть ее и выбросить ключ.

Я вошел в комнату.

Вещей было немного. Желто-коричневый чемодан, брюки на спинке стула, роман П. Д. Джеймса на ночном столике, пара туфель под кроватью, семейная фотография и несколько листков бумаги на столе у окна, католическое распятие на стене.

Я присел на незаправленную постель.

Прошло пять минут, а может, и целый час.

Потом я обследовал шкаф. Нашел там одежду. Туалетные принадлежности. Сувениры из Тронхейма. Недорогие.

Я вспомнил, как Марио считал деньги. Когда-то давным-давно.

Чемодан оказался пуст.

Я переложил брюки на постель и сел на стул. С этого места я не мог отчетливо разглядеть фотографию, но узнал на ней и Марио, и Марселу. Это была большая семья — в полном сборе.

Среди бумаг я нашел неоконченное письмо на тагальском языке. И кроме того, четыре письма к Марио, тоже на тагальском. Остальные листки были чистые, за исключением одного.

На нем я увидел четыре кружка. Внутри верхнего были две буквы «РМ». Сбоку — слово «Филконтакт». От этого кружка косые стрелки вели к двум другим, по одному в левой и правой половинах листка. В левом было написано «БЛ» и «Л», в правом — «КФ» и «М». Их соединяла линия со стрелками в оба конца. В самом нижнем кружке изображен вопросительный знак. К нему также вели стрелки от двух боковых. Кружки с «РМ» и вопросительным знаком были соединены пунктирной линией.

Внизу было написано два слова: «Safe» и «Intsik».

Я положил листок на стол.

И в этот миг решил, что больше никогда не буду выступать в роли сыщика-дилетанта.

— С буквенными символами все ясно, — сказал Педер. — «РМ» — это Рагнар Мюрму. «БЛ» и «Л» — это Бьёрн Уле Ларсен и Леонарда. «КФ» и «М» — это Кольбейн Фьелль и Марсела. Что означает вопросительный знак, понятно само собой.

— Убийцу, — подсказала Леонарда.

Она произнесла это так, что в комнате стало холодно.

— Марио изобразил на бумаге то, что ты все время утверждал, — подвел итог Педер. — Что между убийством Кольбейна Фьелля и Бьёрна Уле существует некая связь.

Леонарда носила на запястье золотой браслет. Теперь она его сняла. И так сжимала в руках, что я испугался, как бы украшение из податливого металла не потеряло форму.

Я мерз, хотя от камина в углу исходило тепло пылающих березовых поленьев.

— Вопрос в том, — задумчиво произнес Педер, — какое место в этой схеме занимает наш добрый друг Мюрму. Возможно, на самом деле должно быть три кружка, а не четыре.

— Потому что он ко всему этому не имеет никакого отношения? — спросил я.

— Нет, — ответил Педер, — потому что он имеет ко всему этому слишком большое отношение.

Я подложил в камин еще один полешек. Придвинул стул ближе к огню.

— Или, может быть, надо добавить еще один кружок, — продолжал Педер. — Кружок с «МД», то есть Марио Донаско. Вдруг его убили не случайно, не потому, что он застал грабителя на месте преступления.

Он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате, точно погруженный в глубокие размышления.

Потом он остановился.

— Дом возле Йонсватнета. Сколько до него идти от дороги по глубокому снегу?

— Две-три минуты, — ответил я.

— А от дома дорога видна?

У меня перед глазами возник освещенный полицейским прожектором белый прямоугольник на фоне ночного неба.

— Да, — подтвердил я.

— В доме было темно, когда ты парковался?

— Да. Мы бы увидели свет в окнах. А так все было черным-черно.

— Ты долго возился, когда Марио ушел?

— Три-четыре минуты.

— И все это время у тебя в машине горел свет?

— Да.

— Иными словами, вор, которому вряд ли хотелось, чтобы его застали, не мог не увидеть машину?

— Конечно, ты прав.

— Значит, он имел достаточно времени, чтобы смыться. И ему вовсе не было нужды ждать, чтобы проломить свидетелю голову?

— Если он действительно нас обнаружил, то не было.

— Ведь совсем немного времени надо, чтобы выбежать из дома, вскочить на лыжи и скрыться в лесу. В худшем — для него — случае вы с Марио увидели бы какое-то неясное пятно среди деревьев, но, разумеется, никак не смогли бы его опознать впоследствии.

— Конечно, ты прав.

Педер сел, потянулся за пачкой «Принца» и спичками, вставил в рот сигарету, вынул спичку, закурил. И все это проделал одной рукой. Потом он сказал:

— Убийца, видимо, находился в темном доме, наверняка видел машину и наблюдал, как Марио идет по снежной целине. Должно быть, он ждал. С умыслом.

Я знал, что всего моего запаса дров не хватит, чтобы согреть меня.

— Шел бы ты со своими версиями в полицию, — сказал я. — К Морюду. Я больше и слышать об этом ничего не хочу.

Зазвонил телефон. Это оказался Ронни Хюсбю.

— Здорово, орел! — весело сказал он. — Так ты, значит, говоришь, случайно ко мне заглянул в ту субботу. И вконец перепуганный Мюрму мне тоже случайно позвонил в понедельник? Ты можешь себе представить, о чем он хотел со мной поговорить?

— Могу, — ответил я.

— Он заявил, что его достали один смуглокожий тип, говорящий на чистейшем трённелагском диалекте, и еще брат той, что сидит в тюрьме за убийство собственного мужа. Якобы эти двое в компании с одним блондинистым ловкачом, который сам входит в «Филконтакт», и, возможно, еще одним мерзким субъектом по имени Ларе Рённинг, плетут заговор. С целью погубить все филиппинско-норвежские клубы знакомств, и прежде всего «Филконтакт» и самого Мюрму.

— Вон оно что, — сказал я.

— Мюрму предупредил, чтобы мы с Алис ни в коем случае не входили во взаимодействие с этими деятелями, ибо ими движут идеи коммунизма, Женского фронта и сам дьявол.

— Вот в этом он прав, — согласился я. — В особенности насчет последнего.

— Я читал в газетах о том, что случилось с этим Марио Донаско, — сказал Ронни. Голос его посерьезнел. — Жуткая история.

— Да.

— Я тебе звоню, потому что тут кое-что намечается, — продолжал Ронни. — Вчера я снова говорил с Мюрму по телефону. Сперва он, как попугай, повторил всю эту бодягу из субботних и сегодняшних газет.

— Я в последнее время газет не читаю.

— А надо бы. Уж больно интересная дискуссия завязалась. Ну ладно. В общем, он меня для начала снабдил информацией, дескать, какие ужасные типы давали интервью и облили грязью все браки между норвежцами и филиппинками, заключенные через «Филконтакт», а потом наконец перешел к сути дела. А она в том, что через два дня, в четверг вечером, в городе пройдет встреча с одной филиппинкой из какой-то католической благотворительной организации в Маниле. Мюрму пронюхал, что команда из «Дагсревюэн»[22] приедет снимать сюжет, вот у него и появилась мысль воспользоваться этим прекрасным случаем и публично объяснить свою точку зрения. Или, может, наоборот, ребята из «Дагсревюэн» пронюхали, что Мюрму хочет выступить на этой встрече, и поэтому приедут. А может, верно и то и другое.

— Возможно.

— Я думал, тебя эта встреча заинтересует, — сказал Ронни.

— Я теперь человек вне общества, — ответил я. — И никаких интересов у меня больше нет.

— Ну и глупо, — возразил Ронни. — Каждый должен в жизни чем-нибудь интересоваться. Так говорил мне один юнга на камбузе когда-то давно, много лет назад. Да, и еще одно, — вспомнил Ронни, прежде чем положить трубку. — Скажи своим друзьям, чтобы они выбирали выражения. Вряд ли кому охота читать в газете, что его жена потаскуха и куплена через какой-то секс-клуб.

— Правда ли, что в газетах написано, будто все женщины из «Филконтакта» потаскухи и куплены через секс-клубы? — спросил я, сперва изложив суть разговора.

— Мюрму в сегодняшней «Адрессе» пишет, что это утверждают противники «Филконтакта», — объяснил Педер. — И одновременно сам пускается в инсинуации и заявляет, что Бренда Сёренсен в прошлом проститутка. «Позволю себе спросить господина Сёренсена, где, когда и каким образом он встретил свою будущую жену?»— вот что пишет Мюрму, а контекст не оставляет сомнений, каков, по его мнению, должен быть ответ.

В браслете Леонарды обозначилась вмятина.

— Две столичные газеты чуть пересолили, — продолжал Педер. — Вообще, в последние дни было полно статей на эту тему. Попадались и такие заголовки, как «Секс-поездки» и «Торговля живым товаром». Но в той статье в местной газете, с которой кампания началась, не было формулировок, позволяющих сделать такие выводы. Любому нормальному читателю ясно, что авторы вовсе не хотели опорочить филиппинок, живущих в Норвегии.

— А Ронни иного мнения, — сказал я.

Раздался звонок в дверь.

Это оказался Аксель Брехейм.

Возможно, атмосфера несколько помрачнела из-за прихода полицейского, но, может быть, на нее повлияла общая обстановка в Тронхейме, да и во всем мире.

Педер открыл еще одну пачку сигарет и сидел, будто охваченный глубокими и тяжкими мыслями.

На золотом браслете Леонарды появились две новые вмятины.

Меня самого удивляло, как это Акселю Брехейму удалось прослужить в полиции более двадцати лет. В нем не было ничего от образа типичного следователя, который я для себя создал за все эти годы. Даже самых общих черт, присущих людям этой профессии, невозможно отыскать в этом смущенном, печальном человеке, забившемся в самый угол дивана в попытке избежать какого бы то ни было физического контакта с Леонардой.

Он походил на нервничающего пса.

И как пес принимается грызть свою игрушечную кость, чтобы скрыть нервозность, так и Аксель Брехейм взял все еще валявшийся посреди стола листок бумаги.

— Что здесь написано? — спросил он Леонарду по-норвежски.

— «Safe», — ответила она по-английски. — Это такой металлический ящик для хранения ценных вещей.

— Я имею в виду другое слово. «Intsik».

Он тоже заговорил по-английски. У него оказался сильный норвежский акцент, но с лексикой и грамматикой все было в порядке.

— «Китайский». По-тагальски это означает «китайский».

— По-тагальски?

— Да, это основной язык на Филиппинах. У меня на родине говорят по меньшей мере на сотне разных языков. А тагальский язык — официальный. У нас треть населения знает английский. Испанский тоже сильно распространен. А еще один большой язык называется «илоканский».

— А это, выходит, по-тагальски и означает «китайский»?

— Да.

Брехейм что-то проворчал, едва ли не с раздражением. Он стал вертеть и переворачивать листок в руках, точно надеялся еще что-нибудь на нем разглядеть.

— Сейф был китайский? — спросил Педер.

— Норвежский, — ответил я. — Типа «Ноли». Серого цвета.

И вдруг, без всякого вступления, Брехейм сказал:

— Я попытался найти следы Розы Бьёрнстад. Никто под этим именем в прошлом году из Норвегии на Филиппины не выезжал. Зато туда ездил Стейнар Бьёрнстад.

25

— Я тут немножко сыскной работой занялся, — сказал Туре. — В отношении нашего приятеля Стейнара Бьёрнстада.

— Ради Бога, только не о нем, — взмолился я и рассказал, что звонил Морюд и, мягко говоря, пришел в раздражение, когда я посвятил его в дела Бьёрнстада, выложив все, что мне выдала девица. Но все это оказалось сплошной выдумкой. Чистейшей ерундой. Просто она отомстить хотела. Никакой недостачи у Бьёрнстада в банке не было. И в торговле наркотиками он не замешан. В общем, не человек, а невинный ангелочек.

— В этих делах — возможно, — возразил Туре, — но не в других. Я побывал в доме, где он живет, и мне удалось разговорить двух его соседок. Оказывается, молодой Бьёрнстад был не слишком-то добр со своей малышкой филиппинкой. А когда она забеременела, он совсем распустился. Как-то прошлой зимой запер ее на балконе. Голой. На пятиградусном морозе. Почти час пришлось ей там проторчать. А она была уже по меньшей мере на четвертом месяце.

Эта дикая история никак не вязалась с той детской радостью, с которой Туре рассказывал, как ему удалось ее раскопать.

— Вот идиотизм!

Я выругался при мысли, что мне с моей больной ногой на обратном пути придется прошагать столько же ступенек, сколько и по дороге наверх.

Туре уже нажимал кнопку звонка.

— Ты говорил, что полиция считает Бьёрнстада невинным ангелом, — сказал он. — Но мы-то знаем, что он не такой. Нам-то известно, что он скотина.

— Вот пойди к Морюду и все это ему расскажи, дескать, Бьёрнстад скотина, и поэтому мы считаем, что он свою жену укокошил. Он наверняка придет в восторг от этой версии.

Туре позвонил еще раз.

— Видно, скотины нет дома, — решил он.

— Встреча! — воскликнул Туре, когда мы уже снова сидели в машине.

— Какая встреча? — удивился я.

— В Народном доме. С католичкой из благотворительной организации в Маниле. Мюрму всех мобилизовал. Бьёрнстад наверняка там.

Он повернул ключ зажигания.

— Отвези меня домой, — решительно заявил я. — У меня нет никакого желания забивать мозги социальными проблемами филиппинцев. Мне во как надоело все, что касается этой страны. Пусть эти чертовы обормоты азиаты сами в своих делах разбираются. Я тронхеймец. У меня тоже забот хватает. У меня нога болит.

Бочек с сельдью мне никогда видеть не доводилось. Но людей в зал Народного дома набилось, похоже, действительно, что сельдей в бочке. Их бы еще солью присыпать — и было бы полное сходство.

Нам с Туре едва удалось протиснуться к Педеру и Леонарде, стоявшим в нескольких шагах от входа.

Действо было в разгаре.

Впереди, возле сцены, вспыхивали блицы.

Какой-то мужчина стоял, обняв женщину-филиппинку с маленьким ребенком на руках. Они словно специально позировали фотографам.

Это оказались Пребен и Эмили Ског. Последние члены «Филконтакта», у которых мы побывали дома, пока Мюрму не забил тревогу.

— Спектакль да и только, — тихо сказал Педер. — После выступления ведущая предложила задавать вопросы. Так этот тип воспользовался моментом и сказал речь исключительно в защиту «Филконтакта», хотя филиппинка ни словом об этих клубах не обмолвилась. А потом он такую позу принял, будто специально для прессы и «Дагсревюэн». Все у них заранее подстроено. Готов спорить!

Рагнар Мюрму стоял у окна, скрестив руки на груди и с довольной улыбкой на губах. Точно режиссер на сцене перед опущенным занавесом после удачной премьеры.

Возле него стоял Стейнар Бьёрнстад.

В роли помощника режиссера?

Рядом на стульях сидели несколько норвежско-филиппинских семейных пар. Мюрму призвал все свое войско.

Ронни Хюсбю я увидел почти в самом конце зала. Алис с ним не было. Я вспомнил ее огромный живот.

Из-за стола на невысокой сцене молодая девушка с золотым крестиком на шее пыталась успокоить собравшихся. Вид у нее был испуганный. Рядом сидела филиппинка в желтом платье и девушка с зелеными полосами на голове.

— Парень из «Дагсревюэн» просто в восторге, — сказал Педер.

Он показал пальцем. Я узнал этого репортера. Он стоял рядом с оператором с таким видом, будто ему доставляло огромное наслаждение демонстрировать всему миру великолепные усы в стиле кайзера Вильгельма.

— Он хотел открыть дискуссию между членами «Филконтакта» и теми, кто его критикует, — ввел нас в курс дела. Педер. — Организаторы вечера отказались. Они сразу перепугались, когда поняли, куда он клонит, и заявили, что вообще запретят ему снимать, если он не сосредоточится на выступлении гостьи вечера. Конечно, им не хотелось накалять атмосферу, тем более что ее и так нагнетали всю прошедшую неделю. У них и в мыслях не было выносить этот спор на сцену.

— И тем не менее придется?

— Судя по всему, да.

Впереди по-прежнему вспыхивали блицы.

Девушка с крестиком сказала:

— Есть еще вопросы?

Таковых не оказалось.

И тут события стали развиваться с невероятной быстротой.

Девушка объявила перерыв.

Оператор из НРК[23] стал собирать аппаратуру.

Усатый парень улыбнулся, словно бы просто хотел показать всем присутствующим, какой он классный репортер, всегда знающий, как повернуть дело в нужное ему русло, и сказал:

— Я заявляю без обиняков: организаторы вечера ввели нас в заблуждение.

Переворот был осуществлен блестяще. В мгновение ока команда «Дагсревюэн» переместила камеру и осветительные приборы к председательскому столу. И прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, усач усадил растерявшуюся женщину в желтом на стул перед телекамерой. Рагнар Мюрму уже занял свое место, точно заранее знал, как будут развиваться события. Появилась на сцене и Эмили Ског.

Девушка с крестиком в полной растерянности стояла подле усатого.

— Ты же обещал этого не делать, — говорила она. — Ты не имеешь права! Ведь это мы арендуем помещение. Интервью, если хочешь, можешь взять в коридоре.

— Я сам знаю, что обещал этого не делать, — с улыбкой заявил репортер из «Дагсревюэн». — И все же я это сделаю.

Он сел среди троих интервьюируемых.

Я услышал, как девушка с зелеными полосами на голове громко позвала Терезу Рённинг. Тереза с неохотой стала пробираться к столу ведущего, где уже работала камера.

Ей сразу же освободили место, будто усач только и думал, как бы и ее показать в передаче.

Я заковылял к выходу. Ничего больше не хотелось ни видеть, ни слышать.

К тому же я заметил, что Туре тоже направлялся к дверям вслед за Стейнаром Бьёрнстадом.

У выхода в фойе я столкнулся с Акселем Брехеймом.

— Здесь встреча? — спросил он.

В этот момент Бьёрнстад и ударил Туре Квернму.

Сам я этого не видел, только слышал, как вскрикнула какая-то женщина. Когда мы с Брехеймом подбежали, Туре уже поднимался с пола, а за Бьёрнстадом сомкнулись двери лифта.

— Я ему только вопрос задал, — всхлипнул Туре, стараясь восстановить дыхание.

— Он ответил? — спросил Брехейм.

Туре потер живот.

— Да, в каком-то смысле.

После перерыва напряжение пошло на убыль. Ведущая решительно пресекала любые попытки свернуть дискуссию на тему о клубах знакомств. Дело ограничилось всего лишь несколькими вопросами к выступавшей, и встреча закруглилась.

Потом я оказался в коридоре в числе небольшой группы знакомых. Среди нас была и Тереза Рённинг. Она вся дрожала.

— Успокойся, — сказал Педер. — Все прошло отлично. Ты прекрасно справилась.

— Да меня не репортаж огорчает, — ответила она. — Просто уму непостижимо, как это всего за несколько дней нагромоздилось столько недоразумений. Непостижимо. Что мы наделали!

— Это в основном пресса виновата, — возразил Педер. — Пресса и Рагнар Мюрму.

Мимо медленным шагом проходили супруги Ског. Эмили остановилась и сказала что-то на тагальском.

Тереза слабо улыбнулась и ответила тоже на родном языке.

Пребен Ског взял жену за локоть, хотел ее увести. Она воспротивилась.

Внезапно появился Рагнар Мюрму.

— Вот оно что, — протянул он. — Самые стойкие не сдаются.

— Здорово вы этот спектакль организовали, отличное шоу получилось, — язвительно заметил Педер.

Я взял его за руку: хотел успокоить. Но опоздал.

Мюрму обдал Педера ледяным взглядом, но я видел, что он готов вскипеть.

— Ага, — сказал он. — И ты туда же, а ведь ты женился на женщине, «импортированной» через «Филконтакт». Что-то у вас слова с делами расходятся. Разве тебе друзья не рассказывали, что эта девица в прошлом проститутка?

Тереза перешла в наступление:

— Мы и не утверждали, что девушки из «Филконтакта» проститутки, и ты это прекрасно знаешь! Мы выступали против того, как ты их рекламируешь, как пишешь о филиппинках, о нас, филиппинских женщинах.

— Разве я когда-нибудь писал о тебе в информационных материалах «Филконтакта»? — спросил Мюрму. — Покажи хотя бы одно место, где речь идет о тебе или о той, что стоит рядом. Я писал, что девушки, вступающие в наш клуб, милы и красивы, что они добропорядочны и высоконравственны. О тебе я такого никогда не говорил! Мне бы это и в голову прийти не могло.

Невысокий человечек с деголлевским носом заметно покраснел. Я вспомнил, как он действовал в старые времена, когда был специалистом в беге на восемьсот метров: до половины последнего круга держался среди замыкающих, а потом в его плотно сбитом теле словно бы происходил взрыв и он спуртовал. И еще я вспомнил тогдашнее выражение его лица. Яростное. Будто в каждом спортсмене, бежавшем впереди него, он видел не соперника в товарищеском соревновании на легкоатлетической дорожке, а личного врага. Как будто был готов скорее убить всех, кто раньше него вышел на финишную прямую, чем увидеть, как они побеждают.

— Ты утверждаешь, что тебе известно прошлое всех филиппинских девушек, вступающих в «Филконтакт», — сказал кто-то на ломаном норвежском. Это оказался филиппинец, который выступил в газете вместе с двумя супружескими парами. — Ответь мне тогда: а норвежских мужчин ты тоже проверяешь?

Тут Мюрму взорвался:

— Ну вот, что я говорил? Оказывается, мужчины, которые ищут помощи у «Филконтакта», существа недостойные! Это коварные и мерзкие свиньи, они только и знают, что упиваются своим мужским превосходством и колотят собственных жен!

Он вперил взгляд в девушку с зелеными полосами на голове, которая до этого не произнесла ни слова.

— Вот ты, к примеру, — совсем раскипятился он. — Ей-богу, мир стал бы чуток лучше, если б ни тебя, ни твоих подруг-феминисток вообще не было. Если б не было всяких там женских обществ, женских фронтов и прочих красночулочниц, не было б и нужды в таких клубах, как «Филконтакт». Ведь вы же сами, ваши радикальные левацкие группы своей деятельностью и идеями подготовили для них почву, потому что вы создали у норвежских мужчин комплекс неполноценности. Какая еще альтернатива есть у тех, кто стал жертвой разрушения моральных норм у нас в стране? У тех, кто не может найти себе места в обществе, где гармоничная и прочная семейная жизнь считается чем-то постыдным, а доброта и уважение друг к другу чуть ли не противозаконны? Какие еще возможности у них есть, кроме как искать помощи там, где им ее окажут? Ответь мне, что плохого в том, что филиппинки приезжают сюда, выходят замуж и привносят в супружескую жизнь добрые католические нравственные начала, каковых у нас порою и не сыскать, разве что из-под ледника придется выкапывать. Они дают норвежскому обществу ту теплоту, в которой оно нуждается. Эти женщины проводят важную социальную работу в той области, где активистки женских движений несут одно только разрушительное зло.

— Вот как, значит, ты на нас, филиппинок, смотришь, — сказала Тереза. — Как на работниц социального сектора, дескать, приезжайте и позаботьтесь о замордованных норвежских мужиках. Значит, смысл твоего бизнеса в том, чтобы сюда приезжали женщины и добровольно выполняли «общественно полезную работу», которую норвежки брать на себя не хотят. И на этом зарабатываешь.

— Я с «Филконтакта» ничего не имею, — возразил Мюрму.

— А сколько тебе дает бюро путешествий?

Это вступил Туре.

— Я тут немного посчитал, — продолжал он. — В год ты организуешь две групповые поездки в Манилу. В среднем, скажем, по восемьдесят человек. Это будет сто шестьдесят билетов в оба конца. Сорок членов клуба в год находят себе невесту на Филиппинах. Это дает по крайней мере еще сорок билетов в одном направлении. Учтем к тому же, что в Норвегии сейчас триста супружеских пар, познакомившихся через «Филконтакт». Мы знаем, что они покупают авиабилеты у тебя, когда хотят навестить семью жены или ее родственники приезжают сюда. Будем считать, что такие поездки они совершают раз в четыре года и едут вдвоем. Это дает еще сто пятьдесят билетов в оба конца. Сколько сейчас стоит билет? Девять тысяч крон? Значит, у твоего бюро годовой оборот в три миллиона — только на билетах. Для фирмы, в которой занят один человек, это не так уж плохо.

У Мюрму на лице появилось такое же выражение, как тогда, на половине последнего круга в забеге на восемьсот метров.

В какой-то момент я даже боялся, что Туре побьют второй раз за сорок пять минут.

Подошла девушка с золотым крестиком на груди и предупредила, что всем пора уходить. Они закрывают помещение.

Я повернулся к выходу.

Оператор из НРК как раз закончил съемку.

Усач как никогда злобно осклабился.

На улице перед Народным домом было по-зимнему темно и холодно.

Педер сказал:

— У нас сегодня после обеда были из полиции по делам иностранцев. Они не верят, что у нас брак не фиктивный. Утверждают, что мы поженились по расчету. Чтобы Леонарда могла получить вид на жительство.

— Что и требовалось доказать, верно? — спросил я.

— Черт побери! — воскликнул Педер. — У них нет никаких оснований копаться в моей личной жизни. Ищейки! Закон на нашей стороне. Какое дело этим чертовым сыщикам до того, спим мы с Леонардой или нет. В общем, они нас на беседу вызывают. Грозятся выслать ее из Норвегии, хотя мы и женаты.

Пыл его улегся.

— Да, и еще кое-что, — сказал он. — Я вот о чем подумал.

Он сделался серьезным. Очень серьезным.

— Мы исходим из того, — продолжил он, — что в тот вечер, когда Марио убили, убийца заметил, как кто-то направлялся к дому. И он решил подождать, так как увидел, кто это был, и собирался этого человека убить. Но знаем ли мы наверняка, что убить он хотел именно Марио? Ведь уже темнело, мела густая метель. Может быть, убийца видел просто смуглого человека с комплекцией, показавшейся ему знакомой. Возможно, он подумал, что это был ты.

Да, на улице перед Народным домом и вправду было по-зимнему темно и холодно.

— Побереги себя, — сказал Педер.

Они с Леонардой ушли. Я снова остался один.

Одна мысль засела в голове и никак не отпускала меня: что убийца был в Народном доме сегодня вечером.

Из афиши на стенде Киноцентра я узнал, что на ночном сеансе в «Верденстеатре» идет «Halloween»[24] Джона Карпентера под норвежским названием «Убийца приходит ночью».

Я взял такси и поехал домой.

26

— Это черт знает что, — сказал Педер. — Жаль, ты не видел. Весь репортаж смонтировали так, чтобы показать, будто речь идет о склоке между двумя группами филиппинско-норвежских семей. Дискуссию о методах рекламы «Филконтакта» вырезали почти полностью. Зато включили интервью с одной филиппинкой, которая со слезами на глазах говорила, как это ужасно, когда тебя публично обвиняют, что в прошлом ты якобы была проституткой. Пребен Ског нес всю эту чепуху насчет заговора леворадикалов. А Мюрму со своей гаденькой улыбочкой изобразил себя чистейшим идеалистом, исключительно заботящимся о нуждах общества. Выступление Терезы урезали до минимума. Зато уйму времени уделили перепалке в коридоре. Противно до тошноты. Их обоих кастрировать надо, и Мюрму, и парня из «Дагсревюэн».

— Думаешь, это поможет? — серьезно спросил я.

Он взял себя в руки. И уже более мирно сказал:

— Просто средствам массовой информации легче легкого отвлечь внимание от сути проблемы.

— И в чем же суть?

— В том, что Мюрму пользуется негодными средствами рекламы в своем бизнесе.

— Ты уверен?

— А в чем же еще?

Педер посмотрел на меня с удивлением.

— Ты уверен, что ничего не имеешь против такой формы установления знакомств в общем и целом?

Судя по его лицу, раньше он об этом не задумывался.

— Может быть, и верно, — наконец сказал он. — Пожалуй, я за то, чтобы вообще запретить такой вид бизнеса, каким занимаются Мюрму и иже с ним.

— А ты думаешь, Леонарда согласна с тобой? — спросил я.

Леонарда подняла взгляд от своего браслета, который опять мяла в руках. Мы говорили по-норвежски, но она, видно, поняла большую часть разговора.

Она медленно покачала головой.

— Нет, я не согласна, что такие клубы надо запретить, — возразила она по-английски. — Думаю, что Тереза и Бренда с этим тоже не согласятся. Мы рады, что нам удалось уехать с Филиппин в Норвегию, и не хотим лишать такого шанса других.

— Даже если есть риск, что девушка попадется пожилой скотине, которой нужны только послушная домохозяйка да непривычные сексуальные ощущения? — спросил я.

Она задумалась. Изо всех сил сжала браслет.

— Да, — наконец ответила она. — Эта мысль у меня восторга не вызывает. Но для многих девушек будущее, которое ожидает их на Филиппинах, намного хуже, чем что бы то ни было здесь, в Норвегии.

Она выпустила браслет из рук, и он со звоном упал на стол.

— К тому же, — продолжила Леонарда, — я не думаю, что члены таких клубов хуже большинства других норвежцев. Проблема не в том, что здесь плохо обращаются с филиппинками. Проблема в том, что норвежцы вообще недостойно обращаются с женщинами.

— Но ведь те филиппинки, что попадают сюда через такой клуб, как «Филконтакт», слишком мало знают, какие они приобретают права, выходя замуж за норвежца, — сказал Педер. — И никому и в голову не придет рассказать им, какие отношения между полами в Норвегии считаются нормальными. Они выросли в другой культурной среде, в стране, где к женщине относятся так же, как в Норвегии сто лет назад. Они и не предполагают, что Норвегия в этом смысле совсем непохожа на Филиппины. Вот на чем строится весь бизнес Мюрму. На этой разнице в культуре он зашибает деньгу, сплавляя филиппинских девушек тем, кого величает «закомплексованными норвежскими мужиками». Его бизнес — это своего рода позитивный расизм. Он поставляет филиппинских девушек, которые всего лишь добры, всего лишь красивы и всего лишь высоконравственны. И к тому же представляют собой экзотичный товар. Он пользуется позитивными предрассудками, сложившимися у норвежцев по отношению к женщинам с Востока, для того, чтобы зарабатывать деньги на трагедии других людей.

Леонарда так крутанула свой браслет, что он завертелся на столе, точно золотой волчок.

На губах ее появилась горестная улыбка.

— Ты прав, — поддержала она Педера. — Но этим ты как раз и доказываешь, что, запретив клубы знакомств, ты ни одной проблемы не решишь.

Браслет звякнул о поверхность стола.

Я протянул руку и взял его.

Леонарда носила не какую-то там дешевку.

По клейму на внутренней стороне я определил, что это золото семьдесят пятой пробы. Искусная узорчатая вязь по всей окружности браслета усиливала впечатление, что он выполнен ювелиром высокого класса. Даже вмятины, оставленные неутомимыми пальцами Леонарды, не разрушали этого впечатления.

Как ни странно, но что-то знакомое почудилось мне в этой золотой вещице.

Леонарда вопросительно посмотрела на меня.

— Бьёрн Уле мне их подарил, — сказала она. — Браслет и вот эти.

Она дотронулась до сережек в ушах.

— Можно взглянуть? — попросил я.

Она сняла обе. Сережки тоже были красивые. Я поискал клеймо мастера. Не слишком отчетливое, оно тем не менее напоминало пробу на браслете.

— У Бьёрна Уле было много денег? — поинтересовался я.

— По филиппинским меркам — да, — ответила Леонарда.

— Но не по норвежским, — заметил Педер. — Какие деньги у учителя средней школы?!

Они оба с удивлением посмотрели на меня. Возможно, у меня был странный вид.

— Я не уверен, — начал я, — но меня не удивит, если эти украшения сделаны тем же мастером, что и кулон, который Кольбейн Фьелль в свое время подарил Марселе.

— И что это означает? — спросил Педер.

— Не знаю, — признался я. — Вполне вероятно, это и есть ответ на вопрос о сейфе.

— О сейфе?

— Intsik, — напомнил я.

— Пардон? — попросил объяснений Педер.

— Это значит «китайский», — сказал я. — У меня сильное подозрение, что эти украшения выполнены одним и тем же китайским ювелиром.

27

Я договорился с Акселем Брехеймом встретиться в «Ristorante Toscana» в семь часов, но опоздал на двадцать минут. Когда я приковылял в зал, полицейский успел осушить по меньшей мере одну бутылку пива.

— Пиво в итальянском ресторане не пойдет, — заявил я. — Вина, Брехейм!

Более мрачного взгляда я бы не встретил в ответ, даже если бы предложил самогон в качестве аперитива на рождественском празднике в Обществе трезвости при Вестланнской Внутренней Миссии.

— Ненавижу вино, — взмолился он. — Эту чертову кислятину. И к тому же…

Он огляделся вокруг.

— К тому же ставлю свою трубку, если в этом заведении итальянского больше, чем в «Нидаросдомэн».

— Я слабо представляю, что «Нидаросдомэн» унаследовал от итальянской архитектуры, — ответил я. — Но если не принимать этого во внимание, то ты прав. Владелец ресторана здешний житель, хотя он и пытается произносить названия блюд и марки вин с итальянским акцентом. Но стены, по крайней мере, расписаны видами Везувия. Да и вообще, согласись, норвежцы именно таким и представляют себе интерьер настоящего итальянского ресторана.

Молодой кельнер поставил на стол корзинку с хлебом.

Брехейм протестующе замахал руками:

— Это, наверно, ошибка. Я не заказывал хлеб.

Кельнер воспринял его слова как дежурную шутку.

Я заказал пастаретту с беконом и бутылку самого дешевого красного вина.

— Пива! — сказал Брехейм, со все большей нервозностью изучая меню.

Наконец он с мольбой поднял свои коричневые собачьи глаза:

— А бифштекс у вас есть? Самый обыкновенный бифштекс?

— Следствие зашло в тупик, — сказал Брехейм. — Морюд пытается делать вид, что оно движется, но это сплошной блеф. Начальство почему-то этого парня сильно уважает.

Пальцы его беспрестанно постукивали по пустой пивной бутылке.

— А они не собираются перво-наперво выпустить Марселу из «Тунги»? — поинтересовался я.

На лице полицейского появилось еще более печальное выражение. Он покачал головой:

— Нет, пока кто-нибудь не докажет, что между этими тремя убийствами есть какая-то связь. Или между двумя.

— Как двумя? Разве не доказано, что Бьёрн Уле Ларсен был убит?

— Он ведь мог сам проделать этот трюк с компьютером, верно? — сухо сказал Брехейм. — Точно так же и Марио Донаско мог зарубить случайный грабитель.

— Это официальная версия всех трех дел?

— Такая же официальная, как и любые другие.

Кельнер принес заказ.

— Можно еще пива? — попросил Брехейм.

А мне сказал:

— Проблема в том, что между тремя убийствами не видно логической связи. Мы только предполагаем, что эта связь существует. А этого недостаточно.

Он перевел взгляд в тарелку.

— А ты? — спросил я. — Ты как считаешь?

Он поднял глаза. Трудно решить, к чему относилось их выражение, к вопросу или к еде.

— У меня, — ответил Брехейм, — больше нет никаких оснований что-либо думать в связи в этим делом.

Он наклонился над тарелкой и тихим голосом поинтересовался:

— А что, картошка должна быть в фольге?

— Это запеченный картофель, — объяснил я. — А запеченный картофель подают в фольге.

Он смотрел в тарелку с большим недоумением.

— А это, зеленое, что такое?

— Брокколи, — ответил я. — Разновидность капусты.

Брехейм приподнял вилкой бифштекс, словно надеялся под верхним куском обнаружить еще один.

— Невелика порция, — пробормотал он.

— Там вон, на столе, овощные салаты, — проинформировал я. — Их к горячему подают. Полагается брать самому — сколько хочешь.

Брехейм свирепо оглядел меня.

— Что я тебе, кролик, что ли? — сказал он.

— Морюд попробовал со мной расквитаться, — рассказывал Брехейм. — Он говорил с начальством в Осло. Утверждал, что я, к сожалению, вмешиваюсь в расследование дела, порученного другим следователям, и ко всему прочему имею слишком тесные контакты с группой сыщиков-дилетантов, которых следовало бы посадить за решетку, потому что они создают помехи работе местного Управления.

Он ткнул вилкой в брокколи.

— Многим, вероятно, кажется, что последняя характеристика относится и ко мне.

— А я-то думал, что ты в большей или меньшей степени приехал сюда как Великий эксперт из столицы, — заметил я.

Улыбка, которую изобразил Аксель Брехейм, была печальна.

— «В большей или меньшей» — это подходящее выражение, — согласился он.

Кельнер убрал со стола.

— Бутылку пива, — заказал Брехейм.

А мне сообщил:

— Меня отстранили от дела. Завтра с утра уезжаю в Осло. Если сумею подняться.

— Отстранили от дела?

Брехейм вперил в меня свой печальный взгляд:

— Начальство наверняка проплакало всю ночь, приняв это решение. С гораздо большим удовольствием они нашли бы мне постоянную должность у вас в округе. Или — еще лучше — место ленсмана в Буветэйе. Или где-нибудь в Южной Атлантике. Чем дальше, тем лучше.

Кельнер поставил на стол бутылку пива.

— Как насчет десерта и кофе? — спросил я.

— Закажи мне то же, что и себе, — пожав плечами, ответил Брехейм.

— У них есть вкусные горячие вишни в пунше, — предложил я. — И горячие блинчики в пунше тоже стоящая вещь.

Брехейм выпучил глаза.

— Блинчики — это никакой не десерт, — заявил он таким тоном, точно я вел себя неприлично.

— Они так и не поняли, почему я заинтересовался этой Розой Бьёрнстад, — продолжал свой рассказ Брехейм. — Или Розой Чинг, как записано в паспорте. Руководство считает, что я вообще не в ту степь дело повел. Ну и бес с ними! Пусть теперь сами его расхлебывают. Твое здоровье!

Кельнер подкатил столик со спиртовкой и мороженицей.

— Ты еще что-нибудь о ней разузнал? Выехала она из Норвегии осенью? — спросил я.

Кельнер плеснул немного ликера в мороженицу, положил туда ягоды.

— Конечно, выехала, — ответил Брехейм. — Тем же рейсом, что и муж. Вместе с ребенком. Я попытался отыскать там ее следы. Бог знает зачем. Отработка этой версии обошлась государству в несколько сотенных в уплату за телефонные разговоры. Тамошние власти не могли сразу с точностью сказать, въехала Роза Чинг в страну или нет. Да они с трудом установили, что она полтора года назад вышла замуж за норвежца и сюда переехала.

Брехейм внезапно умолк и остался сидеть, разинув рот.

Кельнер открыл бутылку коньяка и окропил содержимое мороженицы. Спирт вспыхнул.

— Черт побери! — воскликнул Брехейм. — Вот это, по-моему, и есть злоупотребление алкоголем.

— Так, значит, вернувшись в Манилу в сопровождении мужа, Роза Бьёрстад, или Роза Чинг, бесследно исчезла? — спросил я.

Брехейм, наверно, уловил оттенок надежды в моем голосе, потому что оторвал удивленный взгляд от вкусной смеси горячих вишен и мороженого.

— Ты что, все еще думаешь, что Стейнар Бьёрнстад самый главный бандит? — вопросом на вопрос ответил полицейский.

— Не знаю, — сказал я. — Ты же сам видел, что он ударил Туре.

— Правильно, когда тот задал ему прямой вопрос, не колотил ли он свою жену, — возразил Брехейм.

— А что, это его извиняет?

Брехейм пожал плечами.

— Возможно, он решил, что ему легче свести счеты с женой и ребенком в Маниле, чем здесь, — предположил я. — Убить их обоих. И может быть, Кольбейн Фьелль и Бьёрн Уле Ларсен каким-то образом об этом пронюхали.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

— С трудом.

Брехейм тщательно выскреб остатки растаявшего десерта.

— А теперь послушай, — начал он. — Роза Чинг жива. И разыскали ее не филиппинские власти. Они небось больше заняты тем, как подтасовать результаты выборов в пользу Маркоса. Нет, хоть раз в жизни старина Аксель Брехейм сделал хитроумный ход, пусть даже и никчемный в отношении дела, которое он вел. Два дня назад этот старый алкоголик присутствовал на одном вечере, где выступала некая дама из организации, работающей в манильских трущобах. Вот старикашка на следующий день ее и навестил. И, знаешь, она оказалась очень приятная женщина. И потому в том числе, что заинтересовалась женщинами, которых доставляют сюда, чтобы выдать замуж за комплексующих норвежских мужиков.

Скорчив гримасу, Брехейм допил кофе.

Потом сделал знак кельнеру. Тот все понял.

— Семь часов потребовалось, — сказал Брехейм.

Он рассыпался в благодарностях за принесенную бутылку.

— Семь часов понадобилось, чтобы установить, что Роза Чинг жива, — продолжил рассказ Брехейм. — И она, и ее маленький ребенок живы. Но, конечно, им несладко приходится. Знаешь, оказывается, зачем Бьёрнстад в прошлом году поехал в Манилу? Ему просто надо было позаботиться, чтобы его филиппинская жена никогда больше не вставала ему поперек дороги. А для этого вовсе не обязательно ее убивать. Достаточно было просто отобрать у нее паспорт после того, как она уже очутилась в манильском гетто.

— Вот дрянь! — воскликнул я.

Судя по выражению его лица, Брехейм был согласен со мной.

— Но это подрывает твою версию, что Бьёрнстад бандит.

— Меня не удивит, если Мюрму знал об этом, — сказал я. — Тогда понятно, почему он запаниковал, когда мы с Туре стали встречаться с членами его клуба.

— Разумеется, — согласился Брехейм.

Голова его поникла и грозила вот-вот опуститься на стол.

— Мюрму, несомненно, многого лишится, если вокруг «Филконтакта» возникнет большой скандал.

Брехейм дернулся.

— Ага! — воскликнул он. — Ну-ка погоди. Дай я попробую. Значит, так… Ну ясно: ты думаешь, Кольбейн Фьелль и Бьёрн Уле Ларсен что-то такое обнаружили, что могло развалить дело Мюрму. И поэтому он их укокошил.

Тон его заставил меня отказаться от авторства новой версии.

— Я больше ничего не думаю, — заявил я, — Но я уверен, что клуб знакомств — это единственный связующий элемент между тремя убийствами. Или сам Мюрму замешан. Или убивал кто-то из членов его клуба. И я уверен, что во время групповой поездки в Манилу, которую Мюрму организовал полтора года назад, произошли важные события.

— Ты абсолютно прав, — ответил Брехейм. — Клуб знакомств это фактически единственное связующее звено.

Он попытался поднять голову.

— Проблема в том, что никто не может объяснить, каким образом, почему клуб становится таким звеном. Поэтому наиболее вероятным и кажется, что эти три дела вообще не связаны между собой. Ну и черт с ними со всеми. Это теперь не моя забота.

Кельнер стоял в дверях на кухню. Я видел, что еще немного, и он вежливо, но решительно предложит нам выйти вон. Но он этого не сделал. Потому что случилось нечто, отчего уже через десять секунд Аксель Брехейм принял безукоризненно трезвый вид.

Я положил перед ним на стол браслет Леонарды.

— Intsik, — сказал я.

Спина у Брехейма напружинилась, словно накачанная велосипедная шина.

И тут меня пронзила одна мысль.

Я понял то, о чем должен был догадаться давным-давно.

— Она же работала у ювелира, — вспомнил я.

— Кто?

— Эмили Ског. Женщина, которая на встрече выступала вместе с мужем. Она сама рассказывала. Мне и Туре. Что работала в лавке у одного ювелира на Филиппинах.

Брехейм долго смотрел на меня.

— Контрабанда, — наконец сказал он. — Контрабанда золотыми украшениями. Из Восточной Азии.

— Организованная под крышей невинного клуба знакомств.

— Ну а Мюрму замешан?

— А Бьёрн Уле Ларсен? Может быть, его сейф использовали для хранения контрабандного товара?

— Или его убили, потому что он случайно обнаружил, чем они занимаются?

— А Кольбейн Фьелль? Возможно, он был простым клиентом?

— Так почему же они тогда его убили?

Руки у Брехейма дрожали. Но не потому, что он принял большую дозу алкоголя.

— Антонио Стен, — тихо сказал он, — мне вдруг страшно захотелось, чтобы ты рассказал все, что тебе известно об этом деле.

Он сделал знак кельнеру. И попросил принести кофе.

Я начал с первого вечера, когда Марио Донаско вошел в вестибюль «Отеля Торденшолд».

Когда я закончил, Брехейм заявил:

— Я тут вспомнил, что у меня еще по крайней мере неделя от отпуска осталась.

28

— Поздравляю! — сказал я.

Ронни Хюсбю дал мне прикурить сигару. Однако я сразу слишком глубоко затянулся. Когда первый приступ кашля улегся, Ронни широко ухмыльнулся:

— Ну как, полегчало? На этот раз ты так просто не отделаешься. Придется тебе ее до конца докурить. Это входит в программу. Нет, черт побери, ты бы видел себя! У тебя цвет лица стал как у настоящего норвежца.

— Парень или девчонка? — спросил я, когда восстановил дыхание.

— Прямо как по заказу! — сказал он. — Теперь у нас сын и дочь.

Еще немного, и он вскочил бы на стол и стал петь и плясать в полном восторге. Своим настроением он даже заразил мрачную официантку, подававшую нам пиво.

— Как Алис?

— Бесподобно! В первый раз ей тяжело пришлось, а тут за пятнадцать минут управилась. Хлоп и все! Черт побери, Каторжанин, тебе тоже стоило бы этим заняться. Ты даже не представляешь, мимо чего проходишь.

— Надо подумать, — ответил я и посмотрел на Торгет, очертания которой едва различались в густой метели.

— Не дело это — слишком много думать, — возразил Ронни. — Когда-то в первом плавании один юнга на камбузе говорил, что надо действовать. Черт возьми, да ведь главное — начать. Ты же всегда нравился женщинам.

— Разве?

— Ладно, перестань хмуриться. Выше голову! Что это наш мальчуган захандрил? Комплексы заели? Женщина бросила? Так, может, нам дядюшку Рагнара попросить: он тебе живо новую добудет.

Я с такой силой уперся ладонями в крышку стола, что один из бокалов чуть не слетел на пол. Ронни подхватил его в последний момент.

Еще немного — и я выкрикнул бы что-нибудь такое, отчего все присутствующие сразу же разбежались бы прямо через стеклянную перегородку.

Но я этого не сделал.

— Пардон, — сказал Ронни.

Больше всего мне хотелось расколошматить бокал об пол. Вместо этого я влил в себя треть его содержимого.

— Нет, это ты меня извини, — возразил я. — Я тебе все настроение испортил — в такой день.

— Да ладно, — ответил он. — Я виноват. Забылся. Меня моя глотка и раньше не раз подводила.

Мы оба только и смогли, что улыбнуться. Видно, вспомнили один и тот же эпизод. Много лет назад это было. В Мельбурне.

Ронни подавил улыбку. Снова открыл рот:

— Ты не думай, что мне нравится, как Мюрму работает. Я вовсе не считаю, что со всем этим можно шутить, Я сегодня читал в газетах о женщине, которую обратно в Манилу сплавили, в трущобы.

— Нам точно не известно, знал ли Мюрму об этой истории или нет.

— Но нам известно, что сюда, в Норвегию, она через его фирму попала.

Я с удивлением посмотрел на Ронни:

— А тебе-то что до этого. Я и не думал, что ты против филиппинско-норвежских клубов знакомств. Тем более сегодня.

— Тем более сегодня, — сказал Ронни. — Сегодня я счастлив. Сегодня я искренне благодарен клубу, который свел меня с Алис. И все же: тем более сегодня. Нет, я ничего не имею против филиппинско-норвежских клубов знакомств. И в то же время много чего имею. Я от всего сердца желаю норвежским мужикам такого же счастья, что выпало мне. Но не всем норвежским мужикам.

Он переменил тон:

— Ты когда-нибудь бывал в турпоездках на югах?

— Никогда.

— А я был. Один раз. И в Манилу я ездил с этой гопкомпанией. И особой разницы не увидел. Вот если наш мининдел Свенн Страй на самом деле хочет помочь Рейгану вышвырнуть сандинистов из Никарагуа, ему всего и надо, что организовать пару-тройку чартерных рейсов с норвежскими тургруппами.

Ронни улыбнулся, но это была серьезная улыбка.

— Один из тех, что ездил с нами, — продолжал он, — просидел в баре две недели. Другой потом хвастался, что за то же время в двадцати четырех борделях отметился. А третий после шестидневного отсутствия объявился с расквашенным носом и подбитым глазом и так и не смог вспомнить, чем он занимался, после того как в Форнебю сел в самолет.

— Пока у меня Алис не появилась, я ничего о мире не знал, хотя раз пятьдесят вокруг света прошел. А теперь я о Филиппинах знаю больше, чем о Норвегии. Это, правда, ни о чем таком не говорит, просто я о родной стране никакого представления не имею. Я простой норвежец. Совершенно обычный. Всю трудовую жизнь провел на море. В двадцать лет призвался во флот. В тридцать лет женился. По случайности — на женщине с другого конца света. И семейную жизнь начал с такими же взглядами, как и у всех норвежских мужиков до женитьбы. И большинство их у меня до сих пор сохранились. Хотя по одному пункту я точку зрения изменил.

Он умолк, как будто закончил мысль.

Я ждал.

Но он больше ничего не сказал.

— И этот единственный пункт, — начал я, — это…

Ронни улыбнулся.

— Алис? — предположил я.

— Она только малая часть этого, — объяснил Ронни. — Для меня она — самая важная часть. Она и двое наших малышей. Отличные разбойники, вроде тебя. Это, конечно, важно, но не все.

Какое-то время я раздумывал над его словами.

— Знаешь, Тойота, по-моему, ты как раз и объяснил мне, почему этих двоих убили.

29

— Я сегодня получил телефакс из Манилы, — сказал Аксель Брехейм. — Вообще здорово, ведь можно как бы письмо по телефону послать. Если в холодильнике что-нибудь есть, я бы выпил пивка.

С бутылкой в руках я приковылял к дивану. Сел, но полностью не расслабился.

— Речь о том браслете, что я у тебя взял. Я его сфотографировал с разных точек, а фотографии отослал туда. В первую очередь те, на которых было фирменное клеймо. Сегодня получил ответ. Надо же, какая четкая работа. Я-то думал, у них там сплошная неразбериха.

Раздался противный скрип, когда он откинулся на спинку дивана. Впервые в жизни у Акселя Брехейма был такой вид, будто он пребывал в почти хорошем настроении. Но только почти.

— Оказывается, — тихо сказал он, — дело принимает очень интересный оборот.

— Браслет украден в ювелирной лавке в Маниле, — предположил я. — В лавке китайского ювелира. Ограбили ее полтора года назад. Держу пари, что это случилось в середине июля месяца. Скорее всего где-то семнадцатого, восемнадцатого или девятнадцатого, но не раньше.

Брехейм стал похож на журналиста из «Дагбладет», с утра пораньше обнаружившего, что сенсационный материал, который он раскопал, под броским заголовком напечатали на первой странице «ВГ».

— В пятницу, восемнадцатого июля, — подтвердил он.

— А еще что-нибудь в сообщении манильской полиции есть? — спросил я.

Он наклонился вперед. В уголках его глаз вспыхнули огоньки.

— Есть, — сказал Брехейм. — Ювелир умер от побоев, нанесенных грабителями.

— Черт побери! — воскликнул я.

— Я сегодня разговаривал с Тойотой, — сообщил я.

— С Тойотой? — удивился Брехейм.

— С Ронни Хюсбю. У него жена филиппинка. Он сказал, что ты у них был и с ними обоими говорил. Это мой приятель.

— А, этот.

— Ронни все расставил по своим местам, — сказал я. — Он мне показал, каким образом «Филконтакт» становится недостающим связующим звеном в этом деле. По-моему, надо забыть версию, что клуб прикрывает контрабандистов. Решение намного проще. Речь о том, как норвежские туристы ведут себя в южных странах. Или потенциальные женихи во время групповой поездки в Манилу. О забулдыгах норвежцах, что по пути из одного бара в другой заваливаются в ювелирную лавку.

Брехейм сказал:

— Понимаю.

Возможно, он и вправду все понял. Может быть, и я тоже.

— Вот, значит, где эти недостающие нити, — продолжил Брехейм. — Которые, оказывается, связаны между собой: пустой сейф в телячьем закуте, несколько предметов китайского ювелирного искусства, плюс группа норвежцев, до бесчувствия нализавшихся в Маниле.

— А еще, — добавил я, — учитель средней школы, за год накопивший денег, чтобы отремонтировать заброшенную халупу и приобрести дорогой компьютер, и крестьянин из Фьёсеида, который покупает БМВ и устанавливает «жемчужную» ванну.

— Но нам пока самой важной нити недостает, — возразил Брехейм.

— Третьего участника, — согласился я. — Того, кто отправился в город праздновать успех предприятия вместе с Кольбейном Фьеллем и Бьёрном Уле Ларсеном, когда все трое решили, что цель их поездки на Филиппины достигнута. Еще пива?

— Спасибо, не надо, — сказал Аксель Брехейм.

— С трудом могу представить себе, как это неопытному новичку удалось сплавить контрабандных золотых изделий больше чем на четыре миллиона норвежских крон, — сказал я.

— Это возможно, — объяснил Брехейм. — Нужно только не торопиться. Продавать постепенно и ни в коем случае не предлагать товар сразу в большом количестве. Действовать надо по разным каналам. В Норвегии, и вообще в Скандинавии, масса торговцев антиквариатом. Многие из них принимают на комиссию ювелирные изделия. Цену тебе назначат намного ниже реальной, но если брать в целом, бизнес это неплохой.

— Но ведь мы в точности не знаем, из той ли манильской лавки кулон, который Кольбейн Фьелль подарил Марселе?

— Нет.

— А это печка, от которой надо танцевать.

— Точно.

— Потому что если он не из той лавки, значит, вся связь между четырьмя убийствами летит к черту.

— Именно.

— Но, наверно, Морюд должен это дело расследовать?

— Наверно, он, — согласился Аксель Брехейм.

Некоторое время он сидел молча. Потом сказал:

— У меня проблема.

— Какая? — спросил я.

— Поскольку я здесь в отпуске, — объяснил полицейский, — маловероятно, что государство выделит мне машину на случай, если у меня появится желание совершить дальнюю поездку.

— Думаю, это можно устроить, — ответил я. — К тому же у меня тоже может возникнуть желание кое-куда съездить. К примеру, в усадьбу Фьёсеид.

30

— Только этой дверцей можно пользоваться, — сказал Туре Квернму. — Если, конечно, не хочешь пролезать через багажник.

Он придержал дверцу со стороны водителя для меня и Брехейма. Брехейм с третьей попытки протиснулся на заднее сиденье. Сам я пробрался на переднее кресло справа от водителя. У меня все нервы напряглись, когда правая нога коснулась педали сцепления.

— Какой-то мерзавец забрался ночью в машину, — объяснил Туре. — Надо же быть таким идиотом: снова оставить магнитофон на заднем сиденье. А в результате дверцу заклинило.

Он сел рядом со мной. Вставил ключ в замок зажигания. Повернул его. Длинные и тонкие его пальцы мягко обхватили руль. На них не было ни одного кольца. Он их снял.

Я пристегнул ремень.

— Здорово, что ты поехал, — тихо сказал я и кивнул в сторону заднего сиденья. — Мне бы не хотелось, чтобы он меня сегодня вез.

Туре ухмыльнулся.

— А ты уверен, что тебе нужно было ехать? — спросил я. — Домашнее пиво, которым ты вчера угощал, ей-богу, не самый слабый из известных мне напитков.

Туре еще больше ухмыльнулся:

— Мы в Схёрсдале не только знаем, как варить хорошее солодовое пиво, но еще и пить его умеем.

Аксель Брехейм оживился после того, как мы остановились в Стенкьере выпить кофе. Последние километры на пути к Фьёсеиду он пребывал в настроении, по его меркам, блестящем.

— Следующий поворот направо, — сказал я, когда мы проехали платформу для перевозки молока, на которой когда-то сидел пацан и записывал номера проезжавших автомашин. — Километра через три.

Я посмотрел вокруг, но у парня с блокнотом сегодня, видно, нашлись другие дела. Возможно, он был в школе.

Мы плелись вслед за трактором. Он ехал прямо по середине дороги и тащил груженный дровами прицеп. Тракторист был в синей спецовке и желтой фуражке с козырьком из «Фэллескьёпета». Он не собирался пропускать нас. Видимо, потому, что дорога была узкая, а ограждение на обочине отсутствовало.

— Крестьяне! — сказал Туре.

Я поглядел в окошко. Дорожная служба вела работы по замене старых оградительных бетонных тумб на современный защитный экран. От крутого обрыва меня отделяла только дверца машины. Метрах в пятидесяти ниже по усеянному камнями склону на фоне серо-зеленого моря с белыми гребешками волн серовато отсвечивали прибрежные скалы.

Дальше дорога взбиралась на вершину небольшого холма и углублялась в лес. Крестьянин с грузом дров пропустил нас.

Туре остановил «Гольф» в том месте, где раньше был почтовый ящик Кольбейна Фьелля. И Марселы.

— Дальше не проедем, — сказал Туре. — Весьма сожалею, но это вам не аэросани.

Он открыл дверцу и вышел. Я попытался сделать то же самое, но замок по-прежнему не функционировал.

На сей раз педаль сцепления меня не взволновала.

Брехейм без больших хлопот выбрался из машины. Только по его слишком прямой осанке можно было догадаться, что он еще не совсем протрезвел.

Было зябко, но не от мороза, а от ветра. Низкие ленивые облака нависли над нами будто серая кашеобразная масса, и с трудом верилось, что всего лишь полчаса назад началось самое светлое время суток. Северо-западный ветер гнал мелкую снежную крупу.

Мы пошли дальше пешком.

Путь стоил больших усилий, чем в тот раз, когда мы с Марио тащились по сугробам. Снег был сейчас тяжелый и рыхлый. Несколько раз мы по колено проваливались в, казалось бы, плотный наст.

Посреди открытой болотистой местности я остановился и медленно повернулся вокруг себя и только потом пошел дальше.

Ветер сметал снег с сугробов на берегу бухты перед домом, где когда-то жила Марсела Фьелль, урожденная Донаско. Снежная крупка взвихрялась в воздухе, змейкой заворачивая за углы здания, напоминая бесконечную череду школьников, расходящихся по домам после заключительного урока перед каникулами.

Мы медленно подошли к парадному входу в дом рядной застройки в псевдотрённелагском стиле. Я вытащил связку с отмычкой. Но Брехейм сделал знак, чтобы я отошел в сторону. У него в руках оказался ключ.

Когда мы вошли, у меня в носу защипало от чуть заметного запаха. Как будто с тех пор, как я последний раз был здесь, весь дом вычистили и продезинфицировали хлоркой.

Проходя через комнаты, я отметил некоторые признаки того, что перед нами здесь побывал ангел уборщик. Сапоги и туфли с армейской педантичностью были выстроены по ранжиру в прихожей. С вычищенной до блеска кухонной полки вся посуда была убрана, а газеты и иллюстрированные журналы собраны в аккуратную стопку на полке в гостиной.

В спальне запах хлорки чувствовался сильнее. Да и то были, наверно, основания побольше ею здесь присыпать. На полу следы преступления уже исчезли, а матрацы с двуспальной кровати были убраны.

Столик перед зеркалом оказался пуст.

Брехейм обнаружил серебряную шкатулку с украшениями в ящике комода. Открыл ее. Вынул кулон в форме дракона. Внимательно рассмотрел обратную сторону.

— Тот же мастер, — сказал он.

В голосе его чувствовалось напряжение.

Мы уселись за кухонный стол. Брехейм принес шкатулку с собой. Вынул золотого дракона на тонкой цепочке. Сверкнули крошечные алмазы, составляющие искусный узор.

— Мне уже лет двенадцать не приходится с такими вещами работать, — сказал он, — но думаю, что за это можно от пяти до десяти тысяч получить. А может, и побольше, если есть знакомства. Ювелир же за такую штуку в несколько раз цену набросит.

Он откинул крышку и, укладывая кулон на место, заглянул в шкатулку. Покачал головой:

— Этой коллекции наркоману хватило бы на несколько недель балдежа.

Брехейм взглянул на запотевшее окно:

— Однако вряд ли здесь побывал грабитель-наркоман.

— Убийца, наверно, запаниковал, — предположил я. — Драгоценности ведь были у него прямо перед носом, а он их не взял.

Брехейм тяжело покачал головой.

— Наоборот, — не согласился он. — Этот тип сделал все, что хотел.

— Но ведь должна же быть связь между убийством Кольбейна Фьелля и Бьёрна Уле Ларсена и этими украшениями, — сказал я. — Возможно, третий сообщник боялся, что эти двое каким-либо образом могут выдать себя, или, может, хотел обеспечить себе оставшуюся часть пирога. Но так или иначе он должен был взять украшения. С одной стороны, чтобы уничтожить следы, а с другой — вещь-то ценная.

Брехейм качал головой в продолжение всей моей речи.

— Ты прав, что убийство связано с содержимым шкатулки, — начал он. — И с тем, что хранилось в сейфе в коровнике Йонсватнета. Обстоятельства этих двух убийств свидетельствуют, что все было основательно продумано, в том числе тот момент, что оба были убиты в течение суток. Потому-то третий сообщник не успел даже заподозрить, что находится в опасности. И само собой, есть все основания полагать, что сейф в коровнике Бьёрна Уле Ларсена опустошил сам убийца. Но эти…

Он накрыл рукой шкатулку.

— Эти он трогать не собирался. Не хотел рисковать: ведь кое-кто мог удивиться, куда, дескать, подевались красивые украшения Марселы Фьелль.

Брехейм поднялся. Взял шкатулку под мышку.

— Мы имеем дело с опытным и опасным убийцей, — мрачно сказал он и вышел в метель.

Я успел промерзнуть до костей, прежде чем наконец мы уселись снова в машину. Туре включил «дворники».

— Но Марио, — начал я и повернулся назад, — Марио-то зачем убили?

Долгое время я слышал только, как тяжелые капли стучали по крыше машины. Потом Брехейм сказал:

— Ты знаешь ответ.

— Ты имеешь в виду, что Педер прав.

— Именно.

— Что на самом деле убить хотели меня.

Туре завел мотор.

Я мерз.

Я дрожал.

Я стучал зубами.

— Да, — сказал Брехейм. — На самом деле убить хотели именно тебя.

Дорога оказалась достаточно широка, чтобы «Гольф» мог развернуться.

— Но почему? — спросил я.

Теперь и на этот вопрос ответ был мне известен.

Туре осторожно вел машину по гололедице.

— Ты был слишком любопытен, — объяснил Брехейм. — В этом твоя слабость. Убийца это увидел. И поэтому попытался тебя убрать. Возможно, ты должен быть ему благодарен, что он совершил только одну попытку. Пока одну.

Туре притормозил перед ехавшим навстречу автомобилем. Я почувствовал, что машину едва не занесло на скользком покрытии.

— Что нам известно о человеке, за которым мы охотимся? — спросил я.

— Это хладнокровный циник, черт бы его взял. Он был в Маниле полтора года назад. Знаком с азами программирования настолько, что запросто сумел провернуть этот небольшой трюк с компьютером Бьёрна Уле Ларсена. А еще он живет совсем недалеко от центра Тронхейма и потому имеет возможность держать под наблюдением всех, кто замешан в этой печальной истории.

— Это все, что нам известно?

— Может быть, кое-что еще, — ответил Брехейм.

Мы спускались с холма и были уже на выезде из леса.

Навстречу нам шел парнишка с финскими санками. Впереди виднелись море и край дороги у обрыва, без заградительных столбиков и защитного экрана.

Внезапно Туре крутанул руль совершенно невероятным образом. Как будто что-то там у него развинтилось.

— Черт!

Возможно, он крикнул что-то иное.

Он лихорадочно жал на тормоза. Но безуспешно.

В панике я ухватился за ручной тормоз.

Это было глупо.

Последнее, о чем я подумал, когда нас задом вынесло на край обрыва, где были убраны заградительные тумбы, это: подстроено!

— Прыгайте! — крикнул Туре.

Возможно, он крикнул что-то другое.

Дверца со стороны водителя распахнулась.

И он выпрыгнул.

Машину боком садануло о каменистую отсыпку, и дверца снова захлопнулась.

Нас еще почти полных два раза развернуло вокруг своей оси, прежде чем мы свалились с обрыва. Теперь мы передом летели вниз на прибрежные скалы. Металл заскрежетал о камни. Я ухватился за ручку дверцы, но у меня было такое ощущение, что я схватил пустоту.

Скалы.

Море.

31

Вот чего мне никогда больше не хотелось бы испытывать: чувствовать, как вспарываешь поверхность моря, словно червяк, насаженный на тяжелый крючок без всякой лески, оставляющей последнюю хрупкую надежду, что какая-нибудь милосердная душа в последнюю минуту вытащит тебя обратно в привычную тебе природную среду.

Видеть, как прозрачная зеленоватая вода чернеет далеко в глубине, где поросшее бурыми водорослями скалистое дно в конце концов сливается с соленой водой и становится неразличимо, будто нависший снежный карниз в густом горном тумане.

И еще вот чего: ощущать, как металлическая обшивка с глухим треском ударяется о камни как раз в тот миг, когда ты уже успокоил себя мыслью, что остаток твоей короткой земной жизни станет медленным вхождением во мрак, так же как наполненный газом шар не в силах предотвратить неминуемую катастрофу, если ребенок выпустил его из рук.

Каменная плита оказалась в самом нужном месте, всего лишь в нескольких метрах под водой. Нет, она не лежала чуть правее или чуть левее и не где-то впереди, она оказалась как раз в том месте, где фиолетово-серому «Гольфу» Туре Квернму было предназначено завершить гонку в самом начале авторалли под названием «Норвежское море».

Бечевка, к которой был привязан шар, совершенно неожиданно зацепилась за ветку дерева, крючок оказался на невидимом нейлоновом шнурке, снежный карниз сорвался секундой раньше, чем мы оказались на той стороне гребня.

— Сиди спокойно! — раздался чей-то голос.

Я выполнил команду.

Машина замерла в положении с круто задранным вверх капотом. Над нами простиралась мраморно-белая поверхность моря.

— Отстегни ремень, — сказал голос.

Я осторожно отстегнул ремень.

Машина слегка покачнулась. Волна ли тому причиной, или, может, подводное течение, а может быть, мои неловкие движения в поисках красной кнопки запорного механизма.

Рука зачерпнула холодной воды.

— Подожди, пока вода не заполнит почти весь салон, — теперь я узнал голос Брехейма.

Мимо лобового стекла, двигаясь медленно и плавно, проплыла медуза.

— Под крышей должен образоваться воздушный колокол, — объяснил Брехейм.

В его голосе послышалась твердость, до странности непривычная.

Я почувствовал, что вода улеглась, будто колющая соломинка в животе.

— Жди как можно дольше, — сказал Брехейм. — Потом набери воздуху, попытайся открыть дверцу. Если не получится, разбей лобовое стекло и выплывай. Я за тобой.

Мне пришлось разбить лобовое стекло.

Оставшийся в колоколе воздух извивающейся цепочкой пузырьков потянулся наверх. Я последовал за ним.

Машина стала медленно соскальзывать с маленькой подводной плиты.

Сперва я ничего не увидел. Я только дышал. Потом различил какую-то неясную тень, должно быть, сушу. До скалистого берега было далеко, дальше, чем мне бы хотелось.

Я сморгнул с глаз капли воды. Почувствовал, как что-то тянет меня вниз.

Ботинки!

Мне удалось стащить один, и я пообещал самому себе никогда больше не покупать ботинки на шнурках.

На берегу я увидел автомобиль с зажженными фарами.

Тогда я медленно развернулся вокруг себя, но еще одной человеческой головы на поверхности бурлящего моря не заметил.

По скалам к воде пробирался мужчина. За ним следовала маленькая фигурка.

Парнишка с финскими санками!

Туре я нигде не увидел.

Каким-то образом мне удалось подобраться так близко к берегу, что я сумел ухватиться за конец троса, который мужчина бросил мне со скалы.

Скорее это он вытащил меня, чем я сам выбрался на нее.

— Вон он!

Это крикнул мальчик.

И показал пальцем.

Куда-то в сторону моря.

Аксель Брехейм оказался в удивительно прекрасном состоянии, когда с нашей помощью выбрался на сушу. Вместе с нашим ангелом-спасителем он вел меня под руки, пробираясь по скользким прибрежным скалам и потом по каменистому склону.

В правой руке Брехейм сжимал серебряную шкатулку.

Мне было холодно.

Никогда в жизни я не испытывал такого холода.

Туре лежал почти на самом верху склона, на обочине дороги. Лицо у него было белое. Понятно почему.

На левой голени у него образовалась огромная шишка.

— «Скорую»! — сумел выдавить я сквозь стучащие зубы.

— Я позвонил ленсману, а уже потом побежал вниз, — сказал наш спаситель. — У меня в машине радиотелефон.

Он снял пуховку и накинул мне на плечи.

Это не помогло.

Брехейм разогревался на краю дороги.

Наш спаситель занялся Туре.

Парнишка смотрел на него во все глаза.

Тогда-то я и увидел блокнот, торчавший у него из заднего кармана. Я вспомнил, что видел его раньше.

В тот раз он сидел на платформе для перевозки молока и записывал номера проезжавших мимо автомобилей.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Йон.

— Можно посмотреть твой блокнот?

Когда около нас остановились две машины, я уже больше не чувствовал холода, но промерз я насквозь, до мозга костей.

— Так я и думал, — сказал старший следователь Морюд.

За его спиной стоял человек в форме и держал несколько шерстяных одеял в руках.

— Вот оно что, — сказал Морюд Брехейму, — значит, ты здесь отпуск проводишь.

У Брехейма был такой вид, точно он хотел скрыться под огромным шерстяным одеялом. Если он и пытался спрятать серебряную шкатулку, то затея его не удалась.

Морюд открыл ее, внимательно осмотрел содержимое. Присвистнул сквозь зубы. Звук получился долгий и резкий.

Ленсман и наш спаситель перенесли Туре на дорогу и тоже закутали его в шерстяное одеяло.

Морюд подошел ко мне:

— Твои друзья-молодожены сказали, что вы с Брехеймом отправились в этом направлении. Ему пришло сообщение по телефаксу из Манилы. Вот я и решил, что парочка наших детективов вышла на охоту за убийцей. Полагаю, я не ошибся?

Он поднес серебряную шкатулку мне к лицу.

— Ты не ошибся, — признал я.

И добавил:

— Но и охота удалась. Несмотря ни на что.

Морюд если и удивился, то никак не выдал этого.

Брехейм смотрел на море, где фиолетово-серый «Гольф» только что обосновался на дне, став пристанищем для мелкой рыбешки.

Туре застонал.

— Истина все время была прямо перед нами, — сказал я. — Но никто не обратил на нее внимания. Или, вернее, на него.

Я кивнул в сторону мальчугана с блокнотом.

— Я как раз пролистал собрание номерных знаков малыша Йона. Открыл запись за вторник двадцать первого января, тот день, когда я здесь был в последний раз вместе с Марио: «Слушай, — сказал я Йону, — а почему ты не записал номер машины, на которой я приехал, когда мы разговаривали с тобой в прошлый раз?»

Морюд спросил:

— Ну и что он ответил?

— Малыш Йон с абсолютной точностью процитировал сам себя: «Не стану же я два раза один и тот же номер записывать, за кого ты меня принимаешь».

Морюд взял в руки серый блокнот. Открыл на записи за шестое января. Показал мне один из номеров и спросил:

— Это он?

Я кивнул.

Морюд перевел взгляд на Туре Квернму, лежавшего почти без сознания.

Я уступил Брехейму право рассказать историю, как трое норвежцев завалились в ювелирную лавку в Маниле. Двое из них только что обручились. Возможно, они хотели купить кольца своим невестам. Кончилось дело тем, что был убит человек. Азиат. Не норвежец. Возможно, именно поэтому те двое, что видели, как третий ударил ювелира, и не выдали своего товарища полиции. А может быть, потому, что сами решили наложить руку на долю этих ценностей.

Действовали они скорее всего импульсивно. Просто временное помешательство на почве беспробудного пьянства. Маловероятно, что у них были заранее обдуманные намерения.

Дома, в Норвегии, награбленное запрятали в сейф в коровнике на бывшей ферме. Осторожно, не сразу, постепенно распродавали товар. Вот так фермер, учитель средней школы и студент пополнили свой бюджет.

А потом что-то произошло. То ли студент решил оставить весь пирог за собой. То ли он испугался, что те двое проговорятся. В общем, он их убил. И представил дело так, что в первом случае в преступлении обвинили жену потерпевшего, а во втором все решили, что произошло самоубийство.

Убийца чувствовал себя в полной безопасности. Пока один филиппинский таксист не свел знакомство с неким ночным портье из Тронхейма.

Когда обнаружились проделки с университетским электронно-вычислительным центром, убийца струсил. И совершил новое преступление. Но по ошибке убил не того, кого собирался.

Он понял, что круг сжимается. И попытался направить ищеек на ложный след. Неожиданно ему помогла в этом пятнадцатилетняя девица, оговорившая своего любовника. Но и с этой затеей вышло не так, как он надеялся.

Тогда он задумал еще два убийства. На этот раз должна была случиться автокатастрофа, после которой в живых остался бы он один.

Пока Брехейм говорил, Туре Квернму не издал ни единого звука. Даже не застонал. Возможно, он так замерз, что и не замечал боли в сломанной ноге.

Морюд сказал:

— Занятная история, во многих отношениях занятная. Есть тут только одна закавыка.

В голосе его слышалось чуть ли не удовлетворение.

— Закавыка в том, что Марсела Фьелль вспомнила, что происходило в тот день, когда ее мужа убили. Но это еще не все, сегодня она призналась. Марсела призналась, что она убила Кольбейна Фьелля.

Я больше не чувствовал холода.

— Значит, ты хочешь сказать, что было совершено самоубийство и три убийства и никакой связи между ними нет?

На лице у Морюда ничего не отразилось.

— Значит, — продолжал я, — Кольбейну Фьеллю пришлось поплатиться жизнью, потому что его молодая жена больше не могла терпеть жестокого отношения. Ясно ведь, живя в полном одиночестве в пустынной сельской местности, да еще в условиях холодной трённелагской зимы, вдалеке от друзей и родных, Марсела не нашла иного выхода, кроме как решить дело кровью. В тот же день Бьёрн Уле Ларсен повесился по причине нам неизвестной. Три недели спустя случайный грабитель убил Марио Донаско. А полтора года назад филиппинский ювелир стал жертвой растущей преступности в Маниле. Так, что ли, выходит?

— Примерно так, — согласился старший следователь Морюд.

32

Рыцарь Печального Образа из Ла-Манчи медленным шагом спускался по лестнице. Неестественно выпрямив спину, он сошел с нижней ступеньки и направился к стойке.

Я отложил книгу:

— А я и не знал, что ты снова прибыл.

Это была не совсем правда. Я обратил внимание на его фамилию в списке гостей, когда пришел на работу. Меня удивило, что он был в гостинице в такой ранний час.

— С кратким визитом, — сказал Аксель Брехейм.

Он кивнул в сторону холодильника:

— Угощаю?

— Я больше не пью на работе, — отказался я. — К тому же я сегодня уже достаточно принял. У нас небольшая компания собралась по случаю того, что Маркос наконец-то лишился власти.

Я открыл холодильник, вынул две бутылки пива и бутылку воды.

— Всю ночь будут праздновать, — сказал я, когда мы уселись на все более ветшающем диване. — Настроение отменное. Хотя многие филиппинцы не ожидают больших перемен при президентстве Кори Акино.

— Как дела с Леонардой? — спросил Брехейм. — Разрешили ей остаться в Норвегии?

— Да. Но пришлось похлопотать. Твои коллеги из полиции по делам иностранцев подозрительны из принципа.

— В данном случае у них есть основания.

— Не знаю, — возразил я. — Они с Педером пока еще вместе не спят. Но если этого скоро не произойдет, значит, я вообще в таких делах ничего не смыслю.

Брехейм в задумчивости изучал еще полную бутылку.

— Раз уж мы заговорили о старых знакомых, не знаешь, как дела с фирмой Рагнара Мюрму? — спросил он.

— В последнее время он себя очень тихо ведет, — ответил я. — Этот публичный скандал вокруг Розы Бьёрнстад с него прилично сбил спесь. Я не очень удивлюсь, если он в течение нескольких недель свой клуб прикроет. Правда, особой роли это для него не сыграет. Этот тип наверняка найдет другие возможности заработать. Кстати, Роза Бьёрнстад, или Роза Чинг, возвращается в Тронхейм на следующей неделе. У нас теперь за честь считается ей помочь. Формально ей разрешили вернуться, потому что у нее есть право жить в Норвегии, пока длится дело о разводе. А они фактически на развод еще и не подавали.

Брехейм поднес бутылку ко рту, а потом сказал:

— Я вот думаю, а вообще обнаружилось бы когда-нибудь, как с ней муж поступил, если бы не Туре Квернму?

Такая мысль мне в голову раньше не приходила.

Я вспомнил лицо Туре Квернму, лежащего там, на обочине дороги, ведущей к усадьбе Фьёсеид. Оно было белее его белых волос.

Я присел на корточки рядом с ним.

Шерстяное одеяло оказалось слишком тонким и не защищало от ветра, пронизывавшего насквозь, до самых костей. Но я думаю, ни он, ни я не замечали холода.

Я спросил:

— Что ты делал в усадьбе в тот день, когда был убит Кольбейн Фьелль?

Туре улыбнулся.

Это была теплая улыбка на холодном лице.

— Я рад, что не сделал этого, — сказал он.

— Чего не сделал?

— Ты мне нравишься, Антонио. Я рад, что ты не погиб.

— Ты имеешь в виду сегодня?

— И тогда тоже. Жаль Марио. Я не хотел. Передай привет Марселе и скажи, что я не хотел. Я думал, это был ты. Я не хотел. Но я должен был. Я ведь видел, как она убила его.

— Ты видел, как Марсела убивала Кольбейна Фьелля?

Он попытался кивнуть.

— Кольбейн хотел сделать ей подарок. Нашейную цепочку. Мы не решились послать ее по почте. Я должен был ее привезти. Поехал туда. Остановил машину перед домом. Постучал в дверь. Никто не ответил. Тогда я вошел. Стал искать хозяев. Вдруг, когда я был в гостиной, с задней стороны дома раздался какой-то звук. Это оказалась Марсела. Она упала в сугроб. Выпрыгнула из окна. Через замочную скважину я видел, как она прошла на кухню. Как взяла тесак с полки. Потом услышал, что она стала подниматься наверх. Я пошел за ней. Через открытую дверь все и увидел. То, что произошло в спальне. Она стояла с окровавленным тесаком в руках.

Он еще сильнее застучал зубами.

— Я был в полной панике. Понял, что все решат, будто это я его убил. Бьёрн Уле так решит. Он же знал, что я еду туда. Он бы подумал, что я убил Кольбейна. Так же, как ювелира. Бьёрн Уле решил бы, что скоро его очередь наступит. Что я задумал убить и его, и Кольбейна. Он бы пошел в полицию. И все бы рассказал. Чтобы спасти себе жизнь. Я это понял. Ведь больше всех терял я. Это я убил ювелира. Все произошло так просто. Он был один в лавке. Он и трое норвежцев. И все это золото. Все было так просто. Поэтому мне и пришлось убить Бьёрна Уле. Чтобы он не сообщил в полицию. Поэтому я поехал прямо в Тронхейм. Потом в Йонсватнет. Там я его задушил. Потом проделал этот трюк с компьютером и взял все из сейфа.

Внезапно он закричал.

И крик этот был долгий и мучительный.

Я хотел подняться.

Но под ветром тело мое примерзло ко льду.

— Он занервничал, когда ты начал связывать нити в клубок, который он распустил, — сказал Аксель Брехейм. — Поэтому он решил сблизиться с тобой, насколько это возможно. Он вполне сознательно хотел внушить тебе мысль, что с Морму и Стейнаром Бьёрнстадом не все чисто.

— И с Педером.

— Верно.

— У него, наверно, был шок, когда выяснилось, что к университетскому банку данных подключена система защиты, — сказал я. — Без этого было бы трудно доказать, что Бьёрн Уле Ларсен не совершал самоубийства.

Мы долго сидели, открывая рот только для того, чтобы глотнуть пива или воды.

— Его пальцы, — сказал я.

— Пальцы?

— В тот день, когда мы поехали в усадьбу, у него на пальцах ничего не было. А раньше он всегда носил массу дорогих колец. В тот день он их снял. Я обратил на это внимание, но не понял, что бы это могло означать.

Я поежился от холода. Последние две недели мне все казалось, что холод по-прежнему сидит во мне. Словно бы за те долгие минуты в ледяной воде испортился термостат, регулирующий температуру тела.

— В чем дело? — спросил Аксель Брехейм.

— Я вспомнил Марио.

— Но ведь не ты, а Туре Квернму убил его.

— Но на самом-то деле убить должны были меня. Он ведь меня поджидал. Мне он череп собирался проломить. Только потом уже увидел, что ошибся, но было поздно.

— Ты и в этом не виноват.

Я сказал:

— С равным успехом можно спросить себя, где предел бездеятельности, за которым приходится брать на себя ответственность за события, что ты мог бы предотвратить, если бы не сидел сложа руки.

— Это слишком сложно для меня, — признался Аксель Брехейм.

В дверь постучали с улицы.

Я пошел открывать.

За дверью оказался человек лет двадцати пяти в костюме. Весь его вид говорил, что передо мной новоиспеченный инженер, сразу после окончания учебы поступивший на работу в нефтяную компанию.

Должно быть, в других гостиницах города не было мест.

— Звонок не работает, — сказал я.

Потом я зашел за стойку. Он попросил ключ от двести четвертого номера.

— Ты хорошо говоришь по-норвежски, — заметил он. — Почти как норвежец.

Почему-то мне вспомнился Марио Донаско. Видно, по этой причине я просто сказал:

— Я уже много лет здесь живу.

Эпилог

Я сидел в одиночестве на верхнем этаже «Трех залов». Снизу из «Каминного зала» до меня доносился разговор двух посетительниц, обсуждавших женские проблемы. Я отодвинул в сторону пустое блюдце, на котором тщательно подчистил остатки шоколадного пирожного. На соседнем стуле лежал пластиковый пакет с эмблемой норвежской торговой фирмы. Содержимое его было, однако, куплено на Оксфорд-стрит в Лондоне.

Полтора месяца кожаная куртка пролежала на таможне. Я и не вспоминал эту историю, пока не обнаружил в бумажнике чек на другую куртку, которую купил на распродаже в Тронхейме год назад. Этот чек, а еще автобусный билет тронхеймской компании общественного транспорта и скрученная шоколадная обертка помогли мне ввезти сувенир из Лондона без уплаты пошлины.

Однако куртка едва не оказалась на аукционе забытых вещей. Голова у меня была занята другими событиями.

Но теперь они ушли в прошлое.

И куртку я успел получить.

Возможно, мне и следовало бы испытывать угрызения совести. Я ведь надул норвежское государство на несколько сотенных. Но я не раскаивался. Государство и так слишком задолжало своим изгоям. И раз уж таможенники всегда в первую очередь охотятся за людьми с цветом кожи, отличающимся от обычного, то разве нет у нас права взять свое, когда нам предоставляется для этого шанс, права на то, чтобы откупиться от придирок.

Сколько разных способов я придумал для ситуаций, когда родство с чернокожей бабушкой обычно доставляет одни неудобства. Массу мелких трюков, гарантирующих те преимущества, каких не может мне обеспечить цвет кожи. С годами я наловчился использовать предрассудки норвежцев. Потому что я сам норвежец. Потому что я думаю как тронхеймец.

Нет, я не раскаивался. Но и привычной радости по поводу удачно проведенной акции не испытывал.

Как будто и куртка с Оксфорд-стрит, и мои изыскания в области норвежских предрассудков перестали быть важными.

Я решил повесить куртку в пустой платяной шкаф в комнате для гостей. Пусть там повисит пока.

Внизу собеседницы переменили тему разговора.

— Но ведь он такой приятный и обходительный! — сказала одна из спорящих.

— Я и не утверждаю, что он с нею груб, — ответила другая. — Я этого не говорила. Да и ничего, кроме этой сцены, не видела.

— Так в чем тогда его упрекают? Разве он не вправе потребовать, чтобы она не слонялась по городу, когда его нет дома? Ты же знаешь, ему по работе приходится много ездить. Так почему, ты думаешь, у него нет оснований опасаться, что она все вечера станет проводить в городских дискотеках? Понимаешь, они не совсем такие, как мы, эти азиаты. У них другая культура.

— Я о корейской культуре никакого представления не имею. Но разве молодой женщине нельзя иногда одной куда-нибудь сходить, встретиться со сверстниками? А сейчас стоит ей с ребенком пойти погулять, как тут же с ней свекровь или свояченица выходят, следят, чтобы она дальше двора не ходила.

— Нет, ты преувеличиваешь. Ведь просто здорово, что они о ней так заботятся. Ты же знаешь, в какие переделки женщина с такой внешностью, как у нее, может попасть, даже в этом городе.

Я отключился от их разговора, достал «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса Сааведры, прочитал небольшой эпизод битвы с ветряными мельницами, стал листать дальше.

«И как змею нельзя винить за то, что она ядовита, ибо яд, которым она убивает, дала ей сама природа, так и я не заслужила упреков за то, что я красива. Ведь красота честной женщины подобна далекому пламени или острому мечу: она не жжет и не ранит, пока к ней не приближаются. А если чистота — одна из добродетелей, наиболее украшающих душу и тело, то почему же женщина, любимая за ее красоту, обязана потерять свою чистоту, чтобы удовлетворить желания того, кто единственно ради собственного удовольствия всеми силами и способами добивается, чтобы она ее потеряла?»[25]

Мне показалось, что это написано об Акселе Брехейме. Нет, он не был женщиной и не был особенно красив. Но он никогда не пытался обжечь или пронзить мечом тех, кто не приближался к нему. Да и честен он был — по-своему.

Я снова прочитал этот небольшой отрывок, но Цельной, связной картины у меня так и не получилось.

Наконец я отложил книгу, спустился вниз, взял еще одно шоколадное пирожное и уже потом углубился в рассказ о рыцаре с переломленным копьем, всегда готовом пожертвовать собой в борьбе за справедливость и добродетель.

Андре Бьерке

Единорог

Прекрасно то, что мы видим, еще прекраснее то, что мы понимаем, но самое прекрасное воистину то, что мы не можем постичь.

Николай Стенон[26]

Беседа о единороге

Вокруг стола, затянутого зеленым сукном, сидели четыре человека. Стояла мертвая тишина. Время от времени кто-нибудь неспешно сдавал карты или брал взятки. И снова все замирали, глядя в свои таинственные карты, незыблемые, как четыре стороны света, по которым зовутся игроки в бридж.

Психиатр доктор Карс, писатель Нордберг, директор Бёмер и журналист Странд. Все они были зрелыми мужами, которым в обществе отведена главная роль: троим было лет по сорок пять, журналист был на десять лет моложе. Но в ту минуту они забыли о своем возрасте и о своей роли в обществе. Мир вокруг них перестал существовать. Конфликт между Западом и Востоком, водородная бомба, национально-освободительная борьба в Африке и Общий рынок — все было забыто ради заявленного малого шлема в червях. Четверо мужей играли в бридж, но играли так серьезно, будто за ломберным столом решалась судьба человечества. Врач-психиатр и предприниматель против писателя и журналиста, здравый смысл против фантазии, вели на зеленом поле борьбу за мировое господство.

Директор Бёмер был свободным игроком. Он закурил тонкую сигару и откинулся на спинку стула с безучастным и безмятежным видом. Тем не менее сквозь завесу дыма он, подобно члену генерального штаба, находящемуся на командном пункте, зорко следил за малейшими изменениями на поле боя. Он чувствовал себя ответственным за исход роббера, как-никак он предложил шесть червей после заявки, сделанной доктором Карсом. Игра достигла своей кульминации.

Торжественную тишину нарушил вполне мирный звук — звон рюмок о серебряный поднос. Молодой женский голос осторожно прошептал:

— Я принесла коньяк, Алф.

— Попозже, Элисабет! — с досадой отмахнулся Нордберг.

Ему было свойственно слегка враждебное отношение к прекрасному полу. Он нахмурился, и на переносице у него появилась выразительная складка.

— Только женщина может допустить подобное кощунство — звенеть посудой, когда мужчины бьются не на жизнь, а на смерть.

Но, как и почти все непримиримые женоненавистники, он был влюблен в свою жену. Сделав ход двойкой пик, он виновато улыбнулся:

— Мы заканчиваем, дорогая. Еще немного, и мы с удовольствием выпьем коньяка.

Элисабет поставила поднос на почтительном расстоянии от игроков и на цыпочках направилась в кухню. В дверях она задержалась и бросила взгляд на скульптурную группу воинов за карточным столом. Она чуть заметно улыбнулась: гостями игроки в бридж были неинтересными, однако смотреть на мужчин, поглощенных игрой, было забавно. Доктор Карс, например, у них впервые, он так сосредоточенно смотрит в свои карты, будто вот-вот раскроет тайну возникновения жизни, каждый удачный ход он воспринимает как Нобелевскую премию. Или ее драгоценный супруг — волосы всклокочены, словно в голове у него рождается замысел новой пьесы… Впрочем, что это, как не пьеса — пятьдесят два действующих лица из картона. Но лучше им не мешать…

Директор Бёмер украдкой посмотрел на своего партнера: судя по всему, игра доктору Карсу доставляла удовольствие. Он не спешил и делал продуманные ходы, словно с каждой картой выкладывал на стол научный аргумент. Психиатр был первоклассный игрок в бридж, он прославился тем, что усовершенствовал Венскую систему. Был он также заметной фигурой и в культурной жизни столицы. Однако в этой компании он оказался впервые, из всех присутствующих только директор Бёмер был знаком с ним раньше.

Карточные вечера у Нордберга были установлены раз и навсегда, как закон. Играли дважды в месяц, первого и пятнадцатого числа, мало-помалу эти вечера превратились в ритуал, строгий и торжественный. В тот вечер, пятнадцатого октября, установившийся порядок оказался под угрозой — один из постоянных четверых игроков предупредил, что не сможет прийти. И тогда директор Бёмер уговорил доктора Карса занять освободившееся место. Пригласив именно доктора Карса, директор Бёмер преследовал двоякую цель: во-первых, доктор Карс пользовался славой блестящего игрока и игра обещала быть интересной. А во-вторых, несмотря на свою прозаическую профессию, — директор Бёмер возглавлял акционерную фирму «Крафт-картон», — его интересовало, как решают вопросы бытия разные люди, принадлежащие к интеллектуальной элите. Ему хотелось свести вместе Нордберга и Карса — он рассчитывал увидеть поединок противников в другой, куда более занимательной игре. Не так давно Нордберг опубликовал в газете статью с тяжким обвинением современности «Наука ответственна за безрассудства двадцатого века». Доктор Карс откликнулся не менее резкой и категоричной статьей «Безрассудство ответит за недоверие двадцатого века к науке». Полемика между ними не угасала несколько недель и была ярким событием в культурной жизни Осло нынешнего сезона.

Уже одно то, что за карточным столом в этот вечер были противниками писатель Нордберг и доктор Карс, придавало робберу особую остроту. Пока они еще ни словом не обмолвились о своих разногласиях, их замечания относились исключительно к бриджу. Но что-то неуловимое в их отношении друг к другу угадывалось даже в самой манере игры. В этом сражении они, безусловно, были главными действующими лицами: практически весь вечер один из них вел игру, в то время как его партнер был обречен на бездействие. И каждый из них проявлял завидную жажду победы, считал для себя делом чести выиграть именно этот роббер. Директору Бёмеру бросилось в глаза, что доктор Карс играет нынче менее осмотрительно, чем обычно, и порою идет на неоправданный риск, нарушая принципы им же усовершенствованной Венской системы. Он старался любой ценой удержать инициативу, и это, увы, стоило ему и его партнеру нескольких недобранных взяток. Сейчас все были в зоне, и если бы доктору Карсу удалось выполнить малый шлем, они бы выиграли этот роббер. Директор Бёмер считал, что его партнер справится с этой задачей. Каждый жест доктора Карса был автоматически точным, взятка за взяткой ложились рядом с ним на зеленое сукно. Казалось, они плыли к нему на конвейере с заданной точностью.

Но что-то, однако, витало в воздухе. Неожиданно игра пошла в другом направлении.

Странд, журналист, взял взятку. Теперь он сидел и невероятно долго размышлял над предстоящим ему ходом. Остальные играющие стали посматривать на него с нетерпением. Он вытянул было одну карту до половины, но вдруг замер, торопливо сунул ее обратно, выхватил другую и положил на стол. Это был трефовый валет.

Доктор Карс, сидевший слева от него, прикусил губу. Не в силах скрыть раздражение, он пошел дамой. Нордберг в ту же секунду выстрелил королем. Карты стола были лишь мелкие трефы. Странд загреб взятку.

Доктор Карс открыл свои карты — остальные взятки были его. Однако Нордберг с торжествующей улыбкой посмотрел на своего партнера:

— Без одной!

Странд с довольным видом склонился над счетом:

— Без одной… с реконтрой… в зоне: у нас 400 очков…

Директор Бёмер удрученно посмотрел в свою запись.

— Им сегодня весь вечер везет, — пробормотал он.

Брошенные вскользь слова почему-то задели доктора Карса за живое. Он вдруг рассердился, хотя для этого не было ни малейшего повода.

— Везет! — взорвался он. Потом взял себя в руки и сухо добавил — В игре не существует таких понятий, как везет или не везет. Распределение карт — вещь абсолютно случайная.

Директор Бёмер выпрямился, его покоробило от этой нотации, к тому же он не понял ее смысла.

— А чем же, как не везением, можно объяснить, что Странд пошел под трефового короля Нордберга и в нужный момент убил вашу даму?

Странд кивнул:

— Это и в самом деле загадка. Я хотел пойти пиками, но в последний момент вытащил трефового валета. До сих пор не понимаю, почему я это сделал.

— Потому что я тебе это внушил, — вмешался Нордберг. — Самая обыкновенная телепатия.

Про телепатию он сказал нарочно, чтобы подразнить доктора Карса. Однако доктор Карс был начеку и на этот раз от бурной реакции воздержался. Он лишь саркастически передернул плечами.

— Пусть будет телепатия. Подходящее название для счастливого случая.

В Странде проснулся журналист:

— Вы считаете, что наука никогда не признает возможность передавать мысли на расстояние, доктор Карс?

— Наука? Едва ли. Правда, в последнее время стало модно верить в привидения. Увы, этой моде последовали даже некоторые мои коллеги.

— А что вы скажете о парапсихологии? — спросил Странд.

— То же суеверие, только слово более модное.

Знаменитый психиатр посвятил значительную часть своей жизни борьбе с мистической верой в загробный мир и прочими проявлениями косности. Вот и теперь в глазах у него заиграл воинственный блеск. Повторяя священные для науки истины, он неизменно впадал в патетику. Сутулый, с длинными руками и ногами, с узким, строгим лицом и аскетической бородкой, он напоминал святых с картин Эль Греко. Когда он горячился, как, например, сейчас, очки то и дело соскальзывали с его тонкого носа и он возвращал их на место костлявым пальцем, как будто прилаживал на переносицу не очки, а мысли.

Нордберг принес поднос с рюмками и стал разливать коньяк. Странд не на шутку увлекся объектом своего интервью:

— Но позвольте, доктор Карс, прежде чем высказать какую-то мысль, вы, как ученый, наверняка анализируете…

— Спасибо, довольно! — Поднятая рука прервала одновременно и Нордберга, наливавшего коньяк, и Странда с его вопросом.

Доктор Карс снял очки и стал протирать их кусочком замши, который извлек из нагрудного кармана.

— Вот уже много лет я фактически контролировал так называемые парапсихологические феномены. Результат всегда был один и тот же. Кроме того, я имел удовольствие разоблачить трех знаменитых медиумов во время их спиритических сеансов. — Он выразительно подышал на стекла очков. — Мошенничество чистой воды.

Вот она, та игра, которой я так ждал, подумал директор Бёмер. Теперь ход Нордберга. Пожалуй, мне надо поддержать моего партнера.

— Что ж, может, это и к лучшему? Представьте себе, что в мире действительно существуют скрытые силы, мир сразу сделался бы удручающе ненадежным. Непредсказуемым. В данном случае я говорю как предприниматель.

Нордберг стоял у стола с рюмкой в руке. Тряхнув своей великолепной шевелюрой, он принял вызов.

— А если представить себе, что этих скрытых сил не существует, мир сразу станет слишком плоским. В данном случае я говорю как писатель.

Доктор Карс протер очки, водрузил их на нос и подверг противника тщательному осмотру.

— Писатель может изобразить мир таким, каким ему заблагорассудится, — заметил он с добродушной иронией. — Иначе какой же он писатель?

Линия фронта была обозначена, и перестрелка началась. И хотя с игрой в бридж на сегодня было покончено, сражение продолжалось. В громком голосе Нордберга звучали боевые фанфары, он говорил отрывисто, словно щелкал зубами орехи:

— Беда всех людей, которые мнят себя просвещенными, и прежде всего ученых, в том, что им не хватает веры. Они… — он не сразу нашел подходящее слово, — они маловеры.

— Согласен. А вам, господин Нордберг, милее эпоха средневековья? С алхимиками и астрологами? Лично я — дитя своего времени. — Доктор Карс выразительно кашлянул. — Я, как вы утверждаете, маловер, не спорю. Этого требует моя профессия.

Директор Бёмер уловил в их споре жар газетной полемики. Как предпринимателя его больше интересовали аргументы, чем искусство пикировки. Ему казалось, что в публичных схватках норвежцы редко докапываются до истины. Они больше стремятся победить, а не убедить. Но тут ристалище было ограничено четырьмя стенами гостиной. Директор Бёмер положил недокуренную сигару в пепельницу и подался вперед.

— Может быть, господин Нордберг сталкивался с чем-нибудь сверхъестественным?

На каминной полке стояла небольшая статуэтка единорога. Единорог был вырезан из какого-то очень светлого дерева, а длинный, закрученный спиралью рог у него на лбу — из блестящей белой кости, рог был нацелен в потолок. Нордберг остановился у камина и задумчиво посмотрел на единорога.

— Что-нибудь сверхъестественное? — Он надавил указательным пальцем на кончик рога, — Кто же с этим не сталкивался? Всех нас когда-нибудь задевал этот рог. И если мы не подозреваем об этом, то только потому, что не хотим этого знать. Боимся себе в этом признаться. — Он повел рукой в сторону доктора Карса. — Боимся психиатров.

— По-вашему, каждый из нас сталкивался с единорогом? — Доктор Карс произносил слова, как будто смаковал леденец. — Необыкновенно поэтично. Просто необыкновенно. Но что это, собственно, за зверь? — Он быстро поднялся из-за стола и подошел к книжному шкафу. — Я вижу у вас тут превосходную энциклопедию. Давайте заглянем в нее.

Доктор Карс снял с полки нужный том. Его руки привыкли к справочникам, пальцы листали страницы быстро и уверенно.

— Вот, нашел.

И он прочитал статью так же бесстрастно, как она была написана:

— «Мифическое животное с телом лошади и длинным, острым, часто закрученным рогом на лбу. Единорога описывали Аристотель и Плиний Старший, и хотя он часто фигурирует в каноническом переводе Библии, происхождение его связывали с Индией или Африкой. Возможно, его путали с носорогом. Рогу единорога приписывали магическую силу, особенно верили в его целебные свойства. Часто за рог единорога выдавали бивни кита-нарвала».

Он захлопнул книгу и возвратил ее на полку.

— Конечно, многие могут считать, что имели дело с мифическим существом, но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что волшебный рог имеет вполне реальное происхождение. — Доктор Карс снова уселся на свое место.

— Нет, перепутать единорога с носорогом абсолютно невозможно. — Нордберг тоже подошел к книжной полке, взял другой том энциклопедии и раскрыл его. — Сейчас я вам представлю современного носорога. Слушайте.

И он стал читать, пародируя бесстрастную манеру доктора Карса:

— «Биотин (витамин Н), водорастворимый витамин: кофермент, участвующий в реакциях переноса двуокиси углерода к органическим соединениям, например при биосинтезе жирных кислот».

Он тоже захлопнул книгу и возвратил на полку.

— Вот как описывает носорога наука, с мифическим животным его перепутать невозможно. В нем нет ничего непонятного и необъяснимого, это вполне реальное существо. — Он повернулся к директору Бёмеру и Странду. — Ну, господа, вы чувствуете себя более просвещенными?

— В энциклопедии дано исчерпывающее объяснение! — Доктор Карс был явно раздражен легкомыслием писателя и его полемическими приемами.

— Исчерпывающее, согласен, но, с другой стороны — это чистая магия слов. И куда более темная, чем то, что вы называете суеверием. Магия без какой бы то ни было тайны.

Нордберг снова остановился перед статуэткой на каминной полке.

— Витамины — это так естественно и понятно. Мы можем купить их в виде таблеток в любом продуктовом магазине. И в то же время они — одна из неразгаданных тайн нашей жизни. Когда-нибудь ученым придется признать, что они не смогут объяснить, что такое витамины, пока не узнают тайну единорога.

Доктор Карс потер лоб. Этот писака топчет заповедники науки, как лось — королевский парк. Что ж, следует проявить выдержку.

— Стало быть, существование единорога — непреложный факт? Так прикажете вас понимать? — спросил он с мягкой улыбкой.

— Именно так. — Палец Нордберга постучал по кончику рога.

— И где же вы с ним встречались, осмелюсь спросить?

Теперь улыбнулся Нордберг.

— В трудах одного из ваших коллег. Величайшего психиатра и психолога двадцатого века. Надеюсь, имя Карла Густава Юнга вам известно?

— Ах, вот оно что! — Доктор Карс придавил очки к переносице. Восторга это имя у него не вызвало. — И что же Юнг пишет о единороге?

— Что единорог — это архетип. Архетипы — это первичные схемы образов, воспроизводимые человечеством бессознательно. В архетипах воплотился опыт коллективного бессознательного целых поколений. Архетипы посещают нас в снах. Кстати, единорог является во всех великих снах человечества: в индийских ведах и в персидском «Бундахишне». В древних китайских мифах, где он называется цилинь, и в еврейском Талмуде, где сказано, что он «велик, как гора Фавор». Он проносится галопом по лесным угодьям христианской традиции. Его рог маячит и у гностиков, и у розенкрейцеров. Алхимики считали, что он находился под древом жизни, помещенным в центре священной мандалы. Его видели Парацельс и Якоб Бёме.

— Это были образы, созданные их фантазией, — пренебрежительно заметил доктор Карс.

— Образы, да, но это были образы действительности, воображения. — Нордберг нагнулся и кинул полено в огонь. — Специалисты в области души, вроде доктора Карса, опираются исключительно на опыт. Но при этом они почему-то отвергают древний опыт, в котором отразилось глубинное содержание души, я имею в виду архетипы. Давно ли существует наш хваленый рацио, и давно ли мы обрели наше ясное сознание? С исторической точки зрения, наш разум переживает еще пору юности. Разве можно допустить, что наше незрелое сознание мудрее подсознания, хранящего опыт сотен тысяч лет?

— Не спорю, — согласился доктор Карс. — До сих пор я не имел чести сталкиваться с архетипами в своей практике. Но, надеюсь, господин Нордберг поможет мне познакомиться с ними. Где можно найти единорога?

— Да где угодно! — не задумываясь, ответил Нордберг. — Сразу за пределами нашего чувственного мира. Мы с ним то и дело встречаемся в повседневной жизни. Он может явиться нам в старом зеркале или в морозном узоре на стекле. Может притаиться за спиной ребенка, прыгающего через скакалку. Треснет в саду ветка, колыхнется гардина — все это может быть он… Не исключено, что он и сейчас где-нибудь здесь.

Нордберг указал в темный угол гостиной. Трое гостей машинально повернули головы.

— Единорог — не «фантазия». Он так же реален, как витамины. В любую минуту он может выйти из чащобы — нашей скрытой реальности. Вот он перед нами на лесной поляне ослепительно белый с торчащим в ночное небо рогом. И если он нас увидит, не миновать нам его рога. — Нордберг выразительно постучал пальцем по столу. — Если бы мы не лукавили, то все присутствующие признались бы, что им довелось встречаться с единорогом хотя бы раз в жизни.

Нордберг говорил с пафосом, редким для норвежских бридж-клубов. Зрелище было впечатляющее. Освещенный пламенем камина, он защищал мифическое животное, стоящее на каминной полке. Однако ни это зрелище, ни пафос Нордберга не произвели на доктора Карса ни малейшего впечатления. Он высморкался и сухо заметил:

— Я знал много людей, которые пережили нечто подобное. Все они были моими пациентами.

Директор Бёмер и Странд почтительно молчали, наблюдая открывающиеся перед ними глубины духовной жизни. Директор Бёмер думал: итак, каждый разрекламировал свой товар, посмотрим, каков будет результат. Он отпил немного коньяка и произнес:

— Если Нордберг говорит правду, то у каждого из нас найдется что рассказать о встрече с потусторонним миром. С кого начнем?

— Долг хозяина — рассказывать первым, — заявил Странд. — Нордберг так живо говорил о единороге, что мне не терпится услышать о его встрече с этим существом. Слово тебе, писатель! Что ты пережил? Может, тебе посчастливилось побывать в доме с привидениями?

Нордберг кивнул.

— Самый удивительный дом с привидениями — это сам человек. Я с удовольствием расскажу вам один случай. Рассаживайтесь поудобнее. Эту историю надо слушать в глубоких креслах в темной комнате перед зажженным камином. В общем-то, это классическая история с привидениями.

Гости взяли рюмки и расположились в креслах. Хозяин погасил свет — теперь гостиную озаряло только пламя камина. Весело потрескивали толстые поленья. Странд глотнул коньяку и блаженно откинулся на мягкую спинку кресла.

— Теперь мы устроились замечательно, — сказал он. — Давай, нагоняй на нас страх.

Нордберг выпустил в статуэтку струю дыма.

— История эта давняя, случилась она в некой усадьбе под названием Видванг, там жил камергер Хамел и его юная супруга Дафна. В лето 1802, глухой декабрьской ночью… — Нордберг вдруг замолчал и потянулся к книжному шкафу. — Впрочем, первую часть этой истории я вам, пожалуй, лучше прочту. — Он открыл нижнюю дверцу шкафа и достал рукопись. — Здесь все выстроено в нужном порядке. — Он положил рукопись на колени. — Я записал эту историю несколько лет назад в качестве заготовки, к которой собирался вернуться в будущем.

И он начал читать затаившим дыхание слушателям.

История писателя

Книга черной магии и игра в прятки

В усадьбе был устроен пышный бал. В темноту ночи летели звуки спинета, флейты и виолончели, в каждом окне сияли огни веселого праздника. В ту же самую ночь и природа давала свой грандиозный зимний бал: мириады крошечных танцовщиц в белых накидках выводили менуэт на оконных стеклах. И парк, и густой еловый лес вокруг усадьбы превратились в великолепный зал, где исполнял свой танец мороз, где каждое дерево, каждый куст, одетые в хрустящие кружева, были в числе приглашенных. Несколько часов назад, миновав службы, к господскому дому подъехало множество саней, гости поднялись по парадной лестнице и прошли в широкие двери в стиле барокко. Теперь же следы от саней и ног вокруг дома исчезли, исчезла и сама дорога, ведущая к дому, — земля превратилась в белый пол бального зала.

Но в самом доме в сиянии люстр царило веселье. Ежегодный зимний бал в имении камергера Хамела был для всей округи знаменательным событием. Гости съезжались со всех концов уезда, получить приглашение на этот бал мечтали все, стремящиеся в высшее общество. Приглашение на декабрьский бал в Видванг считалось лучшей рекомендацией в дома местной аристократии. В этом глухом уголке земли праздник сверкал и переливался всеми цветами радуги, в тот вечер Видванг был средоточием всего самого элегантного и изысканного, чем мог похвастать уезд Смолёнене. В зале на втором этаже сверкали хрустальные подвески люстр, танцевали дамы и кавалеры, одетые по моде периода Директории. Советница Блок плыла в паре с генерал-интендантом Адлером: она — в платье с высокой талией и кашемировой шали, ее прическу украшало страусовое перо, он — во французском фраке с высоким воротником, из-под которого виднелся галстук и накрахмаленный стоячий воротник рубашки, в черном как смоль жилете и узких панталонах.

Только что отгремела стремительная мазурка, и можно было передохнуть. Гости разбрелись по залам и покоям; разбившись на небольшие группы, они оживленно беседовали. Одну группу взял под свою опеку сам хозяин, он решил исполнить ритуал, который неизменно каждый год повторялся во время бала в Видванге, — продемонстрировать гостям библиотеку — святая святых дома. В библиотеке вдоль всех стен, от пола до потолка, высились книжные шкафы. Камергер Хамел был известен своей страстью к книгам. Он обладал одним из самых крупных в стране собранием редких книг и манускриптов.

Пожилая дама с любопытством разглядывала сквозь стекла книжного шкафа корешки книг Щурясь в лорнет, она прочитала название, написанное золотыми тиснеными буквами:

— De Revolutionibus Orbium Coelestium. Anno Domini 1543[27]. Кто автор? Ax, Боже мой! — Она с почтением посмотрела на камергера Хамела. — Неужели это сам великий Коперник?

— Вы угадали, сударыня. Это первое издание. То самое, которое стараниями его друга Рэтика было напечатано в Нюрнберге и попало в руки автора, когда тот уже лежал на смертном одре.

Хамелу было около шестидесяти, голову его успела посеребрить седина. Но когда он рассказывал о своих находках, он становился похож на юношу.

— Хотите взглянуть? — с готовностью спросил он. — А могу показать вам подлинную инкунабулу, отпечатанную самим Иоганном Гутенбергом.

— Лучше покажи гостям свои новые приобретения, Томас.

Это произнес молодой женский голос с легким иностранным акцентом. Облик фру Дафны также свидетельствовал о том, что родилась она не здесь, а в далеких теплых краях. Тяжелые, черные как ночь волосы обрамляли маленькое лицо, прекрасное, как у мраморной нимфы на старинном фонтане. Глаза у фру Дафны были темные и блестящие, а проворные движения отличались легкостью и грацией, невиданными в уезде Смоленене даже на изысканных балах в доме камергера Хамела. Ее лоб венчала диадема из бриллиантов, поверх белого платья с высокой талией была надета золотистая туника — не только красота, но и наряд говорили о том, что она царица бала.

Фру Дафна была очень молода, почти на сорок лет моложе своего мужа. Легкой рукой в бальной перчатке она тронула камергера Хамела за плечо и сказала:

— Покажи нашим гостям Киприануса.

Камергер Хамел радостно кивнул. Он подошел к книжному шкафу, отворил стеклянную дверцу и достал старинный, весьма потрепанный фолиант в кожаном переплете на застежке. Положив книгу на стол, он осторожно и торжественно открыл титульный лист.

ЮЛИУС КИПРИАНУС

Искусство черной магии

писано в Виттенбергской академии в год 1569

— Это первый датский перевод знаменитой, или, лучше сказать, нашумевшей книги, — объяснил камергер Хамел. — Смею признаться, эта книга — предмет моей гордости.

Он перевернул страницу. Дама с лорнетом склонилась над книгой и прочитала:

«Клянусь Господом Богом и Святым Духом, просветившим меня, что вручаю себя Владыке Мира, бессмертному Люциферу, за что он будет служить мне и исполнять мои желания. Что и скрепляю подписью, сделанной моей кровью».

— Спаси Бог! — дама отпрянула от книги и дальше читать не пожелала.

Над книгой склонился молодой человек. Он перевернул несколько страниц и начал читать нарочито глухим голосом:

Как сделать, чтобы человек уснул на девять дней.

Разотрите заячью печень, размешайте ее в водке с пивным уксусом и дайте выпить тому, кого хотите усыпить. Потом положите ему под голову заячье легкое, и он будет спать до тех пор, пока вы не вольете ему в рот пивного уксуса.

— Чудное средство против бессонницы! — произнесла молодая дама и прикрыла улыбку веером, на котором были нарисованы бабочки.

Общество развеселилось. Только камергер Хамея сохранял серьезность, ему не нравилось, что из его сокровища устроили развлечение. Но, как радушный хозяин, он воздержался от замечания насчет неуместного смеха гостей.

Получив одобрение, молодой человек вошел во вкус:

Как стать неуязвимым для стали и железа.

Возьмите камень из головы ласточки, белую кладбищенскую землю и ложку ртути. Все это положите под мышку, и целые сутки вам будут не страшны ни сталь, ни железо.

Терпению хозяина пришел конец. Он поднял руку, словно хотел прекратить веселые насмешки великосветских дам.

— Нам посчастливилось жить в самое просвещенное из всех времен, — начал он. — Но разве это дает нам право смеяться над предрассудками прошлого? Ведь мы ни разу не пробовали воспользоваться старинными рекомендациями.

Стройный и красивый молодой человек стоял прислонившись к книжному шкафу и с безразличным видом поигрывал лорнетом. На шее у него был пышный белый галстук, искусно повязанный a la revolution. Это был молодой Пребен Берле, получивший ученую степень магистра, коммерсант, подающий большие надежды, во всех отношениях человек нового времени, одинаковый поклонник и английских мануфактуристов, и корсиканского узурпатора Бонапарта. Он вмешался в беседу с бесцеремонностью, присущей новому веку:

— Не чувствую ни малейшего уважения к средневековой магии. Нашему времени принадлежат чудеса куда более значительные. Что такое ведьма на помеле по сравнению с маховым колесом паровой машины!

— Зато напиток ведьмы гораздо приятнее паровой машины, хотя наверное не так полезен, — сказала молодая дама с веером.

— Фрекен, вероятно, случалось пробовать этот напиток? — осведомился камергер Хамел.

Пребен Берле подошел к раскрытой книге.

— Я полагаю, чары нашей прекрасной хозяйки сильнее любой черной магии, — заметил он и галантно поклонился фру Дафне.

В ответ на комплимент фру Дафна присела в низком реверансе. Камергер Хамел кашлянул и направился к двери. Он был не прочь положить конец этому обмену любезностями.

Но на этот раз свою находку в книге Киприануса сделал Пребен Берле. Он указал лорнетом на пожелтевшую страницу:

— Кстати, любопытный рецепт: Как стать невидимым.

— Неужели это возможно, господин Берле? — изумилась дама с веером.

Пребен Берле поднял лорнет, словно волшебную палочку, и прочитал голосом, каким читают заклинания:

Паутину и зуб покойника сварите в смеси вина и уксуса. Влейте туда кровь черного теленка и выпейте в полночь. После этого вы станете невидимы.

Молодая дама пришла в восторг.

— Полночь уже близко! — воскликнула она. — Вот если бы у нас было все, что необходимо!

— А все есть. — Фру Дафна показала рукой вниз, внизу на первом этаже находилась кухня. — Только вчера у нас зарезали черного теленка, его кровь до сих пор хранится на кухне.

— А зуб покойника? — не без страха спросила пожилая дама с лорнетом.

— Зуб тоже найдется, — ответила фру Дафна уклончиво и развернула свой веер. На веере был изображен фавн, играющий на флейте.

— А паутина?

— Паутины в Видванге предостаточно. — В этих словах фру Дафны прозвучал затаенный намек.

Пребен Берле прервал неловкую паузу.

— Тогда у меня есть предложение. Воспользовавшись этим рецептом, мы сможем сыграть в прятки, но на новый лад, гораздо интереснее…

— Великолепно! — Молодой человек, тот, что первый читал магические рецепты, тут же уловил суть. — Мы сможем прятаться гораздо надежнее, чем раньше.

— Если, конечно, наша любезная хозяйка распорядится приготовить напиток, — заметил Пребен Берле.

Фру Дафна с улыбкой перебила его:

— Лучше я приготовлю его сама, иначе наутро мы недосчитаемся кого-нибудь из прислуги.

При этом намеке на суеверность простолюдинов гости рассмеялись. Однако дама с веером отнеслась к предстоящей затее очень серьезно.

— Когда же мы начнем игру? — спросила она с нетерпением.

— Каждый получит бокал с вином, — сказал Пребен Берле и, держа лорнет, как бутылку, сделал вид, что разливает вино по бокалам. — Но в одном из бокалов будет колдовское зелье, по цвету точно такое же, как вино. Каждый спрячется и в своем убежище выпьет вино. Абраксас![28]И если кого-то из нас так и не найдут, я готов склонить голову перед мрачным средневековьем, которое так мило сердцу господина камергера.

Гости восхищенно зааплодировали, идея привела их в восторг. Только камергер выслушал этот план даже не улыбнувшись. Игры, в которых принимало участие все общество, были неотъемлемой частью балов в Видванге, однако новая затея пришлась явно не по душе хозяину дома. Он поспешил спрятать книгу Киприануса на место. Казалось, он хочет защитить то, что ему дорого, от насмешек этих молодых профанов.

— Кто будет водить? — спросил один из гостей.

Пребен Берле поклонился в сторону камергера Хамела:

— Надеюсь, господин камергер не откажет нам в этой любезности? Было бы весьма прискорбно, если бы при таком стечении гостей исчез сам хозяин.

Камергер Хамел запер книжный шкаф и стоял с ключом в руке.

— Не проще ли, чтобы напиток выпил сразу господин Берле? Через несколько дней он покидает наши края, и мы в любом случае вряд ли его когда-нибудь увидим.

— Иными словами, господин камергер хочет сказать: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. — Тон у Пробега Берле был по-прежнему любезный, но далеко не кроткий.

Гости засмеялись чуть громче, чем требовалось, словно старались показать, что воспринимают эту словесную дуэль как шутку. Чувствовалось, что господину камергеру и Пребену Берле общество друг друга не доставляло ни малейшего удовольствия.

Камергер Хамел повесил ключ на гвоздь, движения его были торопливы, и ключ звякнул о стену.

— Я готов водить, но заранее прошу уволить меня от ответственности, что бы ни произошло, — предупредил он.

Его жена, которая собиралась было покинуть библиотеку, обернулась.

— Неужели, Томас, ты и в самом деле веришь…

— Ну, разумеется, верит, дорогая! — перебила ее дама с веером.

Фру Дафна улыбнулась, вновь повернулась к двери, но опять остановилась.

— Что там сказано в рецепте?

Помещик, который уже успел основательно приложиться к чаше с пуншем, встал со стула и пробормотал:

— Паутина… шкура теленка… черный зуб…

— Позвольте, лучше я! — Пребен Берле подошел к хозяйке и увел ее в синий кабинет, который находился рядом с библиотекой. Там он остановился и перечислил, загибая пальцы — Паутина и зуб покойника варятся в вине и уксусе, туда же вливается кровь черного теленка. Вот и все, что нам необходимо. Только где же взять зуб?

— Предоставьте это мне, — ответила фру Дафна и загадочно улыбнулась.

— Может быть, фру Дафне потребуется моя помощь?

Но фру Дафна покачала головой и быстро удалилась по коридору Пребен Берле поклонился ей вслед и вышел в другую дверь.

* * *

Тем временем в синем кабинете на кушетке-рекамье сидели и беседовали две дамы. Когда пара вошла в кабинет, они умолкли и стали пристально разглядывать хозяйку и гостя. Такой зоркий взгляд бывает только у дам, для которых молодость осталась в далеком прошлом.

— Как хороша сегодня фру Дафна, — заметила жена судьи.

— Пребен Берле тоже красив, такой стройный и такой молодой. — Жена уездного предводителя бросила мечтательный взгляд на фигурки пастуха и пастушки саксонского фарфора, которые стояли на бюро.

— Как печально, что он уезжает в Датскую Вест-Индию. — Жена судьи вздохнула. — Но ведь ему, кажется, надо заняться отцовской сахарной плантацией?

— Это верно. —Предводительша тоже вздохнула. — Его шхуна стоит в Христиании, она уже готова к отплытию… Ах, Эллен Агнета, ты видела, как они танцевали фанданго?

— Да, Хенриетта Мария, видела. — Жена судьи склонилась над своей сумочкой-помпадур, словно хотела поверить ей свою печаль. — Грустно, очень грустно, что он уезжает.

— Да, грустно… Фру Дафна так прекрасна.

И они обменялись взглядами, вмещавшими в себя весь женский опыт и всю женскую мудрость.

* * *

Молодая хозяйка легко пробежала по темному коридору в своих мягких сандалиях. Длинные бальные перчатки она успела снять, одной рукой она поддерживала шлейф, в другой несла фарфоровую чашу. На плечи она накинула толстую шаль, чтобы Не испачкать золотистую тунику. Однако все эти помехи не мешали ей двигаться бесшумно и легко, словно она едва касалась ногами половиц. Она нырнула в узкий боковой проход так же внезапно, как лесная нимфа ныряет в заросли кустарника. Потом, будто птица из гущи листвы, выпорхнула из темноты. Все время она смотрела на потолок и что-то искала.

И наконец нашла. В углу, под потолком, там, где коридор поворачивал направо. Она поставила в угол стул и встала на него.

— Вот ты где, — прошептала она, обращаясь к кому-то в углу.

Посреди паутины неподвижно висел большой паук, как лесной орех среди листвы. Рядом висел орех поменьше — этот паук был мертвый. Более крупный орех ожил и начал стремительно спускаться — стебель, на котором он рос, удлинялся с невиданной скоростью.

— Кш-кш! — отмахнулась от него молодая хозяйка.

Паук юркнул в широкую щель.

Изящная ручка собирала клейкую паутину, будто это была не паутина, а цветы. Наконец вся паутина была собрана, и чаша наполнилась до краев.

Фру Дафна опять улыбнулась — этой улыбки не видел никто.

* * *

Внизу в кухне на широкой плите стоял котел. В котле начало что-то булькать, и запрыгала крышка. Пятнадцатилетняя Петрина, помощница кухарки, уже давно таращилась на этот котел. Теперь она потянулась, чтобы снять крышку, однако ее остановила великанша повариха. Железная рука схватила Петрину за запястье.

— Сказано тебе, не трожь! Вот неугомонная!

— Но ведь кипит, Марта! — захныкала Петрина.

— Госпожа не велела снимать крышку. Мешай-ка себе шоколад и не суйся, куда не просят.

— А чего хоть там такое?

— А это не твоего ума дело!

— Да ты и сама-то, поди, не знаешь? — Петрина была поражена своей догадкой.

Марта не ответила, она тоже была сбита с толку. Во-первых, госпожа собственноручно занималась стряпней на кухне, а во-вторых, запретила ей, кухарке, заглядывать в котел, — это было похоже на светопреставление.

Марта должна была согреть бутылки с вином, Петрине поручено было помешивать шоколад. Горничная собиралась подать глинтвейн в курительную комнату, где господа играли в карты. Но они позабыли о своих обязанностях, выстроились вокруг плиты и смотрели на загадочный котел, в котором что-то булькало.

В соседней комнате над пустой пивной кружкой клевал носом кучер. Вот он встал и отправился в кухню, чтобы заново наполнить кружку. Но там он вместе со всеми уставился на котел.

— Убежит! — крикнул он.

Марта осторожно сдвинула крышку, чтобы оставить щель для пара. Кучер подошел к самому котлу и попытался заглянуть в него. Марта отпихнула его:

— Ишь, любопытный! Сходил бы лучше в подвал да принес сухих дровишек.

Кучер повиновался. Приказания Марты были для всех законом, даже для кучера, у которого пересохло в горле.

— Петрина, шоколад! — вновь загудел голос Марты. — А ты, лентяйка, бери графины и марш в курительную комнату!

Горничная схватила поднос и, звякнув графинами, исчезла.

Только сейчас Петрина заметила на столе бутылку вина, пузырек с уксусом, чашу с какими-то серыми лохмотьями и сосуд с густой красной жидкостью.

Паутина и., кровь? Петрина задохнулась от своей догадки. Так и есть, телячья кровь, только ее варить не будут, ее нальют после. Петрина прилежно постигала кулинарную премудрость, как того требовали ее долг и совесть. Но стоило ей это больших усилий — приходилось выдерживать нешуточную борьбу с самой собой, со своей второй более легкомысленной натурой.

Многопудовая Марта обычно твердо стояла на земле. Она немного косила. Правый глаз у нее смотрел прямо и видел привычные сковородки, поварешки, перечницы и банки с кардамоном. Зато левый — поглядывал в сторону, будто заглядывался на что-то другое. Марта была родом из Нурланна. А у всех нурланнцев левый глаз такой — видит то, чего другим не видно.

— Что же там такое варится? — не унималась Петрина.

Марта занялась вином, а она все-таки улучила минуту и заглянула в котел.

— Боже правый! Там нитка!

— Нитка? — Марта выпрямилась, это уже было выше ее сил.

Ей, как и Петрине, было трудно победить свою вторую натуру. Она шагнула к плите.

Горничная уже вернулась на кухню, никогда прежде она не подавала глинтвейн так быстро. Теперь она выглядывала из-за широкой спины Марты, трепеща от нетерпения.

— Ну, посмотри, что там! Ну, прошу тебя!

Марта решительно подняла крышку. Поперек котла была положена проволока и к ней посередине привязана шелковая нитка. На нитке висел какой-то светлый желтоватый предмет, который захлестывала кипящая жидкость.

Петрина закусила губу:

— Это же зуб!

— Ой, человеческий! — охнула горничная.

Марта отпрянула от плиты и перекрестилась.

— Что здесь происходит, осмелюсь спросить? — раздался голос из глубины кухни.

Появилась фрекен Матильда, камеристка госпожи, которую наняли несколько недель назад. Она была невысокая, седая, немного сгорбленная, в толстых очках, за которыми щурились маленькие глазки. Больше всего на свете фрекен Матильда боялась уронить свое достоинство. Она держалась как придворная дама, и ее речь отличала чистота и строгость, присущая жителям Христиании.

— Что здесь происходит, осмелюсь спросить? — повторила она.

— Смотрите сами! — Марта указала на котел.

Фрекен Матильда так и сделала. Ей пришлось погрузить голову в облако пара, прежде чем она разглядела предмет, болтавшийся на нитке. Когда до нее дошло, что это такое, она схватилась за горло, потом ее рука поползла вниз, к груди.

— Медальон, — пробормотала она. — Не может быть! Я должна посмотреть у себя в комнате. — И она поспешно покинула кухню.

— Тут дело нечисто! — объявила Марта, вложив весь свой многопудовый вес в эти слова.

Ее левый глаз скосился еще больше. Неожиданно она закрыла глаза и вытянула правую руку, растопырив и обратив вниз указательный и средний палец. Скороговоркой, почти беззвучно, но отчеканивая ритм, она произнесла:

Угони его прочь по воде,

по которой никто не плывет,

угони его прочь к берегам,

на которых никто не живет.

Пусть он там бранится,

пусть он там ярится.

Заклинаю тебя во имя Иисуса Христа,

и никому не во вред.[29]

Петрина смотрела на нее, разинув рот.

— Господи, что это ты такое говоришь?

— Не твое дело. — Горничная в страхе загремела рюмками и графинами, ей хотелось услышать какой-нибудь обыденный звук. — Марта всегда так говорит, когда ей что-то не нравится.

— Хорошо, что я здесь не живу и мне не надо ночевать в этом доме, — вырвалось у Петрины. — Бог ее знает, нашу госпожу, кто она на самом деле.

Марта сняла котел с огня и снова накрыла крышкой.

— Хватит ему кипеть. — Она повернулась к служанкам и многозначительно изрекла — Одно вам скажу, она не из знатной семьи. Она иностранка.

— Небось артисткой была, недаром на скрипке играть умеет, — заметила горничная под звяканье графинов. — Только упаси Бог от ее представлений. Бедняга камергер, ему-то от нее уже никуда не деться.

— Может, она цыганка? — предположила Петрина. — У нее все какие-то тайны…

Марта кивнула:

— Камеристка видела у нее в комнате какой-то чудной стеклянный шар… Верно я говорю, фрекен Матильда? — Последние слова были обращены к камеристке, которая как раз появилась на пороге кухни.

Камеристка была бледная как смерть, руки у нее дрожали. Она держала маленький медальон из слоновой кости, оправленный в серебро. Медальон был раскрыт, он был пустой.

— Так я и думала, — сказала она чуть слышно. — Пропал!

— Пропал? — переспросила Марта. Она была готова ко всему.

— Я хранила его в медальоне в память о брате. Мой брат умер еще мальчиком.

— Неужто зуб? — прошептала Петрина и испуганно покосилась на дверь. — Я хочу домой!

— Теперь мне ясно, чем они там занимаются. — Фрекен Матильда взволнованно кивнула головой на бальный зал. — Они затеяли игру с черной магией.

Марта скосила левый глаз на котел.

— Это ж надо, зуб покойника! Тут добра не жди! Бог покарает за такие дела.

И она снова растопырила пальцы, заклиная нечистую силу.

Камеристка сжала медальон.

— Ради пустой забавы украсть мое сокровище!

— Наша госпожа — ведьма! — сказала Марта, отчеканивая каждое слово.

Возле двери, ведущей в подвал, что-то загремело. Служанки как по команде повернули головы. В дверях стоял кучер, глаза у него были испуганные. Его поход за дровами сильно затянулся, видно, он коротал время подле одной из пивных бочек. Но в кухне его блаженное настроение мигом рассеялось. Услышав слова Марты, он выронил охапку дров.

— Ведьма! — повторил он последнее слово, которое еще висело в воздухе.

* * *

Общество собралось в столовой на первом этаже. Две горничные внесли подносы, уставленные бокалами с вином. Они расставили бокалы в три ряда на огромном дубовом столе. Одна из горничных, судя по всему, работала недавно и была еще неопытной, бокалы у нее на подносе звенели, как множество колокольчиков. И руки дрожали так, что она чуть не опрокинула несколько бокалов. Поставив наконец бокалы на стол, она метнулась из столовой, словно перепуганная птица, которая случайно залетела в дом и в конце концов нашла открытое окно.

— До чего неотесанная прислуга, — тихо заметила советница.

Занятая приготовлениями к полуночной игре, фру Дафна долго отсутствовала. Теперь она снова сияла среди гостей, и бриллианты диадемы казались неотъемлемой частью ее собственной красоты. Фру Дафна встала во главе стола. Она указала веером на ровные ряды бокалов с красным вином, выстроенные как солдаты на параде.

— Вино на столе! В одном из бокалов колдовское зелье. Прошу вас, господа!

Пребен Берле обошел столовую и потушил все свечи, оставив гореть только две свечи на столике рококо в дальнем конце комнаты. Слугам велели потушить свет во всем доме, разрешено было оставить лишь несколько свечей в самых больших комнатах, во флигеле для прислуги и на кухне. В глубоком молчании гости по очереди взяли бокалы, они словно исполняли торжественный ритуал.

Камергер Хамел принес маленькие песочные часы и поставил их точно посередине между двумя зажженными свечами. Он стоял возле столика, ожидая начала игры. В руках у него была черная трость с серебряным набалдашником.

Он выглядел величественно — хозяин огромного имения, окруженного кольцом хозяйств, которые сдавались в аренду. Сразу было видно, что это самый богатый человек в уезде. Внизу за лесом, там, где грохотала Гломма, у него была водяная толчея, пять мельниц и двенадцать лесопилен. Он владел также семью грузовыми шхунами, которые возили лес, табачной фабрикой, железоплавильным заводом и фаянсовой фабрикой. Но его интересовали не только богатство и власть. Он любил называть себя Гулливером, так как побывал во многих странах и из последнего путешествия привез свою юную красавицу жену. Не чужды были ему и современные идеи, он знал и Монтескье, и Месмера, и Гальвани. Он овладел опытом и знаниями нового времени, но не мог смириться с его дурными манерами. По своим привычкам и поведению он был господином старой закваски, grand-seigneur[30], получивший воспитание еще до Великой французской революции.

В тот вечер он не изменил себе. Хотя ему и не нравилась затеянная игра, он прилежно исполнял возложенную на него роль, повинуясь желанию гостей. Делал он это с величайшей серьезностью. Как справедливо заметил модный философ Руссо: игра — самая серьезная вещь на свете.

Наконец гости разобрали все бокалы. Хозяин дома трижды ударил тростью в пол и провозгласил, как герольд перед городским собором:

— Игра начинается! Сначала все прячутся, потом осушают бокалы! В вашем распоряжении пять минут!

Хозяин перевернул песочные часы, и песчинки тонкой струйкой потекли вниз, а сам он сел у столика спиной к гостям и приставил руки к глазам, как шоры. Гости с бокалами в руках стали разбредаться по темному дому. Лица у всех были мрачные, словно в эту ночь их ожидало какое-то роковое событие.

Минуты шли, по всему дому слышался шорох, похожий на шелест летучих мышей. Скрипели ступени лестниц, взвизгивали дверные петли, кто-то заполз под кровать, кто-то притаился за гардинами. И каждый, спрятавшись, осушил свой бокал. Только что в нем было, вино или колдовское зелье?

Когда на дно песочных часов упала последняя песчинка, камергер открыл маленькую табакерку и взял понюшку табаку. Чихал он нарочито громко. Потом встал, и по дому раскатился его оглушительный голос:

— Время истекло!

С тростью в правой руке и подсвечником в левой он пустился на поиски.

В гобеленовой комнате возле самой печки хакедальских мастеров подозрительно оттопырился один гобелен. Камергер Хамел откинул его и обнаружил фрекен фон Сибберн с пустым бокалом в руке. Камергер легонько ударил ее по плечу серебряным набалдашником своей трости.

— Вы найдены! — объявил он.

— Ой, значит, я не стала невидимой? — И очаровательная фрекен фон Сибберн окинула себя игривым взглядом. Ее прелесть и обаяние по-прежнему радовали глаз.

Из соседней комнаты доносились странные звуки, как будто там работала мельница. Камергер Хамел вошел в комнату, и пламя его свечи осветило стену над диваном. На стене висели две гравюры Уильяма Хогарта, каждая иллюстрировала прискорбный итог пьянства. Что касается третьей иллюстрации, то к Хогарту она не имела ни малейшего отношения, — прискорбный итог пьянства лежал на диване собственной персоной. Это был помещик, любитель пунша. Он храпел, как мельница или лесопильня камергера Хамела.

— Вы найдены! — воскликнул камергер Хамел, на этот раз удар серебряного набалдашника был посильнее.

Помещик забормотал во сне:

— …розги, молодой человек! Пальчики фру… Хамел! — Последнее слово он произнес в момент пробуждения, увидев стоявшего над ним камергера.

Вскоре камергер Хамел уже пробирался через вороха одежды в гардеробной. Он решил заглянуть сюда, заметив перед дверью два пустых бокала, которые стояли словно двое часовых. В глубине гардеробной висело старинное платье-кринолин, эта мода конца прошлого века пала вместе с Бастилией. Притаившись за сей шелковой крепостью, замерла в пылком объятии юная пара.

Серебряный набалдашник был беспощаден:

— Найдены, найдены!

— Пожалуй, это недалеко от истины. — Юная особа посмотрела сияющим взглядом на своего кавалера. Это была та самая дама с веером, разрисованным бабочками. Здесь, в гардеробной, она нашла своего суженого.

Камергер продолжал охоту. В темноте он застал немало нежных сцен, то и дело слышался смех, игра в невидимку имела большой успех. Гости, которые уже были «найдены», собрались внизу в столовой, там они утешались горячим шоколадом с пышками и ждали конца игры. Общее оживление возрастало с появлением каждого нового гостя. Пока что здесь были только те, кто выпил всего-навсего чистое бургундское, без примеси уксуса, паутины или телячьей крови. Кому же досталось колдовское зелье?

Игра длилась долго — дом был велик и гостей съехалось много. И некоторые из них спрятались весьма искусно. Прошел почти целый час, прежде чем все общество вновь собралось в столовой.

Опять зажгли свечи.

— Все на месте? — спросил пьяный помещик, ему казалось, что игра затянулась, его опять мучила жажда.

Камергер Хамел стоял и осматривал своих пленников.

— Все здесь, кроме одной. — Он нахмурился. — Но она знает все углы и закоулки в доме лучше, чем я. — Он распахнул дверь в коридор и крикнул — Дафна, сдаюсь, выходи!

Молчание. Ни ответа, ни звука шагов.

Вскоре голос камергера Хамела был слышен уже по всему дому: то в одном зале, то в другом, то на лестнице, то где-то вдали, то совсем рядом.

— Дафна, выходи! Где ты?

Наконец он вернулся к гостям.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он.

— А может быть, ее и нет в доме — ведь она могла спрятаться в сарае или амбаре, — предположил кто-то из гостей.

— Выйти она не могла. — Пребен Берле показал в окно на дорогу, которая вела к парадному входу.

На заснеженных ступеньках лестницы не было ни одного следа. А между тем снегопад прекратился не меньше чем полчаса назад.

Проверили все выходы из дома: один был в задней части дома, два другие — во флигелях. Всюду у самого порога лежал нетронутый снег.

— Значит, она в доме, — сказал Пребен Берле. — Только где?

Исчезли его удаль и самоуверенность, он был встревожен. Гости приуныли. Их лица уже не сияли весельем, и только пьяный помещик благополучно утратил способность что-либо понимать. В гнетущем молчании гости растерянно смотрели друг на друга, они не знали, что и думать, лица у них окаменели. Время от времени кто-нибудь подходил к окну и оглядывал заснеженные окрестности.

Камергер Хамел предпринял новую экспедицию в коридор и наткнулся на камеристку, фрекен Матильду.

— Фрекен Матильда, может быть, вы видели фру Дафну?

Щуря глаза за толстыми очками и ломая руки, она пролепетала:

— Нет… то есть — раньше видела, а сейчас нет.

— Мы играли в прятки, фрекен Матильда, и вот фру Дафна пропала.

— А господин камергер смотрел на чердаке? — Белым иссохшим пальцем старой девы фрекен Матильда показала вверх, на чердак.

— Там я уже был… — Камергер Хамел потер лоб. — Разве что в сундуке?

Он быстро повернулся к гостям.

— У нас на чердаке стоит большой сундук, — начал он. — Что если…

— Она в него спряталась, — договорил за него Пребен Берле.

— И замок случайно защелкнулся, — сказала, ни к кому не обращаясь, жена судьи. А потом зашептала на ухо предводительше — Однажды такое случилось на деревенской свадьбе. Играли в прятки, и вдруг невеста пропала.

— Я слышала эту историю, — прошептала предводительша. — Через много лет ее нашли в сундуке на чердаке — скелет в подвенечном уборе…

Пребен Берле рванулся к двери.

— Скорее наверх!

Многие из гостей устремились за Пребеном Берле и камергером Хамелом. Узкая лестница, ведущая на чердак, скрипела и содрогалась от топота нетерпеливых ног. Камергер со свечой в руке поднимался первый, почти на самом верху его толкнул взволнованный Пребен Берле, который хотел протиснуться вперед. Владелец Видванга обернулся и прошипел:

— Осторожней, молодой человек!

Гости ввалились на чердак. Здесь было холодно, у стены стоял большой сундук, над ним висела старая рабочая одежда. Пребен Берле кинулся к сундуку и рванул крышку. Она не поддалась.

Камергер Хамел спокойно поставил трость и сказал:

— Подвиньтесь-ка, молодой человек, вы пытаетесь открыть сундук не с той стороны.

Он наклонился и отодвинул тяжелый сундук от стены, чтобы можно было добраться до запора, который находился сзади. Камергер Хамел сделал это легко, без натуги: несмотря на почтенный возраст, он был еще полон сил. Потом он коснулся пальцами замка, раздался щелчок, и камергер Хамел откинул крышку сундука.

Сундук был пуст. Из глубины его поднимался горьковатый запах плесени.

Все смотрели друг на друга в тусклом свете восковой свечи. И здесь не оказалось фру Дафны. Камергер Хамел закусил губу. Пребен Берле резко выпрямился и ударился головой о скат крыши.

Вдруг фрекен Матильда, поднявшаяся на чердак вместе со всеми, судорожно глотнула воздух. Дрожащей рукой она показала в угол.

— Смотрите! — сказала она едва слышно.

В углу, на другом сундуке, покрытом пылью, стоял пустой бокал.

— О, черт! — Камергер Хамел редко произносил подобные слова. — Как это я не заметил его сразу?

Лейтенант Стабелль, один из молодых гостей, сходил, пригнувшись под низким скатом крыши, и принес бокал.

Он посмотрел его на свет.

— Из него пили совсем недавно. Вон свежая капля.

Он обмакнул палец в остатки вина и лизнул его. Лицо у него скривилось.

— Это не чистое вино… — сказал он.

— Мне дурно… — Фрекен Матильда покачнулась. — Нет, благодарю, я сама.

Она отказалась опереться на руку лейтенанта. Несмотря на страх, воспитание не позволило фрекен Матильде потерять сознание на чердаке, тем более в присутствии мужчин. Гости слышали, как она спускалась по лестнице, с трудом нащупывая ступени. Только в своей комнате она смогла наконец упасть в обморок.

На чердаке было окно. Должно быть, оно оставалось незапертым, потому что вдруг под напором ветра со скрежетом распахнулось. Дыхание декабрьской ночи ворвалось на чердак, сдунув снег с оконного карниза на пол. Пребен Берле и лейтенант Стабелль выглянули наружу, камергер с гостями последовал их примеру.

До земли было около тридцати локтей. На гладкой снежной поверхности не были видно ни одного изъяна.

— Этим путем уйти невозможно, — заключил лейтенант Стабелль.

— Странно. — Камергер Хамел провел рукой по подоконнику. — Не понимаю, почему окно открыто.

* * *

В доме возобновились поиски, на этот раз участие в них приняли все гости. Они осмотрели все мыслимые и немыслимые закоулки, побывали на чердаке и в подвале, не пропустили ни один угол, ни одну нишу. Но все было бесполезно, фру Дафна исчезла, исчезло белое платье, золотистая туника, веер с фавном.

И вновь все пришли к твердому убеждению, что выйти из дома она никак не могла. Они исследовали снег под каждым окном первого этажа — он был девственно не тронут. Да и не стала бы фру Дафна вылезать в окно — в иных местах сугробы у стены достигали пяти футов. Что касается парадного входа, то его ни разу не открывали за последние несколько часов. На всем Видванге лежала снежная печать, еще никем не сломанная. И это неопровержимо доказывало, что фру Дафна по-прежнему находится в доме.

А между тем ее нигде не было.

Пребен Берле и лейтенант Стабелль начали по порядку допрашивать гостей, принимавших участие в игре. Результат был неутешительный. Почти никто не видел хозяйку после того, как все разошлись прятаться. К тому же почти во всем доме была кромешная тьма. Пьяный помещик тоже хотел дать свои показания, но все прекрасно знали, что он спал. Предводительша утверждала, что видела, как фру Дафна проскользнула в свою спальню, которая была на первом этаже в конце длинного коридора, откуда начиналась господская половина. Но это было сомнительно — на время бала спальня была заперта, а ключ повешен в шкаф. Хозяйка Видванга не желала, чтобы в ее отсутствие входили к ней в спальню. Другой гость сказал, что видел фру Дафну на чердачной лестнице. Но это ничего не означало. Музыканты тоже не могли сказать ничего вразумительного. Они сидели в маленьком кабинете позади бального зала и угощались пивом. Прятаться к ним никто не приходил.

Судя по всему, прислуга тоже вряд ли могла пролить свет на случившееся. Камергер Хамел, однако, хотел допросить и прислугу. Но это ему не удалось.

* * *

Слуги собрались на кухне, все эти добрые домовые, без которых знатные господа, затеявшие бал, не могли обойтись. Здесь были кучера, горничные, камеристка, главная кухарка, ее помощники. Марта собиралась высказать свое мнение. Остальные почтительно молчали, все ждали от нее решающего слова. И она его произнесла.

Она стояла спиной к стене, до потолка увешанной медной посудой. Казалось, это спинка огромного трона. В увесистом кулаке Марта сжимала поварешку, символ власти, которую она намеревалась с себя сложить. Много лет Марта правила в этом царстве дымящихся котлов и звонких тарелок, была владычицей плиты и повелительницей кухонной утвари. Теперь она собиралась отречься от престола.

— А что я вам говорила? — Слова давили своей чугунной тяжестью. Такими же тяжелыми были и следующие слова — Ведьма улетела.

— Марта права, — сказала фрекен Матильда, которая только что поведала всем о том, что ей пришлой пережить на чердаке. Старая дева выглядела еще более сгорбленной и иссохшей. В глазах ее затаился страх, который не могли скрыть даже самые безупречные манеры. — Другого объяснения нет. — Она выглянула в окно, за которым стояла самая текшая ночь в году. — Ведьма улетела.

Никогда левый глаз Марты не косил так сильно. Она закрыла глаза, снова растопырила два пальца и скороговоркой произнесла:

Несан Факсус Парно!

Далёко вверх,

далёко вниз,

далёко в обе стороны!

— Хочу домой! — взвыла Петрина и бросилась к двери.

Фрекен Матильда посмотрела ей вслед и понимающе кивнула.

— Петрина права, здесь нельзя оставаться, — сказала она, с трудом сохраняя самообладание. — В этом доме завелась нечистая сила.

И тут началось невообразимое. Слуги, которые не только работали, но и жили в усадьбе, устремились в свои комнаты и стали собирать пожитки. Другие сразу бросились в сени, срывая на ходу с крючков свою одежду, спотыкаясь и толкая друг друга в поисках курток, шалей и сапог. Даже кучер, стряхнув с себя хмель, натянул свой овчинный тулуп. Смятение было внезапным и общим, никто не хотел ни на миг задерживаться в Видванге.

В этом доме побывал сам дьявол и увел свою подданную.

* * *

Стоя у окна, камергер Хамел вдруг увидел небывалое зрелище. Темные фигуры людей вереницей, утопая в снегу, бежали прочь со двора. Большинство из них тащили узлы, некоторые — расписные короба, двое несли сундук. Отступление было таким внезапным, что люди не успели толком одеться. У одного недоставало рукавицы, другой натянул куртку задом наперед, у третьих полы незастегнутых сюртуков развевались на фоне белого снега, как черные мантии всадников. Все эти люди отбрасывали причудливые тени. Никто из беглецов ни разу не обернулся, за исключением девочки Петрины, которая бежала позади всех, уцепивших за Марту. Она обернулась, как жена Лота, которая хотела последний раз взглянуть на Содом.

Снова повалил снег, он становился все гуще и гуще, и скоро за окном уже ничего нельзя было разглядеть. Природа возобновила прерванный зимний бал, вновь зазвучал оркестр. И мириады крошечных танцовщиц в белых накидках вновь выводили свой менуэт на оконных стеклах.

Камергер Хамел отвернулся от окна, лицо у него было белое как снег Взгляд его упал на небольшой предмет, который по-прежнему стоял между двумя свечами на столике рококо.

Песочные часы. Они уже давно отсчитали пять минут.

Нордберг отложил рукопись.

— На этом запись кончается.

— Но, надеюсь, не сама история? — спросил Странд.

— Нет, наоборот, история теперь только начнется. На этот раз — моя история.

Нордберг зажег в камине скрученную бумагу и закурил сигарету.

— Фру Дафну так и не нашли. Игра в невидимку в Видванге осталась неразгаданной тайной в норвежской усадебной хронике. И эта тайна взывала к драматургам.

Директор Бёмер кивнул:

— Вы правы, в этой драме явно не хватает последнего акта.

— Типичный сюжет с запертой комнатой, — сказал Странд, который был усердным читателем детективных романов. — Эту тему постоянно варьирует Джон Диксон Карр.

— Вот и я разработал свой вариант этой темы, — сказал Нордберг. — Правда, в моей истории речь скорее идет о «запертом доме». Эта старая загадка давно не давала мне покоя, и наконец мне показалось, что я нашел подходящее объяснение. — Он глубоко затянулся и снова обдал дымом единорога. — Но и в найденном мною объяснении не обошлось без единорога.

— Позвольте вопрос, — начал доктор Карс и откашлялся. — Все подробности в этой вашей новелле соответствуют историческим данным? — Представитель науки занес руку над свободой творчества. Интонация, с которой было произнесено слово «новелла», не оставляла сомнений.

— Я ждал этого вопроса. — Нордберг с улыбкой отразил выпад доктора Карса. — Признаюсь, кое-что я здесь приукрасил, чтобы лучше передать атмосферу того времени. Я прочитал вам заготовку, да простит меня доктор Карс, к художественному произведению. Но основная суть соответствует историческим документам. Эта история изложена в мемуарах бывшего лейтенанта, а в последствии генерал-майора, Стабелля.

— А что вы скажете насчет образа несломанной снежной печати, которая лежала на Видванге? — начал было директор Бёмер.

— Это исторический факт И найденный на чердаке пустой бокал тоже. Даже слова фрекен Матильды «мне дурно» я нашел в одном из источников.

— Ну, а продолжение? — спросил Странд. — Ты нас всех заинтриговал.

— Сперва я должен кое-что добавить к тому, что уже рассказал. Вскоре после той декабрьской ночи не стало и двух других действующих лиц этой драмы. Пребен Берле отбыл в Датскую Вест-Индию и через год умер там от тропической лихорадки. Камергер Хамел стал затворником и погрузился в черную меланхолию, он тоже умер в 1803 году. Видванг перешел во владение к другой ветви рода Хамелов, а в военной кампании 1814 года усадьба опять сыграла свою загадочную роль, — но это уже другая история. С конца прошлого века усадьба принадлежала муниципалитету, и нынче там музей. Эта усадьба — уникальная достопримечательность, поскольку полностью сохранился ее интерьер, в отличие от Эйдсволла или других усадеб, обстановка которых была распродана во время волны банкротств, прокатившейся по Норвегии в двадцатые годы прошлого века. Со времен камергера Хамела в доме ничего не изменилось. Идеальное место для писателя, который находится «в поисках утраченного времени». Ну, а теперь, — Нордберг сделал глоток коньяка, дабы раньше времени не иссяк талант рассказчика, — на сцене появляется моя скромная персона.

Несколько лет назад одна из коммун Эстфолла обратилась ко мне со странной просьбой. Меня попросили написать четверостишие для пьедестала нового памятника. Руководство коммуны находилось в безвыходном положении: открытие памятника должно было состояться через месяц, а на пьедестале обнаружилось пустое пространство, куда так и напрашивалось стихотворение. Комитет по открытию памятника перевернул вверх дном всю нашу классическую литературу, но не нашел ни одной подходящей цитаты. Не мог бы я срочно написать для них четыре строки в духе Бьёрнсона?

Дело было необычное, но оно меня заинтересовало — не каждый день твои стихи высекают на граните. Я взялся за работу и приложил все усилия, чтобы выполнить ее как можно лучше, — слова, выбитые на камне, живут дольше, чем на бумаге. Руководство коммуны было в восторге. Какой бы мне хотелось получить гонорар? Председатель коммуны написал мне, что за помощь, оказанную в трудную минуту, я могу рассчитывать на приличное вознаграждение.

Однако, когда я взялся за этот заказ, у меня была своя тайная мысль. Как вам известно, Эстфолл в старину назывался уездом Смоленене. И в той самой коммуне, где должен был открыться памятник, находилась усадьба Видванг. Я ответил председателю коммуны, что поскольку заказ весьма необычный, то я хочу, чтобы и гонорар тоже был необычный. В качестве гонорара я просил позволить мне прожить две недели в Видванге вместе с двумя моими друзьями. Дело было в декабре, а музей принимал посетителей только в летний сезон. Я объяснил, что просьба моя вызвана желанием глубже изучить культуру и историю прошлого, и давал слово сохранить убранство усадьбы в целости и невредимости. Через три дня я получил торжественное официальное послание, в котором говорилось, что руководство коммуны рассмотрело мою просьбу и единогласно постановило ответить на нее положительно. Заботу об отоплении коммуна брала на себя. Ей-богу, чиновники бывают лучше, чем мы о них думаем.

Я как раз начал работать над пьесой о тайне Видванга и тут получил уникальную возможность продолжить работу на месте событий. Друзья, которых я пригласил с собой, были двое молодых актеров, Герт Вегнер и Элисабет Дарре. Я люблю работать с актерами, когда пишу пьесу, — можно сразу проиграть диалог, проверить сценические возможности того или иного эпизода. С этими актерами я уже работал и раньше, когда писал небольшую комедию, и эксперимент оказался весьма успешным. Эти актеры удивительно угадывали стиль, необходимый для исторических ролей, незадолго до того они превосходно сыграли в драме Ибсена «Фру Интер из Эстрота», Герт исполнил роль Нильса Люкке, Элисабет — Элины Гюльденлёве.

Нынче не так много актеров, которые могли бы исполнить роль молодого светского льва прошлого века, умевшего держаться с утонченным достоинством. Вряд ли кто из актеров сможет поднять лорнет, но так, чтобы зрителям почудилось, будто они услышали звуки менуэта. Зато Герт Вегнер был просто создан для роли Пребена Берле. Да и актрис, которые могли бы легко и изящно порхать на балу в старинной усадьбе, тоже раз два и обчелся. Не каждой актрисе дана способность обмахиваться веером с изображением фавна, носить золотистую тунику и хранить великую тайну наполеоновской эпохи. Что касается Элисабет Дарре, она была для меня олицетворением фру Дафны.

Декабрьским утром мы подъехали к усадьбе Видванг При виде господского дома Герт Вегнер почтительно притормозил автомобиль.

— Господи, ну и красотища! — воскликнул он.

Действительно, маленький барочный дворец — зрелище для лесного норвежского ландшафта неожиданное. Видванг стоит на широкой возвышенности, открытое пространство которой нарушается горными уступами и купами деревьев. В центре вытянутого, сверкающего окнами фасада высится парадный вход, точно такой же, как в Версальском дворце, к нему ведут две лестницы, которые наверху сливаются в одну. С двух сторон к дому примыкают внушительные флигели. Дом окружен английским парком с дубами и липами, поодаль возвышенность окружает еловый лес. В этом вообще-то густонаселенном уезде усадьба стояла в гордом одиночестве, и занесенные снегом поля лишь подчеркивали ее уединенность. В тот месяц, когда мы приехали в Видванг, выпало столько же снега, сколько в декабре 1802 года. Мне повезло, что довелось побывать там именно зимой и именно в декабре.

Я видел много норвежских усадеб, но ни одна не очаровала меня так, как эта. К тому времени я уже успел побывать в ней дважды, и с каждым разом ее чары действовали на меня все сильнее. Но одно дело посетить усадьбу как музей, а другое — пожить в ней.

Элисабет смотрела на дом из окна машины круглыми глазами.

— Когда его построили?

— Часть фундамента сохранилась с 1500 года, — сказал я. — Первоначально усадьба принадлежала королевской семье. Но после 1660 года, когда распродавалась королевская собственность, усадьба стала родовым имением Хамелов. В начале восемнадцатого века дом был перестроен и принял свой нынешний облик.

Я бы мог водить по Видвангу экскурсии.

— Да это же настоящий замок! Смотри, какие стены!

— Стены сложены из валунов, скрепленных строительным раствором.

Я знал все об этой усадьбе.

Герт включил мотор, мы подъехали к дому и начали выгружать вещи. Багаж у нас был немалый, мы привезли с собой кое-какое театральное оборудование и костюмы, которые Элисабет и Герт взяли напрокат в театре. Планы у меня были грандиозные: работая над пьесой, я собирался превратить в сцену весь дом.

Сторож отпер дом и показал нам наши комнаты: три маленькие спальни на первом этаже во флигеле для прислуги. Элисабет была несколько разочарована — она рассчитывала, что будет спать на кровати под пурпурным балдахином. Сторож объяснил нам, как топить печи, и велел соблюдать осторожность со свечами. После этого он удалился, и больше в этой саге о нем не говорится. Дом был целиком в нашем распоряжении.

Мы отправились в увлекательное путешествие по своим новым владениям. Это был уже не музей. Все веревочные заграждения вокруг мебели были сняты. Расплачиваясь со мной, коммуна проявила широту: нам было позволено не просто жить в доме, но и пользоваться всем, что в нем находилось.

В первом же зале внимание Герта привлекли стены. Он стучал по панелям и прислушивался.

— Оставь, Герт, — сказал я. — За полтора века дом излазили вдоль и поперек. В нем не осталось ни одной укромной комнатки, ни одного тайника, ни единого замурованного в стену скелета.

— Плохи дела. — Герт засмеялся и покачал головой. — Как же ты в таком случае будешь работать над пьесой?

Другая комната была увешана портретами представителей рода Хамелов, это была семейная галерея. Со стен на нас смотрели владельцы и владелицы Видванга, лица у них были замкнутые и надменные. В каждом портрете отразилась ненависть художника к аристократам, и месть его состояла в том, что он хотя бы на полотне лишал свою модель жизни. Так написать портреты аристократов мог бы разве что Робеспьер.

Элисабет пристально разглядывала портреты дам.

— Ни за что не поверю, чтобы одна из этих мумий была фру Дафна. Где ее портрет, Алф?

— Здесь ты его не найдешь. Камергер Хамел распорядился убрать его после исчезновения жены.

— Как, по-твоему, она выглядела?

— Ну, разумеется, как ты. Иначе зачем бы я тебя сюда привез?

Элисабет заглянула в соседнюю комнату.

— А я все-таки попробую найти место, где висел ее портрет.

Мы поднялись на второй этаж и зашли в библиотеку Нетрудно догадаться, что так жадно высматривали за стеклами книжных шкафов люди, оказавшиеся здесь впервые.

— Увы! Книгу по черной магии вы здесь тоже не найдете, — сказал я. — Камергер Хамел не захотел оставлять ее у себя, и это вполне понятно.

— Как, и книгу тоже? — Вопрос был чисто женский. — Но почему?

— В свое время узнаешь.

Я еще не изложил им свою версию разгадки этой полуторавековой тайны, пока что им был известен только эпизод с игрой в прятки и колдовским зельем. Я дал прочитать им это место в рукописи, просто чтобы у них были кое-какие сведения, прежде чем они начнут осматривать дом, — эмоциональный фактор усиливает впечатление.

— Ты же знаешь, что я жутко любопытная, Алф!

— Потерпи. Искусство требует жертв.

— Уфф! — Больше она ни о чем меня не спрашивала.

На полке в кабинете, который, судя по всему, должен был принадлежать женщине, стояла музыкальная шкатулка в стиле рококо. На крышке с двух сторон стояли маленькие куклы: Пьеро и Пьеретта.

— Ой! — воскликнула Элисабет, показывая на них. — Можно их завести?

— Вообще-то инструкция запрещает…

— Герт, заведи, пожалуйста!

И Герт нарушил инструкцию. Куклы медленно поплыли по краю шкатулки, а изнутри послышалась нежная серебристая мелодия. Пьеро, взметнув шелковые рукава, протянул к Пьеретте руки. Она тоже потянулась к нему, но приблизиться друг к другу они не могли.

— Слышишь, какая печальная мелодия? — сказал я Элисабет. — Бывало, фру Дафна стояла и слушала ее. И смотрела на несчастных кукол. Она и сама была несчастна.

Завод кончился — Пьеро и Пьеретта так и замерли с протянутыми друг к другу руками. Элисабет не сводила глаз со шкатулки.

— Да нет, она была вполне счастлива. Только иногда ей бывало страшно.

Я удивился:

— Что ты имеешь в виду?

Но Элисабет уже была в коридоре.

— Хочу посмотреть чердак!

Воздух наверху был тяжелый и спертый. Густая серая пыль словно дым клубилась в полоске света, проникавшего через окно. Пахло одеждой вековой давности, старыми, ненужными предметами, истлевшей тканью, ржавчиной. Старый чердак — это кладбище вещей.

У стены, как и полтора века назад, стоял длинный сундук. Он потемнел, и его поверхность покрылась черными пятнами, точно он долгое время пролежал под землей. Ничего удивительного, что его не любили открывать, он выглядел так, словно хранил внутри человеческие останки. Мы с Гертом вместе подняли скрипящую крышку, внутри зияла сумрачная пустота.

— По-твоему, этот сундук имеет отношение к исчезновению фру Дафны? — спросил Герт. — У меня такое чувство…

Вдруг Элисабет громко вскрикнула. Мы обернулись. Она смотрела в маленькое чердачное окошко. Она что-то увидела за пыльным стеклом.

— В чем дело, Элисабет? — Мы с Гертом подошли к ней.

Она показывала на заснеженную поверхность земли.

— Вон… Видите? — испуганно спросила она.

Шел снег. Все было неподвижно, и только снежинки медленно падали на оцепеневшую землю, и от этого вокруг становилось еще белее и тише. На горизонте чернел застывший лес. Высокие раскидистые дубы у дома были похожи на снежные розы, разбросанные по декабрьскому небу.

— Ничего там нет. Снег да деревья, — пробормотал Герт.

— Ох… Мне показалось. — Элисабет со смущенным лицом отошла от окна.

Она кивнула в угол, словно хотела переключить наше внимание:

— Пустой бокал нашли в том углу, правда?

* * *

Наступил вечер. Мы сидели в столовой, в подсвечниках горели свечи — керосиновые лампы нарушили бы атмосферу начала прошлого века. На большом дубовом столе лежал чемодан с театральным реквизитом — нарядами, париками и прочим добром. Герт стоял прислонившись к стене и учился пользоваться лорнетом. Элисабет сидела, держась безупречно прямо, как того требовала мебель в стиле Людовика XVI, на коленях у нее лежала диадема из поддельных бриллиантов. Оба, и Герт и Элисабет, внимательно слушали мое небольшое вступление перед репетицией. Я наконец решил посвятить их в тайну Видванга.

— Существует, пожалуй, единственное объяснение, которое не противоречит всем известным фактам, — начал я. — И состоит оно в том, что фру Дафна и Пребен Берле любили друг друга и готовили план бегства фру Дафны из Видванга.

Это, конечно, весьма романтическое толкование. Но вспомните, ведь шел 1802 год, над Европой только что загорелась звезда романтизма. Только что вышел «Голубой цветок» Новалиса. Фру Дафне не оставалось ничего, как искать свой «голубой цветок» в Датской Вест-Индии вместе со своим возлюбленным.

Раздалось шуршание — это Элисабет беспокойно задвигалась на своем стуле. Герт с улыбкой поигрывал лорнетом.

— Я ждал чего-нибудь подобного.

Я продолжал:

— Давайте остановимся на деталях, которые вам известны из моей рукописи. Я опирался на мемуары Стабелля.

Кто первый предложил воспользоваться рецептом черной магии для игры в прятки? Фру Дафна и Пребен Берле, а их охотно поддержала дама с веером, подруга фру Дафны. Именно фру Дафна попросила мужа показать гостям книгу черной магии. А Пребен Берле отыскал в ней нужный рецепт и исподволь подсказал идею игры.

Фру Дафна покидает гостей, чтобы заняться приготовлением колдовского зелья. Чуть позже мы попадаем на кухню, где служанки испуганно глазеют на котел, который им запрещено трогать. Но где же сама фру Дафна? На кухне ее нет. Однако там появляется чудачка камеристка, которая устраивает настоящий переполох. Вопрос: кто она на самом деле?

Я выдержал театральную паузу и вынул из чемодана очки в старинной оправе.

— Нам известно, что фру Дафна наняла камеристку всего за несколько недель до бала. Мне удалось выяснить, что ее комната помещалась на господской половине и граничила со спальней фру Дафны. В этом было свое удобство, если вспомнить, что в обязанности камеристки входило помогать госпоже при ее туалете, а также одевать и раздевать ее. Юной хозяйке усадьбы, которая по нескольку раз в день меняла наряды, камеристка нужна была под рукой.

И тут меня осенила мысль: за все эти недели, что фрекен Матильда жила в доме, ее ни разу не видели вместе с госпожой. Впрочем, удивляться тут нечему. Характер ее обязанностей требовал, чтобы они с госпожой находились в спальне один на один.

Я вынул из чемодана и положил рядом с очками шаль, большой кружевной чепец и накладные букли.

— Короче говоря, я считаю, что фру Дафна и фрекен Матильда — одно лицо. Весь день фру Дафна только и делала, что переодевалась и меняла облик: то она была хозяйка усадьбы, то — камеристка.

Снова под Элисабет скрипнул стул, она слушала меня с особым вниманием.

Я продолжал:

— В моей рукописи упоминается еще одно важное обстоятельство, о котором я также узнал из мемуаров Стабелля: фру Дафна «играла в театре». И для меня это поставило последние точки над i.

Своим спектаклем она заморочила и служанок на кухне. В первом акте таинственность нагнетается, благодаря всевозможным предметам на кухонном столе, а также котлу, который запрещено трогать. Во втором акте появляется фрекен Матильда, и разыгрывается сцена с зубом покойника, исчезнувшим из медальона. Фру Дафна то и дело меняет облик и справляется с этим виртуозно. Все усилия брошены на то, чтобы посеять панику среди слуг. И она достигает своей цели: левый глаз Марты стал косить еще больше, Петрина хочет убежать домой, а кучер при возгласе «ведьма!» с грохотом роняет поленья. Слугам слышится даже шуршание помела по крыше.

Кто же в конце концов высекает последнюю искру, за которой следует взрыв? Конечно, все та же камеристка — в третьем акте. Она рассказывает о том, что видела на чердаке. Для подготовленной аудитории — это попадание в яблочко. Публика уже не ставит под сомнение подлинность происходящего и в страхе покидает театр. Между прочим, — а это главное! — и сама камеристка.

Фрекен Матильда, она же фру Дафна, держит путь в Христианию, где в гавани ее ждет шхуна.

Я сложил ладонь парусом и дунул в нее.

— Вперед в Атлантику! Прощайте навсегда!

Мое драматическое выступление сменилось паузой.

— Неплохо, — одобрил Герт. — А как быть с пустым бокалом на чердаке? И как ей удалось заполучить именно тот бокал, который нужно?

— Ну это проще простого, ведь наполняла бокалы она сама. Гостям вынесли бокалы с настоящим вином. Бокал с колдовским зельем она оставила себе. Видел же один из участников игры ее на чердачной лестнице. Отнести бокал на чердак и спуститься вниз дело одной минуты. Потом видели, как она заходила в спальню. Там-то она и переоделась за запертой дверью. А вышла уже из комнаты камеристки.

Таким образом она исчезла, не оставив никаких следов. Следы появились только через час, и оставила их убегавшая из дома прислуга.

Герт задумался.

— И, таким образом, не нашли ни фру Дафны, ни ее платья, ни веера?

— Пока велись поиски, бальное платье лежало в комнате у камеристки, спрятанное в саквояж. А потом фрекен Матильда, подхватив свои вещи, убежала.

Герт, по-видимому, был удовлетворен таким объяснением, но у него оставался еще один вопрос.

— И все-таки за довольно короткое время ей нужно было трижды поменять облик. В библиотеке она — фру Дафна, на кухне — камеристка, в столовой снова фру Дафна. На чердаке и во время последней сцены на кухне она опять камеристка. Неужели это возможно?

— И это говорит актер! Элисабет, подойди к нам.

Элисабет подошла и встала передо мной. Я надел ей на голову черный парик с красиво уложенной наверху косой, закрепил на лбу диадему и вложил в руку веер.

— Вот так. Теперь ты — фру Дафна.

Она, легкая, как эльф, сделала несколько па менуэта и приблизилась к высокому зеркалу. Осмотрела себя внимательно, грациозным жестом поправила диадему и обернулась к нам. Поверх веера на нас смотрела царица бала — между нами и ею пролегло сто шестьдесят лет.

— Великолепно! Подойди-ка еще раз.

Я снял с нее диадему и надел очки. Поверх парика натянул кружевной чепец, лоб и виски закрыл седыми буклями. На плечи накинул шаль.

— А теперь ты — фрекен Матильда.

Элисабет Дарре славилась своей способностью перевоплощаться, в руках хорошего режиссера она была как кусок глины. На сцене в каждой новой роли она менялась до неузнаваемости: менялись даже ее рост и форма головы. В один миг Элисабет постарела на тридцать лет. Усохла и сгорбилась. Она потирала костлявые руки старой девы, словно чувствовала, что ее вот-вот разобьет приступ ревматизма. Глаза ее близоруко щурились, походка стала неуклюжей, и она произнесла несколько жалобных фраз на безукоризненном языке, который был характерен для уроженцев Христиании. Словно по мановению волшебной палочки, юная газель превратилась в старенькую мышку, пугливую, но с хорошими манерами.

— Браво! — вскричал Герт и захлопал в ладоши. — Верю!

Но сама Элисабет не верила. Она быстро подошла к столу и сняла очки. Буквально сорвала с себя шаль, чепец и букли. Покончив с этим, она сказала коротко и без обиняков:

— Полная ерунда!

— Что ты сказала? — Это было как гром среди ясного неба.

— Я сказала: полная ерунда! — Ее тон не допускал возражений. — Зачем фру Дафне нужно было из своего побега устраивать мелодраму? Она могла уехать, когда ей вздумается.

— Каким образом?

— Найти предлог — нет ничего проще! Ну, например, захотела повидать друзей в столице, да мало ли что. К чему вся эта возня: черная магия, колдовское зелье, пустой бокал на чердаке, бегство перепуганной прислуги? — Она махнула рукой на стол, где валялись очки, букли и чепец. — К чему все это?

— К тому, что моя драма повествует о женской натуре. — Я расправил грудь, готовый отстаивать свое авторское достоинство. — Фру Дафну окружала унылая снежная пустыня, рядом был старый муж, а она жаждала жизни, страстей, переживаний. Ты вот говоришь — мелодрама.

Но ведь она, как и ты, была актрисой, ей нравилось играть. К тому же, превращая свой побег в столь грандиозную мистификацию, она брала реванш за свое тягостное замужество.

— А почему ты решил, что оно было для нее непременно тягостное? — Элисабет сложила руки на груди, она и не думала отступать. — Подобное представление о женщине может родиться только в фантазии женоненавистника.

Тут уж я возмутился не на шутку. Я привык к всевозможным выходкам детей Мельпомены, но все имеет свои пределы. Ни один драматург не потерпит, чтобы актер учил его, как надо писать.

— За все полтора века я — единственный, кто нашел приемлемое объяснение этой загадки, и оно гениально, если можно так сказать про себя, — запальчиво проговорил я.

— В таком случае, прошу прощения! — сказала Элисабет с издевкой.

Герт попытался восстановить мир:

— А мне кажется, в этом что-то есть. — Он постучал пальцами по рукописи, лежавшей на столе. — К тому же Алф, как хороший фокусник, не сразу демонстрирует все свои трюки.

— Вот именно, — подтвердил я.

Элисабет потянулась за рукописью:

— Я хочу взглянуть.

Но я придвинул папку к себе.

— Нет уж, извини, фокусники не раскрывают заранее своих секретов.

Я взял только два листка, которые лежали поверх папки, и протянул их Элисабет и Герту.

— Проглядите эти сцены. Завтра утром у нас будет репетиция.

* * *

Мы пожелали друг другу доброй ночи и разошлись. Я прилег не раздеваясь, сна не было ни в одном глазу. Мне было не по себе, я нервничал. И дело было не только в стычке с Элисабет, сам дом действовал на меня угнетающе.

Принято считать, что привидений не существует, что они — плод воображения, в крайнем случае — редкая форма галлюцинаций. Однако видимые и слышимые призраки — это не что иное, как специфическое проявление повседневной реальности. Каждый дом, в котором когда-то жили люди, становится домом с привидениями. Призрак гостеприимства встречает нас на пороге, призрак меланхолии взирает на нас с поблекших обоев, призрак бесплотной эротики шевельнется в старинной супружеской постели — и уже никто не ляжет в нее. Если давно умершая хозяйка любила смотреть на розы в хрустальной вазе, призрак ее восхищения сохранится в хрустале, как электрический заряд — в лейденской банке.

Стоит мне войти в какой-нибудь дом, и я сразу моту определить, «добрый» он или «недобрый». Видванг был сказочным местом, но домом он был «недобрым». Чем-то хмурым веяло от потолка, на каждом предмете лежала печать уныния, в коридоре притаился страх… Я вскочил. Мне хотелось заглушить ощущение тревоги работой над пьесой.

Я разложил на столе все необходимое для работы — документы, наброски, черновики, но никак не мог найти нужные мне записи. Неужели я забыл взять их с собой? Однако я отлично помнил, что видел их в своей папке, когда мы сидели в столовой. Правда, уйдя, я забыл папку на столе, мне пришлось вернуться за нею. Неужели Элисабет успела стянуть из нее несколько листков? Она с таким любопытством тянулась к моей папке. Я становлюсь принципиально подозрительным, когда дело касается женщин. А Элисабет вечером вела себя в высшей степени по-женски, и ее поведение вызвало у меня скорее раздражение, чем восторг.

Мне захотелось немедленно выяснить, не взяла ли она мои бумаги. Поэтому я постучался к ней. На мой стук никто не ответил, и я вошел. Элисабет в комнате не было, постель стояла несмятая.

Ее определенно не устроил флигель для прислуги. Очень на нее похоже, подумал я, небось перебралась на кровать под балдахином.

Я направился в господскую половину. Возле двери, ведущей в спальню фру Дафны, я остановился, поскольку увидел тонкий луч света, пробивавшийся сквозь замочную скважину. Не постучавшись, я осторожно открыл дверь.

На кровати под балдахином Элисабет не оказалось. Она сидела в противоположном конце комнаты спиной к двери, перед бюро, на котором горели две свечи.

Убранство комнаты говорило о том, что в ней когда-то жила молодая женщина. На обоях был нежный рисунок, изображавший цветы вишни. На тумбочке возле кровати стоял трогательный маленький тазик с кувшином, здесь она мыла свои крохотные ручки. Такой умывальник мог стоять в кукольном доме. Слева у стены стоял туалетный столик, над ним висело дамское зеркало времен Директории, перед которым наводила красоту хозяйка дома. Пламя свечи освещало зеркало, и в нем я увидел профиль Элисабет. В зеркальной раме ее профиль выглядел удивительно красиво, словно был помещен сюда специально.

Она не обернулась, когда я вошел, как будто не слышала. Ее взгляд был устремлен на стену, и руки были молитвенно сложены. Мне и в самом деле показалось, что она молится.

Я тихонько подкрался и встал у нее за спиной. И тут я понял, что так приковало ее внимание. В полумраке это можно было разглядеть только вблизи. Собственно, никакого предмета у нее перед глазами не было, это был след от предмета. Светлое прямоугольное пятно, оставшееся на обоях после висевшей здесь когда-то картины.

— Элисабет!

Даже не вздрогнув, она медленно обернулась. Значит, притворялась, будто не слышала, как я вошел, играла. Она любила играть. Во мне всколыхнулось раздражение, я прекрасно понял, что означала ее теперешняя поза.

— Так вот ты где? — Я упер руки в бока и насмешливо смотрел на нее.

— Да, здесь… — Взгляд у нее был отрешенный.

Я показал на светлый прямоугольник:

— Прекрасный образ Марии с младенцем, не правда ли?

— При чем тут Мария с младенцем? — не поняла Элисабет.

— Хватит играть! Откуда ты узнала, что здесь висела икона?

— Я этого не знала.

— Не притворяйся! Дафна была гречанка, а стало быть, греческого вероисповедания, и на этом месте у нее висела икона.

— Я понятия не имела о ее религии… — Элисабет растерялась.

— Как бы не так! — В моем голосе появились инквизиторские нотки. — Ты все-таки умудрилась сунуть нос в мои записи, которые я забыл в столовой. Кстати, они случайно не у тебя?

Элисабет встала.

— Что ты хочешь сказать? — с негодованием спросила она.

— Ты меня прекрасно поняла. Ведь ты сама призналась, что патологически любопытна. Короче, у меня пропали кое-какие бумаги.

— Я никогда не трогаю чужих бумаг!

В ее голосе слышалось такое неподдельное негодование, что я даже растерялся, но ненадолго.

— Но если так, почему ты села в позе молящейся гречанки при двух свечах и перед следом от иконы?

Она вдруг смутилась.

— Не знаю… Что-то, видно, навело на мысль… Я стараюсь проникнуться атмосферой дома.

— Атмосферой, пожалуйста, но не моими бумагами. Спокойной ночи!

Мой гнев пропал, когда, вернувшись в свою комнату, я нашел потерянные листки — они упали за комод. Выходит, Элисабет к ним не прикасалась. Оказывается, я был несправедлив к женщине.

* * *

На следующее утро мы приступили к работе. Столовая служила нам репетиционным залом.

Я дал Элисабет общие указания относительно роли фру Дафны. Например, она должна была говорить с легким акцентом, как говорила настоящая фру Дафна, о чем пишут в своих воспоминаниях люди, знавшие ее. Мы немного порепетировали акцент, и тут мне был задан вопрос, который мне совсем не понравился:

— Если она говорила с акцентом, то как она могла воспроизвести безупречную городскую речь фрекен Матильды?

Моя версия дала трещину, все здание грозило рухнуть. Но я успел подставить подпору.

— Ты же знаешь, как это бывает, Элисабет. Ты сама играла роли на диалекте, на котором никогда раньше не говорила.

Элисабет сморщила носик.

— Но это все равно заметно. К тому же она иностранка…

— Иностранку может скрыть акцент, если будет очень старательно артикулировать, — перебил я ее. — Давай попробуем.

Я сел за стол и положил перед собой лист бумаги.

— Возьмем ту сцену, где камергер Хамел и его жена читают список гостей, которых они хотят пригласить на зимний бал… Я буду за камергера Хамела. Встань рядом, так чтобы ты тоже могла заглядывать в список.

Элисабет встала справа.

— Но почему Дафна должна стоять?

— Потому что она почти на сорок лет моложе своего мужа. — Я положил руку на лист бумаги. — Это наш список. Реплики помнишь? Отлично, начинаем.

Герт поодаль изображал заинтересованную публику. Элисабет перегнулась через мое плечо и превратилась в хозяйку Видванга. Я старался, как мог, превратиться в пожилого почтенного камергера. Мы начали:

Камергер (читает)-. Советник Блок с супругой…

Фру Дафна (кивает): М-м…

Камергер: Уездный предводитель Воллник с супругой…

Фру Дафна (украдкой зевнув): Да, их, пожалуй, не избежать.

Камергер: Подполковник Карстенсен…

Фру Дафна (наклоняется и заглядывает в список): Без супруги?

Камергер: Она больна.

Фру Дафна (с облегчением): Хоть на этот раз мы будем избавлены от ее приступов мигрени, а то они у нее начинаются, как только ее муж выпьет пуншу.

Камергер (смотрит на нее с укором, строго покашливает): Хм! (Читает дальше): Генерал-интендант с супругой…

Фру Дафна (с тоской): И никого моложе шестидесяти пяти?

Камергер: Молодые в списке идут после пожилых, мой друг. (Читает дальше): Лейтенант Стабелль с невестой, фрекен фон Сибберн… Магистр Пребен Берле…

До сих пор все шло прекрасно. Но тут последовала пауза, которая не была предусмотрена ремарками. Элисабет не подавала реплику.

— Магистр Пребен Берле! — повторил я внушительно.

Снова никакой реакции. Я взглянул на Элисабет. Она с безучастным видом смотрела перед собой.

— Ну? — подгонял я ее.

— Что? — рассеянно, как бы издалека, спросила она.

— Ты должна сказать: «Пребен Берле? Зачем ты его пригласил?»

Элисабет как будто проснулась.

— Прости, но я бы эту реплику выкинула.

Я заметил, что Герт с недоумением смотрит на Элисабет из своего «партера», точно он не узнавал ее.

— Абсолютно исключено! — возмутился я. — Это же ключевая реплика в сцене. В ней сказывается нервозность фру Дафны. Она же боится, что муж догадается о ее отношениях с Пребеном Берле.

Я снова взялся за список.

— Повторим: «Лейтенант Стабелль с невестой, фрекен Сибберн… Магистр Пребен Берле…»

Новая пауза. Элисабет, как и в прошлый раз, молча смотрела в пространство.

Я решил подсказать ей:

— Пребен Берле? Зачем ты его пригласил?

Бесполезно. Элисабет только покачала головой.

— Прости, но у меня не получается произнести эти слова… Я… — Она пыталась найти подходящее слово. — Вряд ли фру Дафна могла это сказать, — закончила Элисабет неуверенно.

— Что? — Я вытаращил глаза. — Как это вряд ли?

— Очень просто. Мне кажется, она этого не говорила, — сказала Элисабет на этот раз убежденно.

— С чего ты это взяла?

— Не знаю.

Герт встал.

— Возьми другую сцену, Алф!

Случается, что когда репетируется какая-нибудь сцена, на актера вдруг находит упрямый стих. Режиссеру ничего не остается, как отложить эту сцену и перейти к другой. Герт дал верный совет. Я подумал, что, может быть, на Элисабет плохо действует мое партнерство — за последние сутки между нами установились натянутые отношения. Пусть порепетирует в паре с Гертом.

Мы попробовали две короткие сцены, в которых действуют фру Дафна и Пребен Берле, они прошли как по маслу. Но на третьей сцене опять произошел сбой.

Пребен Берле и фру Дафна должны были стоять у окна и смотреть на заснеженный пейзаж. Фру Дафна сравнивала свою постылую, скудную событиями жизнь в Видванге с окружающей природой. А Пребен Берле расписывал ей теплую, красочную страну за океаном. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился камергер. Пара должна была молниеносно переменить тему разговора.

Мои актеры заняли свои места, а я отошел к двери, чтобы в нужный момент известить о появлении камергера.

Я ждал, когда они начнут диалог. Но они не начинали. В чем дело? Герт, как и требовалось, стоял и смотрел в окно. Зато Элисабет повернулась к окну спиной. Диалог и не мог получиться, потому что начинался он с того, что фру Дафна показывала на деревья.

Я махнул Элисабет рукой.

— Повернись, Элисабет! Ты должна смотреть в окно.

Она же, как будто назло, продолжала стоять спиной к окну.

— Да повернись же ты! Выгляни в окно!

Тут я заметил, что она судорожно сцепила руки.

— Не могу! — Голос у нее был такой же испуганный, как вчера на чердаке, когда ей что-то померещилось за окном.

— То есть как это не можешь?

Не поворачиваясь, она показала головой на окно:

— Там что-то есть.

Через мгновение я был у окна.

Заиндевелые деревья. Снег.

— Ты что-нибудь видишь, Герт?

— Нет, ничего. — Однако Герт смотрел не столько в окно, сколько на Элисабет.

Я положил руку ей на плечо.

— Ну, что с тобой, Элисабет?

— Ничего. — Она провела рукой по глазам, рука ее чуть дрожала. — Верно, глаза у меня не выдерживают этой ослепительной белизны.

Снова «стих»? Может, она заболела? Ее взгляд был одновременно и испуганным, и молил о пощаде.

— Может быть, возьмем другую сцену?

Мы так и сделали. Новая сцена, где играли они вдвоем с Гертом, прошла гладко. Но вот дело дошло до свидания в охотничьей комнате. И тут случилось неожиданное.

Это была самая живописная комната в доме. Владельцы Видванга были страстными охотниками. Стены комнаты были увешаны охотничьими атрибутами прошлого века: оружием и трофеями. Влюбленную пару я поместил в углу, где между двумя скрещенными старинными ружьями висел старинный зеленый егерский картуз.

— Самое подходящее место для влюбленных, — сказал я. — Счастливый охотник, добыча твоя!

Герт и Элисабет начали диалог. После нескольких реплик я их прервал:

— Ты должна его чувствовать, Элисабет. А ты играешь так, будто Пребен Берле для тебя пустое место.

Что было на ее лице? Отчаяние или упрямство? Скорее всего опять безучастность. Как бы нехотя она обронила:

— А разве это не так?

— Нет, не так! — Я был уже сыт по горло ее неуместными выходками. — Соберись! Поехали дальше, Герт, твоя реплика.

Они продолжили:

Пребен Берле: Дафна, ты чахнешь здесь, как бабочка в склепе!

Фру Дафна (улыбается)-. Но зато у меня есть крылья…

Пребен Берле: Это верно, любимая! (Подходит к фру Дафне и раскрывает руки для объятия.)

И вот тут произошло нечто фантастическое.

На стене, позади Элисабет, висел хлыст для верховой езды. Когда Герт приблизился к ней, она отпрянула, сорвала хлыст с гвоздя и ударила Герта по руке.

Удар получился сильный, но Герт был так ошеломлен, что даже не вскрикнул. Он только схватился за руку.

— Господи! — только и сказал он.

Добавить было нечего.

Я вскочил со стула, чтобы обезоружить ее и предотвратить следующий удар. На миг мне показалось, что она сошла с ума. Но тут она словно вышла из транса и с удивлением увидела у себя в руке хлыст. Она торопливо повесила его на место. Несколько секунд Элисабет была отгорожена от нас гнетущим молчанием. Ее отчаянный взгляд обращался то ко мне, то к Герту, она была не в состоянии объяснить нам свой поступок.

— Не знаю, что это со мной, — пробормотала Элисабет, — но мне нестерпимо, когда он… Прости, я не о тебе, Герт.

Герт Вегнер был молод, но уже имел достаточный театральный опыт. Его успели потрепать закулисные бури, он знал, что актерская жизнь — это беспокойное море, и давно не страдал морской болезнью. Как старый, добродушный шкипер, он примирительно похлопал Элисабет по плечу:

— Ну, ну, не расстраивайся, девочка…

— Не репетиция, а сущее наказание! — Я рванул на себе волосы и кинулся к двери. — Пожалуй, на утро хватит. Продолжим вечером.

* * *

Мне необходимо было пройтись по воздуху. Побродив с Тертом по лесу несколько часов, мы возвращались к дому. Мы побывали внизу, у реки, и видели остатки старой мельницы, которая во времена камергера Хамела принадлежала усадьбе.

Я шел по обочине дороги и бил прутом по сугробам. Во мне не утихало раздражение, а ударяя по белому и холодному снегу, я разряжался, к тому же снежная пыль приятно освежала лицо.

За всю прогулку мы ни разу не упомянули про Элисабет, это была болезненная тема. И первый коснулся этой темы я, кто-то же должен был начать.

— Тебе не кажется, что она немного того, Герт?

— Наоборот, по-моему, она в полном порядке, — убежденно сказал Герт. — Тут дело не в ней, а в чем-то другом.

Герт Вегнер мог казаться флегматичным, заурядным, даже скучным, но он великолепно разбирался в людях. Я всегда прислушивался к его суждениям, о ком бы он ни говорил.

— Впервые вижу ее такой, — сказал я. — С ней было всегда легко работать. И вдруг… одна причуда за другой.

Мне было обидно за свою драму.

— У Элисабет не бывает причуд, — спокойно возразил Герт. — Просто она очень непосредственна. Как и положено актеру.

— Хороша непосредственность! Кстати, как твоя рука? Ты держался джентльменом.

Герт на ходу подбрасывал ногой ледышку. Он был какой-то задумчивый.

— Я согласен, она ведет себя странно. Отказалась пойти с нами в лес. Между прочим, она не выходила из дому с тех пор, как мы сюда приехали. Даже в окно не хочет смотреть.

— Во всяком случае, когда я ее об этом прошу, — проворчал я.

Из кювета торчал сугроб, похожий на человека. Это ветер соорудил снежную бабу, заметя снегом старый пень. Своим прутом я снес бабе голову.

— Элисабет меня не любит.

— Ты глубоко ошибаешься, Алф.

Герт улыбнулся хорошо отрепетированной театральной улыбкой. Эта улыбка верно служила ему не в одном спектакле, где речь шла о взаимоотношениях мужчины и женщины.

— Почему же она принимает в штыки мою пьесу?

— По-моему, это не так. Я достаточно хорошо знаю Элисабет. Понимаешь, она очень чувствительна ко всему: к вещам, к месту. Я думаю, тут все дело в доме. Почему-то он плохо на нее действует.

Остаток пути мы прошли молча. Герт продолжал поддавать ногой ледышку, будто обкатывал твердую, холодную мысль. Мне тоже было о чем подумать.

Предметы и место… Несколько лет назад я написал рассказ, он назывался «Дом, который умел сочинять». Два писателя поселились на лето в старом доме у моря, чтобы вместе написать комедию. Работа шла прекрасно, они пекли сцены, как блины. Но вдруг они заметили, что отклонились от первоначального замысла — их комедия вот-вот грозила превратиться в трагедию. Они вернулись на исходные позиции, кое-что переписали, двинулись дальше, но незаметно для себя опять свернули с намеченного пути. Каждый раз, когда они возвращались к комедийному сюжету, их жизнь в доме становилась невыносимой: стены раздраженно трещали, хлопали не в меру общительные двери, красноречивые вещи сами собой оказывались у них на столе. Дом хотел рассказать свою историю.

Многие писатели могут поведать о своем уникальном опыте, и едва ли найдется хоть один истинный художник, который бы этого не сделал. Писатель может написать произведение на совершенно отвлеченную тему, никак не связанную с ним лично, так сказать, чистый плод воображения. А через несколько лет все сочиненное им обрушится ему же на голову. Получается, что он как бы заранее написал свой дневник.

Неужели что-то подобное предстояло пережить и мне? Мысль эта так захватила меня, что я прекратил рубить головы снежным сугробам.

Перед нами в лучах вечернего солнца лежал Видванг. Под карнизом крыши сверкал частокол сосулек. Белый фасад вырастал из белизны снега, как будто был творением зимней стужи. Однако и от черноты окон тоже веяло холодом, а окон в доме было много, и все они были черные. Их чернота усиливалась тайной, прятавшейся за ними, поэмой, вмерзшей в этот дом.

— Дом, который умел сочинять, — произнес я вслух.

Герт оторопело посмотрел на меня.

— Что ты сказал?

Я распахнул калитку в парк.

— Да так, мелькнула одна мысль.

* * *

Герт остался осматривать парк, а я пошел в дом и разделся. По пути в свою комнату я увидел в коридоре Элисабет. Она стояла и разглядывала что-то на потолке. Из маленького окошка на нее падал свет, и я опять поразился, до чего она прекрасна. На этот раз профиль ее имел другое выражение, не такое, какое было вчера в зеркале фру Дафны. Казалось, она разглядывает что-то очень забавное. Глаза у нее блестели, как у заигравшегося ребенка.

У меня под ногой скрипнула половица. Элисабет резко обернулась. Кровь отлила от ее лица, глаза погасли, в них мелькнул страх.

— Это я! — сказал я.

— Ты? — В голосе слышался уже не страх, а смертельный ужас.

Может быть, она не узнала меня в темноте? Я подошел ближе.

— Это я, а вовсе не привидение. Я, Алф. Алф Нордберг.

Я засмеялся, чтобы ободрить ее, и она рассмеялась вместе со мной, правда, несколько натянуто.

— Как ты меня напугал! — Она дотронулась пальцами до висков. — Ты прости, я такая взвинченная. Это из-за бессонницы. Я сплю здесь отвратительно.

— А ты иди и приляг сейчас, — велел я ей. — Ты должна хорошенько отдохнуть, чтобы блистать вечером на балу. В одиннадцать часов у нас будет костюмированная репетиция.

— Первый прогон? Как интересно! — Глаза у нее загорелись.

— Приятных сновидений!

Повелительным жестом я указал ей на ее комнату, и она покорно удалилась. Постепенно ее шаги затихли. Быстрые и легкие.

Я встал на то место, откуда она смотрела на потолок. Что она там увидела?

С потолка свисала паутина, на которой сидел паук. Большой, неподвижный, как лесной орех среди листвы.

* * *

Коммуна предоставила Видванг в наше распоряжение на две недели. Но из-за того, что случилось в ту ночь, мы прожили там не более двух дней.

Был поздний вечер, часы показывали одиннадцать. Я расставлял в столовой необходимый реквизит на столике рококо: две свечи в подсвечниках, между ними песочные чаш.

Я был одет камергером и чувствовал, что выгляжу очень внушительно в длинном фраке, узких панталонах и башмаках с пряжками. Благодаря пышному серебристо-седому парику, я ощущал себя и впрямь владельцем огромного имения. Я старательно загримировался, наклеил брови и теперь мало чем отличался от представителей рода Хамелов, портреты которых висели в семейной галерее.

Герт фланировал позади меня в костюме Пребена Берне. Он поправлял галстук и с удовольствием разглядывал в лорнет свое отражение в зеркале.

— Ну и как тебе на заре девятнадцатого века? — спросил я его.

Он галантно поклонился.

— Я чувствую себя превосходно, господин камергер. Но, к сожалению, не вижу прекрасных дам и не слышу веселого гавота.

Я указал на дверь, к которой он стоял спиной, и возвестил:

— Вот и прекрасная дама!

Вошла Элисабет. И будто солнце заглянуло в столовую. Поверх белого блестящего платья со шлейфом на ней была туника цвета утренней зари. Но волосы были чернее ночи с бриллиантовыми звездочками диадемы.

— О-о! Какая ты красивая! — вырвалось у Герта.

Элисабет присела перед ним в кокетливом реверансе и обмахнулась веером, на котором был изображен фавн, играющий на флейте. Герт подал ей руку. Другой рукой он уперся себе в бок и отвесил мне низкий поклон:

— Вы позволите, господин камергер?

— Я вам позволю, — сказала Дафна — Элисабет.

Они грациозно заскользили по паркету под мелодию Моцарта, которую напевал Герт.

— Превосходно! — воскликнул я голосом камергера Хамела. — Сперва праздник, потом — трагедия.

Вопреки предостережениям сторожа, я зажег свечи, вставленные в бра. Потом протянул Герту колпачок для тушения свечей.

— Молодой Пребен Берле гасит свечи. Начинается игра в черную магию.

Элисабет встала во главе дубового стола. Она обратилась к невидимым гостям, произнося слова с очаровательным акцентом:

— Вино подано! В одном из бокалов — колдовское зелье. Прошу вас, господа.

Перед Элисабет стояли два полных бокала.

Все свечи были погашены, за исключением двух на столике у стены. Я три раза топнул и провозгласил:

— Сначала каждый прячется, потом осушает свой бокал. В вашем распоряжении пять минут.

Я перевернул песочные часы и сел. Герт и Элисабет взяли свои бокалы и стали изображать, как пятьдесят человек гостей покидают столовую. Им это удалось блестяще.

Я окликнул их, когда они были уже в дверях:

— Ты остаешься здесь, Герт, а фру Дафна бежит в свою спальню и быстро переодевается. Проверим, через сколько минут к нам явится камеристка.

Элисабет махнула нам сложенным веером и исчезла. Герт затворил за ней дверь.

— Ну, ты доволен? — Он возвратился в двадцатый век. — Видишь, Элисабет пришла в себя.

— Наверное, потому что выспалась. — Я глянул на песочные часы. — Интересно, сколько у нее уйдет времени на переодевание? Хорошо бы она уложилась в пять минут.

Песчинки струйкой стекали вниз.

В углу столовой стоял большой глобус на деревянной подставке. Герт подошел и покрутил его.

— Точно такой же глобус я видел на портрете Наполеона, — сказал он. — Император указывает на него своему маленькому сыну и говорит: все это будет твое.

— Там есть точка слева от Африки — это остров Святой Елены, — сказал я.

Оглядев столовую, я подумал: камергер Хамел умер здесь от черной меланхолии. Всякого, жаждущего власти, ждет под конец жизни свой остров Святой Елены.

Герт медленно вращал большой шар. Потом пальцем остановил его. Под пальцем у него лежала Греция.

Он взглянул на меня.

— Ты помнишь древнегреческий миф про Дафну? Она бежала от Аполлона и исчезла?

— Да, она превратилась в дерево, — сказал я.

И меня вдруг зазнобило. Я посмотрел на часы: песок уже просыпался.

Герт перехватил мой взгляд.

— Нервничаешь?

— Да нет… Правда, пять минут уже прошло.

На Элисабет это было непохоже. Работала она всегда на совесть, выдавала все, на что была способна. Если ее просили переодеться как можно быстрее, она не стала бы рассиживаться перед зеркалом.

Прошло еще несколько минут. Герт в недоумении смотрел на закрытую дверь.

— По-моему, времени у нее было больше чем достаточно.

Еще несколько минут — Элисабет не появлялась. Внутренний голос начал нашептывать мне что-то зловещее. Это была реплика кухарки Марты: «Тут добром не кончится!»

— У нее была уйма времени, — снова сказал Герт.

— Ты прав. — Я сложил руки рупором и крикнул — Элисабет! Ты скоро?

Молчание. Герт подошел к двери и распахнул ее.

— Эй! Ты идешь?

Из коридора ему ответило эхо. И снова тишина. Мы переглянулись.

Я попытался пошутить:

— Ну прямо настоящая фру Дафна. Вот что значит дар перевоплощения.

Вновь во мне поднялась волна раздражения — досада режиссера на примадонну.

— Либо это ее чертовы шуточки… — Однако я чувствовал, что шутки тут ни при чем. — Либо случилось что-то непредвиденное.

— Перестань. А то у меня мороз по коже! — Наконец-то Герт сбросил маску флегматика.

Мы стояли в дверях и смотрели в коридор, слабо освещенный маленькими настенными керосиновыми лампами.

— Нужно идти искать, — сказал я.

Мы поспешили в спальню фру Дафны. Там было темно, и Элисабет там не было. Я принес из сеней керосиновую лампу. На кровати под балдахином лежало черное платье, шаль и кружевной чепец. А на туалетном столике — очки и накладные букли. Все это было не тронуто. Похоже, Элисабет сюда даже не заходила.

В зеркале над туалетным столиком я увидел свое отражение: пожилой господин в седом парике из давно минувшей эпохи. Отличный фрак. В руке лампа — он ищет пропавшую жену. Я чувствовал, что для данной ситуации выгляжу чересчур театрально. Но переодеваться не было времени.

Я повернулся к Герту, который в оцепенении смотрел на нетронутую одежду.

— Нужно обыскать весь дом, Герт. Ты начнешь с господской половины, а я — с флигеля для прислуги. Возьми эту лампу, я найду другую.

Дирекция музея бдительно оберегала усадьбу, по этой причине в доме не провели электричество. Как бы оно нам теперь пригодилось! Большая часть дома лежала в кромешной тьме. Может, Элисабет шла на ощупь и заблудилась в лабиринте коридоров, — но зачем? Может, она оступилась в темноте, упала с лестницы и сейчас лежит где-нибудь без сознания? Только вряд ли, мы бы услыхали.

Я прошел несколько безмолвных залов и кабинетов. Обшарил весь флигель для прислуги, начиная с комнаты, которую занимала Элисабет, потом осмотрел другие комнаты на первом этаже, на втором.

Может, она вышла из дома? Я открыл окно второго этажа над парадным входом. Из противоположного конца дома сквозь ночь донесся крик: Элисабет! На парадной лестнице не было никаких следов. Уже час, как шел снег и мелькали снежинки… Вскоре я обследовал дом с тыла, но также безрезультатно. Дом и на этот раз был запечатан «снежной печатью».

Устраивая костюмированную репетицию, я, конечно, старался воспроизвести атмосферу той давней ночи. Но на такое совпадение я не рассчитывал.

Я стоял возле чердачной лестницы. Где логичнее всего искать Элисабет? Однако логика в этом случае вообще отсутствовала. И тем не менее нашли же в свое время на чердаке пустой бокал. Я стал подниматься по узким скрипучим ступеням.

На чердаке было пусто. На всякий случай я заглянул даже в сундук. Обвел взглядом голые стены, и вдруг у меня родилась дикая мысль.

Сегодня Элисабет с таким странным выражением разглядывала паутину в углу, с такой улыбкой, будто играла роль. Она знала рецепт колдовского зелья из моей рукописи. А вдруг она приготовила этот напиток, чтобы выпить его здесь? Неужели могло случиться, что… Нет, в любом случае это исключено.

Тем не менее я поднял лампу и спросил:

— Элисабет, ты здесь? Отзовись!

Я сам понимал, что это нелепо. И снова спустился вниз.

В конце концов дошла очередь до кухни. При свете керосиновой лампы медная посуда вспыхивала красным огнем. Редко я чувствовал себя таким беспомощным. К тому же меня мучили угрызения совести.

Нет хуже эгоиста, чем писатель, помешанный на собственном произведении. Где была моя хваленая проницательность и интуиция, если я целых два дня не замечал простертых ко мне рук. Я вбил себе в голову, что на Элисабет нашел «стих», что она играет даже наедине с собой, что она упряма, своенравна и осмеливается перечить мне, автору. Я не заметил, что с той самой минуты, как она переступила порог Видванга, над нею нависла опасность.

И сейчас в красных отблесках медной посуды я угадывал сигнал — опасно!

Мой взгляд упал на дверь. Возле этой двери, по моему замыслу, должен был произойти один из эпизодов праздничной ночи: именно здесь кучер рассыпал охапку дров. Но ведь он поднялся из… Да, надо срочно обследовать подвал!

Я спустился вниз и вошел в коридор со сводчатым каменным потолком. Пол был неровный и скользкий, идти приходилось осторожно, держась за стену. Время отполировало камень. Эти стены были самыми старыми во всем доме — их сложили еще при короле Хансе.

Я освещал лампой одно за другим холодные помещения: здесь держали дрова, там — всякое старье. В одном месте вдоль стены, плавно переходящей в свод, тянулись наклонные полки, это был винный погреб камергера Хамела.

Здесь было сыро, пахло подземельем. Вряд ли Элисабет зашла сюда, оставаться здесь было неприятно. Я уже хотел уйти, как вдруг услышал какой-то звук. Словно кто-то шаркнул ногой по каменному полу.

Звук донесся откуда-то сбоку. Я осветил стены и свод бокового прохода. И тут мой взгляд упал на приоткрытую дверь.

Я тут же рванул эту дверь. В углу темной комнаты стояла женщина в светлом платье.

— Слава Богу! — Я поставил лампу на выступ в стене. — Наконец-то ты нашлась.

На ней был тот же наряд. На лбу в лучах керосиновой лампы сверкала диадема. Среди темных каменных стен ее платье казалось особенно белым. Одной рукой она поддерживала шлейф. В другой держала пустой бокал.

Не передать словами, какое я испытал облегчение, увидев ее. Но радость моя была недолгой.

Казалось, Элисабет чего-то ждала и вот дождалась. Она не смотрела мне в глаза, она смотрела на мои волосы и бакенбарды. Я не в состоянии описать выражение ее лица.

От страха у меня зашевелились волосы от лба до затылка. Передо мной стояла не Элисабет. Это была совсем другая женщина.

Я подошел к ней — нужно было что-то сделать. Она уронила бокал, и он разлетелся вдребезги. Ее глаза почернели от ужаса. Она прошептала с незнакомым мне акцентом:

— Не надо! Не делай этого!

Я погладил ее руку, коснулся шеи. Кожа была ледяная, как стена у нее за спиной.

— Ты больна? — спросил я и не узнал собственного голоса.

— Это неправда! — хрипло простонала она, словно ей сдавили горло. — Между мною и Пребеном Берле ничего нет!

— Элисабет! — Я в отчаянии потряс ее за плечи. — Да очнись ты, Элисабет!

Но ее лицо потемнело. На лбу вздулась жила. Слова звучали отрывисто:

— Ты… ты заблуждаешься, Томас! Я его просто… просто не выношу! Умоляю, поверь мне!

Ошеломленный, я отпустил ее. Она судорожно хваталась за горло, словно пыталась от чего-то освободиться. Лицо почернело еще больше, глаза вылезли из орбит. Потом ее тело свело судорогой, и она упала.

Я оцепенел. Когда я наклонился к ней, она дышала. В отчаянии я огляделся — надо было немедленно привести ее в чувство. В нише я увидел окно, заметенное снегом. Сугробы возле дома закрывали подвальные окна.

Нужно открыть окно, и я рванул створку. Набрав пригоршню снега, я насыпал его ей на лицо. Стал тереть снегом виски и лоб.

Она открыла глаза. Я обнял ее и помог сесть.

Она смотрела на меня спокойно, казалось, она только что крепко спала и еще не совсем проснулась.

— Алф?

— Да, да, это я, Алф!

Я ощутил на шее тепло женских рук. Она была живая, это была Элисабет.

Взгляд ее упал на окно, на ямку, которую я оставил в снегу. Она вдруг сосредоточилась, словно хотела припомнить сон. Потом произнесла тихо и отчетливо:

— Так вот как это было.

— Что было?

Она показала наверх.

— Он нашел ее здесь и задушил. Потом вон там, в снегу, вырыл яму, спрятал в нее труп, а сверху снова завалил снегом.

Она ненадолго замолчала. Я посмотрел на окно и подумал: она права. Только так и можно было исчезнуть, не оставив следов на снегу. Под снегом.

А Элисабет продолжала все тем же ровным голосом:

— Под снегом она могла незаметно для всех пролежать очень долго. В одну из ночей, когда поиски уже прекратились, труп можно было втащить обратно и спрятать в другом месте…

Элисабет глубоко вздохнула и всхлипнула из сострадания к своей несчастной сестре.

— Бедняжка Дафна! Дорого ей обошлась игра в прятки с собственным мужем. Лучшего места не найти.

Позади нас скрипнула дверь. На пороге стоял Герт, бледный и запыхавшийся.

— Господи боже мой! Чуть не умер, пока вас нашел! — Он еще не верил, что это действительно мы. — Почему вы сидите на полу? В подвале, да еще в этих костюмах?

— Больше они нам не понадобятся. — Я встал и помог подняться Элисабет. — Репетиции окончены. К сожалению, моя пьеса не состоится.

— В чем дело? — спросил Герт.

Я смахнул с туники фру Дафны пыль и осколки стекла.

— Дело в том, что Элисабет раскрыла тайну давнего убийства.

История о том, как единорог настиг автора пьесы, была закончена. Нордберг рассказал ее весьма живо, особенно достоверным выглядел эпизод в подвале. Его голос, жесты были до того убедительны, что даже доктор Карс чуть было не попался на эту удочку. Несколько раз он особенно крепко прижал очки к переносице. Но испытание окончилось благополучно, и доктор Карс вышел из него с честью.

Нордберг устало полулежал в глубоком кресле. Слушатели сидели молча, словно хотели получше осмыслить историю. Первый заговорил Странд:

— Что ж, мне это чем-то напоминает заявленный малый шлем. Посмотрим, удастся ли тебе взять все взятки.

— Доктор Карс, ваш ход, — объявил директор Бёмер.

Доктор Карс задумчиво потирал подбородок, разглядывая отсветы пламени, плясавшие на потолке. Складка на переносице свидетельствовала о том, что рассказанная история не оставила его равнодушным. Однако улыбка у него была саркастическая.

— Значит, ваша актриса была медиумом, — начал он насмешливо. — Н-да, вся эта история очень похожа на сказки о том, как нашли воду с помощью ивового прута.

Последовала артистическая пауза. Доктор Карс тоже был не чужд театральных эффектов.

— Что вы имеете в виду? — не понял Нордберг.

Доктор Карс достал из коробка спичку, надломил ее посередине и взял за концы, будто держал крошечный ивовый прут, которыми в старину искали воду. Водя спичкой над поверхностью стола, он продолжал развивать свою мысль:

— Успех таких поисков объясняется вовсе не волшебными свойствами ивового прута, а тем, что ищущий неосознанно использует свои наблюдения над местностью. Он подмечает и топографические особенности, и растительность. У вас тот же самый случай: ваша актриса нашла разгадку, иными словами, указала место, где надо копать. Но и она подсознательно руководствовалась своими наблюдениями — точно так же, как тот, кто ищет воду с помощью прута.

Однако Нордберга не так-то легко было сбить с толку:

— Что же в данном случае выполняло роль «местности» и «топографических особенностей»?

— Да хотя бы сугробы, завалившие окна подвала. — Доктор Карс внимательно посмотрел на своего противника. — Понимаете?

— Не совсем, — Нордберг и не собирался понимать психиатра.

— В таком случае, я вам объясню, — терпеливо и вкрадчиво сказал доктор Карс, словно втолковывал азбучные истины упрямому ребенку. — Вы неподражаемо описали восприимчивость актрисы, ее повышенную чувствительность к окружающей обстановке. Она не только подсознательно отмечала все явления, но так же мгновенно улавливала между ними связь и делала выводы, короче говоря, она обладала даром, который называется интуиция. И эта ее способность немедленно активизировалась, как только она переступила порог Видванга и увидела… Что она, собственно, увидела в первую очередь, еще не входя в дом? Высокие сугробы, наметенные вокруг дома.

— С чего вы взяли, что ее внимание привлек именно снег? — спросил Странд.

— Но это же ясно! Как она на чердаке реагирует на снежный пейзаж? «Там что-то есть!»— говорит она. В работу включилась ее интуиция. А на следующий день во время репетиции актриса просто боится посмотреть в окно. Подсознательно она уже сделала определенные выводы. Ее уже что-то тревожит, но она еще не понимает истинной причины своей тревоги. Отсюда страх.

— Вы говорите, что она интуитивно улавливала связь между явлениями? — Директор Бёмер потер себе лоб. — Но каким образом? Каким образом интуиция подсказала ей, что тут произошло убийство? Ведь она догадалась не просто об убийстве, но и о его мотивах, о способе осуществления.

Доктор Карс разломал спичку на четыре части.

— Во-первых, в тех записях, которые прочитал нам господин Нордберг и с которыми, судя по всему, он знакомил свою актрису, четко прослеживается тема ревности. Вот вам мотив преступления.

Доктор Карс положил на стол один обломок спички.

— Во-вторых, обилие снега, который помог проникнуть в тайну исчезновения фру Дафны. Вот вам способ осуществления этого убийства.

Рядом с первым обломком спички лег второй.

— Кроме того, актрисе стало известно, что определенные предметы после исчезновения фру Дафны были удалены из дома. Например, книга черной магии. Что это могло означать? А то, что камергер Хамел не желал иметь перед глазами напоминание о роковой игре, во время которой он стал убийцей.

Третий обломок спички лег на стол рядом с двумя другими.

— При этом исчезли также два произведения живописи. Портрет из семейной галереи, — вероятно, хозяин не хотел, чтобы с полотна на него взирали глаза жертвы. И икона из спальни фру Дафны, — по-видимому, камергер Хамел не желал иметь предмет религиозного культа, который принадлежал его жене, а потому напоминал бы ему о высшем суде.

Четыре обломка спички образовали квадрат.

— Вполне вероятно, что камергер Хамел испытывал глубокое раскаяние, недаром он вскоре умер от «черной меланхолии». Всего перечисленного больше чем достаточно, чтобы заработала женская интуиция.

— Нет, погодите, — вмешался Нордберг. — Откуда Элисабет могла знать, что на стене висела икона? Ведь, как выяснилось, в бумаги мои она не заглядывала.

— Ну, а если все-таки заглянула, когда вы забыли их на обеденном столе? — Доктор Карс ласково улыбнулся. — Ведь вы сами подчеркивали, что она невероятно любопытна.

— Однако… — Нордберга раздражала эта возня с обломками спички. — Как вы объясните то, что случилось в подвале?

Доктор Карс подышал на очки и протер их кусочком замши, видно, ему все время хотелось сделать стекла еще чище и прозрачнее.

— Предположим, вашей актрисе удалось разгадать тайну Видванга, — начал он. — Предположим также, что эта разгадка пришла к ней подсознательно. Такие озарения подсознания иногда заменяют мыслительный процесс, я часто наблюдал этот феномен у пациентов, страдающих острой формой истерии. Поэтому нетрудно понять, чем было вызвано ее упрямство во время репетиций вашей пьесы, господин Нордберг. Она была вынуждена подчиняться другому сюжету и другому режиссеру, который руководил ею из недр ее подсознания.

Последняя пылинка была удалена с очков доктора Карса. Взгляд его под отполированными стеклами был ясный и пронзительный.

— Она вложила свое содержание в тот образ, с которым себя идентифицировала, в образ фру Дафны. И это подспудное содержание продиктовало ей роль с известной вам кульминацией — приступом удушья.

Странд подхватил нить анализа, производимого доктором Карсом:

— Итак, она пришла в себя, увидела подвальное окно и…?

— …И то, что находилось за семью печатями подсознания, стало вполне осознанной мыслью. В тот же миг ее приступ истерии как рукой сняло.

Доктор Карс откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Он все разложил по полочкам, свел все концы с концами, все загадочное и иррациональное встало на твердую основу здравого смысла. История с привидениями превратилась в элементарный случай из медицинской практики.

Нордберг упрямо скрипнул креслом.

— Все понятно — «истерия». Снова магия слова! На тайну навешен ярлык — научный термин, и считается, что всем сразу все должно стать ясно!

— Истерия — одно из наиболее изученных явлений в психиатрии, — любезно пояснил ему доктор Карс. — Еще в восьмидесятые годы прошлого века ученый Шарко раскрыл механизм и описал основные признаки этого душевного расстройства. Мы знаем, что истерики — это подлинные актеры — «глина в руках хорошего режиссера». Организм истерика может имитировать рак, аппендицит, следы от гвоздей, которыми распяли Христа. И мы знаем, как это объяснить: он или она фактически играет роль, идентифицирует себя с той или иной личностью. А в качестве режиссера выступает подсознание.

Странд продолжил свое интервью:

— Ну а профессиональный актер может настолько войти в образ, чтобы это повлекло за собой истерические симптомы?

— В некоторых случаях — несомненно. — Доктор Карс потеребил свою острую бородку. — Однажды меня вызвали в театр, где только что кончилось представление. Играли пьесу, в которой несчастная героиня в последнем действии принимает яд и погибает. И вдруг актриса, исполнявшая эту роль, почувствовала все симптомы отравления мышьяком… Но в данном случае потребовалась помощь психиатра, а не терапевта.

Красивая женская рука взяла со стола бутылку коньяка и наполнила рюмку доктора Карса.

— Моя интуиция подсказывает мне, что вам хочется выпить, доктор Карс. Надеюсь, это не проявление истерии?

Элисабет Нордберг довольно долго слушала эту беседу, стоя в темном углу гостиной. Ее никто не заметил. Шаги у нее были неслышные, к тому же все были поглощены рассказом Нордберга и последовавшим за ним разговором.

— Уж эти мне картежники! — Элисабет с притворной обидой покачала головой. — Оставили меня возиться на кухне, а сами рассказывают тут интересные истории, да к тому же еще и про меня! Теперь-то я уже больше не уйду.

И она уселась на диван.

Доктор Карс был новым человеком в доме и, судя по всему, плохо знал представителей театрального мира. Он вдруг густо покраснел и, приоткрыв рот, уставился на хозяйку.

— Прошу прощения… Так это были вы?

— А вы не догадались? — Элисабет наградила своего супруга нежной улыбкой. — Нет, мужчины определенно лишены интуиции.

— При чем тут мужчины! Скажи лучше — ученые, — поправил ее Нордберг.

— В ту же ночь Алф сделал мне предложение, — сказала Элисабет, и глаза у нее просияли. — Вы правы, доктор Карс, мой приступ истерии доконал его.

— Но это уже не относится к мистической части моей повести, — сказал побежденный женоненавистник.

Он встал и подошел к камину, где огонь уже еле теплился. Пошевелил угли, подбросил новые поленья.

— Огонь горит, пора рассказывать очередную историю, — сказал Нордберг — Кто следующий?

— Может быть, предоставим решить это единорогу? — предложил Странд и кивнул на статуэтку на каминной полке. — На кого из нас он смотрит?

— По-моему, на Бёмера, — сказала Элисабет.

Доктор Карс оправился от удивления.

— Я согласен, что господин Нордберг рассказал нам весьма страшную историю, хотя она и имеет вполне реальную основу. Но я убежден, что подобные переживания — удел исключительно художников.

— Ничего подобного! — невольно вырвалось у директора Бёмера. — Я, например, не художник, а предприниматель, занимаюсь производством картона. И тем не менее… — Он запнулся и продолжал уже менее уверенно — Вернее, скажем так, речь пойдет не обо мне, а… о моем близком друге. Он тоже не художник, а самый заурядный обыватель.

— Стало быть, мы не услышим про черную магию и музыкальные шкатулки в стиле рококо? — спросил Странд.

— Нет, моя история случилась в обстановке гораздо более банальной, так сказать, в гуще норвежских будней. Тем не менее она достаточно загадочная. И в ней тоже речь пойдет о проделках сверхъестественных сил.

Он закрыл глаза, выстраивая свои воспоминания в нужном порядке. В камине потрескивал огонь. Все ждали затаив дыхание.

Наконец он начал:

— Вы, конечно, знаете, что некоторые дети придумывают себе невидимых друзей? Они беседуют с ними, играют…

— Это известный психологический феномен, — пояснил доктор Карс. — Обычно это случается с детьми, которые испытывают трудности в общении со своими сверстниками.

— Трудности в общении? — Директор Бёмер как будто пробовал на вкус это профессиональное выражение. — Что ж, вполне возможно. Я расскажу вам о таком ребенке, который завел себе подобного друга. Впрочем, друг был даже видимый, только не говорящий. Это была кукла. Однако кукла со своими причудами.

— О, эта история мне уже нравится, хотя я ее еще не слышала! — воскликнула Элисабет и уселась поудобнее, подобрав под себя ноги.

— Кроме того, речь пойдет о родителях, у которых были определенные… Как это вы выразились? — Директор Бёмер с улыбкой поклонился доктору Карсу. — Трудности в общении друг с другом.

История директора Бёмера

Кукла из Царства Эльфов

В предлагаемом изложении эта история несколько отличается от той, которую рассказал директор Бёмер. Она приводится в том веще, как он записал ее по просьбе Нордберга. События, разумеется, полностью совпадают с тем, как они были изложены в его устном рассказе, но здесь добавлены кое-какие детали, опущенные им у Нордберга.

Там присутствовала дама, а как истинный дамский угодник, директор Бёмер не мог позволить себе вольность в ее присутствии.

Супруги Грам некогда обещали до последнего вздоха делить друг с другом и радость и горе. 25 сентября, день, когда началась эта история, радостью не отличался.

Молчание за завтраком не предвещало ничего хорошего. Супруги сидели на противоположных концах стола: он — укрывшись за газетой, она — сосредоточив внимание на яйце всмятку. При этом она внимательно наблюдала за воздвигнутой перед ней газетной стеной. За стеной находилась осажденная ею крепость, и она выжидала удобный для нападения момент.

Ригмур Грам было тридцать с небольшим. У нее были темные, пышные, но какие-то тусклые волосы. Красивое лицо портило горькое и скорбное выражение. Фигура сохранилась неплохо, но пышные формы грозили заплыть жиром. Брак не приносил ей удовлетворения, а тяжесть, лежащая на душе, нередко является причиной ожирения.

Ригмур угнетали не материальные трудности. Они с мужем жили в собственном доме в лучшем районе Осло, и их большая гостиная свидетельствовала о прочном достатке. Единственная причина горечи, разъедавшей душу Ригмур, пряталась в настоящую минуту за газетой «Афтенпостен», и это был ее муж, Гуннар Грам, директор акционерного общества «Крафт-картон».

Внешность Грама тоже могла бы считаться довольно привлекательной. У него был высокий интеллигентный лоб, и несправедливо было бы объяснять это только начинающимся облысением. Граму шел сорок третий год.

У него были умные глаза, чувственные, мужественные губы и властный, красиво вылепленный подбородок. Однако на лице Грама как будто застыло выражение вечной брюзгливости. Из-за сообщений об убийствах, грабежах и футбольных победах выглянула крайне кислая физиономия.

— Где Мирт? — спросил он.

— В постели, — сухо ответила Ригмур. — У нее болит горло, она не пойдет сегодня в школу.

На столе стояло три прибора, один из них не был тронут. Гуннар кивнул на него.

— А наша гостья? Куда она подевалась?

— Бибби еще спит. Она вчера поздно вернулась из гостей. Что это ты стал вдруг так интересоваться нашей жизнью? — неожиданно резко спросила Ригмур.

Гуннар мгновенно вспыхнул.

— Воспитанный человек в гостях всегда вовремя выходит к столу! — язвительно ответил он. — Сколько еще твоя кузина намерена прожить у нас?

— Примерно месяц. И ты это знаешь. До своего отъезда в Лондон, где она получила место манекенщицы.

Он начал считать, загибая пальцы:

— Июль, август, сентябрь — прошло уже три месяца, как она приехала из Саннефьорда и поселилась у нас. Вот наказание! Какого черта ты ее к нам пригласила? — Он не скрывал своего отвращения к отсутствующей кузине.

Ригмур с интересом разглядывала шторы у него за спиной.

— Наверно, для того, чтобы она скрасила мое одиночество. Тебя я дома не вижу… Между прочим, ты недоволен, что Бибби поздно возвращается домой, а сам вернулся вчера в четыре часа утра! Где, интересно, ты был?

Вечный вопрос, который жена задает мужу и на который она никогда не получает ответа. Гуннар склонился над чашкой с кофе и буркнул:

— Деловая встреча… Мое присутствие было необходимо…

О деловых встречах Ригмур слышала часто. И теперь не сдержалась:

— Тебя никогда нет дома! Живешь, будто в пансионе! Мне надоело вечно сидеть одной!

Кофе явно подкрепил силы Гуннара.

— Проблема свободного времени? — ядовито спросил он.

— А почему бы и нет? Я могла бы стать архитектором по интерьеру, но ты заставил меня все бросить. Жена директора не должна работать! «Мое присутствие было необходимо»!.. — передразнила она его.

Гуннар красноречиво закатил глаза к потолку:

— О Господи! Опять ты завела этот разговор!

— А где сегодня необходимо твое присутствие? Думаешь, приятно быть женой человека, который вечно пропадает на луне… Вернее, на обратной стороне луны…

— Хотел бы я сейчас там очутиться! — воскликнул Гуннар.

Достойный ответ! Гуннар ценил остроту ума и игру слов, он гордился, если ему удавалось показать, что он владеет этим искусством. Он уже собирался швырнуть газету на стол и с достоинством удалиться, но ему было не суждено эффектно покинуть сцену.

Из соседней комнаты послышался звонкий детский голос:

— Нет, не надо говорить маме, что делает папа! Ты вообще слишком строг к нему…

Гуннар отложил газету.

— С кем она там разговаривает?

— Ни с кем. — Ригмур пожала плечами.

— То есть?.. Значит, она бредит? У нее высокая температура?

— Нет, это кукла.

— Опять! — пробормотал он.

Они встали и на цыпочках подкрались к двери детской. Ригмур осторожно приоткрыла ее. Их дочь сидела в кровати спиной к двери, тонкие косички торчали в разные стороны, шея была обмотана шерстяным шарфом. Перед ней лежал альбом для рисования и цветные карандаши, она рисовала.

На спинке кровати рядом с ее головой сидела маленькая тряпичная кукла, это был ниссе[31] в желтом колпачке. Лопоухий, с длинным острым носом и круглыми глазками, сделанными из черных бусинок. На нем был голубой пиджачок не первой свежести, светло-коричневый жилет и белые штаны. Их вид свидетельствовал о солидном возрасте ниссе — к ним явно прикасалось не одно поколение грязных детских рук. Наверно, они дергали его и за бороду — от нее осталось лишь несколько жалких седых клочков. У ниссе были несоразмерно большие ноги в матерчатых туфлях, напоминавших поплавки на гидропланах.

Мирт рисовала и разговаривала с ниссе, который, по-видимому, давал ей советы.

— Тебе кажется, что рот надо сделать краснее? — Мирт достала из коробки красный карандаш. — Да, ты, конечно, прав. Фрекен Хермансен очень ярко красит губы.

Гуннар быстро прошел в комнату. Ригмур — за ним. На рисунке была изображена дама, раскрашенная всеми цветами радуги.

— Ты разговариваешь вслух сама с собой, это нехорошо, — сказал он. — Ведь у тебя болит горло.

Девочка доверчиво посмотрела на отца, глаза у нее были небесно-голубые.

— Но я разговариваю не с собой, а с Пэком. Должна же я ответить ему, если он ко мне обращается…

Пэк — откуда она взяла это имя? Неужели они в первом классе уже читали «Сон в летнюю ночь» Шекспира?

— Пожалуйста, больше не разговаривай! — строго, как и подобает заботливому отцу, сказал Гуннар. — А то мы с мамой испугались, что у тебя поднялась температура и ты бредишь. Ложись и спи!

Он хотел забрать у Мирт альбом для рисования, но Ригмур отстранила его.

— Можешь доверить мне заботу о ее здоровье, — резко сказала она. — Иди в свою контору.

Он оскорбленно хмыкнул и вышел из детской.

В холле перед большим зеркалом накладывала утренний грим четвертая обитательница этого дома. Кузине Ригмур, Бибби Хермансен, было двадцать два года, и она была манекенщицей. О ее прошлом в Саннефьорде было мало что известно, но сейчас она наслаждалась жизнью в Осло, и ее ждало блестящее будущее в Лондоне и Париже.

Бибби обернулась к Гуннару. У нее было бледное, немного широкоскулое, очень красивое лицо с чистой и нежной, как у ребенка, кожей. Большие голубые глаза светились невозмутимой кротостью, маленький прямой носик подчеркивал благородную невинность лица, и если бы нежно улыбающиеся губы не были такими пунцовыми, они тоже вполне могли бы принадлежать святой. Форма подбородка была неповторима целомудренна. Это было лицо мадонны с византийской мозаики.

— Доброе утро, Бибби, доброе утро! Ты, кажется, вчера поздно вернулась? — Гуннар говорил несколько громче, чем требовалось…

— Да, представь себе, я легла в четыре утра! Мое ремесло требует много времени и сил. — Это тоже было сказано так громко, чтобы услышали в соседней комнате, но потом Бибби понизила голос — Как мило ты меня бранил, Гуннар! Мне за стеной все было слышно. Ах ты, хитрец!

Она подошла к нему, и свет от люстры упал на то, что было ниже подбородка.

Фигура у Бибби была идеальная, но она поразительно контрастировала с лицом. Груди, притаившиеся под платьем словно две звериные мордочки, не вызывали никаких мыслей о целомудрии. Изгиб бедер не имел ничего общего с полукружием окон в готических храмах, а совершенные как колонны ноги не настраивали на благоговейный лад. Ступни и лодыжки Бибби тоже были созданы не для тропинок монастырских садов.

Такое тело порадовало бы Фидия, но принесло бы много огорчений Святому Антонию. Директор Грам чувствовал себя скорее Антонием, чем Фидием, падшим Антонием, имя которого вычеркнули из святцев.

Бибби обняла его за шею.

— Значит, я плохо воспитана, если поздно выхожу к столу? — Она вдруг заговорила голосом Ригмур — «Ты не имеешь права делать замечания Бибби за то, что ее не бывает дома! Ведь она отсутствует вместе с тобой!»

— Тс-с! — Он нервно показал рукой на детскую и прошептал — Ригмур! — Во время оккупации так произносили «гестапо!».

Она потянулась и лизнула ему ухо.

— Встретимся как обычно? Да?

Он быстро надел плащ, шляпу и открыл дверь.

— В час, в кафе!

И выбежал из дому. Времени оставалось в обрез.

— Привет, Мирт! Как твое горлышко? — Бибби зашла в детскую. Она приветливо улыбнулась больной племяннице — деланная улыбка доброй тети.

— Спасибо, хорошо, фрекен Хермансен, — вежливо, но сдержанно ответила Мирт.

Бибби взглянула на рисунок.

— Как ты хорошо рисуешь!

Уперев язык в щеку, Мирт разглядывала свой рисунок. Потом критически покачала головой:

— Нет, вообще-то у меня не получилось…

— Это ты меня нарисовала? — Добрая тетя подняла брови. — Но ведь я совсем не похожа.

— Да, Пэку тоже не нравится, — призналась Мирт. — Он говорит, что ногти у вас гораздо длиннее. — Она нашла красный карандаш и пририсовала к среднему пальцу длинный изогнутый коготь.

— Значит, Пэку не нравится? — Деланная улыбка утратила свою приветливость, но она словно прилипла к губам. — Пэк много знает, да?

Мирт серьезно кивнула:

— Пэк знает все, фрекен Хермансен.

— Не надо называть меня фрекен Хермансен! — Бибби умоляюще вытянула губы трубочкой. — Зови меня просто тетя. Ты ведь знаешь, как меня зовут?

Две пары небесно-голубых глаз внимательно изучали друг друга. Женщина — женщину. Наконец младшая изрекла:

— Вас зовут тетя Бибби, фрекен Хермансен.

И продолжала рисовать. Бибби сделала нетерпеливое движение. Она протянула руку и хотела снять Пэка с изголовья.

— Ой! — вдруг вскрикнула она и выронила куклу.

Ригмур вбежала в детскую:

— Что случилось, Бибби?

Бибби с возмущением показала на Пэка. Он лежал на шине, ноги-поплавки были задраны в воздух, блестящие черные бусинки смотрели в потолок.

— Он… Он меня уколол! — Она показала кончик пальца, на котором выступила большая красная капля. — Видишь!

Бибби слизнула каплю, но кровь выступила опять. Испуганная, сердитая, не вынимая пальца изо рта, она покинула детскую. Визит вежливости был окончен.

Ригмур осторожно подняла куклу и осмотрела ее.

— Гляди, Мирт! — Она вынула булавку, воткнутую в ветхую одежду Пэка. — Нельзя пользоваться Пэком как подушечкой для иголок. Это опасно, видишь, что получилось!

В голосе Мирт тоже звучал упрек:

— Но у него пиджачок разорвался по шву, и ты до сих пор его не зашила! — Она взяла Пэка из рук матери. — Вы все его не любите! Вы очень плохо с ним обращаетесь!

— Не только пиджачок, скоро сам Пэк разорвется по швам. — Ригмур смутилась от справедливого упрека дочери, она быстро убрала с постели альбом и карандаши. Строго, как и подобает заботливой матери, она сказала:

— Ляг и поспи, скорей поправишься!

Мирт послушно легла, положив рядом с собой Пэка. Ригмур задернула занавески.

В гостиной стояла Бибби, она все еще сосала уколотый палец. В глазах у нее не было обычной кротости.

— Может, мне подарить ей новую куклу, Ригмур? Как ты думаешь?

* * *

Гуннар Грам сидел в кафе и размышлял о переходном периоде, который переживал уже второй раз в жизни. Каждому мужчине после сорока приходится пережить такой период, и чувствует он себя в это время так, словно его на Страшном Суде объявили вором. На этот раз Гуннара не донимали угри, но неприятностей и огорчений у него было в избытке.

Труднейший период. По сравнению с ним детство — веселая игра, половое созревание — безобидный зуд, а старость — блаженный покой.

Гуннар взглянул на часы — опаздывает, как обычно. Бибби всегда опаздывала на свидание не меньше чем на пятнадцать минут. Ну что ж, у него есть несколько минут, чтобы разобраться в своей душе. Сейчас она переживала смутное время.

Много лет Гуннар вел тихий и пристойный образ жизни, и вот на него обрушилась лавина. Нельзя сказать, что все произошло так уж неожиданно. Духовная связь с Ригмур постепенно исчезла, и супружеская близость между ними давно прекратилась. И все-таки он сохранял верность, потому что был романтиком. Он не хотел распыляться на случайные связи и ждал великой любви. Год за годом он жил как адвентист, ожидающий пришествия Христа. Одна за другой в нем зажигались свечи в преддверии торжественного мига. Но ждал он пришествия не Христа, а Люцифера. Вот именно — Люцифера. Тут-то и явилась Бибби.

Их еще не успели представить друг другу, но он уже знал: вот та, которую я жду! И ее взгляд ответил ему: я тебя хочу! На другой день она поселилась у них в доме и стала его любовницей.

В юности Гуннар смертельно боялся женщин, но его мечты о женщине не знали никаких запретов. И вот наконец они осуществились. Он, всегда такой неловкий, стал пылким любовником, потенция его была неисчерпаема. Он встретил свой идеал — самую красивую, чувственную и темпераментную женщину, о какой мужчина может только мечтать. Ему бы жить да радоваться, но он почему-то пребывал в глубокой депрессии.

Это длилось уже три месяца. Если так будет продолжаться и впредь, он либо отправится на тот свет от инфаркта, либо у них с Бибби появится общее супружеское ложе. И он не знал, какая из перспектив представлялась ему более мрачной.

Но разве Бибби не была бы ему хорошей женой? Ведь она, именно она, открыла ему, что такое настоящий секс. Они пережили вместе неповторимые мгновения, они дарили друг другу высшее блаженство. Это ли не лучшая основа для прочного брака? Гуннар где-то читал, что это так.

Однако все упиралось в то, что нельзя бесконечно заниматься любовью. Иногда следует делать и кое-что другое — например, задуматься над тем, что представляет собой близкий тебе человек, что представляешь собой ты сам и в чем смысл жизни. Гуннар пытался между объятиями беседовать с Бибби о том, что его занимало, о чем он размышлял, о прочитанных книгах. Но с таким же успехом он мог беседовать об этом с золотой рыбкой, плавающей в аквариуме.

Нет, Бибби была далеко не глупа. У нее был достаточно острый ум, но занимало ее только то, что имело к ней непосредственное отношение. Ее ум не выходил за рамки ее горизонта. А горизонт этот был не шире объема ее бедер.

Господи, куда же она пропала? Гуннар обежал глазами зал, долго смотрел на входную дверь, потом уставился в окно, выходившее на улицу. Бибби не было.

Они обычно встречались в этом кафе. Оно лежало в стороне от центра, и они не рисковали застать тут кого-нибудь из знакомых. В тот день, кстати, в кафе было подозрительно много сорокалетних мужчин, одиноко сидевших за рюмкой портвейна. Все они тоже нетерпеливо поглядывали на часы. В зал вошла хорошенькая девушка и порхнула к пожилому мужчине за угловым столиком. Фу, как некрасиво, ведь он годится ей в отцы! (Сам Гуннар был лишь на двадцать лет старше Бибби.) Оказывается, в этом малоизвестном кафе собирается много мужчин, переживающих вторую молодость. Видно, у него хватало товарищей по несчастью в этой обители позора.

Он допил портвейн и заказал еще. Директор и манекенщица — Господи, как это банально, как удручающе пошло! Сотни тысяч немолодых мужчин переживают сейчас то же, что и он. Страшную правду о жизни рассказывают не писатели, а дамские журналы в разделах писем.

«Милая умница Клара!

Мой муж обманывает меня с одной распутной самкой. Подумай только, она — моя кузина и живет у нас в доме! Он совершенно помешался на ней, но она делает его несчастным. У нас маленькая дочка. Все так беспросветно, так ужасно. Что мне делать? Помоги мне! Я в отчаянии!

Ригмур».

Он вдруг заметил, что сидит и чертит ногтем на скатерти шестиконечную звезду. Что это за символ? Ах да, это звезда Давида, святой знак иудеев. Когда-то Гуннар читал, что она символизирует. Треугольник, вершина которого смотрит вверх, соответствует Богу, другой же, у которого вершина направлена вниз, — человеку. Вместе они выражают единство неба и земли. Гуннар оглядел зал. Где же он, этот глядящий вверх треугольник? Исчез. Звезды больше нет, осталась только ее половина — треугольник, глядящий вниз. Его мы несем в своем теле; только ему и поклоняемся. И ты, Бибби, несешь его, не скрывая от посторонних глаз. Изощренная, ласковая хищница, утонченная невежда! Неповторимая Бибби, ну почему тебя так долго нет?

Именно таким образом дьявол наказывает падшие души: он заставляет их ждать. Яльмар Сёдерберг писал об этом, он, автор «Гертруд», все знал об этом падении. «Я верю в желание плоти и в неизлечимое одиночество души». Хорошо сказано, Яльмар, но хотел-то ты сказать немного иначе: «Я неизлечимо одинок, потому что верю в желание плоти».

Неужели его мучают угрызения совести из-за супружеской неверности? В таком случае он заслуживает того, чтобы попасть на страницы дамского журнала. Хотя почему его должны мучить угрызения совести? Потому что он вырвался из склепа, называемого браком? Разве он не имеет права на жизнь? Разве самые светлые умы Европы не твердили три века подряд о том, что это и есть жизнь? Например, Гуннар Хейберг, великий норвежский драматург, разве он не говорил то же самое? Гордись, Гуннар Грам, начертай черный треугольник на своей двери — мадонна-шлюха посетила твой дом! Гордись, Бибби Хермансен, порнографическая мечта директора акционерного общества «Крафт-картон»!

А ведь неплохой образ! И Гуннар повторил вслух:

— Порнографическая мечта директора «Крафт-картон»!

— Простите, вы что-то сказали? — Официант вежливо задержался у столика Гуннара.

— Да, принесите, пожалуйста, полбутылки портвейна «Коммендадор». Благодарю вас.

Что-что, а быстро находить выход из любого положения — этим искусством, вращаясь в деловом мире, Гуннар овладел в совершенстве.

Да, он предприниматель. Хотя в юности и не помышлял о карьере делового человека, ему хотелось заниматься совсем другим, может быть, стать писателем. Но на него неожиданно свалилось наследство. Теперь-то Гуннар был рад, что выбрал именно этот жизненный путь, ведь он помог ему преодолеть комплекс неполноценности. Подумать только, пока у него не появились деньги, его мучил страх перед импотенцией! Реальность, создаваемая деньгами, — это мир, в котором человек сознает свое значение, сознает, что он должен преумножать материальные ценности.

Однако вне стен своего кабинета Гуннар был не в состоянии думать о кривых роста продукции или о колебаниях на рынке сбыта. Он предпочитал общаться с интеллектуалами и художниками. Может быть, для того, чтобы хоть чуточку приобщиться к тем ценностям, которым изменил? Впрочем, не изменил, но… Искал он истину и в книгах. Он читал очень много — поэтов, прозаиков, философов, святых пророков человечества. Они стали частью его существа, он жил литературой и думал цитатами. И что же он извлек из всего этого чтения? Какую, мудрость почерпнул ты из этих источников, Гуннар Грам, если сейчас ты чувствуешь себя мышью между двух кошек?

Каждый попадает в тот ад, который сам себе создал. Кто это сказал? Гуннар Грамм или Жан Поль Сартр? В любом случае это правда. Жизнь дала ему именно то, чего он просил. Ни больше, ни меньше.

Но почему же его мука носит сексуальный характер? Откуда у него это чувство стыда? Или это лишь глупый страх перед старомодными социальными табу, усвоенными в результате авторитарного воспитания? Инфантильная фиксация и невротические торможения? Влияние идиотского старого сверх-Я, которое легко поддается удалению при небольшом промывании мозгов?.. К сожалению, господа психоаналитики ошибаются. Взять хотя бы кошек, этих самых независимых, нежных и свободных животных на свете, и послушать их, когда им приходит пора любить! Наверное, именно кошки на площади Фирензе вдохновили Данте написать «Ад». Их громкие жалобы оглашают крыши домов, лунный свет дрожит от их страстных рыданий, они горестно воют от необходимости умножать род Felix. Короче, они выражают истину о половой жизни. И никакой психоанализ животных не в силах помочь им.

Гуннар вздохнул над своим портвейном: а я все-таки неглуп! Господи, Бибби уже давно пора быть здесь!

Собственно, только три человека в мире сознавали весь этот ужас и видели его последствия. Отец церкви Ориген, подвергший себя кастрации. Философ Шопенгауэр, который подвел итог: жизнь — это страдание и с ней следует расстаться. И писатель Лев Толстой, требовавший прекращения всякой половой жизни и, как следствие этого, исчезновения с лица земли рода человеческого. Эти три человека умели постоять за себя! Твое здоровье, Ориген! Твое здоровье, Артур! Твое здоровье, Лев!

За соседним столиком сидели двое мужчин, они вели себя несколько необычно. Глядя друг на друга влажными глазами, они снимали друг с друга воображаемые пылинки, поправляли одежду. Их вид немного утешил Гуннара. Может, кому-то еще хуже, чем ему? Он все-таки нормальный мужчина. Но любить женщину тоже несладко…

Его взгляд скользнул по другим столикам. Ко многим лысым уже пришли их подруги. Вон они все, видны как на ладони — узники в оковах, томящиеся в застенке, имя которому — Секс. Как это говорят нынешние радикалы: сексуальная свобода? Безумные слова! Дай только волю своим наклонностям, и ты станешь рабом самого беспощадного тирана! Самсону было легче вращать жернова у филистимлян, чем трудиться на «мельнице» Далилы.

Нет, больше он не станет ждать Бибби! Есть же какой-то предел! Он докажет, что он не раб на ее «мельнице». Он свободный человек! Официант! Счет!

Тут-то она и появилась. Гордые движения, развевающаяся юбка — она летела, как на праздник. Высокие каблучки постукивали, словно кастаньеты. Пока Бибби шла к столику, дух Гуннара ослабел, а плоть напряглась.

— Привет! — Она опустилась рядом с ним. Шуршание юбки, благоухание духов. Дух умер, прощай! — Ты давно меня ждешь?

О, этот очаровательный женский вопрос!

— Пора бы тебе приучиться смотреть на часы. Я сижу тут уже целый час… — Он говорил сердито, но был побежден.

— Прости, пожалуйста, у меня были кое-какие дела. А потом в витрине на Карл Юхан я увидела трусики… Золотистые, с серовато-голубоватыми кружевами. Прелесть! — Она коснулась его бедром. — Они уже на мне!

И всегда, когда она говорила о трусиках, вид у нее был такой, словно она говорила о Святом Духе. Как это у нее получается? — думал он. И как у нее хватает смелости быть такой! Должно быть, она точно знает, что у нее нет бессмертной души. Говорят, что именно поэтому магометанские женщины так откровенны в любви. Коран освободил их от души, они не предстанут перед судом Аллаха, они могут позволить себе все.

— Что у тебя с пальцем? — Палец у Бибби был заклеен пластырем.

— Меня уколол Пэк, — объяснила она. — Он меня не любит.

Гуннар с недоумением посмотрел на нее:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что Мирт не любит меня и пользуется своей дурацкой куклой, чтобы напомнить мне об этом. Сегодня, например, кукла меня уколола. — И она рассказала Гуннару о том, что случилось утром.

Он нахмурился.

— С Мирт творится что-то неладное. Эта глупая кукла… Надо как-то от нее избавиться.

— Мирт заявила, что Пэк знает все. Тебе не кажется, что это звучит подозрительно?

— Все?

Она положила руку ему на колено. Он испуганно покосился на зал. Ко всему прочему он еще и трус. Что может быть ничтожнее обывателя, возомнившего себя фавном?

— Как мы будем развлекаться вечером, Гуннар?

Она просунула палец ему под манжет. Ей ничего не стоит свести его с ума одним мизинчиком. Это у нее получалось гениально. Ее искусство опиралось на солидный опыт. А еще Гёте сказал, что гений — это усердие.

Но после утренней сцены за завтраком Гуннар не осмеливался снова уйти вечером из дому. Ригмур не поверит в деловые встречи два дня подряд.

— Нет, Бибби, сегодня я не могу. У меня деловая встреча… Мое присутствие необходимо, понимаешь…

— Ты боишься Ригмур?

— Глупости! Никого я не боюсь! — В глазах у него мелькнул страх.

— Как ты думаешь, почему она пригласила меня пожить у вас? — Палец под манжетой пощекотал Гуннара. — Или она не предполагала, что ты можешь влюбиться в меня?

Он пожал плечами.

— Она ревнива? — Бибби продолжала щекотать ему руку.

— Ужасно! — вырвалось у Гуннара. — Она ревнует меня к работе, к моим интересам, ко всему, в чем не участвует сама. День и ночь она терзает меня из-за того, что в моей жизни есть что-то, кроме нее.

— И ты никогда ей не изменял? — Палец Бибби снова зашевелился.

В голосе Гуннара послышались нотки благородного негодования — уж в чем в чем, а в этом его не упрекнешь!

Бибби понимающе улыбнулась:

— Но может, именно этого ей и не хватает? Чтобы ты изменил ей?

— То есть как?.. — Он перестал понимать ее.

— Ригмур нужна власть над тобой. — Бибби вытащила палец из его манжета и поучительно погрозила им. — Она рассчитала, что получит эту власть, если у тебя будет нечистая совесть. И в качестве наживки использовала меня.

— Ты? Наживка? — Он уставился на нее, дивясь безднам женской души. — Чтобы я…

Бибби согнула палец в виде крючка и поднесла к его губам.

— Наживка любит свою рыбку! Ты попался на мой крючок, а не на ее!

— Будь благоразумна! — Он снова в панике обвел глазами зал и прибавил виновато — Я люблю, когда ты прикасаешься ко мне, Бибби, обожаю, но на людях нам надо вести себя сдержанно!

Бибби откинулась на спинку дивана и переливчато засмеялась. Грудь у нее заходила ходуном.

Потом она выпрямилась и снова стала серьезной молодой девушкой. Опять это была византийская мадонна с невинным взглядом. Правда, на этой мадонне был французский бюстгальтер с отверстиями на сосках.

— Значит, ты вечером занят? Но у меня есть для тебя кое-что, что при дневном свете выглядит не хуже, чем при вечернем. Давай заедем сейчас в гостиницу?

Он уже собирался ответить: «Очень жаль… Совершенно невозможно… Я должен вернуться на работу… В три часа у меня назначена встреча…» Но произнес совсем другое:

— Поехали!

Он был в аду, который сам себе создал. И, к сожалению, ад этот был прекрасен.

* * *

Гуннар готовился лечь слать. У них с Ригмур все еще была общая спальня, и его это мучило. Но пока в доме жила Бибби, изменить что-либо было невозможно. Сейчас его предложение разделить спальню вызвало бы подозрения.

Он поспешил раздеться, пока Ригмур принимала ванну. Вся спина и плечи были у него в царапинах. Часто зубки Бибби оставляли свои выразительные следы у него на шее, и прочитать эти письмена не составляло труда. Это была древнейшая в мире письменность!

Гуннар торопливо натянул пижаму и обмотал шею шарфом — осенняя простуда бывает так коварна! Когда Ригмур в кимоно вошла в спальню, он уже забаррикадировался и был неприступен.

Он читал своего любимого философа — Шопенгауэра. Шопенгауэр всегда утешал его во всех несчастьях, потому что не оставлял никаких надежд. Гуннар читал главу, которая называлась «Метафизика любви». Слова философа обжигали:

«Всматриваясь в круговерть жизни, мы обнаруживаем, что люди поглощены своими заботами и неприятностями, что они употребляют все силы, дабы удовлетворять бесконечные потребности и отвращать бесконечные страдания, не смея надеяться на иную награду, кроме продления своего мучительного существования еще на какое-то время…»

— Гуннар! Ты слыхал?

Нет, он ничего не слыхал. Он читал правду о своей жизни:

«Однако в суете жизни мы видим, как страстно встречаются друг с другом глаза влюбленных. Но почему так тайно, испуганно, украдкой? Потому что влюбленные — это предатели, которые в глубине души стремятся к тому, чтобы продлить в будущем нужду и страдания. Иначе избавление пришло бы слишком быстро, они же хотят помешать этому, как другие мешали до них…»

— Вот опять! — Ригмур испугалась. — Что это может быть?

Теперь услыхал и он. С нижнего этажа донесся долгий скрипучий звук. Гуннар недовольно оторвался от Шопенгауэра.

— Это парадное. Наверное, Бибби вернулась?

— Нет, это из детской, — сказала Ригмур.

— Что? — Гуннар взглянул на часы. — Двенадцать часов, а ребенок еще не спит? Иди и посмотри, что там происходит!

— Гуннар, сходи ты! Я боюсь! — попросила Ригмур.

— Ты мать, — сухо отозвался он. — К тому же ты сама мне сказала, чтобы заботу о ее здоровье я предоставил тебе. — И он снова углубился в муки и чаяния любящих предателей.

Ригмур помедлила, потом затянула пояс на кимоно и вышла из спальни. В коридоре перегорела лампочка, и Ригмур ощупью спустилась по лестнице, держась рукой за стенку. Сердце у нее бешено колотилось. Она всегда боялась темноты.

В гостиной Ригмур остановилась перед дверью в детскую и прислушалась. Там было тихо. Чего она боялась? Проникших в дом воров? Нет, чего-то другого, чему не знала названия. Она чувствовала, что в комнате дочери сейчас происходит нечто недоступное ее пониманию.

Ригмур распахнула дверь.

Комната была освещена лишь слабым светом луны. Но окно было открыто. Наверное, звук, который они слышали, и был скрип открываемого окна. Мирт в цветастой ночной рубашке стояла у окна и смотрела в сад. Она обернулась, когда Ригмур вошла в комнату.

— Мирт! Господи! Что ты делаешь?

Мирт не ответила. Силуэт круглой головки с торчащими косичками замер на фоне окна. Девочка была поглощена чем-то, что происходило за окном. Ригмур быстро подошла к ней и выглянула в сад.

Была ясная осенняя ночь, лунный свет тончайшей пеленой окутал деревья. На черной траве серебрилась выложенная ракушечником дорожка. Тени были резко очерчены и неподвижны. Или поодаль у беседки что-то шевелилось? Словно слабое дуновение ветерка в листве?

— Что случилось, Мирт? Почему ты не спишь?

Мирт не отрывала глаз от серебряного диска луны, висящего над Эгебергосеном. Ее личико как будто отражало его слабый мечтательный свет, глаза горели восторгом. Вдруг она показала на небо:

— Смотри, мама! Пэк ходит по лунным лучам!

Опять у Мирт разыгралась фантазия! Она утверждает, например, что Пэк пришел к ней из Царства Эльфов. И бесполезно было объяснять ей, что это просто глупый предрассудок. Мирт было семь лет, и об эльфах она знала все.

— Теперь ты понимаешь, почему у него такие большие ноги? Чтобы он мог ходить по лунным лучам и не проваливаться!

Ригмур оглядела комнату. Она зажгла маленькую настольную лампу, перевернула подушки, перетряхнула постель.

— Мирт, куда ты дела Пэка? Его здесь нет!

— Я же тебе говорю: он гуляет! Смотри, он возвращается! — в восторге крикнула она.

— Немедленно в постель! — тоже крикнула Ригмур, она почему-то вдруг разволновалась. — У тебя болит горло, а ты стоишь босиком на ночном холоде! Так можно разболеться не на шутку! — Не терпящая возражений мама приготовилась закрыть окно.

Потом Ригмур никак не могла объяснить, что же произошло в то мгновение. Шок, полученный ею, был так силен, что все ее чувства как бы подернулись пеленой; очевидно, впоследствии воображение помогало памяти. Самой ей казалось, что у нее на глазах произошло следующее.

Она уже закрывала окно, как вдруг откуда-то из ночи прилетел Пэк — явно издалека — и скользнул в оставшуюся щелку. Хлоп! — он уже сидел на подоконнике, его колпачок как будто еще колыхался от ветра, гулявшего по небесному своду. И Пэк смотрел на нее своими черными бусинками, похожими на глаза белки!

Ригмур плюхнулась на ближайший стул, у нее потемнело в глазах, она чуть не лишилась чувств. Только через несколько секунд к ней вернулось сознание. Она судорожно глотнула воздух:

— Что ты сделала? Как ты могла так напугать меня?

Мирт была невозмутима. Она спокойно закрыла окно, взяла Пэка под мышку и направилась к кровати.

— Теперь мы ляжем спать. Покойной ночи, мама!

Перепуганная Ригмур вернулась в спальню.

— Это правда, Гуннар! Пэка не было в детской, и вдруг он спрыгнул с лунного луча! Прямо в открытое окно!

— Просто Мирт дернула его за нитку, — трезво изрек Гуннар из-за Шопенгауэра.

— Какую нитку? Не было там никакой нитки!

— Ты слишком разволновалась и потому не заметила. — Логика никогда ему не отказывала.

— Может быть… — Наверное, и правда этим все объясняется. Ригмур стало немного легче, но ненадолго. — Нет, Гуннар, мне все-таки страшно. Знаешь, Мирт совсем перестала играть с подружками. Она все больше и больше погружается в себя. И разговаривает только с Пэком.

— Я согласен, надо что-то предпринять. — Гуннар оторвался от книги, и на какое-то мгновение показалось, что его и в самом деле волнуют только проблемы семьи. — Нельзя допускать, чтобы ребенок терроризировал весь дом этой своей дурацкой куклой. Это ненормально!

— Ты думаешь, надо проконсультироваться с психологом? Или лучше с терапевтом?

— Да, поговори завтра с врачом.

— К кому же мне обратиться?

— К Акселю Броку. Он специализируется по трудным детям. Я запишу тебя к нему на прием.

Гуннар снова скрылся за книгой. Деловой человек, директор. Он дал распоряжение, и теперь подчиненный должен был выполнить его. Говорить больше не о чем.

А Ригмур лежала с закрытыми глазами и видела перед собой беличьи глазки, глядящие на нее из-под желтого колпачка. Она никак не могла успокоиться. Через минуту она тихонько проговорила:

— Послушай, Гуннар…

Он не ответил. Он был вне досягаемости. Жена напрасно будет ждать ответа от сорокадвухлетнего мужа, погруженного в «Метафизику любви».

* * *

Ригмур вошла в дверь с торжественной медной дощечкой, на которой было написано:

Доктор Аксель Брок

ДЕТСКИЕ НЕВРОЗЫ И ТРУДНЫЕ ДЕТИ.

ВРЕМЯ ПРИЕМА С 13 ДО 15.

Она долго ждала в приемной, там была очередь. В середине XX века в этом фешенебельном районе Осло, как ни странно, было много трудных детей, и у врачей, занимавшихся этими проблемами, всегда собирались очереди.

Наконец Ригмур попала в кабинет. Доктор Брок оказался приветливым человеком лет шестидесяти, он словно олицетворял собой профессиональную терпимость к человеческим слабостям, а красноватый цвет липа говорил о том, что он и сам подвержен некоторым из них. Сидя за большим письменным столом, он с профессионально-вежливым выражением лица выслушай рассказ Ригмур. Поигрывая золотой ручкой, он время от времени делал какие-то записи и задавал вопросы.

— Нет, доктор, — ответила Ригмур на его последний вопрос. — Нет, мы не дарили ей эту куклу, и, насколько я знаю, никто из наших друзей — тоже. Должно быть, она где-нибудь нашла ее.

— Да, да, такое случается. — Доктор Брок задумчиво потер подбородок.

— Сама Мирт говорит, будто Пэк — эльф и пришел к ней по лунным лучам, — продолжала Ригмур.

— Вот как, по лунным лучам? — Доктор Брок, как бы смакуя, многозначительно повторил эти слова, потом вдруг наклонился вперед и прицелился в Ригмур своей золотой ручкой. — А какие у вас отношения с мужем?

Ригмур потупилась, вопрос застал ее врасплох.

— Это необходимо?.. — начала она, ей хотелось избежать этой темы.

— Совершенно необходимо. — В голосе врача послышались властные нотки. — Поведение ребенка всегда отражает конфликты между родителями. У вас с мужем сложные отношения, я так понимаю?

— Да. — Ригмур на мгновение задумалась. — И когда наши отношения особенно ухудшились — это случилось примерно полгода назад, — среди игрушек Мирт вдруг появился Пэк.

— И началась эта игра воображения?

— Да.

Доктор Брок отложил ручку, откинулся на спинку кресла и упер кончики пальцев друг в друга. Причина невроза этого ребенка была установлена. Он заговорил, как будто перед ним находилась большая аудитория:

— Дети часто таким образом реагируют на конфликты между родителями, подобные игры служат им защитой. Их вымышленные друзья появляются как протест против поведения взрослых.

— Боже мой! — Ригмур почтительно слушала научные объяснения доктора, но в глубине души у нее все-таки таилась крупица сомнения. — Неужели все так просто?

— Да! — Кончики пальцев разомкнулись, но тут же сомкнулись вновь. — Опасность заключается в том, что психика ребенка фиксирует эту фантазию, и таким образом игра-протест приводит к неврозу.

Опять это страшное слово — невроз! Ригмур умоляюще взглянула на доктора Брока:

— Что же нам делать, доктор?

— Надо, чтобы эта кукла, разбудившая фантазию вашей дочери, как можно скорее исчезла из дома. — Уверенный тон доктора опирался на его богатый опыт. Было похоже, что он уже много раз давал подобный совет.

— Отнять у нее Пэка? Но это невозможно!

Доктор Брок, сделал понимающий жест:

— Вы должны действовать очень осторожно! И само собой разумеется, девочка должна получить взамен более интересную игрушку.

— Она не согласится. — Ригмур не поднимала глаз от пола.

— Fait accompli[32], этот подарок должен стать для нее приятным сюрпризом, — заключил специалист по детской психике.

Нет, Ригмур не понравился этот совет. Но она понимала, что ему придется последовать. Наука не особенно обнадеживает. Хотя, к сожалению, она права.

— А что еще можно для нее сделать?

— Надо разговаривать друг с другом! — Доктор Брок встал и с понимающей улыбкой преподнес Ригмур квинтэссенцию своей жизненной мудрости — Вы с мужем должны начать разговаривать друг с другом!

Ригмур тоже встала.

— Благодарю вас, доктор Брок, — устало и разочарованно сказала она.

— Все будет в порядке! — Доктор Брок протянул ей свою белую опытную руку. — За визит пятьдесят крон, благодарю вас.

* * *

После беседы с врачом у Ригмур было тяжело на душе. Ночью ей приснился плохой сон. И он как будто преследовал ее весь день.

Она не первый раз видела этот сон, и всегда он был одинаково и коротким и бесконечным. Странно, во сне она не видела ничего конкретного и тем не менее что-то видела. У нее не было ощущения, что она спит, сознание ее бодрствовало.

Сперва она стояла у окна — а может, то был вход в какую-то пещеру — и смотрела в беззвездную ночь. Вокруг нее была абсолютная чернота, какая бывает при полном отсутствии света. И вдруг произошло что-то непостижимое, что-то, чего она не видела, но чувствовала, ощущала всем своим существом, как бывает только во сне. Если раньше ее отделял от ночи какой-то занавес или пелена, то теперь он раздвинулся. И Ригмур ощутила истинную темноту.

Гуннар когда-то говорил, что абсолютно черный цвет можно увидеть в отверстие закрытой коробки, выложенной внутри черным бархатом. Он даже дал ей заглянуть в такую коробку. Но та чернота по сравнению с открывшейся ей во сне была светлой.

Чернота во сне была интенсивной, как солнечный свет, но она не сияла, она затягивала. Она втянула Ригмур в себя, и это была вторая фаза сна: тьма неожиданно поглотила Ригмур. Там внутри не было ни малейшего проблеска света, но вокруг грохотала жизнь. Ригмур казалось, будто ее обволокло страшное живое существо. Нет, она не спала, она бодрствовала! Она позвала Гуннара, но он не откликнулся, она была совершенно одна.

Наверное, это то же самое, что смерть. Теперь Ригмур знала: умирая, человек не гаснет. Его затягивает тьма!

Ей было страшно умирать — она жила не так, чтобы у нее хватило сил выдержать это поглощение тьмой. Она вообще еще не жила. А там, в этой жуткой, бодрствующей тьме, ее поджидала собственная, не использованная ею жизнь. Жизнь потребует Ригмур к ответу за то, что ею пренебрегли. Гуннар, где же ты?

Где Гуннар? Очень скоро Ригмур было суждено это узнать. После разговора с доктором Броком она шла, задумавшись и не замечая, куда идет. Наконец она огляделась: как я сюда попала? Платная стоянка, на которой она оставила машину, находилась совсем в другой стороне. И вдруг Ригмур поняла, что привело ее сюда: на той стороне улицы было кафе.

Ригмур перешла улицу и остановилась перед высоким окном. Осторожно заглянула внутрь: так и есть, вон они сидят там в углу. Бибби как раз положила голову Гуннару на плечо.

Конечно, они сидят в этом кафе! Ведь они днем всегда здесь встречаются. Ригмур знала об этом. Но всякий раз, когда она убеждалась в этом, ей становилось больно.

Ригмур быстро прошла мимо и свернула в первую же поперечную улицу. Почему у них с Гуннаром все разладилось? Может, он так отдалился от нее, потому что она не хотела играть в его эротические игры? Его форма близости бывала порой чересчур вульгарной. Нет, Ригмур была вовсе не ханжа, но она выросла в приличном доме и полагала, что во всем следует соблюдать сдержанность.

Ей хотелось, чтобы и эта сторона жизни быта обставлена красиво и при в летательно, — тюлевые занавески, синие фиалки на тумбочке.

А как, интересно, ведет себя с ним Бибби? Разумеется, так, как отказывалась, вести себя Ригмур. Эго понятно, но как именно? Фантазия Ригмур заработала вовсю, перед ее внутренним взором проходили картины одна вульгарней другой…

Ригмур остановилась и закрыла глаза. До чего отвратительно. Во рту у нее появился кислый привкус, к горлу подкатила тошнота. Но она стиснута кулаки, выпрямилась и несколько раз топнула ногой. Так тебе, Гуннар, и надо! Ведь я знаю, что тебе сейчас несладко!

Она заметила, что за ней наблюдает какой-то мужчина, совершенно незнакомый прохожий. Он не спускал глаз с сердито топнувшей ноги, с возмущенного колена и оскорбленного бедра… В другое время подобный взгляд вызвал бы у Ригмур отвращение, но сегодня ее сердце вдруг застучало.

Этот мужчина даже отдаленно не был похож на лорда Байрона — прыщавый, с грубыми чертами лица. Но он был молод и смотрел на Ригмур горящими глазами. Этот откровенный и жадный взгляд говорил о том, что она привлекательна.

У Ригмур вдруг пронеслась горькая и дикая мысль: если бы этот малосимпатичный мужчина втащил ее в ближайший подъезд, сорвал одежду и изнасиловал, она бы, наверное, закричала, но не от оскорбления, а от страсти. Почему он этого не сделал? Но Осло — спокойный город, чудовище скрылось за углом.

Ригмур нарочно перешла улицу на красный свет, она точно проснулась. И с интересом оглядывала встречных молодых людей. К черту тюлевые занавески и фиалки! Вот этот, например, он не знает, каково мне сейчас. Он не подозревает, что мог бы без всякого риска изнасиловать меня тут же на месте! И я бы сказала ему: «Не уходи! Надругайся надо мной еще раз!»

Она дошла до стоянки, но никто не сделал никаких поползновений затащить ее в подъезд. Нет, жизнь неисправима!

Ригмур сета за руль. В ней все кипело: сегодня я поеду, не ограничивая скорость! Сегодня я нарушу все правила движения!

Собираясь повернуть ключ зажигания, она почему-то вспомнила, что невольно обманула доктора Брока. Она сказала, что Пэк появился у Мирт полгода назад. Это неправда. Он появился у них три месяца назад, на другой день после приезда Бибби. Конечно, это не играет никакой роли, но как она могла так ошибиться? И почему она сейчас так спокойна, несмотря ни на что?

По Драмменсвейен Ригмур ехала, как положено, со скоростью семьдесят километров, и не больше.

* * *

Через два дня Мирт поправилась. С ранцем за спиной ежа возвращалась из школы, напевая смешную песенку, которую они сегодня выучили:

Сбежать от ниссе мужик собрался,

хлестнул кобылу, да зря старался —

уж ниссе с воза вовсю смеется:

нам вместе ехать, видать, придется.

Она взбежала по ступенькам крыльца. У двери она обернулась и с улыбкой помахала кому-то за изгородью.

В гостиной сидели Гуннар, Ригмур и Бибби. Когда Мирт вошла, все трое встали, чего обычно никогда не делали. Они таинственно улыбались ей, как будто сегодня был день ее рождения.

— Что-нибудь случилось? — спросила Мирт.

Гуннар кашлянул. Он чувствовал себя председателем комитета по проведению юбилея. Но голос у него был далеко не так весел, как улыбка.

— Зайди к себе в комнату! Там тебя ждет сюрприз!

— От тети Бибби! — У Ригмур как будто что-то застряло в горле.

— Как интересно! — Мирт скользнула мимо, не спуская с них глаз, поэтому в детскую она вошла задом наперед. Казалось, она не спешит увидеть сюрприз. Только возле кровати она повернула голову и увидела его.

Эго была новая небольшая кукла, она сидела на спинке кровати на месте Пэка. У нее были длинные черные нейлоновые волосы, ярко-красное платье и блестящие лакированные туфельки.

Мирт в восторге захлопала в ладоши:

— Ой, какая красивая!

Взрослые тоже вошли в детскую.

— Это вы мне подарили? — спросила Мирт, и Бибби кивнула. — Тогда я назову ее фрекен Хермансен!

Мирт не могла наглядеться на куклу.

— Смотрите, она по-настоящему закрывает глаза!

Она положила куклу на спину, и веки с длинными черными ресницами опустились на голубые пластмассовые глаза. Кукла пропищала: «Мам-ми!»

— Она говорит «мама» по-английски, — объяснила Бибби.

— Значит, теперь у меня одна кукла англичанка, а другая эльф!

Гуннар опять кашлянул:

— Нет, Мирт, это не совсем так. Нам пришлось выбросить Пэка. Он стал уже такой старый, рваный, некрасивый. Эта кукла гораздо лучше, правда?

— Да, фрекен Хермансен очень красивая!

Сообщение о смерти Пэка не произвело на Мирт ни малейшего впечатления. Взрослые вздохнули с облегчением: дело сделано, все прошло гладко.

Мирт наклонилась над кроватью и спрятала куклу под одеяло.

— А что ты сказал про Пэка? — спросила она.

— Боже мой, что это? — воскликнула пораженная Бибби.

Теперь, когда Мирт повернулась к ним спиной, они увидели, что из ранца торчит острый нос и желтый колпачок Пэка.

— Пэк? — Гуннар даже сел от удивления.

— Но ведь я только что… — пробормотала Ригмур.

Мирт подоткнула одеяло вокруг фрекен Хермансен.

Потом она снова обернулась и наградила счастливых дарителей серьезным спокойным взглядом.

— Пэк пошел погулять и заблудился, — объяснила она. — А один добрый дядя помог ему вернуться ко мне…

Через минуту они все четверо стояли у большого окна гостиной. На улице за изгородью рабочий только что опрокинул в кузов грузовика бачок для мусора. Мирт помахала ему, держа Пэка в руке. Рабочий махнул ей в ответ.

Трое взрослых против одного ребенка. Многочисленная армия, превосходящая силы Наполеона при Ватерлоо, но побежденная Блюхером, который в последнюю минуту пришел на помощь ее противнику. Побежденная армия стояла у окна и с удивлением смотрела на виновника своего Ватерлоо — друга и союзника ребенка, рабочего муниципалитета, убиравшего мусор.

* * *

Наступил новый день, он обещал быть не лучше других. Постепенно таких дней становилось все больше и больше.

— И сегодня вечером тоже?

Мирт стояла в холле с ранцем за спиной. Она собиралась уходить, ее рука лежала уже на ручке двери. Но тут из-за стены донесся резкий голос Ригмур.

На лице Мирт мелькнула растерянность, она остановилась и прислушалась. Но не к голосам родителей, а к чему-то, что происходило в ранце. Потом она сняла ранец, открыла его и прошептала:

— Что ты сказал, Пэк?

А за столом над чашками с кофе гремела ежедневная канонада:

— Ты еще не сказала, что я помешал тебе стать архитектором по интерьеру! Давай, говори!

Но Ригмур не позволила отвлечь себя этим обходным маневром. Она продолжала наступление:

— Попробуй только уйди!

Нет, она просто упивается этими сценами! Как она любит трепать ему нервы! Может, это приносит ей не только моральное, но и физическое удовлетворение? Ведь иначе она его получить не может.

Он схватился за грудь:

— Теперь я понимаю, почему мужчины умирают от инфаркта…

— Тебе инфаркт не грозит, у тебя нет сердца! Почему бы тебе не переселиться насовсем туда, где «твое присутствие необходимо»?

До чего она безобразна! Бледное, искаженное лицо, обрамленное черными, неприбранными волосами, похожими на змей Медузы Горгоны. Голова ревнивой Медузы. Поднести бы ей сейчас зеркало, чтобы она окаменела!

— Я спрашиваю: почему бы тебе не переселиться?..

Две женщины. Они как клещами вцепились в него, одна — в его плоть, другая — в его совесть. И какая же из них хуже? Наверное, эта. Хуже ее нет никого на свете!

— Тебя все равно никогда не бывает дома! Никогда!

Он наклонился к ней через стол, в нем кипело оскорбленное мужское достоинство.

— Ты хочешь, чтобы фирма полетела к чертям? — Он погрозил ей пальцем. — Чтобы я весь день сидел с тобой и смотрел на твою кислую рожу?

— Вульгарный портвейн еще кислее! — Ригмур обладала неприятным качеством мгновенно парировать реплики.

— Какой еще вульгарный портвейн?.. — Нет, он оказался не на высоте. И она снова нанесла ему удар, хотя он еще не оправился от первого:

— Не забудь прополоскать рот перед уходом!

Гуннар встал. У него перехватило дыхание, Ригмур небрежно махнула ему на дверь:

— Пока, пока!

— Пока, чертова ведьма!

Он был недоволен собой. Сдержанность произвела бы сейчас более сильное впечатление. Но так или иначе, а он покинул поле боя с чувством собственного достоинства — сенатор в тоге, поднявшийся на Римский Форум после скандала в курии.

Дверь в гостиную захлопнулась. И тут же в холле послышался звук падения и вопль боли.

Ригмур распахнула дверь. Гуннар лежал на полу в неудобной позе, он стонал, ухватившись рукой за щиколотку. Ригмур презрительно засмеялась.

На пороге гостиной валялся Пэк, вид у него был жалкий. Мирт выбежала из угла, где она пряталась.

— Папа, ты ушиб Пэка! Его надо перевязать!

— Пэка тебе жалко, а меня нет! — Гуннар с трудом поднялся и прихрамывая пошел к двери. Черт, как больно! Со стоном он повернулся к дочери — Мирт, я больше не желаю видеть в доме эту куклу! Тебе понятно?..

Но Мирт с Пэком на руках уже скрылась в ванной, где висела аптечка.

Через минуту она в детской накладывала Пэку повязку. И с одобрением смотрела в черные глазки-бусинки. Но вот и они скрылись под бинтом.

* * *

Директор Гуннар Грам работал. Перед ним на большом письменном столе лежала пачка рисунков, сделанных в рекламном бюро. На верхнем были изображены два человека, державшие картонный плакат. На плакате было написано:

У выбирающих картон,

несомненно, есть резон

выбрать Крафт-картон!

Не может быть, с ужасом думал он. Не может это быть делом моей жизни!

Гуннар взял другой рисунок и застонал, как раненый зверь. Этот был еще хуже, чем первый.

Рисунок изображал семейную идиллию в современной квартире, текст гласил:

Крафт-картон

и только он

принесет гармонию в дом!

Гуннар схватился за голову. Может, у меня сотрясение мозга после утреннего падения в холле? Неужели я действительно пятнадцать лет занимаюсь этим бредом?

Он взял третий рисунок. На нем на фоне пирамиды Хеопса были изображены верблюды и пальмы. Текст был такой:

Крафт-картон не знает износа,

подобно пирамиде Хеопса!

Ладно, видно, судьбе угодно, чтобы я сегодня сошел с ума. Ну-ка, посмотрим, в какой день директора Гуннара Грама поразил душевный недуг? Он бросил взгляд на настольный календарь. 29 сентября. День архангела Михаила. Та-ак…

Гуннар выкинул рисунки в корзину для бумаг. Архангел Михаил? Кажется, это он в свое время пробудит людей от земного сна? Здесь дышать нечем! Я сейчас задохнусь!

Он открыл окно, и прохладный сентябрьский воздух наполнил его легкие. Это помогло. Глаза Гуннара отдыхали на красной листве. Осень так успокаивает. Мгновение в его душе почти царил мир. Но только мгновение.

По тротуару в желтом осеннем пальто от Диора приближалась Война. Она шла, стуча острыми каблучками. Шла к нему, вот она уже открыла парадную дверь.

Что еще ей взбрело на ум? Гуннар в отчаянии опустился на стул. Хорошо хоть, что сегодня она не в шубке!

Шубка… Он с ужасом вспомнил ее недавний, первый приход к нему в контору. Это было две недели назад. За несколько коротких минут Гуннар снова пережил тот визит Бибби, который показался ему кошмаром.

Она впорхнула к нему в кабинет без доклада, когда секретарша куда-то отлучилась. На ней была норковая шубка. Шок, вызванный ее появлением, был так велик, что он не обратил внимания на ее наряд, не совсем обычный для этого времени года, хотя сентябрь в Норвегии бывает иногда достаточно холодный.

— Привет, Гуннар! Я тебе помешала? — Целомудреннейшая улыбка святой.

Он вскочил. Ведь он строго-настрого запретил ей приходить сюда, кабинет директора — табу для любовницы. Но он не успел вымолвить ни слова.

Шубка скользнула на пол — так умеют снимать норку только манекенщицы. Под шубкой на Бибби оказался вполне летний туалет: перламутровые чулки, красные серьги, остроносые туфельки на высоком каблуке и духи «Mon amour». И больше ничего!

Он отступил на шаг и поднял руку, словно желая избавиться от наваждения. Она с удивлением посмотрела на него:

— Что с тобой, дорогой?

Наконец Бибби поняла причину его смятения. Она глянула на себя и сказала по-детски смущенно и простодушно:

— Кажется, я забыла надеть платье? Господи, какая я стала рассеянная!

— Бибби! Ты совсем?.. — Эти слова вырвались у него, как пузыри изо рта утопающего.

— Да, — невозмутимо ответила она. — Я совсем…

Мягким кошачьим движением Бибби села на край стола и раздвинула колени.

— Иди ко мне, — шепнула она.

Настольный календарь упал на пол, письмо фирмы «Эбсен-Эбсен» закружилось в воздухе.

Желтый, зеленый, синий, фиолетовый, пурпурный, оранжевый. У Гуннара перед глазами плыли все цвета радуги. Кажется, никогда в жизни он не испытывал такого бешенства: так унизить его! И где — в святая святых каждого директора — в его собственном кабинете! Там, где Мужчина правит своим Царством, доступным только мужчинам; в том единственном месте, где Женщина не может одурачить его. Закон этого Царства гласит: Женщинам вход воспрещен!

Бешенство обернулось неудержимой страстью: я тебе покажу, сейчас тебе станет жарко! Ведьма, я тебе устрою Иванову ночь!

И они понеслись! Лысая гора приближалась. Смотри, Бибби, Князь Тьмы сидит на вершине и ждет своих подданных, неутомимый козел!.. От земного костра под ними взвились искры… В это время на письменном столе зазвонил телефон.

Он звонил долго и настойчиво. Как сторожевой пес, который зашелся лаем. Бибби потянулась и сбросила трубку с рычага.

Она лежала на столе, и трубка оказалась у самого ее рта. А Бибби была не из тех, кто любит молча. Употребив последние остатки воли, Гуннар вырвался из пут экстаза и положил трубку на место.

Наконец они вернулись в Норвегию. Накинув шубку, Бибби пудрилась перед зеркалом. Гуннар апатично наблюдал за ней. Он совершенно обессилел, лишь в голове билась одна мысль: Венера в мехах — каталог публичного дома, фотография № 14.

Она обернулась к нему и улыбнулась улыбкой Святой Агнес:

— Давай сейчас поедем и купим мне красивое платье. Не могу же я вернуться домой в таком виде. Ригмур Бог знает что о нас подумает…

Проходя мимо фрекен Йёргенсен, Гуннар отдал ей несколько деловых распоряжений. Она быстро их записала. У нее был слуховой аппарат и очки в роговой оправе. Глухота фрекен Йёргенсен сомнений не вызывала, но Гуннару не понравилось, как блеснули ее очки. Как будто на него взглянула сама Норвегия — большая, серьезная северная страна. На леднике Юстедалсбре засверкала шестая заповедь. Гуннару это не понравилось. Нет, нелегко скрыть пепел от костра на Лысой горе. Тем более скрыть его от пожилой норвежской секретарши.

Когда Гуннар спускался по лестнице, его охватил страх: кто же это ему звонил? Кто слышал, как Бибби стонала на Лысой горе? Управляющий фирмы «Норвежская тара»? Или Ригмур? О Господи!..

Он стиснул зубы. Ну что ж, Ригмур это заслужила. Каждый попадает в тот ад, который он сам для себя создал. И ты, Ригмур, можешь попасть только в свой ад…

В динамике раздался резкий звук. Гуннар нажал кнопку. Металлический голос фрекен Йёргенсен произнес в диктофон:

— Тут пришла молодая дама, она хочет поговорить с вами. Это ваша…

— Моя?.. — Да как она смеет инсинуировать!

— Это кузина вашей жены, — произнес металлический голос.

— А… Пропустите ее.

Бибби впорхнула в кабинет. Она была и оставалась несравненной — как на ней сидело это желтое пальто! Он видел ее на подиуме в каракуле и нутрии, в каракульче и ондатре, в сибирском волке и оцелоте. Он видел, как она изящно кружилась в красноватой шотландской шерсти и зеленом шевиоте, в мохере и шелковом крепе, в верблюжьей шерсти и лайке. Он видел ее парящей над землей в итальянском крепе с крупным жемчугом и в розовом дюшесе с боа, в белом шифоне и парче цвета корицы, кэрри и золота. И все на ней выглядело так же естественно, как листья на дереве, как картина в руках художника. Как она выглядела в этом пальто? Да сам Ван Гог не смог бы лучше обыграть желтый цвет!

Увидев Бибби, Гуннар устыдился за все слова, которыми он мысленно наградил ее. Они обернулись против него самого и задели лишь его животную, трусливую, мещанскую суть. Он был слишком труслив, чтобы обладать красотой, находящейся по ту сторону добра и зла. Был недостоин расстегнуть даже один крючок на ее платье.

Но красота, находящаяся по ту сторону добра и зла, улыбалась ему:

— Давай сегодня вечером пойдем куда-нибудь потанцуем?

— Я не могу, Бибби! — На этот раз его огорчение было искренно. — Я вывихнул ногу. Споткнулся в прихожей об эту проклятую куклу, она валялась там на полу… Тебе очень хочется танцевать?

— Конечно. — Она сделала несколько па вальса и отвернулась от него. — Тебе не кажется, что ты рискуешь, позволяя этой кукле мешать нам?

— Я? Позволяю? Ну знаешь ли!.. — Разве не возмутительно: в кои веки человек сказал правду и ему не верят!

Желтое пальто провальсировало к дверям. Оно рвалось на свободу. Ему нечего было делать с этими вывихнутыми ногами.

— Не можешь танцевать, не надо! А я могу! И сегодня мне хочется танцевать!

У двери она остановилась, подняла юбку и перестегнула чулок. Среди кружева мелькнула белая полоска бедра. Белая, как лунный свет, но более теплого тона. Бибби только хотела напомнить ему об этом. Она ушла.

— Бибби! — Он вскочил, чтобы остановить ее, забыв о больной ноге, и острая боль пронзила его. Охнув, он упал обратно на стул.

— Проклятый Пэк!

Через несколько минут Гуннар собрался покинуть контору.

— На сегодня вы можете быть свободны, фрекен Йёргенсен.

— Свободна? — Это слово было для секретарши новым. Она повернулась к Гуннару тем ухом, к которому тянулся проводок.

— Да, свободны. Как-никак сегодня Михайлов день. День архангела Михаила. Давайте пойдем домой и постараемся пробудиться от земного сна.

И он, прихрамывая, вышел из конторы. Фрекен Йёргенсен смотрела ему вслед. Она не верила своему слуховому аппарату.

* * *

Наступил вечер. Гуннар был дома один. Он сидел в гостиной перед камином и смотрел на огонь.

Его занимало одно выражение. Он где-то его вычитал, но уже не помнил, где именно. Наместник Бога на земле. Женщина хочет, чтобы мужчина был для нее наместником Бога на земле.

И разве он, Гуннар, не наместник Божий?

Мы, мужчины, наделены страшной силой. Мы господствуем над миром, и так было всегда. Равноправие женщины — всего лишь иллюзия, в которую, к счастью, не верит даже она сама. Ей никогда не сравняться с нами в нашей привычной сфере деятельности, она может стать лишь нашей плохой копией, дилетантским подражанием. И духом и телом мы гораздо сильней, и в шахматах, и на ледовой дорожке ей далеко до нас. Мы могущественны. Мы непобедимы. Мы сильны. И что же, восхищается она нами? Нет.

Мы, мужчины, создали атомный век. Взрыв в Хиросиме — эпоха в мировой истории. Он положил начало новой эре XX века. И честь эта принадлежит нам, мужчинам! Почему же женщина не хочет восхищаться нами, ведь мы такие могучие, мы устроили такой страшный взрыв?

Атомный век? Век игрушек, вот имя, которое больше всего подходит ему! Что такое водородная бомба и ракета, запущенная на Луну? Фейерверк и детский конструктор. Химические и механические игрушки для бледных заучившихся школьников с угрями и комплексом неполноценности! Разнести на части земной шар считается у нас великой доблестью. Мы превратили Землю и Космос в комнату для детских игр, позор нам, позор! Женщина лучше все понимает, она презирает тебя, мальчишка! Неужели ты никогда не повзрослеешь и не выбросишь на помойку свои отвратительные игрушки? Неужели ты никогда не станешь тем сильным мужчиной, которого она сможет уважать и любить? Неужели ты никогда не станешь править Землей как наместник Бога?

…Бог? Но ведь он не верит в Бога. Один радикально настроенный одноклассник выбил из него в шестнадцать лет все эти глупости в течение одной прогулки по школьному двору. Эта короткая прогулка оказалась роковой для гимназиста Гуннара Грама. Подумать только, Господь Бог позволил низвергнуть себя всего за одну школьную перемену! Ну, значит, тогда он просто не существует! Хоть это и досадно, как сказал Ханс Йегер.

Итак, в Бога он не верит. И теперь с безжалостной последовательностью ему следует задать себе вопрос: был ли ты, Гуннар Грам, наместником Бога на земле? Был ли ты им для Ригмур?

Нет, не был. Для Ригмур он был всего лишь равнодушным сожителем, обманщиком и бессердечным эгоистом.

Ну а для Бибби? Мог ли он быть им для Бибби?

Нет, не мог. Для Бибби он был всего лишь племенным козлом, безумцем и удобным денежным мешком.

Это была убийственная, унизительная мысль. Господу Богу не следовало создавать его мужчиной… Впрочем!.. Есть одно существо женского пола, которое верит в него. Все, что папа делает, все правильно. Для Мирт он еще наместник Бога на земле!

А значит, он должен доказать, что он ее Провидение. И доказать это немедленно! Наконец-то у него есть возможность совершить настоящий мужской поступок.

Гуннар встал и, хромая, подошел к окну. Мирт в одиночестве играла в саду с мячом. Она бросала его в большое дерево, ловила, бросала на землю, ловко прыгала через него и снова бросала в дерево. Бросок, мяч в руках, прыжок, бросок, мяч в руках, прыжок. Если бы мы так же красиво играли с нашим земным шариком!

Мирт такая хорошенькая! Словно из стихотворения. Впрочем, так оно и есть, во всяком случае, ее имя. Мирт, Мирт… Когда ей выбирали имя, проявилась его любовь к литературе. Девочку назвали по одному трогательному стихотворению Хермана Вильденвея:

Мирт, ты подарок Божий Земле,

и матери, и отцу.

Ты ходишь и думаешь о своем,

цветок средь цветов, и помнишь о том,

что лето идет к концу.

«Ты ходишь и думаешь о своем» — все верно, Мирт размышляет о своем. Как, интересно, она понимает, что происходит в темном мире взрослых? Неужели она действительно заболела оттого, что понимает слишком много? Доктор Брок намекал на что-то в этом роде. И даже выписал ей какое-то лекарство.

По совету доктора Ригмур выбросила Пэка в мусорный бачок, но Пэку удалось избежать гибели. Женщины все делают тяп-ляп. После этого Ригмур уже ничего не предпринимала. Ну что ж, значит, тут необходим мужчина. Он сам позаботится о благе ребенка! Сейчас дома никого нет, момент самый подходящий. Надо действовать, и действовать решительно!

Через минуту Гуннар был уже в детской. Пэк лежал в кукольной коляске, забинтованный после утреннего происшествия в передней. Можно ли ненавидеть неодушевленный предмет? Гуннар, во всяком случае, испытывал нечто похожее на ненависть. Ты подставил мне ножку, из-за тебя я чуть не стал инвалидом. Ты внушаешь моему ребенку всякие вздорные фантазии. Но на этот раз ты не избежишь своей участи!

Одним рывком он выхватил Пэка из коляски. Почему у него вдруг по спине побежали мурашки? Гуннару показалось, что он держит в руках живое существо. Пора кончать! Быстро, насколько позволяла больная нога, он вернулся в гостиную и подошел к камину.

На мгновение он заколебался. Правильно ли он поступает? Да, несомненно. Все, что папа делает, все правильно. Он — наместник Бога на земле.

И Гуннар бросил Пэка в камин.

Прямо на большое полено, чуть в стороне от огня, чтобы его еще можно было выхватить, если он передумает. И отошел от камина. Нет, он не передумал. Огонь уже лизнул повязку. Прощай, маленькое отвратительное чудовище…

— Папа, ты хочешь сжечь фрекен Хермансен?

Гуннар быстро обернулся. Первое, что ему бросилось в глаза, — это Пэк, который сидел на низком столике у двери в холл и смотрел на него своими глазками-бусинками. Рядом с ним в открытых дверях стояла Мирт. Она тоже смотрела на Гуннара серьезно и проницательно.

— Фре… фре… Какую фрекен? — заикаясь и ничего не понимая, пролепетал Гуннар.

Он обернулся к камину. Под языками пламени марлевая повязка превратилась в пепел. И теперь огонь лизал уже то, что было скрыто бинтом.

Это была новая кукла с закрывающимися глазами.

Мирт взяла со стола Пэка и нежно прижала к себе. Держа его в объятиях, она медленно подошла к Гуннару.

— Ты хотел сжечь Пэка, да, папа? — В детском голосе звучали инквизиторские нотки.

— Да, должен признаться… — Гуннар был очень опущен, ведь его поймали на месте преступления. И он сказал, призвав на помощь весь свой родительский авторитет — Понимаешь, Мирт, доктор считает, что тебе вредно играть с этой куклой…

Ясные большие глаза светились неземным покоем. Никакие житейские мелочи не могли замутить этот взгляд. Мирт тряхнула головой, и косички взметнулись в воздух.

— Доктора ничего не понимают, папа! — Она погладила грязный желтый колпачок Пэка. — Они не знают, что эльфы бессмертны.

Это было сказано деловито и трезво, именно так, наверное, и следует говорить о потусторонних явлениях. Но Гуннар еще не оправился от неожиданности, он переводил взгляд с камина на Пэка и обратно.

— Ничего не понимаю, ведь утром ты забинтовала Пэка?

Мирт кивнула:

— Да, но эльфы не болеют подолгу. Несколько минут и все.

Опять эта невозмутимая деловитость. Должно быть, все ангелы деловиты. Это полезно знать, если вдруг встретишься с ангелом.

— Вот как? — Гуннар был благодарен за урок.

— Да. А тем временем фрекен Хермансен заболела корью, и ей потребовалась повязка Пэка…

Вот оно что, теперь понятно. Все очень просто и никакой мистики.

При свете камина отец и дочь наблюдали друг за другом. Нет, девочка совершенно здорова, думал Гуннар. Она здраво мыслит. Она — единственный здоровый человек в этом доме. А мы все смертельно больны.

Мирт твердо посмотрела отцу в глаза и взяла его за руку.

— Папа, обещай, что ты больше никогда не будешь пытаться сжечь Пэка, а то он на тебя рассердится!

— Обещаю!

— Честное слово?

— Честное слово! Клянусь! — И Гуннар торжественно перекрестился.

Они заключили нерушимый пакт. Теперь они стояли держась за руки и смотрели на крематорий, в котором догорала кукла. Она уже совсем обуглилась. Исчезли черные нейлоновые волосы, исчезли мечтательные голубые пластмассовые глаза, исчезли закрывающиеся веки с длинными ресницами. Она уже больше никогда не скажет: «Мам-ми!» Было что-то трогательное в кончине этой куклы с закрывающимися глазами. Из пластика ты вышла и в пепел обратишься…

Мирт крепко сжала руку отца.

— Бедная фрекен Херманеен! — сказала она, и в ее голосе звучало искреннее сочувствие.

* * *

Гуннар стоял, склонившись над камином, и шевелил золу щипцами для углей, он хотел замести следы своего преступления. Мирт ушла в детскую. И снова он пережил шок, услыхав голос из прихожей. На этот раз в дверях стояла Ригмур и принюхивалась к запаху гари.

— Какой странный запах? Ты что-то сжег? Пэка, да?

Нет, для одного дня это было уже слишком! Такого никто не выдержит. Сперва его обозвали любителем вульгарного портвейна, потом он вывихнул ногу, обнаружил, что потерял интерес к своей работе, был высмеян любовницей, пойман дочерью на месте преступления как убийца куклы, и вот теперь жена… Нет, поистине сегодня был Судный день. Огненный меч коснулся Гуннара.

Ригмур подошла к камину. У Гуннара не было причин чувствовать себя виноватым, ведь и Ригмур была согласна, что опасную куклу следует удалить из дома, она даже сама пыталась ее выбросить. И все-таки он чувствовал себя виноватым и смущенным.

— Ты сжег Пэка? — повторила она свой вопрос.

— Не Пэка, а твою кузину!

В голове у него как будто произошло короткое замыкание. В этот день, 29 сентября, Гуннар Грам окончательно сошел сума.

— Что? Ты сжег Бибби? — мягко спросила Ригмур.

— Не Бибби, а фрекен Хермансен! Понимаешь, она заболела корью!

— Корью?

— Да. Пришлось повязать ей повязку Пэка, ведь эльфы никогда не болеют подолгу. Ясно?

Ригмур с удивлением уставилась на него. Потом начала смеяться. Он тоже засмеялся, весело, с облегчением. Целую минуту они стояли друг перед другом и хохотали. Такого сердечного смеха в этом доме уже давно не было слышно.

Но вот Гуннар взял себя в руки. Он опомнился и опустил железный занавес — как-никак, а они находились в состоянии войны. Даже больше — он ее ненавидел. Она была Ксантиппой, фурией, Медузой Горгоной. Она мешала всему, что могло принести ему радость. А нынче утром дошла до того, что велела ему выполоскать рот перед уходом!

И вот уже серьезный директор укрылся за вечерним выпуском «Афтенпостен» и стал читать статью о Берлинском кризисе.

Ригмур ушла. В дверях она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на своего непостижимого спутника жизни. И в глазах у нее мелькнуло давно забытое выражение.

* * *

На другой день пришла очередь Ригмур сердиться на несносного Пэка.

Она зашла в спальню и нашла Пэка перед зеркалом на своем туалетном столике. Его как будто швырнули туда, уронив при этом одну из баночек с кремом. Ригмур подняла баночку и увидела, что она покрыта пылью.

— Мирт! — позвала она дочь.

Мирт взбежала по лестнице.

— Ты меня звала, мама?

— Почему тут валяется твоя кукла? Что она здесь делает? — Ригмур показала на туалетный столик.

— У Пэка нет своего дома, и ему негде приткнуться, вот он и бродит всюду как неприкаянный. — Мирт всегда очень обстоятельно отвечала на вопросы. — Мама, сделай ему домик, ведь ты умеешь, ты архитектор!

Ригмур тяжело вздохнула:

— Да, когда-то умела, и даже неплохо.

На туалетном столике в рамке под стеклом стояла ее фотография, сделанная еще в девичестве. Мирт взяла ее в руки и стала с интересом разглядывать.

— Мама, какая ты была красивая!

Ригмур почувствовала себя задетой. У детей бывает неприятная манера говорить все, что они думают. И они умеют выбрать слова, которые обжигают как огонь.

— А сейчас я уже некрасивая?

— И сейчас красивая! Но уже не такая.

— Забери отсюда свою куклу! — Ригмур раздраженно показала на Пэка. Это по его вине ее женскому тщеславию было нанесено оскорбление.

Через открытую дверь Ригмур слышала, как Мирт разговаривала с Пэком, спускаясь по лестнице:

— Не ходи туда, где тебе нечего делать!

Очевидно, Пэк что-то ответил Мирт, потому что она с удивлением сказала:

— У тебя там были дела?.. Ну, тогда понятно!

Ригмур долго смотрелась в зеркало. Мирт права: когда-то она была очень красивая, но это было давно. Теперь на нее из зеркала смотрела бесцветная, кислая физиономия. Она вспомнила сцену за завтраком. Да, она всегда кислая, как уксус. Но ведь у нее есть на это причины!

Отражение в зеркале скорчило ей гримасу: можешь собой гордиться, Ригмур! Карать его ты умеешь. Скоро он уже рухнет под ударами твоего хлыста и завоет как собака. Тебе хочется этого?

Но разве я не права?

Права, конечно. Мораль на твоей стороне, гордись. А какой красоткой ты стала от этой своей правоты!

Но ведь всякому терпению приходит конец! Я порядочная женщина. Из хорошего дома.

Нет, Ригмур, твой дом был несчастным, и ты это прекрасно знаешь.

Я? Знаю?

Да! И таким же несчастным ты сделала свой новый дом!

Неправда!

Твои родители постоянно ссорились, и ты, единственный ребенок в семье, была свидетелем родительских баталий. А теперь ты так же караешь и свою дочь. Ты заставляешь ребенка расплачиваться за ошибки своих родителей, уже второе поколение расплачивается за них.

Неправда, я желаю Мирт только добра!

Конечно, но причиняешь зло. Ведь ты знаешь, что лучше выдрать ребенка розгами, чем делать его свидетелем родительских ссор. Какая же ты после этого мать!

Это не я, а он сломал нашу супружескую жизнь!

Да, но ведь все разыгрывалось по твоему сценарию.

Я не виновата!

Виновата. Ты прекрасно знала, чем все кончится, когда свела их вместе. Ты хотела воспользоваться Бибби, чтобы наказать Гуннара. Ведь Бибби сама по себе уже наказание, правда?

За что же мне было его наказывать?

За равнодушие к тебе. Он охладел от общения со снежной королевой.

Никакая я не снежная королева! И никогда не была ею, скорей уж я была застенчивой, глупой, неопытной и…

И злой. Во всяком случае, не называй себя после этого порядочной женщиной.

Ох, зеркальце, будь же немного добрее ко мне! Чем еще я могла бы пронять его?

Его? Этим ты проймешь только себя!

Да, да, да! Но мне так тяжело видеть его с этой распутной самкой!

Как ты можешь называть ее распутной самкой, если сама по нему тоскуешь? Ведь он не прикасался к тебе уже целую вечность!

Фу, как грубо!

Ведь тебе хочется одного, хочется, чтобы он связал тебе руки и проделал с тобой все то, что здоровый мужик проделывает с обычной бабой. И ты со своими тюлевыми занавесками и фиалками смеешь называть кого-то распутной самкой!

Замолчи! Я люблю его!

Вот и хорошо. Значит, еще не все потеряно…

Разговор с собственным отражением оказался не напрасным. Ригмур взяла баночку с кремом — этими морщинками в уголках рта надо заняться.

* * *

Гуннар сидел в гостиной в пальто и шляпе и нервно поглядывал на часы. Няне уже давно следовало быть здесь, но уйти, не дождавшись ее, он не мог. Ригмур была на встрече в женском клубе. А у него было назначено свидание с Бибби. Она хотела поговорить с ним о чем-то важном, очень важном. Он догадывался, о чем пойдет речь, у него были основания нервничать.

Любит ли он Бибби? Этого он не знал. Но сегодня ему придется решить это раз и навсегда.

В последнее время он чувствовал себя как человек в спасательной лодке, у которого кончилась пресная вода. В конце концов он поддался панике и начал пить морскую воду. И с каждым глотком его жажда усиливалась все больше.

Ты море, Бибби. Ты наполняешь меня солью. Может ли человек, страдающий от жажды, любить соленую воду?

Может, Ригмур права, назвав его бессердечным? Может, именно поэтому современные люди так несчастны? Мозг работает великолепно, половая потенция не вызывает сомнений. Но нас ничто ни к чему не обязывает. Мы чужие друг другу, мы мертвы изнутри. «И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы».

Оба правы, и Ригмур, и апостол Павел, думал Гуннар. Я — медь звенящая, или кимвал звучащий. Мне надо найти свое сердце. Я где-то оставил его.

Сердце? Глупости! Сердце — это полая мышца, которая, ритмично сокращаясь, гонит по жилам кровь. Оно состоит из поперечных мускулов и имеет две половины и клапаны, оно стучит тук-тук, тук-тук и работает как автомобильный мотор. Это не подставка для чувств… Но почему же тогда мы ощущаем страх левой половиной груди? Именно с этой стороны у Гуннара и сдавило сейчас грудь. Ему было страшно, и слава Богу, значит, сердце у него еще живое!

Он снова взглянул на часы: о, женщина! Как жена, она была беспощадна, как любовница — ведьма. Домом занималась мало, она не желала быть бесплатной работницей, а теперь и ребенка на нее уже не оставишь, она отсутствует!

Гуннар больше не мог сидеть в бездействии и пошел в детскую. Ему было приятно увидеть спящую в темноте Мирт. Круглое личико на подушке дышало безмятежным покоем. Чистый лобик был как будто устремлен к звездам, а маленький носик с удовольствием вдыхал аромат цветов, растущих вдоль Млечного Пути. Бедный ребенок, и его когда-нибудь тоже раздавит это колесо. Но пока что Пэк еще охранял Мирт, сидя на спинке кровати.

В холле зазвонил телефон, и Гуннар быстро вышел из детской.

— Куда ты пропал? — Терпение не относилось к числу главных добродетелей Бибби, она не выносила ждать. Его она могла заставить прождать целый час, но это уже другое дело. В этом вопросе женщины никогда не требовали одинаковых прав с мужчинами.

Он объяснил, что не может уйти, пока не придет няня. К счастью, звонок в дверь раздался прежде, чем Бибби успела швырнуть трубку.

— Вот она пришла! Я буду через четыре минуты!

Пожилая няня очень нервничала, что пропустила нужный автобус. У Гуннара не было времени даже на то, чтобы извинить ее. Он выбежал из дома.

* * *

Они сидели в кафе уже целый час, а Бибби все еще не решалась заговорить о главном. Но их разговор кружил вокруг того, что ее волновало. Наконец настал удобный момент:

— Между прочим, мне надоело быть твоей нечистой совестью! Если хочешь и дальше иметь со мной дело, тебе это будет стоить золотого колечка. — Она подняла правую руку и показала ему свой безымянный палец. — Понимаешь? Гладкого золотого колечка!

Ну вот, наконец слово сказано. И он понимал: она говорит серьезно. Она может шутить с любовью, но не с золотом.

— Ты хочешь… — заикаясь, начал он.

— …стать твоей женой. Стать женой директора Грама!

Нет, Бибби не была членом движения Морального перевооружения, но она строго следовала его четвертому требованию: быть честным.

— Моя скучная кузина не в состоянии даже оценить жизнь, которую ты ей обеспечил. А я буду в состоянии!.. Ну, что ты мне на это ответишь?

Он ничего не ответил, но зачарованно смотрел ей в глаза.

Ледяная синева. Этот цвет редко встречается в природе. Его можно увидеть в расселине ледника. На крыльях зимородка. Он может возникнуть на небе у самого горизонта. Ледяной синевы были и глаза у Бибби.

— Так что же ты мне ответишь? — повторила она.

Он плыл в спасательной лодке посреди моря. Без пресной воды и без весел. Его несло течением и ветром. Он был в руках судьбы.

Нельзя ли хоть на минуту отсрочить ответ? Он лихорадочно шарил в карманах брюк и пиджака.

— Что я отвечу?.. Я отвечу… Послушай, у тебя нет сигареты?

— Посмотри у себя в кармане пальто. — Она кивнула на его пальто, висевшее на спинке стула.

— Правильно, в кармане пальто… — Он сунул руку в карман. Глубокий, удобный карман. Что это там лежит? Гуннар вытащил какой-то предмет и бросил на стол. Но это были не сигареты.

Это был Пэк.

* * *

Ригмур открыла входную дверь и прислушалась. Кто-то плачет?

Няня вышла в прихожую.

— Мирт проснулась и говорит, что пропала ее кукла. Она в отчаянии.

Да, Мирт сидела в кровати и горько рыдала. Ригмур погладила ее по голове:

— Ну, ну, перестань! Пэк, наверное, как обычно, ушел гулять по лунным лучам. И опять заблудился.

— Нет, его забрал папа! — всхлипнула Мирт. — А сам дал мне честное слово, что больше не будет трогать Пэка!

— Я уверена, что папа тут ни при чем. Тем более если он дал тебе честное слово. Это на него не похоже.

— Но Пэк не гуляет по лунным лучам! Ты же видишь, окно закрыто! — И из глаз у Мирт снова хлынули слезы.

Ригмур поцеловала ее в соленый от слез носик.

— Мы его найдем. Кажется, я знаю, где он.

— Правда? — Мирт подняла на мать полные слез глаза, в которых появился проблеск надежды.

— Да. И я обещаю сделать для него домик, чтобы он не уходил так часто неизвестно куда.

— Честное слово?

— Честное слово!

Няня еще не ушла, и ей пришлось задержаться.

* * *

— Зачем ты его принес сюда? — резко спросила Бибби.

Гуннар не мог понять, как это случилось. Он вошел в детскую уже в пальто, потом зазвонил телефон. Неужели Мирт украдкой?.. Нет, она же спала…

Как бы там ни было, Пэк в туфлях-поплавках сидел на столе собственной персоной. От пребывания в кармане пальто его колпачок помялся и жидкая бородка растрепалась еще больше. Круглые, как у белочки, глазки нежно смотрели на Бибби.

— Ты что, не слышал моего вопроса? Зачем ты принес его сюда?

— Я его не брал… — Протест Гуннара звучал неубедительно. — Он сидел у Мирт на спинке кровати, когда я перед уходом заглянул к ней.

Длинный ярко-красный ноготь Бибби нервно царапал скатерть.

— И ты бессознательно сунул его в карман, да?

Вряд ли Бибби читала Фрейда. Но она безошибочно пользовалась им на практике. Эго была глава «Бессознательные реакции» из книги «Психопатология обыденной жизни».

— Я не понимаю… — пробормотал он.

— Зато я понимаю! — отрезала она. — Ты взял с собой эту куклу, чтобы она защитила тебя от меня. «Куколка моей дочери, ах!» Скажешь, не так? Я вас, примерных супругов, вижу насквозь!

— Тогда зачем же ты хочешь выйти за меня замуж? — спросил он.

Пэк не умел улыбаться, его прямой рот был прошит раз и навсегда. Но сейчас казалось, что неуловимая улыбка тронула его прошитые губы. Насмешка нездешнего мира? Пэк, откуда ты пришел к нам?

Бибби изо всей силы хлопнула ладонью по столу. В кафе словно грянул выстрел.

— Тебе придется выбрать между мной и этой куклой! Ясно?

Ледяная синева метала искры. Взгляд Бибби скользнул по столу, и она вскочила как ужаленная.

— Смотри, он сам подвинулся ко мне!

Действительно, Пэк сидел уже на другом месте. Теперь он сидел у самого края стола рядом с Бибби, лицо его было обращено к ней.

Пэк, ты доказываешь существование Господа Бога! Его пути не только неисповедимы, они иногда бывают забавны. По Его воле самые неожиданные, незначительные предметы оказывают нам в жизни поддержку. Он поражает нас своим космическим юмором.

— В самом деле, Пэк пересел поближе к тебе, — констатировал Гуннар. — Должно быть, он перепрыгнул с места на место. Ничего удивительного, ты так стукнула по столу…

Боялась ли чего-нибудь Бибби на этой земле? Оказывается, боялась. Она не отрывала глаз от Пэка.

— Смотри!.. Смотри, он шевелится!

Подумать только, значит, Бибби — самая обыкновенная женщина, она боится смерти. Как это Мирт сказала, глядя, как горит кукла с закрывающимися глазами: «Бедная фрекен Хермансен!» Впервые Гуннар почувствовал к Бибби сострадание и даже уважение.

Бибби, ты и жалка и прекрасна. Ты была и жалкой и прекрасной в тот раз в кабинете, когда сбросила с себя шубку. А ведь когда-нибудь ты сбросишь свои одежды, но уже не перед похотливым директором, а перед Смертью. Смерть — великий любовник, Бибби. Никто не желает твоего тела сильнее, чем он. Ты и жалка и прекрасна, потому что ничем не отличаешься от любого смертного.

Бибби не на шутку испугалась. В панике она прижалась к спинке дивана.

— Убери его!.. Он… Он хочет уколоть меня!

Бибби ничего не стоило превратить сильного мужчину в тряпичную куклу. Но теперь она сама потерпела поражение от крохотного тряпичного ниссе.

В Гуннаре все клокотало и бурлило, он с трудом сдерживался, чтобы переполнявшие его чувства не вырвались наружу. Но шампанское невозможно удержать в бутылке, из которой вынули пробку. Пробка выстрелила в потолок, и из бутылки вырвалась струя лучшего из вин — громкий смех облегчения.

Гуннар смеялся, он смеялся не истерично, не злобно, не презрительно, а просто в эту минуту жизнь казалась ему удивительно смешной.

Бибби не сводила с него глаз, скулы у нее побелели. Конечно, она думала, что он смеется над ней. Ошибаешься, Бибби, я смеюсь не над тобой, а над Господом Богом! Мы пребываем в аду, который сами себе устроили, и даже не подозреваем, что небеса обладают чувством юмора. А они обладают чувством юмора. Почему ни один пастор не сказал мне об этом? Почему это мне должна была объяснить тряпичная кукла?

Бибби встала и схватила сумку.

— Я вижу, ты уже сделал выбор, — сказала она. — Я сейчас же поеду и заберу от вас свои вещи. Сегодня я переночую в отеле, а завтра утром улечу в Лондон.

В последний раз он увидел ледяную синеву ее глаз. Расселина в леднике. Небо на кромке горизонта. Крылья зимородка.

— Прощай… Картонный идиот!

Высокие каблуки зацокали к выходу. Это были уже не кастаньеты, а автоматная очередь. Хлоп! — дверь за ней закрылась. Бибби исчезла.

Вот так же уходят женщины в великих норвежских драмах, подумал Гуннар. Нора — Хенрика Ибсена, Карен — Гуннара Хейберга, Вибеке — Хельге Крога и Бибби — Гуннара Грама. Уходят, хлопнув дверью, потому что мужчина не оправдал их надежд. А мужчина радуется…

Картонный идиот? Она заслужила право на эту прощальную реплику. Поделом ему!

Официант остановился у столика. Он смахнул салфеткой крошки со скатерти, осторожно приподнял Пэка и вопросительно посмотрел на Гуннара.

— Этот господин — мой гость, — объяснил Гуннар. — Мы с ним только что подружились. И хотели бы отметить это событие рюмкой хорошего портвейна.

— Две рюмки?

— Да, пожалуйста. — Гуннар махнул рукой кому-то только что вошедшему в зал. Пэк, конечно, был трезвенник, но тем не менее Гуннару требовалось две рюмки.

К столику медленно и нерешительно подошла Ригмур. Увидев Пэка, она вздохнула с облегчением.

— Слава Богу, он здесь!

— Как видишь. И в полной безопасности. — Гуннар гостеприимно повел рукой. — Может, присоединишься к нам? Мы как раз заказали портвейн.

Пэк был с Гуннаром, и потому Ригмур не потребовалось никаких объяснений. К тому же она видела, как из кафе выбежала Бибби, но не хотела говорить об этом.

— Я обещала Мирт устроить ему домик, — все еще неуверенно сказала она, — чтобы он больше времени проводил дома. А то он вечно где-то пропадает.

— Ты хочешь сказать, что он пропадает со мной?

— Да, ты тоже достаточно часто прогуливался… по лунным лучам.

Как деликатно Ригмур назвала его неверность! Он даже смутился. К счастью, в это время официант принес портвейн.

Гуннар поднял рюмку:

— Хорошо, что у нас есть Пэк, который не спускает с нас глаз. Выпьем за нашего друга из Царства Эльфов.

Они выпили за Пэка, и Гуннар вдруг обратил внимание на сидящую перед ним женщину — такой он Ригмур не знал. Ее взгляд стал как будто теплее, губы — мягче, фигура — пышнее.

На ней был костюм апельсинового цвета, туго облегавший высокую грудь и стройные бедра, — это был бокал, наполненный неведомым соком. Гуннар, Гуннар, и ты норовил красть яблоки в чужом саду, когда в твоем собственном полно спелых плодов!

— Для кого ты это так разукрасилась? У тебя есть любовник? — спросил он.

Ригмур с трудом сдерживала свои чувства. В ее мимолетной горячей улыбке выплеснулась вся влюбленность, которую она так долго подавляла, травила и убивала. И которая каждое утро просыпалась в ней, свежей и неистребимой, без единой царапинки.

— Пока нет. Но кто знает… — сказала она.

С того утра, когда Пэк уколол Бибби палец, прошло шесть дней. И сколько всего случилось за это время!

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестый».

* * *

«…и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал».

На другой вечер в гостиной на полу стоял красивый кукольный дом. Гуннар сам смастерил его на своем верстаке в подвале, и даже довольно быстро. Это было по его части.

Ригмур сидела на полу и обставляла дом изнутри, чтобы хозяин мог в него перебраться. Вокруг валялись ножницы, нитки, иголки, разноцветные лоскутки, кусочки обоев, провода, игрушечные лампочки и мебель. Не зря же она была архитектором по интерьеру!

Гуннар стоял над ней и давал советы. На самом деле сама Ригмур занимала его гораздо больше, чем дом. Конечно, интересно смотреть, как кукольный дом приобретает жилой вид. Но еще интересней смотреть, как душа заполняет тело.

Тело жены. Откуда он взял эти слова? Наверное, из какой-нибудь книги. Какие прекрасные слова!

Он смотрел на ее густые темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и думал: странные у женщин волосы. Они всегда свидетельствуют о настроении женщины. Их блеск надежнее, чем стрелка барометра. Сколько лет волосы Ригмур были лишены блеска, точно нечищеная медная печь. И ни один парикмахер был не в силах помочь ей — внутренний блеск нельзя воссоздать внешними средствами. А теперь ей не скрыть своего состояния: его выдают волосы!

И Гуннар, этот неисправимый эгоцентрик, тут же подумал: наверное, во мне все-таки что-то есть, если я могу заставить женские волосы вспыхнуть таким блеском!

— Гуннар, тебе нравится цвет обоев?

Он не успел ответить — дом утонул в грохоте самолета. У Гуннара сжалось сердце, он поднял голову. Может, на этом самолете летит Бибби?

Одна секунда, но Ригмур этого было достаточно. Она наблюдала за Гуннаром и поняла выражение, мелькнувшее у него в глазах.

Одна секунда может перевернуть жизнь… Ригмур пережила лучшие сутки в своей жизни. Всю ночь она чувствовала себя землей, молящей о дожде после долгой засухи. А Гуннар был отверзшимися небесами, и земля напиталась дождем и сладко заснула у него в объятиях. И всю ее заполнило дитя, и ей снилось, что звали его Добро, потому что он был зачат в таком блаженстве… Весь день они играли как дети. Мирт они отправили к бабушке, сейчас настала их очередь быть детьми. Они бродили по дорожкам и собирали красивые камешки. Они разыскали на чердаке старые карнавальные костюмы и ели приготовленные Ригмур китайские блюда в китайских костюмах. Они пили вино в беседке, и снова земля взывала к небесам о дожде, и небеса отвечали ей. А вечером он показывал ей звезды и говорил, как они называются, и даже подарил одну из них по имени Альдебаран. Потом он смастерил в подвале кукольный дом, и она обставила его — жизнь наконец стала прекрасной… Но одна секунда может перевернуть жизнь.

С тех пор, как они накануне вечером встретились в кафе, имя Бибби не было произнесено вслух. Но теперь оно прозвучало в грохоте самолета, обрушившегося на них с небес, и у Гуннара в глазах мелькнула тоска.

Прекрасный день был испорчен, все вернулось на круги своя. Ревность, затаившаяся в Ригмур подобно ядовитой змее, подняла голову и изготовилась для нападения. И ядом этой змеи было то небывалое блаженство, которое Ригмур испытала ночью: он прошел школу у этой шлюхи! Это она сделала его таким превосходным любовником!

Ригмур выпрямилась, лицо у нее вдруг окостенело, голос резал как бритва:

— Да, она летит сейчас в Англию…

Гуннар сделал неловкую попытку загладить свой промах:

— Не думай об этом… Это все…

Что все? Правда, он не закончил фразу, но Ригмур уже стала прежней. Неумолимой. Судьбой, держащей в руках его совесть.

— Как ты мог, Гуннар?

— Что ты имеешь в виду?

Нет, дорогой, тебе не удастся вывернуться. Ты у меня получишь сполна!

— Не притворяйся! Ты все понимаешь! Мы говорим о Бибби!

Ну что ж, лучшая защита — это нападение. И он бросился в атаку:

— И как ты только могла подсунуть мне эту наживку! — Голос его дрожал.

Гуннар и не предполагал, что попадет прямо в цель. Все-таки он не совсем поверил Бибби, смотревшей на людей точь-в-точь как Шопенгауэр. Теперь же он был поражен явной неискренностью Ригмур:

— Я? Значит, виновата во всем я? Подлец!

Все было как прежде. Человек человеку — волк. И изменить свою природу человек не может. Жизнь — это заколдованный круг. Все было как прежде.

Агрессивность Ригмур объяснялась нечистой совестью. Значит, его удар попал в цель? Но тогда право на его стороне! Тогда он сильнее ее! Сейчас он ей все выложит!

— Сказать тебе, кто ты? Сказать?..

В комнате раздался громкий стон. Страшный, режущий слух диссонанс. Гуннар так и не успел ничего сказать Ригмур.

Стон исходил от рояля. Он был открыт — сегодня они даже играли на рояле. На басах сидел Пэк. Глаза у него были чернее ночи, борода всклокочена. Уши и нос торчали в разные стороны, желтый колпачок взвился вверх, словно пламя адской серы. Гуннар и Ригмур никогда не видели его таким сердитым.

Они со страхом уставились на эту роковую куклу. Им стало жутко.

Неожиданно они увидели в гостиной Мирт. Она только что явилась из детской. В цветастой ночной рубашке Мирт стояла возле рояля и, мигая, смотрела на них сонными глазами.

— Теперь мне все понятно! — воскликнул Гуннар. — Ты у нас настоящая фокусница, Мирт! Как это у тебя получилось?

Мирт протерла глаза.

— Что получилось? — Она зевнула. — Что тут было?

Гуннар хотел взять куклу с рояля, но Ригмур остановила его. И голос ее снова звучал очень мягко.

— Бесполезно, Гуннар. Здесь в доме все решает Пэк!

Он уловил новые нотки в ее голосе и понял, что она права. Иначе и быть не могло.

— Пэк, — машинально повторил он, потом повернулся к кукле и отвесил ей низкий поклон — Прошу прощения!

У Пэка был такой вид, будто он принял извинение Гуннара.

— Ложись спать, Мирт, — сказала Ригмур.

Гуннар встретился глазами с дочкой. Это был спокойный, нежный и совершенно невинный взгляд. Взгляд мадонны. Потом она послушно повернулась и ушла в детскую. Ее упрямый затылок с торчащими косичками скрылся в темноте.

Ригмур уже была снова поглощена кукольным домом. Она вешала занавески на одно из окон. Взглянув на Гуннара, она улыбнулась ему из непостижимых глубин своего существа.

— Приди ко мне, мой господин, мой властелин, мой повелитель, и помоги мне повесить эти занавески!

Гости, сидевшие вокруг камина, прослушали сказку. Они как будто сидели в пещере, залитой красным светом, лица их еще были полны внимания. В наступившей тишине слышалось лишь, как потрескивают в огне поленья. Одно полено, странно пискнув, рассыпалось на части. В комнате шевельнулись тени. На стене возник силуэт маленького рогатого коня.

Директор Бёмер рассказывал долго, но его ни разу не прервали ни вопросом, ни замечанием. Он говорил неторопливо и сухо, однако некоторые образы выдавали его любовь к художественной литературе. Слушатели, разумеется, догадались, что он сам и есть Гуннар Грам, потому и рассказывал эту историю от третьего лица, но тактично удержались от комментариев.

— Ты должен написать об этом! — Так Нордберг выразил рассказчику свое одобрение.

— Как интересно! — Элисабет еще не покинула Царства Эльфов, и Пэк стоял у нее перед глазами. — Мне бы хотелось сыграть на сцене одну из этих женщин… Пожалуй, Бибби, она у тебя получилась более яркой. Интересно почему? — И Элисабет взглянула на директора Бёмера невинными, как у Мирт, глазами.

В неярком свете камина никто не заметил, что он покраснел.

— Я просто описал несколько фактов, — сухо сказал он, словно читал годовой отчет фирмы. — Одни факты производят более сильное впечатление, другие — менее. Вы согласны?

Элисабет наморщила носик:

— Фу, оставь этот деловой тон, только что ты говорил как художник! И Пэк, и Мирт… Между прочим, а где именно на Карл Юхан можно купить такие трусики?

— Элисабет! — загремел Нордберг. — Не сбивай наш симпозиум с заданного курса!

— Прошу прощения… — Она повернулась к доктору Карсу. — А каково ваше мнение об этой истории, доктор Карс? Вы верите в эльфов?

— Увы, нет, сударыня. — Он покачал головой. — Эта история весьма романтична. И поучительна, но…

В устах доктора Карса эти слова звучали похвалой. Точно так же он сказал бы о новеллах со счастливым концом, какие публикуются в бульварных журналах.

— В ней не говорилось ни о чем сверхъестественном. Я не увидел тут единорога. — Он поднял глаза на полку над камином, но взгляд его демонстративно скользнул мимо статуэтки.

— Почему? Ведь там определенно действовали некоторые силы… — начал оправдываться директор Бёмер.

— Силы ребенка, согласен, — прервал его доктор Карс. — Вы рассказали нам об очень одаренной и сообразительной девочке, которая защищала свои интересы от взрослых.

— Это, конечно, так, но все-таки… — Лицо директора Бёмера свидетельствовало о том, что он уже не считает доктора Карса своим партнером в этой игре.

Доктор Карс продолжал:

— Девочка очень тонко рассчитала, как можно играть на присущем взрослым… «страхе темноты», скажем так.

Смышленость ребенка еще не означает нарушения естественных законов.

— Но ведь эта кукла проделывала такие странные вещи, — заметила Элисабет, которая не всегда доверяла естественным законам.

— Марионетки в кукольном театре тоже проделывают весьма странные вещи, фру Нордберг. — Доктор Карс нашел понятный Элисабет образ. — Но нити дергает человеческая рука, рука из плоти и крови. И рассказ господина Бёмера позволил нам увидеть если не сами нити, то, во всяком случае, руку, которая их дергала. Ловкую маленькую детскую ручку…

— Не так уж все это просто! — Директор Бёмер никак не мог раскурить сигару, он раздраженно затягивался и крутил головой. — Я сам видел эту куклу. И я почти уверен, что Пэк обладает душой, так же, как и вы, доктор Карс!

— Но наукой еще не доказано, что доктор Карс имеет душу! — Нордберг играл в детстве в футбол и теперь, оказавшись перед воротами, послал мяч в сетку. — Вспомните главную заповедь науки: все можно отрицать.

— Не все! — вырвалось у Странда.

До сих пор он не принимал участия в разговоре, хотя обычно, как всякий журналист, задавал много вопросов. С отсутствующим видом он смотрел на рюмку с коньяком.

— Кукла, гулявшая по лунным лучам, — медленно произнес он. — Это напомнило мне одну странную историю… о луне.

— О самой луне? — с интересом спросила Элисабет.

Странд кивнул:

— Да, луна играла в ней главную роль.

На полке рядом с Элисабет лежала газета с крупными заголовками об искусственном спутнике земли. Она отодвинула газету в сторону.

— Надеюсь, о настоящей, старомодной луне, а не об этих дурацких ракетах?

— Да, о самой настоящей луне. — Странд изобразил в воздухе круг. На лице у него снова появилось задумчивое выражение. — История Нордберга — это история, которую пережил писатель. История директора Бёмера — это история предпринимателя. А я хочу рассказать вам нечто, так сказать, из жизни журналиста.

— И вы, господин Странд, туда же? — Доктор Карс устремил на него внимательный взгляд психиатра.

— Вы не обращали внимания, что некоторые дни проходят как бы по заранее заданному, не зависящему от человека плану? — Странд провел пальцем по изгибам рюмки. — Все, что человек переживает в такой день, оказывается непостижимым образом связанным друг с другом, словно мебель одного стиля. Хотя объяснить это с точки зрения здравого смысла было бы трудно.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — вставил Нордберг.

— Тебя как будто все время что-то тянет за рукав и подталкивает в определенном направлении. И ты сам не понимаешь, что тебя тянет и почему ты идешь именно туда. Это становится ясно только потом. — Странд осторожно отодвинул рюмку. — Моя история началась именно в такой день.

История журналиста

Вещие сны

Я достаточно много езжу по свету, но тем не менее не могу похвастаться, что пережил больше, нежели любой другой человек. Напротив, мой жизненный опыт весьма скромен.

Из ряда вон выходящее событие — редкая птица. Она не попадается в силки, и ее не подстрелишь влет, как бы метко ты ни стрелял. Можешь гоняться за ней по всему свету, искать в самых экзотических местах, но ты не услышишь ударов ее крыльев на базаре в Карачи, не найдешь ее перышка в сомнительных забегаловках Веракруса, не увидишь ее тени на снегах Сьерры-Невады. Можешь искать ее в первобытных лесах Бразилии, можешь добраться на каноэ в самые таинственные уголки Мату-Гросу, но так и не услышишь над своим каноэ ее песни.

Зато, клюя носом над газетой в столичном трамвае, ты вдруг увидишь ее. Вон она, присела на фуражку кондуктора и чистит перышки. И подмигивает тебе.

Мой опыт говорит о том, что с необыкновенными событиями сталкиваешься, как правило, неожиданно, когда к этому совершенно не готов. Во всяком случае, начинаются они всегда неожиданно. Например, когда тебе бывает особенно скучно.

Вот так я скучал осенним утром два года назад на открытии выставки в музее Мореплавания. По заданию газеты я должен был написать репортаж об этой выставке. Будучи сотрудником «Шёфартсбладет», я был обязан поставлять газете любой материал, имеющий отношение к мореходству. И часто это бывало довольно скучно.

Я очень люблю море и всевозможные суда, но эта выставка только испортила мне настроение. Тому, кто любит бабочек, тяжело видеть их наколотыми на булавки.

От старых шхун, изображенных на холстах, даже не пахло морем, стены музея украшали отутюженные паруса в рамах и застывшие под стеклом волны.

Директор музея сам проводил меня по выставке, это был веселый, приветливый человек, и он изо всех сил старался, чтобы его суда ожили передо мной. Я произносил: «Да, да!» или «Разумеется!», делал по обязанности какие-то записи, а сам украдкой поглядывал на часы. Взгляд мой тупо скользил с картины на картину — вот еще одна бабочка норвежского пароходства, насаженная на булавку.

И вдруг неожиданно в стене музея как будто пробили брешь.

Я замер на месте и уставился на картину, захваченный до глубины души.

На ней было изображено разбившееся о скалу судно в лунном свете. Это был небольшой пароходик, наскочивший на отвесную морскую скалу. По-видимому, то были норвежские шхеры. Сквозь бегущие облака просвечивала круглая луна.

Я сказал, что было изображено на картине, но это ничего не объясняет. На меня подействовал не сюжет, но что-то скрытое в нем, что-то невидимое. Магнитное силовое поле тоже невидимо, но кучка железных опилок, насыпанных на бумагу, располагается в определенном порядке, который свидетельствует о его присутствии. Здесь было другое силовое поле, создаваемое и цветом и композицией. За холстом угадывался магнит. Я попробую описать эту картину, описав три другие, которые она мне напомнила. Ни одна из них прямо не похожа на нее, но каждая, по-своему, раскрывает одну из ее сторон.

Первая — это «Маяк Вардё» Педера Балке, яркий образец романтизма, вы все, конечно, видели ее в Национальной галерее. Колорит ее строг: белый цвет чередуется с сепией, переходящей в черноту. Сюжет: прибой у пустынного берега под низким, сулящим непогоду небом. Вдали, на заднем плане, — маяк, — одинокое творение человеческих рук, маленький и беспомощный против непобедимой стихии. Это образ самой Норвегии, форпоста Земли, выставленного против Космоса.

Другая картина — «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Скалистый островок с крутыми берегами и высокими кипарисами. В скалы врублено здание, большие ворота ведут внутрь горы. На берегу залива стоит белая скульптура какого-то животного. Нет никаких признаков жизни, вода неподвижна. Медленно скользит лодка, управляемая одним веслом, гребец сидит к нам спиной. На носу лодки стоит гроб, рядом — фигура человека в белом. Она тоже обращена лицом к берегу, а к нам — спиной. Душа подплывает к Острову мертвых.

Третья картина принадлежит кисти Джорджио Де Кирико, самого удивительного из всех сюрреалистов. Представьте себе широкую улицу, разделенную на семь полос, которые уходят в перспективе к дворцу на заднем плане картины. На самой улице и вдоль нее стоят или сидят на пьедесталах и ящиках какие-то гротескные человекообразные фигуры, мраморные чудовища. В ярком солнечном свете геометрические предметы отбрасывают резкие тени. Сюжет этой картины не имеет ни малейшего сходства с картиной кораблекрушения, но у них есть нечто общее в технике письма, она производит то же впечатление гибели и безжизненности. Контуры предметов резко очерчены, все детали как будто схвачены сверхчувствительным объективом. И устремленная вдаль перспектива притягивает взгляд к какой-то точке, скрытой за холстом, имя которой — Смерть. Картина Де Кирико называется «Тревожащие музы».

Директор продолжал что-то мне объяснять, но я ничего не понимал. Когда я немного опомнился, он хотел вести меня дальше.

— Мы приобрели еще одного Кристиана Крога. Вы непременно должны его посмотреть…

— Кто написал эту картину? — Я старался говорить небрежно и безразлично.

Он с удивлением взглянул на меня — ведь только что он назвал мне имя художника.

— Като Зауберманн. Довольно известный мастер.

Да, я слышал это имя и раньше, но оно не ассоциировалось у меня ни с какими картинами.

— Он норвежец?

Директор опустил глаза.

— Да. Он умер вскоре после того, как написал эту картину.

Я подошел поближе. Да, вот его подпись. Зауберманн, 1946. Кроме того, я прочитал надпись на обломке штевня — «Арго». Чей это корабль так назывался? Ах да, на «Арго» Язон плавал в Колхиду за золотым руном.

Мы прошли к «Лоцману» Кристиана Крога, но у меня в памяти не осталось даже зюйдвестки этого лоцмана.

Что-то потянуло меня за рукав и направило мое внимание в другую сторону. К судну «Арго», потерпевшему кораблекрушение у скалистого острова на побережье Норвегии.

* * *

В тот же день, только немного позже, я получил в редакции другое задание, которое пришлось мне по душе больше, чем посещение музея. Мне предстояло взять интервью у моряков, спасенных с шхуны, потерпевшей крушение во время шторма в Северном море.

Мы сидели в кают-компании судна, спасшего моряков. Только что спасенные моряки — хороший объект для интервью. Они радовались жизни, и их светлые волосы еще дыбились от соленой воды. Шторм, разбивший их шхуну, еще стоял у них перед глазами. Они рассказывали о случившемся наперебой, и только один не произнес ни слова.

Они везли зерно, которое намокло от воды, попавшей в пробоину. Зерно в мешках забродило, и огромные мешки начали ходить ходуном по всему трюму — самое плохое, что может случиться с грузовым судном во время шторма. Моряки не теряют наблюдательности, даже когда их жизнь висит на волоске, — на меня хлынул поток подробностей, на мой блокнот буквально летели брызги. Но я не спускал глаз с моряка, не принимавшего участия в разговоре.

Узнав все, что требовалось для газетного репортажа, я поднял голову.

— Кто-нибудь из вас раньше уже попадал в кораблекрушения?

Все замолчали и только поглядывали друг на друга. Может, об этом не полагается спрашивать? Кто-то махнул рукой в угол кают-компании, где сидел моряк, который до сих пор не проронил ни слова.

— Вот, Атле Скоддланд был на «Арго», когда тот разбился.

Я вздрогнул. Второй раз за этот день меня потянули за рукав.

— «Арго»? Сразу после войны, да? — Я вспомнил дату на картине и дружески кивнул Скоддланду.

Он не ответил на мое приветствие. По-прежнему молчал и жевал спичку. Моряк, помянувший «Арго», поспешил мне на помощь:

— Верно, в сорок шестом. На Западном побережье.

Я сделал еще одну попытку втянуть в разговор этого любителя жевать спички:

— Как это произошло, а, Скоддланд?

Наконец он выплюнул спичку:

— Ничего особенного там не случилось. Да и дело прошлое, — мрачно изрек он.

Я понял, что здесь, в кают-компании, он мне больше ничего не скажет. Ему явно не хотелось говорить об этом в присутствии своих товарищей. Значит, надо изловчиться и побеседовать с ним наедине. Я не из тех охотников, кто быстро сдается, а тут в море ходил настоящий кит. Что-то во мне забило тревогу, загудел набатный колокол — то было великое любопытство, преследующее всех журналистов на свете.

Через полчаса мы со Скоддландом уже сидели за чашкой кофе в одном из портовых кафе. Разговорить его оказалось непросто. Вначале он держался настороженно, может быть, из-за того, что я был журналистом. Мне показалось, что у него есть горький опыт общения с прессой. Но потом он сказал, что слышал по радио некоторые мои программы для моряков, и лед был сломан. Как-никак, а ведь я не отношусь к обычным любопытствующим газетным писакам.

У него было круглое, широкоскулое, как у финнов, лицо. Поймать его взгляд я не мог, он все время смотрел на стол или на свои большие, сильные руки. Во время разговора у него по верхней губе иногда пробегала судорога, и казалось, будто он над чем-то подсмеивается. Это было лицо ранимого, но не слабого человека. Ему явно не хотелось возвращаться к этой истории.

— Да… я был тогда на борту «Арго»… — неохотно сказал он. — Я был учеником лоцмана. В ту ночь, когда мы потерпели кораблекрушение, я был там с лоцманом.

Его глаза подозрительно поискали мой блокнот. Я похлопал себя по карману, чтобы показать, что блокнот убран.

— Не бойтесь, в газеты это не попадет… В каком месте Западного побережья это случилось?

— Возле Холмевога. Лоцманом был мой отец. Он прибыл на «Арго», чтобы провести его в гавань через полосу тумана. Я был с ним.

Он достал спичечный коробок. В зубах у него появилась новая спичка.

— Значит, в ту ночь был туман?

— Да, очень сильный.

— И вы сели на мель? — Мне по-прежнему приходилось вытягивать из него слова.

— Мы наскочили на отвесную скалу. И от шхуны остались одни щепки. — Он поднял на меня глаза, и они оказались неожиданно большие и синие.

Я никогда не разделял мнения, что в людях, которые избегают смотреть собеседнику в глаза, есть что-то подозрительное. Это может происходить из боязни выдать себя или нежелания застать чужую душу врасплох. Застенчивость не всегда притворна, даже лев в клетке начинает рычать, если смотреть ему прямо в глаза. Я понял, почему этот моряк так осторожно ограничивает поле своего зрения, он знал, что взгляд человека — сильнодействующее средство. Мне он положительно нравился.

— Что же случилось после кораблекрушения? — спросил я.

Он потер свои сильные пальцы, словно хотел стереть с них какую-то грязь.

— Отца обвинили в преступной халатности на службе.

— И лишили лоцманских прав?

— Да! — Верхняя губа у него дернулась. — Он утверждал, что вел судно точно в соответствии с огнями Холмевогского маяка. Но ему никто не поверил. — Скоддланд глубоко вздохнул и глянул в окно. — Это его убило. Через год он умер.

Вот оно что! Вот почему сын так замкнулся. Замок я обнаружил, но ключа к нему у меня пока не было.

— Вы считаете, что с вашим отцом поступили несправедливо?

— Я в этом уверен, — твердо сказал он. — Ведь я стоял рядом с ним на капитанском мостике и тоже видел сквозь туман огни маяка — маяк был от нас на севере. Отец приказал рулевому взять тридцать градусов на запад, это был верный приказ.

Скоддланд машинально немного повернул чашку с кофе. Но видел он перед собой не чашку, а что-то другое… Компас? Штурвал?

— Неужели больше никто из команды не видел огней маяка?

— В том-то и дело, что нет! — Он сунул в рот кусок сахара и отхлебнул кофе, сахар захрустел на зубах — видно, у него была потребность все время что-то жевать. — В ту ночь, кроме нас с отцом, на палубе было еще три человека: капитан, рулевой и впередсмотрящий на баке. Когда дело разбиралось в морском суде, все они дали показания против отца — они утверждали, что не видели огней маяка. А мои показания никто во внимание не принял.

Вот она, жизнь!

— Значит, вас сочли некомпетентным?

— Да. Они думали, что я лгу, чтобы выгородить отца.

Он встал. Лицо у него снова замкнулось.

— Теперь вы понимаете, почему мне не хотелось ворошить эту историю? Тяжело…

Расставаясь, я спросил, как мне позвонить ему в Осло. Он мгновенно насторожился. Разве он не достаточно рассказал мне? Что еще от него требуется? Или я все-таки самый обычный любопытный писака?

Но помер телефона он мне все-таки дал.

* * *

Перед сном я читал в кровати газету. Моя жена уже приготовилась заснуть и демонстративно уткнулась лицом в подушку — это означало, что мне следует погасить лампу на тумбочке. Что я и собирался сделать, так как очень устал. Но тут меня в третий раз потянули за рукав.

— Господи Боже мой! — Я уставился в газету.

Лайла оторвала сонное лицо от подушки:

— Что еще случилось?

— Смотри! — В сильном волнении я показал ей заголовок статьи:

КАТО ЗАУБЕРМАНН — ЯСНОВИДЕЦ МОРЯ

— Ну и что тут такого? — Лайла зевнула. — Искусствоведы всегда так пишут о художниках.

— Нет, дело не в этом… Но как-то странно. Понимаешь, я сегодня уже третий раз сталкиваюсь с этой историей.

— Что за история? — Лайла снова уткнулась в подушку.

Я объяснил:

— Утром в музее Мореплавания я видел картину, написанную этим самым Зауберманном. На ней были изображены обломки судна… Через несколько часов я брал интервью у моряков, и среди них оказался человек, который во время кораблекрушения был на том судне. И вот сейчас читаю статью об этом художнике, о котором раньше никогда не слышал.

Никакое чудо не может произвести впечатление на женщину, если она хочет спать. Лайла пробормотала в подушку:

— Ты слишком много общаешься с моряками, Эгиль. Вот и стал таким же суеверным, как они.

— А ты заговорила как все сухопутные крабы, — парировал я. — Впрочем, автор этой статьи тоже недалеко от них ушел.

Чтобы сделать такой вывод, было достаточно прочитать одну фразу: «…супрематический световой эффект дает его композициям новую пластическую объемность…» Искусствовед явно не был ясновидцем моря!

— Больше ничего любопытного об этом Зауберманне не написано. Смотри, какое у него интересное лицо!

— Хватит, давай спать! — Это был приказ.

— Сейчас…

Глаза у меня слипались. Но мне хотелось еще раз взглянуть на эту газетную фотографию… Ну и физиономия! В ней было что-то тяжелое, бычье, нижняя челюсть сильно выдавалась вперед. Зауберманн пристально смотрел на что-то прямо перед собой. Концы бровей подняты вверх, как у сатира. Глаза раскрыты так широко, что полностью обнажен белок, окружающий ирис глаза. Это были не глаза — это были две пасти, распахнувшиеся, чтобы заглотнуть свет, две изголодавшиеся по радуге глотки… Зауберманн. Колдун. Фокусник… А что там за птица летит над ним? Ведь она действительно летит… Подумать только, вечерняя газета начала печатать «живые» фотографии, вот еще одна птица…

В небе надо мной кричала чайка. Запахло водорослями. Я стоял на скале под ослепительными лучами солнца; У моих ног плескалось море.

Но здесь был кто-то еще. Кто-то шевельнулся совсем рядом. Я повернул голову и увидел его. Он стоял за мольбертом у самой воды. Зауберманн.

На нем был длинный до пят халат и островерхая шапка с какими-то странными знаками. В его взгляде, устремленном на шхеры, была магнетическая сила. Как будто он глазами раскалывал пейзаж на части.

Вот он набрал кистью краску и положил ее на холст. Снова закричала чайка. На этот раз она кричала уже с холста.

Я подошел поближе. Интересно, что за краски у него на палитре? Кобальт, индиго, сепия, умбра, слоновая кость… Но все они были более темных тонов, чем требовал пейзаж. Что же он пишет? Во всяком случае, не игру солнечных бликов на воде. На холсте был ночной пейзаж.

Он писал обломки корабля, залитые лунным светом. Маленькое судно разбилось о морскую скалу. Над обломками светила круглая луна, бежали облака.

Я сказал или, может, только подумал:

«Разве можно писать лунный пейзаж при солнечном свете?»

«Где солнечный свет?» — Он обернулся ко мне.

Выступающая вперед нижняя губа изогнулась в улыбке, концы бровей еще больше поднялись вверх. Неожиданно он показал кистью на небо:

«Смотрите!»

Я поднял глаза — темное ночное небо, яркая луна.

Я сказал или, может, только подумал:

«Но ведь только что было солнце?»

Зауберманн повел кистью в воздухе, как будто писал белый диск луны:

«У луны, молодой человек, множество тайн. Не забывайте об этом!»

Я рывком сел в кровати, газета, над которой я уснул, с шелестом упала на пол.

— Луна! — воскликнул я.

— Что у тебя там? — Лайла зашевелилась, не открывая глаз.

Я сидел глядя в пространство, сон еще стоял у меня перед глазами.

— Интересно, можно ли писать при лунном свете?

Лайла осторожно прикоснулась к моему плечу:

— Тебе что-то приснилось, Эгиль? Ложись. Надо выспаться. Ты слишком переутомляешься.

Бедная Лайла! Она считает, что я готов угробить себя на работе, и даже не подозревает, до чего я ленив на самом деле. Она видит только, что я всегда спешу, и не понимает, что я просто «лодырничаю быстрее», чем остальные.

Сна у меня как не бывало.

— Пожалуйста, собери мне утром вещи. Я еду в Вестланн. В Холмевог.

Она погладила меня по щеке.

— В Вестланн? — Лайла всегда знала, что я ненормальный, привыкла к этому и смирилась. — И что же ты там будешь делать?

— Хочу кое-что выяснить.

— А что именно?

Я снова лег и на этот раз погасил свет.

Она склонилась надо мной в темноте. Наконец-то в ней проявилось любопытство:

— Что ты собираешься там выяснять?

— Тайны луны… — пробормотал я и провалился в тот мир, откуда бодрствующие не получают ответа.

Наверное, это звучит дико, но иногда сон подсказывает человеку, что ему делать. Сны могут изменять действительность, и даже довольно часто, это факт. Между прочим, история Норвегии началась со сна, приснившегося королеве Рагнхильд, — она оторвала колючку от своего платья[33]. И сон этот определил мировую культуру.

Александр Великий несколько месяцев безуспешно осаждал город Тир, он совсем пал духом и уже хотел отказаться от своих намерений. Но тут ему приснился сатир, который танцевал на его щите. Александр призвал к себе толкователя снов Аристандра. И Аристандр растолковал его сон, разделив слово «сатир» на две части — Са и Тир, что по-гречески означало Твой Тир. Александр не снял осаду, он завоевал город, продолжил свой поход и основал эллинскую империю.

Таких амбиций после моего сна у меня не возникло, но он не давал мне покоя. Я все время думал о художнике и о солнечном свете, вдруг превратившемся в лунный. И хоть Лайла без конца сокрушенно качала головой, но рано утром мои вещи были уже собраны. Я не отказался от своего решения, хотя истолковать свой сон был не в состоянии. А может, именно поэтому? У меня был свой Тир, и мне предстояло его взять.

Утром в редакции я, чувствуя себя целеустремленным Александром Малым, составил план похода. С главным редактором я договорился очень быстро. Конечно, он нашел мой план бредовым, но раньше уже случалось, что мои сумасбродные идеи давали неплохой журналистский результат. Покачав головой, шеф уступил любопытству и одобрил мою поездку.

В дверь постучали, это был Атле Скоддланд. Утром я позвонил ему и попросил прийти в редакцию с вещами — возможно, нам придется совершить небольшое путешествие. И тем не менее я удивился, увидев его с чемоданом.

Я сказал ему, что хочу поехать в Холмевог, чтобы раскрыть тайну кораблекрушения «Арго». Моя газета тоже заинтересовалась этим делом. Не составит ли он мне компанию?

Мне пришлось его уговаривать. Он долго ерзал на стуле. Ему больше улыбалось вернуться домой и распаковать вещи. Он не бывал в Холмевоге с тех пор, как там довели до смерти его отца.

— Но ведь, раскрыв это дело, мы реабилитируем вашего отца.

— Каким образом? — Он оторвал глаза от пола.

— Снимем с него обвинение в некомпетентности. Помогите мне. Ведь вы там все знаете, и окрестности, и людей.

Его широкоскулое лицо все еще выражало недоверие: какой мне резон добиваться оправдания человека, которого я не знал, лоцмана, отстраненного от работы и уже давно умершего? Что мною движет?

Я выложил карты на стол. Рассказал, что пережил вчера и какой мне приснился сон. Объяснил, что обладаю одним даром — умением задавать вопросы. Потому и стал журналистом. В Холмевоге я намерен задавать вопросы, пока не получу ответа. За одни сутки эта загадка трижды коснулась меня при дневном свете и один раз во сне. И не дает мне покоя.

В каждом моряке живет Одиссей. И он охотно поддержит любого, если поймет, что тем движет не рассудочный практицизм, а честная и безумная любовь к приключениям.

Глаза у Скоддланда широко раскрылись и наконец встретились с моими. На замкнутом лице появилось подобие улыбки.

— Я еду с вами!

— Прекрасно! Поезд идет через сорок пять минут.

Я заказал срочный разговор с пансионом в Холмевоге. Потом встал и протянул ему руку.

— Давай перейдем на «ты». Меня зовут Эгиль.

— Атле. — Он протянул мне огромную ладонь — я как будто пожал лапу белому медведю.

* * *

Целый день мы ехали в поезде и любовались в окно суровым прибрежным ландшафтом Вестланна. До Холмевога было уже близко.

Я заставил Скоддланда рассказать о себе, о Холмевоге и его жителях. В этом романе было много мрачных глав. Рассказ Скоддланда объяснил мне то, что сперва вызвало мое удивление: он совершенно избавился от своего вестланнского диалекта. Ему было неприятно говорить на языке, на котором говорят в аду.

Я долго не переводил разговор на гибель «Арго». Мне хотелось, чтобы мы сначала получше узнали друг друга, тогда он более откровенно и доверительно рассказал бы мне о своих самых тяжелых переживаниях. Мы были уже почти у цели своей поездки, когда я наконец попросил его объяснить мне, что же случилось в ту роковую ночь.

Он начал рисовать карту. Она лежала на столике между нами, он показывал, где что находилось, и по мере своего рассказа пририсовывал некоторые детали.

— К юго-востоку от Холмевога есть опасная мертвая зона, туда свет маяка не попадает, его заслоняет вот этот остров. — Он заштриховал мертвую зону на своей карте. — Мы с отцом поднялись на борт вот здесь, за полосой тумана. — Карандаш переместился в точку ниже волнистой линии. — Полоса тумана тянулась до самого берега севернее маяка.

— Мертвая зона? — перебил я. — Неужели в нашей морской державе они еще встречаются?

— Нет, теперь их почти не осталось… Даже в Холмевоге. Но тогда, в сорок шестом, там был еще старый маяк.

Я внимательно изучал нарисованную им карту.

— Корабельный компас показывал курс прямо на север? Ты так сказал?

— Да. С запада шла большая волна, и отец понимал, что нас будет сносить на восток. Через некоторое время он увидел огни маяка прямо по курсу, то есть на севере, и определил, что судно находится примерно здесь. — Скоддланд обозначил точку А к югу от маяка. — Отец отдал рулевому приказ изменить курс на 30 градусов на запад, чтобы миновать вот эти подводные скалы. — Карандаш показал на рисунке несколько наклонных штришков западнее острова Хёгхолмен. — А в действительности судно находилось в мертвой зоне, примерно вот здесь. — Он обозначил точку Б в заштрихованном поле и провел две пунктирные линии к точкам А и Б. — Из-за огней маяка, которые мы видели на севере, отец считал, что мы прошли путь, который соответствует левой пунктирной линии. А оказалось, мы шли по правой.

Я представил себе трагедию, о которой говорили эти пунктиры, линии и углы, трагедию, выраженную сухим языком геометрии.

— И взяв 30 градусов на запад, вы пошли прямо на…

— Да, на Хёгхолмен.

Я снова глянул на чертеж. Он был такой понятный. Но в нем таилась загадка, уже пятнадцать лет остававшаяся нерешенной. Должно же быть какое-то решение этой геометрической задачи.

— А рулевой мог не заметить огней маяка? — спросил я.

— Вполне возможно. Его дело следить за компасом.

— А впередсмотрящий на баке? Он-то должен был их видеть?

Скоддланд помедлил с ответом. Покосился на угловое место у двери. Там сидел наш единственный попутчик, пожилой человек, севший в поезд полчаса назад. Он, по-видимому, дремал, сложив руки на животе. Но я перехватил его взгляд, который он бросил на наш чертеж, лежавший на столике. У него были тяжелые, грубые черты лица и большие, оттопыренные уши.

Скоддланд продолжал, заметно понизив голос:

— Впередсмотрящий… Кволе… У него-то, во всяком случае, была причина свидетельствовать в морском суде против отца. После этого кораблекрушения он остался инвалидом.

— Но он видел огни маяка? — спросил я. — Он должен был три раза ударить в сигнальный колокол.

Скоддланд пожал плечами.

— Нет, этого он не сделал, — сказал он и прибавил шепотом — Отец считал, что против него был заговор.

Наш попутчик взял свой чемодан и нетвердым шагом вышел в коридор. Скоддланд внимательно поглядел ему вслед.

— Что-то он мне знаком… Ага, это из молельного дома! — Он горько усмехнулся. — Подслушал, о чем мы говорили. Теперь все их змеиное гнездо будет знать, зачем мы сюда приехали!

В купе заглянул кондуктор:

— Следующая Холмевог!

* * *

Городок лежал на северной стороне широкой горловины фьорда, прижавшись спиной к горе, чтобы укрыться хотя бы от самого злого из всех четырех ветров.

Он лежал на границе, где природа западной части Сёрланна уступает место суровой природе Вестланна. Скалистые островки на юге выглядели еще относительно дружелюбно. Но на севере грозно вставали неприступные горные стены. А характер города часто определяется не тем, на что он смотрит, но тем, что находится у него за спиной.

Пансион расположился высоко на склоне. Пыхтя, мы поднимались к нему со своими чемоданами. Брусчатка ходила ходуном у нас под ногами, склон был очень крутой.

Я никогда не был в Холмевоге, и с первой минуты он поразил меня своим негостеприимством. Здесь не было хорошеньких веселых домиков, прячущихся за палисадниками, как в прибрежных городках Сёрланна. Дома выстроились на склоне строгими рядами, однообразные, как гробы. У стены дома на веревке качалась одинокая белая рубашка. Почему-то она напомнила мне о похоронах.

Было только десять вечера, но почти во всех окнах, выходивших на улицу, свет был уже погашен, здесь ложились рано. В дверях какого-то дома появилась женщина и внимательно оглядела нас: что еще за ночные гости? Круглое, бледное лицо ее медленно поворачивалось за нами по мере того, как мы проходили мимо. Словно за нами следил луч прожектора.

Мне пришлось поставить чемодан на землю и перевести дух:

— Далеко еще? Эта улица…

— …задумана как испытание. — Скоддланд недобро усмехнулся. — Жизненный путь и не должен быть легким!

— Чем они все тут занимаются?

— Сельдью, религией и политикой. — Он сплюнул. — И время от времени экспортируют того или другого пророка…

Пансион занимал большой желтый дом с множеством окон. Но и здесь тоже почти все они были темные. Свет горел лишь на первом этаже. Было похоже, что в пансионе сейчас никто не жил, мы приехали в мертвый сезон. Впрочем, еще неизвестно, приезжают ли в Холмевог люди в разгар сезона. Разве что судьба занесет какого-нибудь коммивояжера.

Хозяйка встретила нас в прихожей, мы представились. Ее звали фрекен Фюре.

— Добро пожаловать! Ваши комнаты готовы, — сказала она, но в ее голосе не слышалось гостеприимства, он звучал холодно и сдержанно. Создавалось впечатление, что постояльцы ее тяготят. Я заметил, что при виде Скоддланда в ее глазах мелькнула настороженность. Может, она его узнала? Почему же, когда мы с ней знакомились, она сделала вид, что видит его впервые? Обменявшись с нами рукопожатием, она спросила, долго ли мы намерены прожить у нее — пансион закрывался на зиму. Я ответил, что не больше недели.

Фрекен Фюре было сорок лет, в молодости она, должно быть, была очень красива. Но теперь весь ее облик носил черты ранней старости и увядания. В уголках рта лежали горькие складки, плечи и шея были напряжены, как будто прямая и гордая осанка давалась ей с трудом. Она куталась в большую шерстяную шаль, которая, очевидно, плохо грела ее, — она стояла, обхватив плечи руками, и ей явно было холодно.

— Сюда, пожалуйста, — она взяла оба мои чемодана и пошла по коридору впереди нас.

Комнаты наши были рядом, они соединялись дверью. Безликие, стерильно чистые, казалось, что даже мебель и лампы пахнут мылом.

Хозяйка ушла, Скоддланд смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Лицо его выражало сострадание — редкое для него выражение.

— Бедняжка, какой она стала солидной!

— Ты ее знал?

— Не близко. — Он сунул руки в карманы и подошел к окну. — Она была видная девушка. О ней ходили всякие сплетни, красота и веселый нрав не могут остаться безнаказанными… Вот она и стала теперь солидной.

— А что про нее сплетничали?

Нет, видно, я все-таки плохо умел задавать вопросы. Скоддланд скривил лицо и снова замкнулся.

— Не помню, я тогда был мальчишкой. А отец всегда говорил, что лучше слушать ветер и чаек, чем сплетни…

Я подошел к окну. Отсюда хорошо был виден и город и море. Но длинный, спускавшийся к воде склон без всех этих крыш был бы гораздо красивее. Между островками серебрилась вода. Луна уже взошла, до полнолуния оставалось два дня.

— Как тебе свидание с родным городом, Атле?

— Как был дерьмом, так и остался! — сказал он от души, не поворачиваясь ко мне.

Я присел на стол рядом с ним.

— Что это был за заговор против твоего отца, о котором ты сказал в поезде?..

— Компания хотела получить страховку. — Мысленно он был далеко отсюда. Глаза его, не отрываясь, смотрели куда-то в море.

— Вот как?.. Понятно. И как же они хотели это сделать?

— Отец считал, что огни, которые мы видели, были посланы ложным маяком. Что его устроили на одном из островков нарочно для этой цели.

— Чтобы ввести в заблуждение лоцмана?

— Да. И разбить судно. — Скоддланд неожиданно отвернулся от окна, словно силой заставил себя оторваться от этого зрелища.

— «Арго» был застрахован на большую сумму?

Он кивнул.

— Говорили, что на большую. Отец был убежден, что капитан Хогне, во всяком случае, был посвящен в это дело…

Послышался какой-то шорох. В коридоре возле нашей двери скрипнула половица.

— Тсс! — Я приложил палец к губам, осторожно подкрался к двери и распахнул ее.

За дверью стояла фрекен Фюре. Нимало не изменившись в лице, она решительно вошла в комнату.

— Я хотела только поменять полотенца, — сказала она.

Она сняла два полотенца, висевшие возле умывальника, которые, кстати, были совершенно чистые, и выплыла из комнаты, еще выше подняв голову над своей шалью.

Мы со Скоддландом переглянулись. Он шумно втянул в себя воздух.

— Холмевог! — произнес он так, что я не понял, то ли он горько вздохнул, то ли крепко выругался.

* * *

Не помню, что мне приснилось той ночью, забыл, как только проснулся. Но весь день что-то смутно теплилось во мне. И без конца всплывал в памяти один образ, бессмысленный и раздражающий. Луна.

Полдень уже миновал. Наша моторка подпрыгивала на волнах. Несколько часов мы кружили по морю, теперь мы следовали тем же курсом, которым в ту ночь шел «Арго». У нас за спиной на руле сидел владелец лодки, местный рыбак. Разговаривать с ним было все равно что говорить с морскими камнями.

В нескольких километрах к северо-западу на одном из островков виднелась какая-то башня.

— Холмевогский маяк, — показал мне Скоддланд.

С восточной стороны и гораздо ближе к нам из воды торчал скалистый островок. Указательный палец Скоддланда повернулся в его сторону.

— А это Хёгхолмен.

— Значит, мы сейчас войдем в мертвую зону? — спросил я.

— Вот-вот. Только теперь это уже не мертвая зона — маяк сделали выше… Вон смотри!

Маяк скрылся за гористыми очертаниями островка, но его свет был виден и над вершинами скал.

Скоддланд крикнул рулевому, чтобы он взял курс на Хёгхолмен. Рыбак повернул руль. Переместив табачную жвачку за другую щеку, он наблюдал за нами загадочным, как морское дно, взглядом.

Островок представлял собой удивительную горную формацию — геологический каприз Норвегии. Мы приблизились к гладкой вертикальной стене поразительно правильных очертаний. Она была похожа на колоссальный гранитный орган.

— Давай послушаем прибой! — И Скоддланд крикнул, обернувшись к рулевому — Выключи на минутку мотор!

Над нами кричали крачки, их крики предупреждали об опасности — они боялись за свои гнезда. Грохот прибоя звучал зловеще. Волна за волной обрушивались на отполированный водой камень и втягивались обратно, как будто пела огромная флейта. Скала служила мощным резонатором. В море играл орган.

— Вот здесь мы и разбились! — Скоддланд был весь мокрый от брызг, его снова обдало волной. — Ближе лучше не подходить!

Мы отошли от Хёгхолмена и взяли курс на маяк. Вечерело, на небе появилась бледная луна. Она напомнила мне, почему я оказался в этих местах. Толчком к моей поездке послужил сон.

— Послушай, Атле, — я наклонился к нему, я проверил по календарю, в ту ночь тоже было полнолуние. Может, то, что вы приняли за огни маяка, была просто луна? Ведь сквозь туман она могла показаться красной?

Скоддланд надменно улыбнулся:

— Чтобы лоцман спутал луну с маяком? К тому же луна не мигает!

— Ты прав! — Мне стало стыдно. Я задал глупый вопрос, недостойный журналиста, считавшего себя знатоком морского дела.

И тем не менее… Обычно я всегда склоняюсь перед логичными и разумными аргументами. А ответ Скоддланда был и разумный и логичный. Но, как ни странно, он меня не убедил.

Мотор смолк, и лодка подошла к причалу. Мы пристали по моей просьбе, мне хотелось поговорить со смотрителем маяка.

Сразу Скоддланд никак не прореагировал на мою просьбу, но тут он коротко бросил:

— Я подожду тебя в лодке.

— Почему? Тебе не интересно поговорить с ним?

— Нет. — Верхняя губа у него горько дернулась. — Свонес недолюбливал отца. И в суде давал показания против него. Я тебя подожду.

Он сидел на корме, а рыбак, стоя на носу, придерживал лодку. Я уперся рукой в столбик причала, готовясь спрыгнуть на берег. И вдруг мне захотелось вытянуть хоть слово из этого морского волка.

Я тихо спросил:

— Вы что-нибудь знаете о Сиверте Скоддланде, он когда-то был лоцманом в этих краях?

Рыбак бросил взгляд на корму — конечно, он узнал сына лоцмана. Жвачка переместилась за другую щеку, он сплюнул в воду коричневую слюну. И наконец откуда-то из глубины поднялся его голос. Глухой, но зловещий, как шум прибоя:

— Пьяница!

* * *

Смотритель маяка Свонес принял меня гостеприимно. Он читал мои статьи в «Шёфартсбладет», слушал мои программы по радио и, конечно, решил, что я приехал, чтобы написать о его маяке. Он не имел ничего против.

Это был сухонький шестидесятилетний старичок, весьма жизнерадостный и самонадеянный, однако я быстро понял, что за этой самонадеянностью прячется неуверенность в себе.

Мы стояли на башне маяка возле проблесковой лампы. Смотритель только что подробно объяснил мне, как действует механизм.

— Я вижу, у вас современное оборудование! — воскликнул я. — Старый маяк был, наверное, более примитивный?

— Как сказать… — Он пожал плечами. — Да нет, не думаю. Маяк был снабжен хорошей проблесковой лампой, скорость вращения четырнадцать секунд. Ртутные поплавки…

— Ртутные поплавки Бурделя, те, что сменили старые вращающиеся катки? — уточнил я. Всегда полезно показать, что ты разбираешься в предмете разговора.

— Вот-вот. — Он кивком подтвердил мои слова. — Я вижу, вы все знаете… Конечно, старый маяк был маловат. — Смотритель бросил взгляд на берег, и в этом взгляде была укоризна, адресованная местным властям. — Впрочем, маяк был вполне надежен, — значительно прибавил он.

— Если не считать, что у него была мертвая зона? — невинно заметил я.

Он сразу насторожился. Глаза у него сузились. Что этот приезжий хочет тут разнюхать? Я продолжал:

— А скажите, можно допустить, что в ту ночь, когда разбился «Арго», на одном из островков был оборудован ложный маяк?

От его гостеприимства не осталось и следа.

— Конечно нет! Ни один опытный моряк ни с чем не спутает огней маяка. Тем более лоцман! — Смотритель защищался, словно его в чем-то обвиняли.

— Значит, огни маяка нельзя спутать, например… с луной? — невольно вырвалось у меня, я сам не ожидал этого и был готов откусить себе язык.

— С луной? — Смотритель даже глаза закатил от такой наивности. — Сиверт Скоддланд утверждал, что видел огни на севере. А как вам известно, в северном полушарии луну на севере не увидишь!

Я несомненно упал в его глазах. С высоты маяка — прямо в воду.

— Да, верно. — Я по-настоящему смутился. — Простите меня за такой глупый вопрос.

— Вот если бы вы сказали «звезды», другое дело, — он злобно усмехнулся. — Звездочки Сиверт Скоддланд видел сквозь любой туман. И одну звездочку, и целых три!

Почему смотритель вдруг сделался таким агрессивным? А ведь он что-то скрывает! Что-то не дает ему покоя! Неужели его мучит совесть?

— За что и потерял свои лоцманские права? Вы хотите сказать, что он пил даже на службе? — без обиняков спросил я.

— Если человек пьяница, то он пьет везде! — огрызнулся смотритель.

* * *

Мы спустились по крутой винтовой лестнице. Смотритель проводил меня до мостков.

— За год перед тем у нас тут было точно такое же кораблекрушение, — сказал он. — В тысяча девятьсот сорок пятом. Шхуна «Геба», три тысячи тонн, разбилась почти в том же месте, что и «Арго».

— И тоже был туман?

— Да. И «Геба» шла через полосу тумана без лоцмана. Потому что Скоддланд не явился на судно, хотя и был предупрежден.

— Почему же он не явился?

— Гулял на свадьбе. Вино да танцы! — Казалось, смотритель видит перед собой эту картину. И она возмущала его до глубины души. — Правда, говорили, будто он уехал со свадьбы в повозке, дабы выполнить свой долг, и, мол, только несчастный случай помешал ему вовремя попасть на «Гебу». Но у этого несчастного случая одно имя — пьянство!

* * *

— Неправда! Отец никогда не пил во время службы! — Голос Скоддланда перекрыл шум мотора. Рыбак перестал жевать табак и замер с жвачкой во рту, прислушиваясь к нашему разговору.

— Просто наши трезвенники и ханжи не могли ему простить, что он не желал иметь с ними дела. — Скоддланд в ярости ударил ногой о днище лодки.

Я хорошо понял его движение.

— И они объявили его неисправимым пьяницей?

— Лишив работы, им удалось сделать из него пьяницу. Вот тогда-то он и начал пить…

Морская прогулка закончилась, она оказалась весьма интересной. Мы со Скоддландом поднимались от пристани в город. С правой стороны улицы выделялось большое серое здание с островерхим порталом в центре фасада. Над порталом висела вывеска, сделанная высокими строгими буквами: ИОСАФАТ.

На крыльце дома стояли два человека в широких черных пальто. Они проводили нас глазами, и я еще долго чувствовал спиной их взгляды.

Впрочем, из молельного дома нас провожали не только взгляды. К осенним весгланнским небесам летел псалом. Грех говорить, но мне он напомнил скрежет пилы в дровяном сарае. И пила эта с завидным упорством пилила необъятное бревно земных грехов:

Грех и горе — близкие слова,

ходят вместе, не тая родства.

Грех нас отделяет от Творца,

оттого болят у нас сердца,

и в груди родится тяжкий вздох,

если терпит пораженье Бог.

— Слушай, я забыл, что там в Библии говорится про Иосафат? — спросил я.

— Неужели не помнишь? — Скоддланд не напрасно провел детство в Холмевоге. — Иосафат — это долина, в которой Господь должен покарать язычников. За грехи против избранного им народа. Иосафат означает — Бог судит.

До нас донесся второй куплет псалма.

— А знаешь, кто там поет? — спросил он. — Правление коммуны.

— Неужели? — Это для меня было неожиданностью.

— Здесь вся власть в руках молельного дома. Как-то раз в правление нашей коммуны случайно попал один эстланнец. Но его очень быстро вытурили оттуда! — Скоддланд поддал ногой камешек, чтобы показать, с какой быстротой эстланнец вылетел из правления.

— Эстланн для них олицетворяет Грех, понимаешь? Это шлюхи, танцы, карты, вино, пьянство и риксмол. Нельзя допускать Эстланн в правление коммуной Иосафата!

Внизу, у нас за спиной, звучал уже четвертый куплет псалма:

Грошик я и сознаю вполне,

что недаром горе близко мне;

гнев и радость спорят меж собой,

радость часто смешана с тоской…

И два язычника на каменистом склоне невольно потупили головы.

* * *

Тем же вечером я сидел и беседовал с нашей хозяйкой в ее гостиной. Просто-напросто постучал и вошел к ней. Мне хотелось обратить ее внимание на то, что не худо бы получше топить в наших комнатах — постояльцам неприятно сознавать, что их удобства совершенно не интересуют хозяев. Но, главное, я надеялся выудить из нее какие-нибудь дополнительные сведения.

Мы немного поболтали о всякой всячине, и сдержанность фрекен Фюре постепенно растаяла. Однако стоило мне осторожно коснуться темы «Арго», как она нервно вскочила со своего места:

— Нет! Я не хочу впутываться в эту историю! К тому же я ничего не помню, прошло столько времени…

Гостиной были присущи те же пуританские черты беспрестанного мытья и уборки, что и комнатам для гостей. Обстановка была самая обычная. И вдруг я увидел один предмет, который странно выделялся среди традиционных плюшевых кресел, вышитых подушечек и семейных фотографий в рамках красного дерева. Это была картина. Я не сразу заметил ее, потому что она висела в дальнем углу и была частично загорожена ширмой, закрывавшей печь. Я подошел поближе, чтобы разглядеть ее.

В раме под стеклом висел рисунок тушью, изображавший умирающую морскую птицу, судя по узору на крыле и темным полоскам на горле и зобе, это была гагара чернозобая. Она качалась на волнах, раскинув крылья, одно уже скрылось под водой, клюв был задран вверх, в глазах бился страх смерти. Из огнестрельной раны на плече в воду стекала кровь.

Это было нечто большее, чем просто натуралистический рисунок художника-анималиста, — он был сделан в манере старинных японских рисунков тушью, которые на языке образов, почерпнутых у природы, говорили о тайнах бытия. Картина изображала неотвратимую гибель грешной души и сопровождалась названием, сделанным также тушью с сильным наклоном влево: «Море возьмет ее». Кто нарисовал эту картину, я догадался раньше, чем увидел подпись художника: Зауберманн, 1946.

Мой явный интерес к картине встревожил фрекен Фюре. Она нервно ходила по комнате у меня за спиной.

— Это мне подарил сам художник, — объяснила она.

— Вы были знакомы с Зауберманном? — Я повернулся к нет.

Она помолчала. И повторила тот жест, который я заметил у нее по приезде: обхватила себя за плечи, как будто ей было холодно.

— Да… Я некоторое время работала у него… Была экономкой, — сухо сказала она, я видел, что она говорит через силу.

— Он жил в Холмевоге?

Лицо у нее дрогнуло, она подошла к окну и открыла его. Я последовал за ней. Она показала на островок среди шхер.

— Вон там… Его у нас называют Художников остров. Видите, там еще стоит дом.

В лунном свете я различил очертания дома. И вдруг с удивлением подумал, что Скоддланд ни разу не упомянул о Зауберманне, хотя рассказывал мне о многих жителях Холмевога. А ведь такой художник в маленьком городке не мог не быть экзотической фигурой.

— А сейчас там кто-нибудь живет?

Она передернула плечами и вернулась в глубь комнаты, я — тоже.

— Нет. С тех пор как он умер, дом стоит пустой.

— С сорок шестого года? Столько лет?.. Разве у него не было наследников?

Теперь она стояла уже в противоположном конце комнаты, мне показалось, что она старается держаться от меня как можно дальше. Она взяла в руки метелочку из перьев для смахивания пыли.

— Наследники приехали вскоре после похорон и увезли все, что представляло собой какую-то ценность. — Фрекен Фюре озабоченно провела метелочкой по статуэткам — сколько пыли в этом грешном мире!

Она выразительно посмотрела на меня, продолжая смахивать пыль.

— А потом уже никто не хотел там жить.

Я вспомнил эпизод, случившийся вечером, когда мы возвращались с пристани. Нам перебежала дорогу черная кошка, и Скоддланд быстро трижды плюнул ей вслед. Моя жена не ошиблась, говоря, что моряки суеверны. Уж не из суеверия ли он не показал мне Художников остров, когда мы кружили по морю на моторке? И ни разу не упомянул о Зауберманне? Если дом покойника стоит пустой, на то есть причины.

Я спросил как бы между прочим:

— От чего умер Зауберманн?

Метелка прошлась по стеклу рисунка, изображавшего морскую птицу.

— Он утонул. — Фрекен Фюре кивнула в сторону окна. — Там, возле острова.

— Это случилось вскоре после того, как разбился «Арго»?

— Да, кажется. — Ее глаза выискивали новую пыль — какой умысел в моих вопросах? — А вообще-то не помню. Прошло уже столько лет.

Хватит ее мучить. Я пошел было к двери, но остановился. У меня перед глазами возникла абсурдная картина.

— Он писал при лунном свете?

— Что? — Метелочка опустилась, фрекен Фюре наморщила лоб. — Как это? Я не понимаю…

— Нет, нет, неважно… Спасибо за кофе, фрекен Фюре!

* * *

Ночью мне опять приснился сон. Очень короткий, и я его хорошо запомнил. Может, из-за того, что он так странно оборвался.

Я стоял в большой темной комнате, освещенной лишь лунным светом, падавшим из окна. Мне было очень важно увидеть, что происходит за окном. Но для этого нужно было открыть окно, через стекло я не мог разобрать, что это там прыгает, это было что-то светлое. Но что именно? Я уже хотел отодвинуть задвижку, но тут у меня за спиной послышался шорох.

Я быстро обернулся. Из угла вдоль стены что-то метнулось, как может метнуться только крыса. Но это было похоже на плащ или на какую-то другую черную одежду, которая вдруг ожила. Оно кинулось на меня, и я почувствовал сильный удар в лоб. Я тут же проснулся.

Мне было не столько страшно, сколько досадно, потому что во сне я так и не успел открыть окно. Надо было разглядеть, что же там прыгало, чтобы понять, почему это имело для меня такое большое значение… Однако через минуту мне стало страшно, и не на шутку.

Я лежал в темноте и вспоминал этот сон. Он казался таким живым, таким реальным, что у меня даже болел лоб после этого удара. Я невольно провел рукой по лбу. Тут же я зажег свет и с испугом уставился на свою руку.

Она была в крови.

Я спрыгнул с кровати и кинулся к зеркалу в ванной. Слева на лбу у меня была свежая ссадина, она еще кровоточила. Сердце бешено заколотилось. Меня охватил страх.

Увидев на полу какой-то белый предмет, я поднял его. Это был камень величиной с яйцо, завернутый в бумагу. Должно быть, он и угодил мне в лоб.

Я развернул бумагу. На ней большими печатными буквами было написано:

УЕЗЖАЙ ДОМОЙ!

А внизу мелкими буковками была сделана приписка:

«Ты не узнаешь, в который час найду на тебя».

Окно у меня было открыто. Комната находилась на первом этаже. Я вынул из чемодана карманный фонарик и подошел к окну. От земли до окна было не более полутора метров. Бросивший камень целился мне в голову и не промахнулся. Я направил лучи фонарика на землю под окном. Но на твердом гравии не осталось никаких следов.

Я разбудил Скоддланда. Его ночью никто не навестил — он имел обыкновение спать с закрытым окном. В двух словах я рассказал ему, что случилось, и показал камень с запиской.

— Я ждал чего-нибудь в этом роде. — Он сидел на кровати и разглядывал смятую записку. — Нас хотят напугать, чтобы мы уехали.

— Не рановато ли они начали, как по-твоему? — Виски, булькая, полилось в стаканы для зубных щеток. После случившегося мне захотелось выпить.

— Слухи в Холмевоге распространяются со скоростью звука, весь город уже знает, для чего мы сюда приехали. И кто-то заинтересован в том, чтобы наше расследование не удалось.

Он откинул голову, вылил в себя виски и протянул стакан за новой порцией. Мой камешек произвел впечатление и на него.

— Нет никаких сомнений, что пятнадцать лет назад здесь произошло преступление. — У Скоддланда на скулах задвигались желваки. — И срок действия закона еще не истек, закон будет в силе еще пять лет.

Я взял записку.

— Каким странным стилем написана эта угроза. Похоже на цитату откуда-то: «Ты не узнаешь, в который час найду на тебя»…

— Типичный эстланнец! — Скоддланд засмеялся над моим врожденным язычеством. — Совсем не знаешь Писания! Ведь это из Откровения!

Меня это мало утешило. Сейчас мне было не до Писания.

Вскоре я снова лежал в постели и вспоминал свой сон. Это нечто, бросившееся ко мне и ударившее меня по лбу, было, несомненно, вызвано чем-то реальным… Известно, что человек во сне мгновенно реагирует на любое физическое воздействие. Это даже удивительно. Помню, в учебнике психологии я читал о человеке, который проснулся от удара по шее — что-то упало ему на шею со спинки кровати. За это время он успел увидеть во сне целый роман из эпохи Французской революции — его отправили на гильотину и на шею ему опустился топор, отчего он и проснулся.

Чем-то подобным был вызван и мой сон, но этим он не ограничивался. Я должен был увидеть что-то за окном. Что-то светлое, прыгающее.

В ту ночь мне было уже не до снов. Я спал плохо. С зажженной лампой и закрытым окном.

* * *

Мы завтракали в столовой. Я обратил внимание, что завтрак сегодня был более обильный, чем накануне, — мой вчерашний визит к хозяйке сыграл свою роль. Во всяком случае, фрекен Фюре стала намного приветливей. Она то и дело подходила к нам, предлагая то кофе, то сливки.

Мы не заслужили такой чрезмерной любезности. Скоддланд наблюдал за ней с затаенной усмешкой, я знал, что он думает. Я и сам думал примерно то же: любопытство, имя твое Холмевог!

Но мы не могли оправдать ее надежд. Нас самих мучило любопытство.

— Ты мне еще ничего не рассказал о Зауберманне, — заметил я. — Что ты о нем знаешь?

— Ничего. — Скоддланд раздавил в рюмке яичную скорлупу. — Жил уединенно на своем острове, и все.

— Уединенно? Но он все-таки держал экономку, фрекен Фюре?

Скоддланд бросил на меня удивленный взгляд:

— Значит, она рассказала тебе об этом? Да, верно. Но вообще-то он не имел никаких дел с местными жителями.

Фрекен Фюре снова подошла к нам: не хотим ли мы съесть еще по яйцу. Мы не отказались. Я сказал Скоддланду:

— Можешь достать на вечер моторку, но только без водителя? Мне хочется вечером сплавать на Художников остров.

— Почему обязательно вечером? — Это явно пришлось ему не по душе.

— Потому что сегодня полнолуние, — объяснил я.

Он не нашел в этом логики. Я, впрочем, тоже.

— Полнолуние? Что ты имеешь в виду?

Я не имел в виду ничего определенного и переменил тему разговора:

— Кого мне посетить здесь, чтобы расспросить об «Арго»?

Он ненадолго задумался.

— Двое из тех, кто в ту ночь был на палубе, живут в Холмевоге. Это капитан Хогне и впередсмотрящий Кволе. — Скоддланд не пытался скрыть свою к ним неприязнь.

— А еще кого?

Нам принесли яйца. Скоддланд не ответил, пока не убедился, что фрекен Фюре находится за пределами слышимости.

— Отец не признавал никого в этом змеином гнезде. Он общался только с фру Хьос, вдовой штурмана, мы все звали ее тетей Моллой. У нее найдется что рассказать.

— Прекрасно! — Я допил кофе. — Пожалуй, я начну с Кволе и обойду всех по порядку. Объясни только, как их найти. А сам ты тем временем позаботься о лодке.

Он как будто хотел возразить мне, но промолчал.

— Все будет в порядке.

* * *

В сарае стоял приятный запах. Морской воздух беспрепятственно проникал в открытую дверь и смешивался здесь с запахом дерева, инструментов, смолы и лака. На козлах вверх дном лежала небольшая плоскодонка. Кволе ее ремонтировал. Он продолжал работать во время нашего разговора и только два раза поднял на меня глаза. Как и смотритель маяка, он говорил на звонком местном диалекте, но я даже не буду пытаться передать его вам.

Кволе показал на свое бедро:

— После того кораблекрушения мне больше нечего было делать в море. Вот и утешаюсь починкой лодок на берегу.

Он сильно приволакивал ногу, и я отметил в голосе у него горькие нотки. Но в остальном он был невозмутим и равнодушен.

— Может, вам неприятно, что я говорю об этой истории? — спросил я.

— Да нет, отчего ж. — Его внимание было поглощено планкой, которую он подгонял на место сгнившей. Очевидно, судьба лодки интересовала его больше, чем собственная.

Я вытащил чертеж, который мне сделал Скоддланд в двух проекциях, и положил его на выпуклое дно лодки.

— Простите, что я вам мешаю… Этот чертеж показывает, в каком месте палубы вы находились в ту минуту, когда лоцман видел огни маяка. — Я показал на чертеж. — Вот вид сверху. Рулевой и лоцман с учеником стояли в центре мостика в точке С. Капитан стоял у правого борта в точке В, а вы — впереди на баке в точке А. Правильно?

Он бросил беглый взгляд на чертеж и кивнул:

— Все так.

— И вы не видели никаких огней?

— Нет! — Он подкрепил свои слова ударом топора по планке.

— Кажется, есть такое явление, которое называется «дыра в тумане»?

Подгоняя планку, он встал на одно колено.

— Да, такое случается.

— Можно ли этим явлением объяснить, что лоцман с учеником видели то, чего не видели вы с капитаном?

— Как же это так? — Лодка по-прежнему занимала его больше, чем все остальное.

— Пожалуйста, посмотрите сюда. — Я опять показал на чертеж. — Капитан, как уже говорилось, стоял у правого борта. Чертеж справа — это вид сбоку. Вы находились на баке, впереди, на три или четыре метра ниже капитанского мостика…

Он сразу понял мою мысль и покачал головой.

— Нет, таких маленьких «дыр в тумане» не бывает. Если бы впереди были видны огни, я бы их заметил. И рулевой тоже…

— В тумане рулевой ведет корабль только по компасу, — перебил я его.

— Нет! — Он отщипнул от планки щепку. — Нет, так быть не может.

Я убрал чертеж в карман.

— Какой он был, старый Скоддланд?

— Сиверт был очень гордый. — Топор в последний раз прошелся по планке. Кволе огляделся в поисках наждачной бумаги, нашел ее и сказал глухим голосом — А у нас в Холмевоге лучше не быть слишком гордым.

— Гордым? А в чем это выражалось?

— Ну, например, в ту ночь, когда мы потерпели кораблекрушение, входить в полосу тумана было чистым безумием. Но Сиверт заупрямился…

Наждачная бумага снимала с планки небольшие неровности. Кволе сдувал пыль и тер дальше. Планка должна была быть совершенно гладкой.

— Он был очень упрямый… А после того случая с «Гебой»… — Кволе на мгновение поднял глаза. — Вы, небось, слыхали?

— Кое-что. — Я кивнул.

— То кораблекрушение сильно подействовало на Скоддланда, и теперь он хотел показать всем свое искусство. — Новое облачко пыли поднялось в воздух. — Это было безумие, чистое безумие…

— Кволе! — Я еще раз заставил его оторвать глаза от работы. — Сами-то вы верите, что он был пьян?

— От тщеславия, но не от алкоголя! — Он произнес это не раздумывая. — В той катастрофе виновато только его профессиональное тщеславие.

И наждачная бумага вновь заходила по дереву. Я собрался было уйти, но тут вспомнил еще об одной вещи.

— А вы не помните, была ли в ту ночь луна?

— Луна? — Он задумался. — Конечно, ведь было полнолуние. Мы видели луну до того, как вошли в полосу тумана.

— А потом она скрылась?

— Естественно. А почему вы о ней спрашиваете?

— Потому что меня вообще интересует лунный свет, — ответил я. — Не стану вам больше мешать.

* * *

Я бывал у многих капитанов, живущих в прибрежных городах, и не знаю ничего лучше настоящей капитанской гостиной, стены которой украшены раритетами, собранными за всю жизнь на море. Но гостиная капитана Хогне была совсем не такая. Там не было ни кораблей в бутылках, ни кожаных барабанов из Аргентины, не было больших раковин или чучела спрута, подзорной трубы или старого секстанта. Стены у него были украшены выгоревшими репродукциями из религиозных рождественских журналов. Кроме того, там была толстая Библия, напечатанная еще готическим шрифтом, и в рамке под стеклом висела вышивка, сделанная золотом: «Господь — мой пастырь».

Капитан был уже на пенсии, он держался с большим достоинством, волосы у него были седые, облик и походка еще носили следы его старой благородной профессии. Он сохранил остатки прежней выправки — выправки человека, который властно и уверенно идет по шаткой палубе жизни. Но, к сожалению, он многое утратил, сойдя на берег, на этот берег. Его показная набожность производила отталкивающее впечатление.

— Я предупреждал Сиверта Скоддланда, чтобы он не входил в полосу тумана, но ему хотелось рискнуть, он проявил высокомерие! — Хогне с удовольствием смаковал эти слова, блаженно потирая пальцы. — А кто ожесточает сердце свое, тот попадает в беду, сказано в Писании.

Мне было трудно скрывать свою неприязнь, но у меня была непреодолимая потребность пробиться через его собственную полосу тумана.

— Капитан Хогне, на следствии вы заявили, что Сиверт Скоддланд находился под воздействием алкоголя, это правда?

— Я только намекнул о такой возможности, — мягко поправил он.

— Но как же вы могли доверить вести свое судно человеку, внушающему, пусть даже самое пустяковое, подозрение, что он нетрезвый?

— У меня не было таких подозрений. — Капитан улыбнулся апостольской улыбкой. — Я всегда думаю только самое лучшее о своих собратьях.

Человек с таким лицом не бросил бы первого камня. Ну, а второй?

Мне не хотелось отступать:

— У вас были какие-то основания предполагать, что он находился под воздействием алкоголя? Он что, нетвердо держался на ногах?

Улыбка не сошла с лица капитана, но теперь она стала более надменной:

— При сильной волне это можно сказать о любом.

Я не позволил сбить себя с толку:

— А как Скоддланд выглядел, когда поднялся на борт?

— Должен вам сказать, что было очень темно. — Хогне прищурился, словно вглядывался в свои воспоминания. — Да, очень темно.

— Значит, по его виду вы ничего не заметили?

Вместо ответа капитан встал, подошел к шкафу и достал оттуда пустую бутылку из-под можжевеловой водки. Этикетка выглядела старой, водка была хорошей голландской марки. Эта бутылка была ответом на мой вопрос, он держал ее передо мной с многозначительной миной.

— Видите эту бутылку? — Капитан дал мне проникнуться зрелищем Левиафана, потом показал на окно. — Однажды ночью Сиверт Скоддланд швырнул мне в окно эту бутылку во время одной из своих попоек! Этот человек был безнадежный язычник. Спаси, Господи, его душу!

Я тоже поднялся.

— Но ведь он это сделал уже после того, как его лишили лоцманских прав. Верно?

Капитан был поглощен разглядыванием затейливой этикетки, на ней было написано — Скидам. Что-то в его руке, державшей бутылку, подсказало мне, что для нее это привычный предмет.

— Вам не кажется, что Скоддланд был несправедливо осужден из-за ваших показаний, капитан Хогне?

В ответ капитан постучал по этикетке:

— Он спился и умер, и виновата в этом голландская можжевеловка, — в голосе капитана вдруг зазвучали кремневые нотки. — Так ему и надо!

Вот оно — самое непростительное. Смертный грех Сиверта Скоддланда перед небесами и Холмевогом. Не то, что он спился, а что употреблял столь оригинальный напиток.

Капитан патетически поднял бутылку:

— Но Бог сокрушит голову врагов своих, волосатое темя закоснелого в своих беззакониях!

Я невольно провел рукой по голове, волосы у меня всегда были густые. И тут же понял, почему я это сделал. По ассоциации со словом «темя». Лысый череп мы обычно называем «луной».

— Кажется, вы сказали, что было темно, когда лоцман поднялся к вам на борт, капитан Хогне?

— Совершенно верно, была кромешная тьма. — Бутылка вернулась в шкаф, она исполнила свою роль вещественного доказательства.

— Но ведь за пределами полосы тумана стояла ясная погода и было полнолуние?

Наконец я прижал его! Набожная маска слетела с него в одну минуту, глаза забегали:

— Я… я… Этого я не помню…

Бегающие глазки обнаружили спасительную соломинку в кармане жилета. Он извлек массивные золотые часы.

— Молодой человек, вам пора. А я должен идти на собрание в «Иосафат». — И он утешил меня улыбкой. — Так называется наш молельный дом. Добро пожаловать на наши вечерние собрания…

* * *

Фру Хьос, вдова штурмана, оказалась приятным исключением в этом городе. Но она была не из местных. Мягкие согласные в ее речи выдали уроженку одного из маленьких городков Сёрланна с игривыми домиками в уютных палисадниках. Такой же садик был у нее и в Холмевоге, единственный, который я пока здесь видел.

Мы сидели в беседке, скрывавшей нас от полуденного солнца. Разговор, мягко говоря, был оживленный — фру Хьос строчила как из пулемета. Эта милая старая дама обнаружила почти циничное отношение к действительности и была не лишена чувства юмора. Она могла говорить о чем угодно с таким лицом, словно речь шла о фруктовых деревьях.

Свободомыслие фру Хьос подкреплялось колодой карт, которую она держала в руках, а ведь греховность карт могла соперничать в этом городе только с можжевеловой водкой. Пока мы беседовали, она «заглянула» в мою судьбу, раскинув карты тут же на садовом столике. Потому что, как она сказала, незнакомого человека она всегда проверяет по картам.

Она положила трефы на бубны.

— Это правда, капитан и лоцман ненавидели друг друга. — В ее устах эти слова прозвучали даже весело.

— И отношения между смотрителем маяка и лоцманом тоже были далеко не дружеские? — спросил я, но ответа так и не дождался — ее внимание привлекли карты.

— Я вижу, вы женаты…

— Не скрою. — Я с улыбкой показал обручальное кольцо.

Волосы у нее были седые, но вились энергичными локонами. Она тряхнула головой.

— Сиверт был веселый. А веселый человек в Холмевоге может вызвать только гнев.

Звезда из карт понемногу росла. В просвет между листьями я видел шхеры.

— Вы хорошо знали Сиверта Скоддланда, фру Хьос?

— Зовите меня тетей Моллой!.. Да, он дружил с можжевеловой водкой и со мной. — Что-то было не в порядке с бубновой дамой. — Ваша жена светловолосая и полная?

— Нет, она стройная и темноволосая.

— Правильно, теперь вижу… у вас будет ребенок.

— Совершенно верно… Скоддланд говорил вам что-нибудь о своих подозрениях относительно мошенничества со страховкой?

Она показала картой на шхеры.

— В последнее время Сиверт часто плавал на острова. Сходил там на берег.

— Искал следы ложного маяка?

— Да. — Она кивнула на устье фьорда. — Говорят, он до сих пор ходит там по ночам… Но его призрак является только людям с нечистой совестью.

— Вы суеверны, тетя Молла?

— Нет, но мне было бы страшно оказаться на Художниковом острове после заката.

Она даже вздрогнула, чтобы показать, как ей было бы страшно.

— Вы знали Зауберманна?

— Художника? Он был сумасшедший.

Это было сказано твердо, она просто констатировала факт, точно так же она сказала бы: «Он был из Флеккефьорда».

— Абсолютно сумасшедший. — И она весело подкрепила свою мысль таким аргументом — Понимаете, ему очень хотелось написать себя в виде плавающего утопленника. Ради этого сюжета он и утонул. Представляете себе? Но писать в этом состоянии оказалось невозможно! — Тетя Молла таинственно улыбнулась. — Он немного не рассчитал, понимаете?

— Он покончил с собой? — спросил я, не совсем полагаясь на «достоверность свидетельских показаний», как говорят на языке юриспруденции.

— Нет, его просто убили. — Она как будто хотела успокоить меня и тут же радостно показала на карты. — Ваш ребенок родится в феврале!

— А разве не в марте? — Я вытаращил глаза.

Седые локоны энергично затряслись.

— Я думаю, вы тоже просчитались!

— Так вы говорите, его убили? — Поистине наш разговор принимал самые неожиданные обороты!

— Да, именно так. — Она почесала нос валетом. — Сиверт считал, что художника убили, потому что ему было известно о «заговоре». Должно быть, он знал, что произошло той ночью, когда разбился «Арго».

От всех этих сведений и неожиданных оборотов, которые вдруг принимал наш разговор, у меня голова пошла кругом. Мне было трудно соединить все нити — не интервью, а какой-то запутанный клубок.

— Скажите, а фрекен Фюре, что держит пансион, кажется, она была экономкой Зауберманна?

— Экономкой? — воскликнула тетя Молла, подняв глаза к небесам, — она апеллировала к чувству юмора Господа Бога. — Да, кое-кто так это называет. — Король пик был твердо положен на даму червей. — Она бегала по острову нагишом, как кошка, взбесившаяся в полнолуние.

— Взбесившаяся в полнолуние? — Напоминание о луне заставило меня вздрогнуть.

— Вот-вот! Прости, Господи, мой язык!

— Напрасно, тетя Молла, благослови, Господи, ваш язык! Спасибо за беседу!

Я встал совершенно очарованный ею, хотя и изрядно сбитый с толку. Она пожала мне руку:

— Поздравляю вас, молодой человек!..

Уже у калитки я узнал, с чем именно она меня поздравляла. Она крикнула мне вслед:

— У вас будет мальчик!

И она не ошиблась.

* * *

Все эти дни я почти непрерывно задавал вопросы. Что же я выяснил, беседуя со всеми этими людьми? С точки зрения журналиста результат был весьма жалкий — я не набрал достаточно материала для статьи, его не хватило бы даже на короткую заметку. Правда, я приехал в Холмевог не по служебным делам. Однако любой журналист предпочитает, чтобы собранные им материалы можно было использовать, даже если он собирает их не из профессиональных побуждений.

Какую-то подоплеку в этом деле я все-таки уловил. Подоплеку, которую можно объяснить трагедией норвежских будней. Старая, грустная история столкновения одиночки с толпой. Но сама тайна произошедшего казалась мне еще более загадочной, чем раньше. Я уже не знал, какие еще можно задать вопросы — рациональные средства были исчерпаны. Может, прибегнуть к иррациональным? Ведь отправила меня сюда не газета, а мой собственный сон?

Оставались еще двое, с кем мне хотелось бы потолковать. Один — гористый великан, другой — покойный художник.

Сначала я решил навестить великана, который, высясь над местными жителями, повелевал ими. Может, он поможет мне понять, что тут случилось, ведь это он сделал Холмевог таким.

Я поднялся на гору, к которой город притулился спиной. На это ушло три часа, и по дороге у меня не раз кружилась голова. Но я не жалел о затеянной прогулке, потому что там, наверху, встретился с этим великаном. На своих синих плечах он нес сотни седых голов, самые дальние терялись в небесах. Я никогда не думал, что он так величествен.

Да, я люблю эту землю, но не слишком ли здесь много простора ветрам?[34]

Я смотрел на север и думал: норвежцы в своей стране — все равно что вши в шевелюре великана. По воскресеньям этот народ морализирует, а по пятницам пьет. Это народ жалобщиков и юродивых, хвастунов и лодырей. Он подмигивает вечности, а собственная жизнь уходит у него между пальцами. Он ловит звезды, но его не хватает даже на то, чтобы собирать бруснику.

О Норвегия, что ты сделала с нами? Мы не в состоянии ничего совершить. Мы начали с «Эдды», а кончили «Трангвикспостен»[35]. Мы высекали руны на островах в море, но в конце концов так запутались в собственном языке, что теперь не можем правильно написать даже свою фамилию. В воскресенье мы открыли Америку, а в понедельник уже забыли об этом. Что такое Винланд, Маркланд и Хеллуланд?[36] Верно, какая-нибудь мелочь, вроде старых подошв, которые нашел Аскеладден, но даже не потрудился взять с собой в королевский дворец… Что ты сделала с нами, Норвегия?

Нет, ты не виновата, что мы не можем равняться с тобой. Ты не виновата, запугав нас до того, что мы превратились в карликов. Испепелив нас. Солнце не виновато, что мы не можем смотреть на него.

Далеко-далеко на севере синева скрывала Гейрангер-фьорд. Я был там один раз. Миля за милей тянется этот фьорд между отвесными, уходящими в небо горными стенами. В том краю фьорд — это улица. Один раз я был там. Неожиданно Бог дохнул между ущельями, и над бездной повисли две радуги, сразу две, одна в другой! Гейрангер-фьорд — самая норвежская часть Норвегии, непостижимо прекрасная и непостижимо пустынная.

Одна мысль о Гейрангер-фьорде может заставить норвежца в ужасе закрыть глаза и вскрикнуть. И он тут же сядет на теплоход и уплывет, безумец, куда-нибудь к черту на кулички.

Я обратил свой взгляд на запад, к Атлантическому океану. Да, это единственное, на что мы способны: уйти в море. Прочь, прочь от этих страшных каменных нагромождений! Достаточно пять минут полюбоваться норвежской природой, чтобы понять, почему наш торговый флот насчитывает тринадцать миллионов тонн водоизмещения и занимает по величине третье место в мире. Норвежец хорошо чувствует себя в море, потому что оно — нечто противоположное Норвегии, то есть самое плоское место, какое имеется на земле!

Среди каменных глыб послышался крик птицы, протяжный и безутешный. Ты права, ржанка, нет ничего прекраснее и страшнее, чем наш Вестланн.

Потому-то здесь, в Вестланне, и началась наша морская сага — началась с массового бегства. Отсюда уплыл Флоки Вильгердарсон, давший имя Исландии. За ним последовали все исландские первопоселенцы — Ингольв Арнарсон со товарищи. Здесь, в Вестланне, сели они на свои корабли, обуреваемые тягой к скитаниям, их гнали отсюда горные обвалы и преследовали радуги, висящие над ущельями…

Хёвдинги уплыли. А простые люди остались, те, что были достаточно мелки, чтобы жить в шевелюре великана. И в тени гор они творили неписаную конституцию Норвегии — кто на голову выше нас, должен расстаться с головой!

Я повернулся на юг: Холмевог. Скопище точек у подножия великана. Кое-кто тогда все-таки остался. Их потомки построили «Иосафат» и убили Сиверта Скоддланда…

Да, я люблю эту землю, иначе я бы на нее не сердился. К тому же меня заразила ненависть, которую мой новый друг, моряк с нелегким детством, испытывал к своему родному городу. А главное, здесь, наверху, мной овладело самодовольство, свойственное только норвежцам. Теперь мне хотелось поскорее спуститься, поесть и завалиться спать.

* * *

Лодка на хорошей скорости шла к Художникову острову, энергично тарахтел мотор. Скоддланд сидел на руле и внимательно смотрел вперед, видимость была не очень хорошая. Погода стояла ясная, светила луна, но над самой водой лежала пелена тумана, и с каждой минутой она становилась все плотней.

Я взглянул на часы — половина одиннадцатого. Мы выехали поздно, прошло всего полтора часа, как я вернулся после моего похода в горы. Скоддланд хотел отложить поездку на завтра, считая, что я устал после такой прогулки. Да, устал, но именно поэтому я настоял на своем. Я был как пьяный от усталости и от того, что плохо спал ночью. Тело у меня ныло после карабканья по скалам, голову покалывало от накатывающей волнами сонливости. Но я как будто сам искал этого состояния. Потому и настоял на выполнении нашего плана: мне непременно нужно было сегодня ночью попасть на Художников остров!

Над пеленой тумана высокой, вытянутой дугой встал остров, вверху виднелся серый фронтон дома. Вскоре мы обошли остров с юга, и дом повернулся к нам боком. В лунном свете обозначилось большое, темное, как морская бездна, окно. Стены словно покосились от ветра, водостоки кое-где оторвались и висели вдоль стен. Мне редко случалось видеть столь заброшенное жилище.

С тех пор как мы сели в лодку, Скоддланд не произнес почти ни слова, но его молчание было выразительней всяких слов — он тяжело сгорбился от отвращения к моему мероприятию. При виде пустынного дома он вздрогнул. Так же вздрогнула и тетя Молла: «Мне было бы страшно оказаться на Художниковом острове после заката!» Я поднял глаза на мертвый дом и понял их обоих. Однако самого себя я понимал все меньше и меньше.

Мы обогнули мыс и вошли в небольшой заливчик, где некогда был причал. Там мы пришвартовали лодку к гнилой свае, я спрыгнул на берег и достал из лодки два рюкзака со спальными принадлежностями. Скоддланд наконец позволил себе выразить свое неудовольствие:

— Не понимаю, зачем тебе понадобилось ночевать здесь?

— Хочу отдохнуть от пансиона. С тех пор как в меня стали бросать по ночам камни, у меня началась бессонница.

Ничего разумного в моем объяснении не было. Просто мне очень захотелось переночевать здесь.

Мы поднялись на пригорок и вышли на узкую, заросшую тропинку. Дверь оказалась упрямой и открылась с трудом, скрип ржавых петель был похож на предостерегающий крик крачек. Я зажег карманный фонарик.

Мы прошли через прихожую и оказались в большой комнате, которая, по-видимому, служила художнику ателье, за дверью стояли остатки мольберта. Внутри было относительно светло, в большое окно, выходившее на юг, было видно море, небо и безупречный диск луны. Мне показалось, что я уловил даже слабый запах масляных красок и скипидара. Но вообще-то воздух здесь был сырой, как в пещере. Стены и потолок были покрыты большими пятнами плесени, обои от сырости вздулись и висели клочьями.

Скоддланд посветил вокруг карманным фонариком и сказал:

— Ну и мерзость!

За полчаса мы осмотрели весь дом. Все было в удручающем состоянии. Лучи наших фонариков скользили по заплесневелым стенам и гнилым половицам. Наследники Зауберманна действительно увезли отсюда все, имевшее хоть малейшую ценность, мы обнаружили лишь обломки старой мебели. В одной комнате стоял колченогий стол и два стула. В другой — остатки шкафа, затянутые паутиной, и старый диван с проржавевшими пружинами, выглядывавшими из-под рваной обивки. Конечно, здесь никто не хотел жить.

Мы приготовились ночевать в ателье. Скоддланд набрал веток и расчленил один из стульев. Открытый чугунный камин проржавел насквозь, но тяга была хорошая, и вскоре ножки стула уже весело пылали. Мы зажгли привезенную с собой керосиновую лампу. Потом прикрыли сгнивший пол сухим мхом и разложили свои спальные мешки. Особого уюта не получилось, но стало все-таки терпимо.

Я стер пыль с большого окна. Туман над водой стал гуще, но над его пеленой отчетливо виднелись многочисленные островки. Один из них отличался своей необычной формой. Каменный орган, вставший из моря.

— Отсюда хорошо виден Хёгхолмен, — заметил я.

— Да, — буркнул Скоддланд из своего темного угла. Моего попутчика явно больше интересовал огонь в камине, чем вид из окна.

— Если Зауберманн стоял у этого окна в ночь кораблекрушения, как думаешь, что он видел?

— Думаю, что немного, в таком-то тумане.

Я подумал, что глаза у всех разные.

— Зауберманна называли ясновидцем моря, — сказал я.

— А вот слышать-то он, конечно, слышал. — Скоддланд встал и подошел ко мне. — Слышимость в тумане гораздо лучше.

Я поднял глаза на небо:

— И все-таки главную роль в этой истории сыграла луна!

Нынче ночью луна была совершенно круглая. Там, наверху, воздух был такой прозрачный, что на белом диске были видны все линии. Я увидел даже лучи, исходящие из кратера Тихо, происхождение которых астрономы так и не могут объяснить.

Отставшая половица тревожно скрипнула у Скоддланда под ногой.

— Почему тебя так занимает луна?

— Не знаю. Но я чувствую, что ответ на эту загадку связан с ней.

Как это сказал мне художник в моем первом сне? «У луны много тайн». Я приблизился к одной из них.

— Эгиль, давай ложиться! — Скоддланд напомнил мне, что я сегодня устал.

Конечно, устал, безумно устал. Прогулка к великану отняла у меня много сил. И наверное, помутила разум. У меня действительно все плыло перед глазами. Но состояние было даже приятное.

— Как думаешь, Атле, на луне можно помешаться?

— Да, если пялиться на нее, как ты! — Он взял меня за плечо.

— Ты знаешь, как «помешательство» по-английски?

Моряки хорошо знают английский, и он ответил без запинки:

— Lunacy.

— Оно происходит от имени богини ночного света Луны, — объяснил я.

— Хватит нагонять на меня жуть! — Он топнул ногой, и гнилая половица с треском сломалась.

Это вернуло меня к действительности. Я взглянул на него и не мог удержаться от смеха. У него было то же выражение лица, с каким он плюнул вслед черной кошке.

Нельзя безнаказанно смеяться над страхом своих собратьев. Кара последовала незамедлительно. Дом издал громкий, человечий вопль, и смех застрял у меня в горле.

Несколько секунд мы вслушивались в тишину. Теперь был его черед смеяться:

— Ты что, никогда не слыхал, как кричит сова?

— Но мне показалось, что кричали в доме, — смущенно пробормотал я.

— Значит, совы проникли сюда через трубу. — Скоддланд взял свой фонарик. — Здесь есть еще один камин и несколько отдушин. Давай посмотрим?

Мы снова обошли весь дом. Сову мы не нашли, должно быть, она сидела на крыше. Зато мы нашли нечто другое, чего не искали. Этого не обнаружили и наследники, пятнадцать лет назад забравшие из дома только вещи.

В первый раз мы невнимательно осмотрели платяной шкаф, во всяком случае, нам не пришло в голову посмотреть, что лежит на нем сверху. Совершенно случайно я направил на шкаф луч фонарика и увидел там что-то покрытое толстым слоем пыли. Я поднялся на цыпочки и стянул со шкафа рулон бумаги. В комнате поднялась настоящая пыльная буря. Я развернул рулон, а Скоддланд осветил его фонариком.

Это был карандашный набросок судна, разбившегося о высокую скалистую стену в шхерах.

— Смотри! — Ручища Скоддланда показала на буквы, написанные на обломке штевня. — Видишь, тут написано «Геба»! Так называлось судно, на которое отец не поспел приехать за год до гибели «Арго»!

Меня привлекло не столько название судна, сколько сам сюжет.

— Странно, Атле. Я видел уже три картины этого Зауберманна. И на всех он изображал то, что вот-вот будет поглощено морем…

И опять послышался какой-то звук. На сей раз это была уже не сова.

Сперва что-то громко и протяжно скрипнуло, словно неохотно поддалась упрямая дверь. Потом раздалось несколько глухих ударов, будто кто-то постучал кулаком в стену.

Лучи наших фонариков перекрестились в дверном проеме.

— Это в ателье! — крикнул я.

Мы побежали обратно. В ателье никого не было. В прихожей — тоже.

Я осветил фонариком входную дверь.

— Что же это могло быть?

— Тсс!

Что-то показалось Скоддланду подозрительным. Мы затихли и прислушались. Но не услышали ничего, кроме потрескивания огня в камине.

И вдруг тишина взорвалась оглушительным звоном.

Он был такой громкий и такой короткий, что мы не поверили собственным ушам. Мы стояли ошеломленные и смотрели друг на друга: был звон или нет? Но очевидно, все-таки был, потому что весь пол был усеян осколками стекла.

Сперва мы со Скоддландом стояли спиной к окну. Теперь повернулись, точно по команде, и увидели, что оно разбито. Сквозь большое звездообразное отверстие на нас смотрело осеннее небо. По полу еще прыгали осколки.

Лучи наших фонариков заплясали по пригорку. Там все было неподвижно. Лишь на западе равномерно мигал маяк.

Наконец мы увидели предмет, которым было разбито окно. Он валялся посреди комнаты. Он тоже был из стекла, но более крепкого, чем оконное, и выдержал этот удар. На полу лежала бутылка из-под можжевеловой водки.

Я поднял ее и сразу узнал этикетку — Скидам, точно такую же бутылку мне показывал капитан Хогне. Так назывался благородный, немного горьковатый напиток, убивший отца Атле. Бутылка была пустая.

Белый как мел Скоддланд смотрел на бутылку. Кулаки у него сжались.

— Скорей! — Он скинул оцепенение. — Этот подлец не уйдет от меня!

Он бросился к двери, я — за ним. Дверь не открывалась. С наружной стороны в скобу был вставлен железный болт.

Мы разбежались, чтобы общими усилиями высадить дверь. Но она была дубовая, а болт и скоба — железные. Сломать дверь нам не удалось. Дом был построен на совесть, он противостоял морю и был еще способен противостоять людям.

Сперва мы растерялись, но тут же бросились в ателье к окну. И снова остановились: пролезть в дыру было невозможно, она была обрамлена острыми стеклянными пиками. Как открывается окно, мы понять не могли. Скоддланд бросился в соседнюю комнату, там на окне была обычная задвижка.

По тропинке мы помчались к причалу. Я, ни о чем не думая, бежал за Скоддландом и старался не отставать от него. В нем не осталось ничего от провинциальной норвежской неторопливости. Он сбросил ее с себя, точно одежду. Ярость преобразила его. Он несся вниз с ловкостью хищного зверя.

Задыхаясь, мы стояли на берегу заливчика и глядели в густой туман.

— Слышишь? — Его пальцы клещами впились в мое плечо.

В тумане слышались удары весел.

Скоддланд весь подобрался, готовый к борьбе. Спина у него выгнулась, как перед прыжком, руки повисли вдоль туловища, кулаки-кувалды сжимались и разжимались. И в глазах появился блеск, свойственный самым отважным жителям Вестланна — мореходам Исландии. Взгляд его горел жаждой кровной мести.

Там, в тумане, греб его враг. Тот, который убил его отца и разбил его жизнь, сам Холмевог поднимал и опускал там весла. Наконец-то это невидимое зло будет настигнуто — мотор быстрее любых весел! Наконец-то враг получит возмездие!

Скоддланд перемахнул через перила мостков и схватился за пусковую ручку.

— Атле! — крикнул я. — Остановись! В таком тумане…

— Ничего! — Он повернул ручку, но не раздалось ни звука. Мотор был мертв.

Скоддланд поднял крышку ящика, в котором стоял мотор, и посветил туда фонариком. И взвыл от ярости. Это был настоящий волчий вой.

— Что случилось?

— Этот мерзавец уже побывал здесь и обрезал провода зажигания! — Скоддланд сразу смекнул, в чем дело.

— Это можно починить?

Он снова взглянул на мотор:

— Да, но на это уйдет несколько минут.

Я светил фонариком, пока он ножом зачищал медные проводки и соединял концы. Они были перерезаны во многих местах.

До сих пор я был заражен его охотничьим азартом, но теперь почувствовал, как меня одолевает усталость. Спасительная усталость. К чему спешить?

Мотор завелся только через четверть часа. К тому времени удары весел уже давно затихли вдали. Скоддланд выключил мотор и поглядел на меня. Теперь передо мной был уже не хищник и не мрачный Скарпхедин[37], а просто усталый лодочный мастер.

— Нет, уже не догнать… — Он с мольбой посмотрел на меня. — Может, вернемся ночевать в пансион?

Я уже поднялся из лодки на причал.

— Поезжай один, а утром вернешься за мной… Я останусь. Мне хочется увидеть здесь рассвет.

— Теперь тебе понадобилось и солнце? — съязвил он.

Но он уже успокоился и пошел за мной по тропинке к дому.

Мы справедливо рассудили, что из-за дыры в стекле ночью в ателье будет холодно. Мой спутник отправился по дому в поисках топлива. Доломал остатки стула и дивана. Я видел, что эта работа действовала на него благотворно.

Наконец он остановился, злобно глядя на притаившийся в углу мольберт. Потом стал решительно ломать его о колено и бросать в огонь.

— Варвар! — заметил я, но тепло доставило удовольствие нам обоим.

Я лежал в спальном мешке и думал: даже когда талант художника погас, он еще может согреть людей своим мольбертом. Забавная мысль!

Я расположился так, чтобы лежать лицом к окну. Тело покалывало от усталости. Но мне хотелось еще раз поглядеть на это звездообразное отверстие, пробитое в стекле бутылкой… Глупо делать окна из стекла. Если бы оно было из воды, от такого удара осталось бы всего несколько кругов… Но ведь оно и было сделано из воды, я ясно видел, как по подоконнику расходятся круги… Прекрасная мысль, господин стекольщик! Или правильнее сказать «водянщик»?..

В небе надо мной кричала чайка. Я стоял на скале, залитой лунным светом, и смотрел, как по воде от брошенного камня расходятся круги. Вот упал еще один камень, потом еще, круги росли и сливались с предыдущими.

Неподалеку от меня, почти у кромки воды, стоял за мольбертом Зауберманн. На нем была островерхая шапка с какими-то знаками. Эти знаки были сложены из камней. Той же рукой, в которой он держал кисть, художник отрывал камень за камнем. Отрывал и бросал в море. И когда камень, булькнув, уходил в воду, художник делал очередной мазок.

Он писал круги на воде.

Вот он оторвал и бросил очередной камень. Потом обернулся ко мне:

«Море возьмет их!»

Я сказал или, может, только подумал:

«Как красиво лунный свет блестит на волнах!»

Брови сатира поднялись вверх, нижняя челюсть выпятилась еще больше:

«Лунный свет? Молодой человек, лунного света в природе не существует!»

Я сказал или, может, только подумал:

«Как же не существует?»

Он показал кистью на небо:

«Смотрите! — И протер рукой лунный диск, словно хотел очистить его. — Луна — это зеркало!»

Я изо всех сил пытался освободиться. Кто-то связал меня. Мне нужно было срочно освободиться!

Проклятый спальный мешок! Я так и не выбрался из него, встал прямо в нем и запрыгал к окну, словно состязался в беге в мешках.

Скоддланд испуганно сел в своем углу у камина.

— Господи, это еще что?

— Луна — это зеркало! — крикнул я.

Он быстро вылез из мешка и подошел ко мне:

— Что ты сказал?

— Я говорю, что луна — это зеркало! Невероятно, правда? — Он не возражал. — Мне это только что приснилось… А вчера во сне кто-то не давал мне открыть окно, чтобы я не разглядел, что там на земле прыгает!..

Взгляд Скоддланда красноречиво объяснил мне, что он не сомневается в моем помешательстве.

Он заговорил со мной тихо, спокойно и даже с уважением к моему безумию, совсем как Санчо Панса с Дон Кихотом:

— Ложись спать, Эгиль! Ты просто очень устал!

Но сон с меня как рукой сняло:

— Эврика! Вот где разгадка!.. Атле, видишь это углубление?

Я показал ему на косое углубление, как будто процарапанное ножом поперек подоконника.

— Конечно, вижу. И что с того?

— Знаешь, как открывается это окно?

Окно открывалось, поворачиваясь на вертикальной оси, проходящей посередине. Я откинул крючок с левой стороны, толкнул окно наружу, и оно повернулось. Я остановил его в том положении, которое было отмечено углублением в подоконнике, и выглянул.

Сверху на меня лился лунный свет, лучи кратера Тихо. Астрономы не знают, что это такое.

Да, я победил. Вернее, за меня победил сон. Са-Тир, Александр, город твой!

Я закрыл окно и сказал:

— Можем ехать обратно.

— Прямо сейчас? — Кажется, он начал понимать меня.

— Да, сейчас.

— Но ты, по-моему, хотел увидеть здесь рассвет?

— Я уже видел его, — сказал я.

Набросок разбившейся «Гебы» я взял с собой. И я не чувствовал никаких угрызений совести. Это был ничейный дом, вещи здесь стали опять частицей природы, вроде гранита и камнеломки. Это было все равно что унести с берега ракушку.

* * *

В пансион мы вернулись уже в третьем часу. На первом этаже светились два окна.

— Наша хозяйка еще не спит. — Я показал на окна. — Зайдем, поговорим с ней?

Скоддланд с удивлением уставился на меня:

— Так поздно? — В Холмевоге это явно было не принято. — О чем ты хочешь поговорить с ней в такое время?

Я скинул рюкзак на пол.

— Хочу пожаловаться, что в этом городе плохо обращаются с приезжими.

Я постучал в дверь гостиной. Мне пришлось постучать еще раз, прежде чем она открылась. Щелка была узкая, но тем не менее я увидел, что хозяйка одета.

— Простите, фрекен Фюре. Я знаю, уже очень поздно, но не разрешите ли вы на минутку заглянуть к вам?

Скорбное лицо стало еще более скорбным, а дверная щель — еще уже.

— В чем дело?

— Речь идет о жизни и смерти, — сказал я.

Мой ответ так смутил ее, что она без долгих слов впустила нас в гостиную. Я сел в кресло. Скоддланд остался стоять у дверей, намереваясь улизнуть при первой возможности.

На столе лежала раскрытая книга, это была Библия. Измученное, грустное лицо фрекен Фюре свидетельствовало о том, что в этот поздний час она нуждается в утешении. Она стояла посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи, и зябко вздрагивала. Она явно нервничала, так как я медлил и не объяснял, что мне понадобилось от нее в столь поздний час. Она сказала, словно ее ночное бдение требовало оправдания:.

— Я тут читала. У меня бессонница.

Я смахнул с плеча соринку.

— Разве морская прогулка на веслах не помогает против бессонницы?

Она вздрогнула, глаза у нее округлились:

— Я… Я вас не понимаю.

Да, пятнадцать лет назад она была настоящей красавицей. Скоддланд сказал, что когда-то она была «видной девушкой». И теперь, от страха, она снова стала почти красивой. Страх способен оживить любое лицо.

Я показал на раскрытую Библию:

— Ну и как, вы нашли новое изречение, которым могли бы бросить в меня, когда я лягу спать… Впрочем, в этом нет необходимости, утром мы уезжаем.

Скоддланд не спускал с нее глаз. Сперва он смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Потом на скулах у него заходили опасные желваки. Но они тут же пропали.

Фрекен Фюре покрылась смертельной бледностью. Я был беспощаден.

— Если вы намерены и впредь бомбардировать по ночам своих постояльцев, фрекен Фюре, запаситесь мелкими камешками и позаботьтесь, чтобы окна на ночь оставались открытыми. Хватит одной бутылки и одного разбитого окна.

Я как будто подбил ее дуплетом. Она упала на стул. Видно, ей хотелось что-то сказать, но губы у нее дрожали, она была не в состоянии произнести ни слова.

Я наклонился над ней:

— Вы разбили окно, чтобы мы не догадались, что им пользовались как зеркалом, открывая под определенным углом по отношению к маяку? Верно?

Больше она не могла сдерживаться. Она уронила руки на стол и спрятала в них лицо. Плечи у нее вздрагивали от безудержных рыданий.

— Я любила его… — проговорила она сквозь слезы. — Пятнадцать лет я скрывала это, потому что любила его!

Я снова про себя отметил, что Скоддланд ничего не сказал мне об этом. Он не мог не знать о ее отношениях с Зауберманном. Но отец научил его презирать сплетни маленького городка. Может, поэтому он и скрыл от меня все, что имело отношение к Художникову острову? Чтобы защитить ее, в том числе и от меня?

— Что же именно вы скрывали, фрекен Фюре? — как можно мягче спросил я.

Она приподняла голову и оглядела комнату пустыми глазами.

— Он хотел писать только то, что разбито и взято морем. Он… — Голос изменил ей.

Мне захотелось помочь ей, я кивнул на картину, висевшую на стене — «Море возьмет ее».

— И поэтому он сам создавал себе сюжеты, верно? Птицу, которую подстрелил на море, корабль, который заманил на скалы?

— Я это поняла не сразу. Но потом… — Она снова закрыла лицо руками. — Наверное, он был душевнобольной!..

Гагара на картине была настолько живая, что было слышно, как она кричит, ударяясь о скалу. Конечно, он был сумасшедший. Потому и мог так хорошо изображать Норвегию.

Мы со Скоддландом тихонько вышли. В гостиной он не проронил ни слова, но его молчание было красноречивее всех слов. На пороге он обернулся и посмотрел на вздрагивающие плечи фрекен Фюре. И опять у него на лице мелькнуло сострадание, которое я видел у него по приезде сюда. Она, как и он, потерпела поражение в войне с провинциальным норвежским городком. Она была его сестрой по несчастью.

Ему бы ненавидеть ее, ведь она оказалась соучастницей преступления, сломавшего жизнь его отца, да и его собственную. Но в книге, раскрытой на столе, говорилось, что тому, кто много любил, многое простится. А Скоддланд хорошо знал эту книгу.

* * *

Мы зашли ко мне в комнату. Разлили остатки виски в стаканы для зубных щеток.

— Эгиль, как ты догадался, что это она?

— Только у нее могли быть основания разбить окно. К тому же только она знала, куда мы отправимся вечером.

Он задумался:

— Подслушала за завтраком?

— Да. Я помню, она подходила к столу, когда мы говорили об этом. Она спросила, не съедим ли мы еще по яйцу.

— Но зачем же было разбивать окно?.. Объясни мне, пожалуйста.

Я взял карманное зеркальце и поймал им луч лампы, стоявшей на тумбочке. По стене заплясал круглый зайчик.

— Когда Зауберманн открывал окно своего ателье под определенным углом, отблеск огней маяка попадал в мертвую зону юго-восточнее Хёгхолмена. Как раз туда, где вы с отцом видели огни маяка. Но видели их тогда только вы… Подойди к стене, Атле.

Он послушался, и я направил зайчик на стену у него над головой.

— Вот сейчас ты — впередсмотрящий. Луч проходит над тобой, и ты его не видишь. — Луч скользнул в сторону. — А сейчас ты — капитан Хогне, стоявший на мостике у правого борта. Луч проходит левее тебя.

Наконец я направил зайчик прямо ему в лицо.

— А вот теперь ты стоишь там, где вы стояли с отцом, посередине мостика. И вы видели огни маяка там, где был Хёгхолмен.

Я убрал зеркальце в карман. Скоддланд, присвистнув, вернулся к стакану с виски.

— Но какое отношение ко всему этому имела луна?

— А она направила меня по верному следу. Ведь луна — это зеркало. — Я с благодарностью взглянул на луну через окно. — Ночью мы находимся в мертвой зоне по отношению к солнечному свету. Но отраженным мы его видим.

— Отраженным луной? — Скоддланд снова присвистнул.

— Да, точно так же, как вы с отцом видели в море огни маяка, отраженные окном Зауберманна.

Была уже глубокая ночь. Когда-то существовало поверье, что во время полнолуния человек становится оборотнем. Что человек может лишиться рассудка, если во время сна ему на лицо упадет лунный луч.

— Мне приснились очень странные сны о луне, — сказал я. — А кроме того, они как будто намекнули мне, что Lunacy — это безумие.

— Мало увидеть сон, его еще надо уметь растолковать! — сказал Скоддланд. — Спасибо тебе, Эгиль!

Он стоял у окна рядом со мной и смотрел на свой родной город. В глазах у него больше не было горечи. Рассчитался ли он с Холмевогом? Или у него просто пропала потребность сражаться с ним?

Мы молчали со стаканами в руках. Нас связали события этих дней. Мне они не дали ничего, ни статьи, ни даже маленькой заметки. Но один подарок я все-таки получил. Наверное, это и есть тот самый обходной маневр, который делает жизнь, чтобы возникла дружба, подумал я.

Скоддланд поехал сюда со мной, чтобы восстановить честное имя своего отца. Теперь действовать предстояло ему.

— Что ты намерен предпринять, Атле?

Он пожал плечами, с них свалилась огромная ноша.

— Мертвых не вернешь, а вот живые, бедняги, еще маются. — Он кивнул на комнату, которую мы только что покинули.

— А тайна, которую мы раскрыли? — спросил я.

Он с улыбкой показал на окно:

— Тайна пусть останется луне… Так будет лучше.

Элисабет прервала молчание, наступившее после рассказа Странда. Круглыми, как у ребенка, глазами она смотрела на огонь.

— До чего все-таки интересно жить!

Странд был с ней согласен. Особенно интересно ему было сейчас — он ждал суда доктора Карса.

Долгий рассказ сожрал много поленьев, и в комнате было очень жарко. До сих пор доктор Карс сидел в застегнутом пиджаке, теперь он его расстегнул и уютно развалился в кресле. Новая проблема, поставленная в последнем рассказе, по-видимому, не потребовала от него особых усилий мысли. Он дружелюбно поглядывал на журналиста, благодарный за приятное развлечение.

— Итак, в этой истории вы выступали как детектив и руководствовались своими вещими снами.

Странду это понравилось:

— Можно сказать и так.

Директор Бёмер положил в пепельницу окурок сигары:

— И что же говорит наука о детективах, которые руководствуются вещими снами?

— Что они оперируют вполне объяснимым феноменом. — Доктор Карс просунул большие пальцы в проймы жилета. — В истории господина Нордберга мы видели, как с помощью подсознания можно иногда разгадать тайны, недоступные сознанию. А в данном случае тайна раскрывается благодаря двум снам.

— Вообще-то, трем, — поправил Странд. — Даже четырем, я забыл про четвертый, но по-моему, и он был о том же.

— Помню, помню. — Профессиональная улыбка доктора Карса подтвердила, что он — хороший слушатель, что ни одна деталь не ускользает от его внимания, но выбирает он самые существенные. — Главную роль играют первый и последний сон, остальные — это связующие звенья. В первом сне подсознание поставило проблему, которая, когда вы проснулись, побудила вас предпринять определенные действия. В последнем сне было найдено решение этой проблемы, и опять же оно сформировалось в вашем сознании, когда вы проснулись.

Странд взъерошил свои густые волосы, словно ему требовалось привести в беспорядок прическу, чтобы навести порядок в мыслях.

— Но ведь в некотором смысле отгадка содержалась уже в первом сне. Правда, она была выражена символически: солнечный свет оказался вдруг лунным. А главное, этот сон приснился мне до того, как я поехал в Холмевог, и вообще до того, как я углубился в это дело!

— Ну и что? — Взгляд за стеклами очков был полон внимания. — Вы хотите еще что-то сказать?

— Да! А тот сон, когда я понимал, что мне необходимо открыть окно? Ведь он приснился мне до того, как я побывал на Художниковом острове, то есть до того, как я догадался, что главную роль в этой истории играло зеркало!

— Но вы же не смогли открыть тогда окно, — заметил доктор Карс. — И не поняли, что за свет там прыгал. Тогда догадка только еще приближалась к вам.

— Нет, это были вещие сны! — стоял на своем Странд.

— Едва ли. — Доктор Карс взял коньячную рюмку за ножку и начал медленно вращать ее на столе. — Что, собственно, произошло? Во всех трех сновидениях фигурирует свет. В первом была поставлена проблема: каким образом можно перепутать два источника света? Как «солнце» может оказаться «луной»? В другом сне у вас возникает предчувствие, начинает брезжить догадка: зеркальная поверхность. И в третьем — догадка переходит в уверенность. Потому что ваше сознание обогатилось новым опытом.

Он продолжал вращать рюмку, пустую и прозрачную. Смотрел через нее на свет, поворачивал под разными углами.

— Нет никаких оснований полагать, что человек обладает неким даром ясновидения. Фантазия сновидений пользуется только тем материалом, который поставляет ей память.

— Какой еще материал? — Рука Странда беспокойно ерошила волосы.

— Вы слышали об огнях маяка, но оказалось, что их видели совсем в другой стороне, ведь так? — Рюмка остановилась. — Разве в этом случае объяснение, что это был «зайчик» зеркала, не лежит на поверхности?

Голова Странда была похожа на голову мальчишки после драки.

— Но ведь оно пришло мне в голову только потом…

— Сознательно да, а подсознательно… У подсознания очень хорошая память, оно бережно хранит опыт, приобретенный в детстве. Кто из детей не пускал солнечных зайчиков обыкновенным карманным зеркальцем, которым вы так хорошо воспользовались, чтобы проиллюстрировать свою мысль Скоддланду… Догадка вполне могла вам присниться до того, как ее нашло ваше бодрствующее сознание.

— Насколько я понимаю, вы в этом случае признаете интуицию, доктор Карс? — немного презрительно заметила Элисабет, она еще не забыла, как он анализировал ее «приступ истерии». — А я-то думала, что вы допускаете эту способность только у женщин.

Доктор Карс с легким поклоном парировал ее замечание:

— Во сне даже мы, мужчины, умнеем, сударыня.

Растрепать шевелюру Странда еще больше было бы уже невозможно.

— А то, что меня потянули за рукав? Что трижды в один и тот же день я столкнулся с этой историей?

— Мы в науке называем это случайными совпадениями.

— Случайные совпадения? Три раза подряд?

— Подумаешь! — Доктор Карс внимательно разглядывал граненую коробочку с костями, стоявшую на полочке под столешницей. — Разве, играя в кости, нельзя три раза подряд получить «шестерку»? Удивительно, но случайно!

Взгляд его скользнул по каминной полке, но единорога он решительно не замечал:

— Как ни прискорбно, но должен сказать: я по-прежнему не вижу единорога. Не вижу!

Элисабет не могла принять такую, чисто мужскую, точку зрения и сделала типично женский вывод:

— Вы нам испортили все удовольствие, доктор Карс! За это вы должны что-нибудь рассказать нам!

— Искренне сожалею, сударыня! — Он развел руками. — Мое ремесло в том и состоит, чтобы объяснять подобные истории. А потому не надейтесь услышать от меня что-нибудь в этом роде.

— Как, вам нечего нам рассказать? — Нордберг встал. — Что ж, сейчас будет! Сейчас вы сами переживете встречу с единорогом, здесь на месте и сию же минуту!

Иногда даже психиатры испытывают нечто похожее на удивление:

— Что вы хотите этим сказать?

Нордберг воинственно тряхнул головой.

— Я полагаю, что вам не повредит небольшой шок!

— Шоковая терапия — моя узкая специальность. — Доктор Карс иронично поклонился. — Прошу вас!

— Я с радостью напугал бы вас до смерти, доктор Карс, — возбужденно продолжал Нордберг. — Вы — психиатр, ваша специальность обязывает вас проникать в дебри человеческой души. Но вы не видите дальше внутренней стороны стекол ваших собственных очков!

— Алф! Не забывайся, ты же хозяин! — одернула его Элисабет.

— Мне хочется, чтобы вы хоть краем глаза заглянули в ту бездну, которая называется психическими способностями человека!

Доктор Карс положил очки на стол, его как будто задели слова Нордберга об очках.

— Я к вашим услугам, — сухо сказал он.

Нордберг справился со своим возбуждением. В его голосе вдруг появилось подозрительное спокойствие и мягкость:

— Сегодня мы выслушали три длинные истории. Три, так сказать, романа. История, которую впредь сможете рассказывать вы, доктор Карс, будет короткой новеллой. Короткой, но не менее занимательной!

История психиатра, которую он не рассказал, но пережил

Часы в лучах лунного света

Четверо мужчин и одна женщина проводили симпозиум. Они обсуждали тему «Человек и единорог».

Было уже далеко за полночь, их беседа продолжалась несколько часов, но они так и не пришли ни к какому результату. Трое рассказали свои истории, возможно, свидетельствовавшие о встрече с этим мифическим животным. Но четвертый всякий раз доказывал, что рассказчик ошибся. Четвертый продолжал упрямо отрицать существование единорога. Наука в его лице не позволяла рогу этого удивительного создания задеть себя.

И вот сейчас этим спорам, кажется, будет положен конец. Сейчас, кажется, произойдет нечто конкретное, что, возможно, позволит им вынести окончательное решение. Нордберг вызвал доктора Карса на поединок. И доктор принял вызов.

Долгое время единственным освещением гостиной служил огонь, пылавший в камине, — предыдущие истории требовали полумрака. Но для предстоящего опыта нужен был яркий свет. Нордберг ходил по гостиной и зажигал все лампы.

— Значит, вы согласны на эксперимент, доктор Карс? — Нордберг произнес эти слова так, словно речь шла об experimentum crucis — испытании крестом.

— Конечно! — Доктор Карс еще раз протер стекла очков. — Эксперимент — единственный судья в науке!

— Разрешите сперва задать вам один вопрос? — Граненая коробочка с костями оказалась на столе. — Верите ли вы, что человек усилием воли может влиять на неодушевленные предметы?

— Влиять? Каким образом?

— Вы говорили об игре в кости. — Нордберг потряс коробочку. — Вот, например, верите ли вы, что усилием воли человек может заставить кости упасть так, как он хочет?

Шесть белых костей высыпались на стол. Доктор Карс ощупал одну из них.

— Это исключено. Совершенно исключено!

— Влиять усилием воли? — ужаснулся директор Бёмер. — Но тогда в обществе воцарился бы хаос! — Директор снова, как в бридже, стал партнером доктора Карса. — Представьте себе, что произойдет, если, например, курс акций на бирже будет повышаться или понижаться в зависимости от чьей-то воли!

Но партнером Нордберга был недаром журналист Странд.

— А мне это не кажется таким уж бессмысленным, — сказал он. — Я не сомневаюсь, что усилием воли человек может влиять на что угодно. Например, художник — химикалии из тюбика он превращает в восход солнца!

— Так далеко мои возможности не простираются, — саркастически заметил доктор Карс.

Элисабет сочла, что и она имеет право сказать свое слово.

— У меня есть один камень, который меняет цвет в зависимости от моего настроения, — сказала она. — Когда я сержусь, он становится красным, когда огорчена — фиолетовым, а когда у меня есть все основания чувствовать себя счастливой — зеленым.

— Другими словами, он всегда зеленый! — галантно заметил доктор Карс и вызывающе поглядел в потолок. — Вы обещали мне шок, господин Нордберг. Я жду!

— И вы его получите! — Нордберг убрал кости и торжественно направился в другой конец гостиной.

Там стояли красивые старинные напольные часы. Он открыл дверцу часов. В тишине гостиной послышалось мелодичное тиканье маятника.

— Вы видите эти часы? — Нордберг сделал выразительный жест, словно демонстрировал новое, фантастическое изобретение. — Как раз перед вашим приходом я поднял гири. Можете проверить, доктор Карс.

Доктор Карс не двинулся с места.

— Допустим. И что же дальше?

— Как видите, стрелка показывает без пяти три. Когда часы пробьют три, я их заставлю остановиться.

— Усилием воли?

— Да, усилием воли.

Доктор Карс улыбнулся доброй улыбкой психиатра, которой он обычно успокаивал своих пациентов:

— Я понимаю, господин Нордберг, вы обладаете чрезвычайно сильной волей. Вам ничего не стоит влиять на чувства прекрасного пола. — Он отвесил поклон в сторону Элисабет. — Или же на решения ваших издателей. Но едва ли вам удастся волей остановить часы!

— Сейчас увидите! — Нордберг решительно подошел к стулу и выдвинул его так, чтобы сидеть прямо напротив часов.

Он сел.

— Но я прошу вас соблюдать абсолютную тишину. Мне необходимо сконцентрировать свою волю.

— Господи! — вырвалось у директора Бёмера, он даже рот раскрыл от удивления.

— Невероятно! — восхищенно пробормотал Странд.

Но Элисабет вдруг заколебалась:

— Честно говоря, Алф, по-моему…

Доктор Карс с небывалой силой вдавил очки в переносицу:

— Вы сказали, после третьего удара?

Нордберг скрестил на груди руки:

— Да, сразу после третьего удара.

Директор Бёмер стукнул кулаком по столу:

— Честное слово, если тебе удастся остановить часы, я съем кусок картона, производимого акционерным обществом «Крафт-картон»!

— А запьешь бутылкой коньяка от меня! — тут же отозвался Нордберг, он не сомневался в успехе.

Доктор Карс хлопнул в ладоши:

— Начинайте, господин колдун!

В последующие минуты в гостиной слышалось только мелодичное тиканье. Все пятеро замерли, не отрывая глаз от часов. Неужели произойдет чудо?

Тик-так… Тик-так… Тик-так…

Нордберг сидел, скрестив руки на груди, и его властный взгляд был устремлен на циферблат. Плотная фигура выражала предельную концентрацию. Слабый отсвет огня освещал его неправильные энергичные черты, он был похож на короля гуннов, отдавшего последний приказ перед сражением. Неужели он собирался напугать часы так, чтобы они остановились? Неужели такое возможно и они остановятся?

Тик-так… Тик-так… Тик-так…

Элисабет нервно поглядывала на мужа, нечаянно она сделала неосторожное движение, коробочка упала, и кости запрыгали по полу.

— Тише вы, черт бы вас побрал! — в ярости взорвался Нордберг.

Часы продолжали тикать. Странд даже не подозревал, что тридцать секунд тянутся так долго. Директор Бёмер сидел с открытым ртом, он был готов ко всему. Он бы не удивился, если б сейчас из часов по лунному лучу вышла королева фей. Сложив руки, доктор Карс чувствовал себя в полной безопасности за стеной надежного скептицизма и незыблемости науки.

Вдруг тиканье прекратилось, часы как будто перевели дух.

Пробили три звонких удара. А потом опять:

Тик-так… Тик-так… Тик-так…

Первым опомнился директор Бёмер:

— Кажется, мне не придется есть картон! — В его вздохе слышалось неприкрытое облегчение.

— Ну вот видите, — с удовлетворением констатировал доктор Карс. Он сдвинул очки на лоб и вытер глаза, заслезившиеся от напряжения, — он слишком пристально смотрел на большую стрелку, которая ползла как улитка.

Нордберг сердито обернулся к жене:

— Это ты виновата, Элисабет! Ты меня сбила!

— Прости, Алф! — Элисабет подняла с пола кости. — Понимаешь, я так нервничала…

— Случайное невезение, это бывает, — утешил ее доктор Карс. — Может, вы повторите свой эксперимент, господин Нордберг?

— Нет! — отрезал Нордберг. — Теперь уже не получится. При таком скептицизме присутствующих…

Доктор Карс поглядел по сторонам, словно перед ним сидела большая аудитория, на лице у него было написано quod erat demonstrandum[38].

— Да, колдуны никогда не ценили скептицизм.

* * *

Гости начали прощаться. Хозяева провожали их до дверей.

— Спасибо за вечер! Было так интересно! — Директор Бёмер протянул Элисабет руку.

Доктор Карс тщательно замотал шею шарфом:

— Замечательно интересно! И не только-с точки зрения психиатрии. — Он сердечно пожал руку своему побежденному противнику.

В дверях он обернулся:

— Господин Нордберг, в начале нашего разговора вы помянули Юнга. А вы знаете, что однажды сказал Юнгу его великий учитель Фрейд? Фрейд сказал: «Мы должны воздвигнуть плотину против оккультизма, против всего этого черного болота!». — Спустившись на несколько ступенек, он опять обернулся. — Каждый, кто занимается человеческой душой, должен остерегаться этого болота, в том числе и писатели!

* * *

Элисабет стояла перед камином и собирала на поднос рюмки. Она наградила своего супруга влюбленной насмешливой улыбкой. Ее супруг, безусловно, был незаурядной личностью. Он был создан для великих поступков, не исключая и великие промахи.

— Думаю, этот холодный душ пойдет тебе на пользу, — сказала она.

Нордберг открыл дверцы часов и с интересом заглянул внутрь.

— Но почему же, черт побери, они не остановились? Вот уже целую неделю они упрямо останавливались после третьего удара. И вдруг сами собой исправились?

Элисабет засмеялась:

— Сегодня утром, когда тебя не было дома, к нам приходил часовщик и починил их. К сожалению, я не успела тебя предупредить.

— Очень жаль! — Нордберг тяжело опустился на стул, на котором сидел во время сеанса. Небрежно откинулся на спинку, руки расслабленно лежали на коленях. От недавнего великого колдуна не осталось и следа.

Элисабет захотелось его утешить, она подошла и погладила его по голове.

— Я нарочно уронила кости, чтобы ты мог все свалить на меня, если эксперимент не удастся. И сохранить хоть частицу своего колдовского достоинства… — Она о чем-то вспомнила и засмеялась. — А твой блеф с гирями был просто великолепен. Можете сами проверить гири, доктор Карс! — произнесла она, подражая голосу мужа. — Тебе бы играть в покер, а не в бридж!

Она вернулась, чтобы взять поднос с рюмками.

— Но я не понимаю, как ты можешь так жульничать, если серьезно относишься к этим вещам?

Нордберг выпрямился, лицо у него стало строгое, он приготовился к самообороне:

— Это невинный обман, Элисабет! Если человек так упрям и недоверчив, как доктор Карс, то вполне простительно чуть-чуть…

— …помочь единорогу? — Элисабет улыбнулась статуэтке на каминной полке и ласково ее погладила. — Пожелаем ему удачи в другой раз!

— И все-таки это был не просто обман! Понимаешь, — Нордберг как-то странно посмотрел на старинные часы, — я ведь действительно сконцентрировался. И на секунду даже почувствовал, что обрел над ними власть!

* * *

Карс, Бёмер и Странд шли домой пешком. На осеннем ночном небе сияла круглая луна.

Доктор Карс прославился тем, что усовершенствовал Венскую систему, но сегодня он неплохо разыграл свои карты и в другом бридже.

— Ну, доктор Карс, последняя взятка была ваша! — сказал директор Бёмер. — Нордберг не смог выполнить заявленный малый шлем.

— А я был почти уверен, что у него все получится, — тихо, будто самому себе, сказал Странд. — Он выглядел совершенно одержимым, его глаза были готовы испепелить эти часы. Я просто не понимаю, как они могли его ослушаться!

— Ох уж эти поэтические фантазии! — Доктор Карс оглушительно высморкался — казалось, загремели победные фанфары. — Разум далеко не так забавен. Но зато он удивительно надежен!

— Вспомните, ведь он сам в это верил! — воскликнул директор Бёмер. — Иначе ему не пришло бы в голову предлагать такой эксперимент!

Доктор Карс поднял на луну взгляд старого, умудренного опытом человека:

— Писателям это позволительно, они часто создают свой собственный миропорядок… вопреки законам природы.

Их шаги звонко стучали по асфальту. Директор Бёмер зевнул:

— Должно быть, уже очень поздно. Интересно, сколько сейчас? — Он повернул циферблат так, чтобы на него падал лунный свет. — Как, только три? А я-то думал, самое малое половина пятого! Нет, у меня просто остановились часы. Сколько на твоих, Эгиль?

Странд поднял руку:

— Сейчас, сейчас… Господи, что это?.. — Он тряхнул запястьем и приложил часы к уху.

— Что случилось? — с любопытством спросил директор Бёмер. Они задержались на углу улицы.

— Мои тоже остановились, и тоже ровно на трех, — объяснил Странд. — У вас есть часы, доктор Карс?

— Одну минутку. — Психиатр сунул руку за пазуху и извлек свой хронометр, массивные золотые часы — сама надежность.

Последовало странное молчание.

— Но, помилуйте… — пробормотал доктор Карс. — Ведь я хорошо помню, что заводил их совсем недавно!

— Неужели у вас тоже остановились? — Странд наклонился к нему.

— Да… — В голосе доктора Карса послышались новые нотки. — Да… И как раз в три часа. Так сказать, после третьего удара… Ничего не понимаю…

Он защелкнул часы и спрятал в карман жилета.

— Забавное совпадение! — бросил он. — Доброй ночи, господа!

И свернул в боковую улицу.

Директор Бёмер с удивлением поглядел ему вслед:

— Господи Боже мой! Принять все это так близко к сердцу? Похоже, что и его…

— …задел рог единорога! — подхватил Странд.

Они переглянулись. Наконец директор Бёмер сказал:

— Нет, последняя взятка досталась все-таки не ему!

Над ними в ночном небе, словно светящийся туз, сияла луна.

Примечания

1

…и еще кое-что, сеньор Рибейра, — женщина-крошка — я уже знаю, что это такое (португ.).

2

Домой! (португ.)

3

Жоао, сюда! (португ.)

4

Дерьмо! (португ.)

5

Популярная радиопрограмма.

6

Его участники приняли в 1814 году первую норвежскую конституцию.

7

Звонят свадебные колокола (англ.).

8

Торденшолд Петер (1691–1720) — датско-норвежский флотоводец, вице-адмирал, участник Северной войны (1700–1721).

9

«Информационный пират», «технокрыса» (амер.).

10

Путешествия в экзотические страны (англ.).

11

Посетите сказочный Бангкок! (англ.)

12

Чертов ублюдок! (англ.)

13

«Командир отделения» (амер.).

14

Имя пользователя (англ.).

15

Имя терминала (англ.).

16

Время окончания (англ.).

17

Время начала (англ.).

18

«Здорово, дубина!» (англ.)

19

Полный отчет (англ.).

20

Имя программы (англ.).

21

Завершение интерактивного процесса (англ.).

22

Телевизионная программа новостей.

23

Государственная телерадиокомпания Норвегии.

24

Канун дня «Всех святых» (амер.).

25

Перевод К. В. Мочульского

26

Николай Стенон (1638–1686) — крупнейший датский анатом.

27

«Об обращениях небесных сфер». 1543 от Рождества Христова (лат.).

28

Мифологическое существо, изображаемое с головой петуха, телом человека и змеями вместо ног, выражало идею единства добрых и злых сил человеческой души.

29

Здесь и дальше стихи в переводе Ю. Вронского.

30

Знатный человек, вельможа (фр.).

31

В норвежском фольклоре ниссе — гном-домовой.

32

Бесспорно (фр.).

33

См.: Снорри Стурлусон. «Круг земной». М., 1980, с. 40–41.

34

Парафраза начальной строки норвежского национального гимна.

35

«Старшая Эдда» — древнеисландский сборник мифологических и героических песен. «Трангвикспостен» — газетная пародия на провинциальную журналистику, издавал И. Хильдич в 1900–1907 гг.

36

Древнескандинавские названия открытых викингами в X–XI вв. Америки, восточного побережья Лабрадора и, по-видимому, Баффиновой земли.

37

Герой одной из исландских саг — «Саги о Ньяле».

38

Что в требовалось доказать (дат.).

Content

Герт Нюгордсхауг, Идар Линд, Андре Бьерке
Норвежский детектив

Герт Нюгордсхауг Горький мед

1. Фредрик Дрюм падает и ползет, но покушается на бутылку «Шато Шеваль Блан» 1961

2. Он танцует рок, изучает карту вин в дискотеке и заводит знакомство

3. Мсье комиссар закуривает сигару, задает вопросы и наливает стаканчик «Шато Гран-Потэ» 1978

4. Один ученый-виновед сообщает сенсационную новость, Фредрик заходит в сумрачное кафе и видит нечто такое, чего предпочел бы не видеть

5. Царь Минос мог быть людоедом, Фредрик вскрывает пакет и решает одну проблему при помощи меда и вина

6. У Руки может быть лицо, Фредрик Дрюм трижды говорит «ага», но отнюдь не уверен, что напал на след

7. Гусь щиплет больно, Фредрик наносит сильный удар и решительно отказывается от «Шато Тротвьей» 1977

8. Царь Минос любил грибы, церковные часы бьют невпопад, и Фредрик провозглашает себя круглым идиотом

9. Мсье комиссар расстается с пуговицей, Фредрик Дрюм вдруг вспоминает бокал вина, выпитый в Осло

10. Он вооружается стремянкой, испанская река — вовсе не испанская река, и он вновь прибегает к анисовым каплям

11. Близнецы — точно две виноградины, он слышит голос Лица и чувствует, как мерзнут его босые ноги

12. Фредрик Дрюм плавает без трусов, но в купальной шапочке, и на высоте одиннадцати тысяч метров над Европой не спеша выпивает полбутылки «Шато Марго» 1981

Идар Линд Яд змеи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог

Андре Бьерке Единорог

Беседа о единороге

История писателя Книга черной магии и игра в прятки

История директора Бёмера Кукла из Царства Эльфов

История журналиста Вещие сны

История психиатра, которую он не рассказал, но пережил Часы в лучах лунного света

Примечания