Александр Лукьянов

Раб сердец

Фэнтези-псалом

И вот Кольцо уничтожено, Мордор повержен, Гэндальф победил. Кто знает, что будет дальше — уплывет ли Фродо с Бильбо на Запад на корабле в сопровождении эльфов? Или, возможно, все будет по-другому?

Так, как даже профессор Толкиен не предполагал? Кто знает, в кого преобразится Гэндальф Белый после победы, кто знает, какое новое Кольцо будет выковано, чтобы прийти на смену прежнему? Свято место пусто не бывает.

Кто знает, что произойдет, когда Запад, достигнув высот своего могущества, откажется от иллюзий и мифов общечеловеческих ценностей, демократии и так называемого либерализма. Какой лик он тогда явит?

Не будет ли это возрожденная деспотия Карфагена, где «орки» и «тролли» из восточных земель будут уничтожаться как нелюди, «хоббиты» будут существовать в комфорте и сытости, а высшие создания земли, истинные повелители «эльфы» будут наслаждаться сверхчеловеческими удовольствиями?

Не будет ли это эпоха «нового варварства»? И какую роль в подготовке его идеологии сыграет господин Толкиен и жанр фэнтези с его белокурыми бестиями, монстрами и кровавыми битвами?

Андрей Черкасов. Великая ложь профессора Толкиена.

Меня больше интересует как у Гондора и Рохана после победы над Сауроном сложатся отношения с Дунландом, Харадом и Умбаром, Кхандом, Руном — как люди, союзные Саурону, и дунландцы будут относиться к своим бывшим (бывшим ли?) врагам и наоборот… Мне вот кажется, что мир будет относительно недолгим и основные государства людей опять переругаются между собой: Дунланд опять пойдёт войной на Рохан, а народы южных и восточных государств снова поругаются если не между собой, то с Гондором уж точно…

http://www.tolkien.ru/forum/index.php?topic=12637.0;all

Яр с трудом поднялся, морщась потёр ноющую на ясную погоду ногу, распахнул оконную раму с разноцветными стёклами. С наслаждением, всей грудью. вдохнул вечерний воздух с вкусным запахом древесного дымка. В середине месяца таленя в Чистограде окончательно укрепилось весеннее тепло, но горожане продолжали по вечерам протапливать печи. Да ещё, ко всему прочему, сегодня — день остатник, завершается трудовая неделя, так что бани тоже согревают, вон в безветренное небо подымаются дымные столбы.

Яр присел на гладкий дубовый подоконник, посмотрел на стол. На серой скатерти с застиранными, но всё же заметными чернильными кляксами были разбросаны потрёпанные листы бумаги, исписанные мелким почерком. Тут же покоилась большая книга в кожаном переплёте. Листы — в локоть ширины и столько же высоты. Толстый том был открыт на первой странице. На тонкой и гладкой бумаге красовалось выведенное искусными переписчиками название: «Прямое Слово». Яр, не вставая с подоконника, потянулся к книге, провёл пальцем по красным буквам с серебряными тенями, по замысловатому узору, задумчиво качнул головой.

«Я, Яр Хмурый, один из тех одиннадцати, кого Учитель и Основатель называл братьями и сёстрами, но кто на самом деле были его учениками и последователями, оставляю книгу об Учении и Основании.

Я — не искусный сочинитель, а потому безропотно приму все ваши упрёки в несовершенстве повествования. В отличие от Учителя и Основателя, не обладаю безграничной памятью и неисчерпаемыми знаниями, а оттого что-то мог забыть, чего-то — не записать. И здесь ваши укоры будут справедливы.

Но в одном меня не сможет обвинить никто. Во лжи.»

Часть 1

Учение

Глава 1

Три харчевни в трёх городах

Уроки Брана

О том, что было прежде

Превыше всех своих творений Создатель Нашего Мира считал созданного им Бога покоя и мрака у которого было много имён и прозвищ (Melkor — «тот, кто восстаёт в могуществе», Morgoth Bauglir) — враг или чёрный). Бог этот, как гласят предания, был «…превыше прочих его братьев одарен мудростью и силой… Он часто скитался один по пустынным безднам в поисках Негасимого пламени; ибо ему не терпелось дать Бытие собственным творениям. Пламени он не нашёл, но одиночество породило неведомые собратьям думы… От величия он пал к высокомерию, а от него — к презрению ко всем, кроме самого себя, и стал божеством расточительным и безжалостным».

Когда Создатель творил Наш Мир звуками Великой Песни, бог покоя и мрака внёс в неё разлад, так что остальные боги «…что пели рядом с ним, сникли и разум их смутился, и мелодии их стихли; а некоторые стали вторить ему и изменили свои помыслы».

Бог-мятежник был низвергнут Создателем в новорожденный Наш Мир. Здесь он затеял долгие войны со своими божественными братьями-врагами. В войнах этих, до основания сотрясших Наш Мир, приняли участие и многочисленные духи, менее могущественные, чем боги. Самым верным мятежному богу помощником и потому получившим от него в дар невиданную мощь стал дух-кузнец, наречённый Чёрным Властелином или Чёрным Волшебником (Sauron, — Жестокий, Тёмная Сила, Некромант). Все боги ополчились против брата-смутьяна и в конце-концов низвергли того в преисподнюю, у которой нет дна, отчего и падение мятежника будет бесконечно долгим без надежды на помилование. Поддерживавшие его духи были либо уничтожены, либо отправлены вслед за хозяином. Однако Чёрному Волшебнику при падении его покровителя удалось скрыться и, никак себя не проявляя, затаиться.

Прошли многие века.

Чёрный Властелин принял прекрасный облик, и вновь объявился под прозвищем «Дарующего». Как никто другой он владел искусством чародейства и этим пользовался. Величайшим его творением стали Кольца, в которые он вложил всю без остатка волшбу, разлитую в Нашем Мире. Три колдовских кольца получили от него в дар лешие и водяные, семь были дарованы подземным мастерам робам, а девять достались князьям и королям человеческих племён и народов.

Отныне только кольценосцы становились распорядителями волшебной силы и лишь они могли обращать её на преобразование Мира. Однако сам Чёрный Властелин считал это лишь первым узелком хитроумно плетущейся им сети. В глубочайшей тайне он выковал у огнедышащей горы двадцатое кольцо. Оно не предназначалось для творения прекрасных и хитроумных вещей, как первые три. Не обеспечивало богатств и достатка, подобно семи. И не укрепляло престолы коронованных владык, подобно девяти. Кольцо Всевластья делало только одно: полностью подчиняло себе остальные кольца и их хозяев. А у самого Всевластного Кольца не было, и быть не могло иного хозяина, кроме его творца. Да, бывало так, что волею случая оно попадало другим существам, но тем полной своей мощью не служило и всегда стремилось вернуться к истинному хозяину, к Чёрному Владыке.

Однако, Наш Мир так уж устроен Создателем, что за всё приходится платить! Имелось у Кольца Всевластья и другое, крайне неприятное для Чёрного Чародея свойство: тот вложил в него при создании б?льшую часть себя — души и могущества. Теряя на время кольцо, Чёрный Владыка невероятно ослабевал. А если бы Кольцо было брошено в жерло той огнедышащей горы, где его создавали (а иного средства уничтожить его не было!), то Чёрный Волшебник навеки отправился бы в бездну вслед за своим учителем и наставником. Чёрный Чародей владел способностью менять свой облик, принимая то внешность прекрасного человека, то облик огромного волка или летучей мыши.

Осмотрительно, не торопясь Чёрный Владыка занял страну под названием Чёрнокаменье и построил там неприступную крепость под названием Тёмная Башня. В Чернокаменье стали стягиваться отряды чертей и бесов, решивших сражаться на стороне Владыки. Многие человеческие племена, особенно те, которыми управляли девять кольценосных государей, также вошли в Чёрный Союз.

С помощью Кольца Чёрный Чародей начал войны против леших и эльфов, а также союзных тем людей. Войны шли долго и с переменным успехом. Наконец, произошла невиданная по силе катастрофа, обрушенная на Наш Мир богами и духами, воюющими с Чёрным Владыкой. Погибли миллионы людей и ни в чём не повинных животных. Часть стран была поглощена морем, полностью преобразились остальные земли, поднялись новые горы, реки потекли по иным руслам.

При этом телесная оболочка Чёрного Властелина погибла. Но ведь он был бессмертным духом! Чародей создал себе новое тело, хотя отныне не мог более принимать прекрасный облик и навеки утратил главную свою особенность — очаровывать взгляды окружающих.

Кольцо Всевластья оставалось при нём, а вокруг Чернокаменья продолжали сплачиваться всё новые племена. Войны продолжались, то затухая, то вспыхивая.

Наконец, объединёнными силами Последнего союза леших и верных людей (лешелюбов). Чёрный Владыка был побеждён. В решающем сражении противник отсёк Кольцо вместе с пальцем руки Чёрного Чародея, телесная оболочка которого снова распалась, а обессилевший дух унёсся прочь.

Около тысячелетия Чёрный Владыка укрывался в Лихолесье под именем Некроманта, ничем не выдавая своей истинной сущности, исчезая при малейшей попытке выяснить, кто он.

В конце концов долгие поиски Кольца увенчались успехом. Медленно, но верно, оно потянулось к хозяину. И тут Чёрный Владыка совершил роковую ошибку. Он уже не прятал своей сущности, приобрёл форму огромного пылающего глаза («Багровое око»), открыто заявил о себе и начал собирать войска в Чернокаменье.

Именно в это время в Чёрный Союз окончательно вошла Рунь, (Рун, Rhun) — страна, лежащая к востоку от одноименного моря-озера. Земля эта подразделяется на Большерунье, Среднерунье и Малорунье. Населена рунцами, говорящими на, соответственно, больше- средне- и малорунском наречьях. Наместником Руни был назначен один из Девяти Кольценосцев. Когда разразилась война Кольца, Чёрный Властелин ошибся вторично и бросил все войска на врага, не позаботившись должным образом об охране тыла. В итоге вражеский лазутчик из народца мохноногих карликов доставил кольцо к Огнедышащей Горе, где оно упало в жерло. Это привело к уничтожению Чёрного Властелина, к поражению Чёрного Союза и к исчезновению волшебства в Нашем Мире.

После разгрома в войне и уничтожения Чёрного Властелина Рунь была разделена победителями на Большерунийское, Среднеруньское и Малорурунское «независимые народоправия».

Столицей Большерунья объявили Мохну, где обосновалось лешелюбское «правительство». Первым большерунийским Наместником водяные и лешие поставили Пьюна Громоздилу, его сменил Зуд Крысень, затем наместничество доверили Хорю Головастику.

1.

Четвёртого дня Желтня-месяца задолго до рассвета, на Огромадной Площе Мохны, столицы «вольного и народоправного Большерунья» начала собираться толпа, стекавшаяся из всех частей города. Все шли к Площе. Из кривых переулков Сине-Солёной и Вольнодышащей слобод, вытекала пёстрая толпа. В этих слободах обитали преимущественно чиновники, стражники, ростовщики, хозяева публичных домов и владельцы харчевен, вожаки разбойничьих ватаг и проповедники. Расплывшиеся в улыбках оживленные толстощёкие физиономии и пустая болтовня указывали на то, что цвет столицы спешил на некое зрелище. Смутный, развеселый гул напоминал гудение гигантского осиного роя.

Празднично разодетые писари и счетоводы, тюремные надзиратели и охранники, бренчащие чешуёй пёстрых наград сотники и тысячники Большерунийского воинства, дорогие шлюхи, общеизвестные лицедеи и шуты сияли от удовольствия. Их настроения ничуть не портило осеннее небо, затянутое свинцово-серыми тучами, сулившими дождь. Со стороны Мохны-реки тянуло холодной сыростью. Многие из достойных граждан надели высокие вязаные шапки с оторочкой из кротовьего меха; мужчины кутались в сшитые известными столичными портными зимние накидки, а женщины — в расшитые салопы и шушуны.

Огромадную Площу постоянно представляли сердцем не только столицы, но и всей страны и не жалели средств на придание ей благолепно-величественного вида. Ровное, вымощенное ярко-красным кирпичем прямоугольное пространство тянулось в длину на восемьсот шагов, а в ширину — на триста.

В западной части возвышалось Святилище Чёрного Властелина — сооружение из тёмного полированного гранита. В прежние времена именно перед ним проходили рунские рати во время праздников и военных смотров. В последнее время лешелюбские «народоправцы» чуть ли не еженедельно заикались о сносе Святилища, однако натыкались на молчаливо-злобное несогласие народа и откладывали разрушение величественного памятника до «лучших» времён. (-«Пока не передохнут старики, помнящие прошлое.» — мрачно говаривали рунцы). Теперь в новоизобретённые лешелюбами «дни всенародного единения и ликования» Святилище заключали в ящик из бело-лилово-оранжевых досок, отчего Огромадная Площа приобретала гнусный базарный вид.

Вот и сейчас от огромного трёхцветного короба тянулись многочисленные ряды деревянных скамей для зрителей. Задние ряды были выше передних, зрители, предъявляя проверяющим листки приглашений, карабкались по ним чтобы занять свои места. Вид у всех был самый беззаботный, как и следовало людям, которых ждет веселая и приятная забава.

К скрывающему Святилище ящику было пристроено деревянное же, но укрытое коврами возвышение для Зуда Крысеня и Хоря Головастика — высших должностных лиц так называемого Большерунийского Независимого Народоправия. Возвышение от остальной площади отделялось тремя цепями стражников, стоящих плечом к плечу с обнажёнными мечами.

Но что начиналось в то утро? Что праздновалось, что собрало на площадь такое множество зрителей?

Зуд Крысень и его послушный прихлебай Хорь Головастик надумали отметить очередное «знаменательное событие» — восьмидесятый день рождения Пьюна Громоздилы, их предшественника. (Сам Пьюн уж четыре года как успел помереть, не успев протрезветь.) Зуд и Хорь несколько недель назад приказали объявить, что в протяжение трех дней мохничам предстоит наслаждаться зрелищами и пировать за счет государства.

Вчера на берегу Мохны-реки были накрыты под открытым небом столы. Обитатели столицы обоих полов, всех возрастов и состояний угощались кашами, тёртой редькой, соленьями и лепёшками с маком до полуночи. Но главное — было море разливанное браги, так что гулянье в память Пьюна вылилось в невообразимую пьянку.

Впрочем, даже в прикормленной лешелюбами Мохне нашлись недовольные, не польстившиеся на дармовые харчи и выпивку. Они ворчали: «Благодетели! Отдают левой рукой сотую долю того, что награбила правая.» Но подавляющее большинство мохничей, совершенно не питая никаких тёплых чувств ни к покойному Громоздиле, ни к очень успешно здравствующим Крысеню и Головастику, тем не менее, невозмутимо поглощали предложенный им корм и хмель. Да и с собой прихватывали — то тут, то там простолюдины, для которых не было мест на скамьях и которым приходилось устраиваться под крепостной стеной, доставали стащенную вчера снедь. Ели с большим вдохновением, гасили похмелье пивом, перебрасываясь непристойными прибаутками и похабными шуточками.

Гости почище держались, ясное дело, обособленно от черни, вели светскую беседу, являя собою воплощённое изысканное воспитание. Эти, конечно не опускались до притащенных из дому лепешек и пирожков. Чтобы побаловать жен и детей исполненные достоинства знатные мохничи небрежными знаками подзывали торговцев и покупали весьма недешевые лакомства — так чтобы все видели. Для себя же отцам семейства приходилось подзывать продавцов каменьградского пенистого пива.

Тяжёлое одеяло туч и не думало сворачиваться, однако, озарённое сверху осенним солнцем, неохотно светлело. Дождя, как стало совершенно очевидно, не предвиделось.

Взгляды собравшихся всё чаще нетерпеливо устремлялись в сторону возвышения у трёхцветного короба. Ждали появления «сладкой парочки», как многие двусмысленно называли Зуда Крысеня и Хоря Головастика.

И вот на скамьях для избранных послышались шумные и дружные рукоплескания, с занятых простым людом откосов у стены крепости ответили нестройным хлопаньем в ладоши: в крепостных воротах появился Зуд Крысень.

Этому щуплому невысокому человечку было тогда пятьдесят девять лет. Шёл он подчёркнуто деловитой походкой, с отработанным выражением державной озабоченности и утомления на заострённом личике. А личико — наряду с характером — и послужило причиной для клички «Крысень», полученной Зудом еще в детстве.

Детские прозвища, как правило, беспощадно метки, злы и очень обидны. Мальчишки крайне редко отличаются тактичностью, и тут был как раз такой случай. Как в обучалище, так и в дворовой ватаге сверстники недолюбливали чахлого остроморденького и редковолосенького Зуда. Насмешливо отказывали в дружбе. Иногда за дело, а чаще — незаслуженно били его. Зуд вырос озлобленным на весь мир. Не случайно он стал обучаться особому искусству драки, позволявшему слабому бойцу одолеть более сильного, но неподготовленного. Не было случайностью и то, что, повзрослев, Зуд стал работать в службе сыска неблагонадёжных в Озёрном Городе. Но и там к нему относились с пренебрежением, доверяя лишь опросы шлюх, посетители которых в нетрезвом состоянии распускали язык и болтали лишнее о Чёрной Власти.

Так бы и застрять Крысеню на нижних ступенях служебной лестницы, да помогла Война Кольца и падение Чёрного Властелина. Зуд правильно оценил обстановку, ушёл из разваливающегося Чёрного сыска, пристро-ился к одному из самых заметных лешелюбов и казнокрадов той смутной поры, занимавшемуся главным тогда делом: разворовыванием народного добра. Куски пирога со стола начальника перепадали и ему, так что скоро он стал весьма состоятельным. Перебрался из Озёрного Города в столицу. Незаметно прирос к своре прихвостней Пьюна Громоздилы, которого лешие и водяные сделали первым Наместником так называемого Большерунийского Независимого Народоправия. Потом непрекращающиеся дикие выходки никогда не трезвеющего Громоздилы так настроили против него рунцев, что лешие решили заменить Пьюна кем-нибудь поприличнее.

Тут-то в поле их внимания вовремя вынырнул Зуд Крысень. Нет-нет, если особым умом мелкий сыщик никогда не блистал, то отказать ему в хитрости и расчётливости не мог никто. Стоит ли удивляться, что именно его лешие поставили вторым по счёту Наместником Большерунья?

Хитростью и предусмотрительностью следует считать и то, что Зуд Крысень неожиданно для всех на четыре года временно отрёкся от власти Наместника, заменив себя Хорём Головастиком и, словно в насмешку, назвавшись его заместителем. Впрочем, понятно, что отречение произошло лишь на словах, а на самом деле Зуд держал Хоря на коротком поводке. Хорь поклялся через отпущенный ему срок безропотно вернуть Зуду кресло Наместника, пересев на место заместителя.

Зуд всегда уделял много времени и труда изучению поведения в обществе, различных приемов подчинения окружающих своему влиянию и добился немалых успехов. Где бы ни появлялся Зуд, каждое его движение было преисполнено уверенности, значимости и усталой мудрости. Однако, как ни трудились лучшие актёры, у которых он брал уроки поведения на людях, его маленькие глазки-бусинки так и не утратили выражения подозрительной и злобной насторожённости. А в речи порою прорывались словечки и обороты из подворотен Озёрного Города — то он грозил утопить недругов в уборной, то обещал осчастливить народ «по самое не хочу».

Одежда Крысеня неизменно была тёмно-серого цвета, но зато пошита столь обдуманно, что скрадывала плюгавость осанки. Единственным украшением, которое себе позволял Крысень, подчёркивавший свою мнимую скромность, был браслет на правой руке, изредка выглядывавший из-под рукава. Он был изготовлен из редкого металла — истинного серебра, или на языке леших «мифрила». На вправленном в браслет огромном рубине была выгравирована единственная буква — «Я».

Рукоплескания вызвали улыбку на остреньком личике Крысеня, он приветливо помахал рукой собравшимся, мысленно обозвав их «безмозглыми баранами». Мысленно, ибо еще в юные годы, проведённые в сыске, усвоил — ничего лишнего нельзя произносить даже беззвучно, в толпе может отыскаться глухонемой, читающий по губам.

— Слава великому Наместнику! Да здравствует! — вопили на скамьях для избранных. — Слава преобразователю и возродителю! Долгих лет во здравии!

За Крысенем семенил, словно на поводке, Хорь Головастик. «Наместник на полчаса», как его прозвали в народе, был ещё ниже ростом, густые волосы, покрывавшие его несоразмерно телу крупную голову, были коротко подстрижены. Он также тужился изобразить некую значительность, однако подчёркнутая небрежность, с которой обращался с ним Крысень, сводила на нет все потуги.

Когда «сладкая парочка» усаживалась в кресла, установленные на возвышении, зрители встали, являя надлежащее почтение к правителям. Им пришлось встать ещё раз, когда торжественно внесли и установили перед трёхцветным коробом большой портрет первого большерунийского На-местника Пьюна Громоздилы с красными цифрами «80».

Хорь выступил с краткой прочувствованной речью, в которой перечислил «заслуги» Громоздилы перед Большерунийским Независимым Народоправием. После чего состоялся парад столичной стражи.

Тысяча сытых мускулистоголовых стражников в новеньких серых кафтанах прошагали в ногу перед собравшимися. По команде «Смир-рно! Р-равнение на-право!» они, как один поворачивали головы и прижимали к бёдрам руки с зажатыми в них плетями-пятихвостками. Поравнявшись с местом, где сидели Зудень и Головастик, каждая сотня рявкала хором:

— Здравствовать Наместнику!

— Орлы наши! — заметил Зуд, обращаясь к Хорю. Он с удовольствием наблюдал за прохождением. — Дорого обходятся, но — орлы! Опора устойчивости общества!

Шествие закончилось. На Огромадную Площу выпорхнули ряженые девицы. Они исполняли пляски, долженствующие являть народное счастье.

Толпа продолжала бить в ладоши и выкрикивать:

— Слава Наместнику!

Крысень и Головастик сошли с возвышения и удалились. Убедившись, что никто из посторонних их не видит и не слышит, Крысень повернулся к своему ставленнику и язвительно заметил:

— Надеюсь, ты не думаешь, что прославляют меня, или, тем более, тебя? Ха! Славят вчерашнее угощение.

— Безмерны ваши щедроты, о Наместник! — пробормотал Хорь.

— Тьфу! — сморщился Зуд. — Я на четыре года уступил тебе своё место, а ты всё величаешь меня Наместником! Правильно писал Побрехенька — рунцы могут быть только рабами, это у них в крови!

Уроки Брана

О леших и водяных

Леших и водяных (Quendi, что значит — «говорящие», elf, elves) по утверждениям западных летописей Бог-Творец создал первыми из разумных существ. Произошло это на берегах первобытного Заповедного озера, когда ещё не было Солнца и луны, но светили звёзды.

Божество, помогавшее Творцу — Ме?лькор или Мо?ргот воспротивилось его воле, за что было проклято и изгнано. Именно оно похитило у озера дюжину леших и превратило их в чертей и бесов, дав тем самым начало племенам нечисти. Так что черти и бесы не только лютые ненавистники водяных и леших, но и родные братья.

Лешие и водяные чванливы, они без тени сомнения считают себя совершеннее и прекраснее всех живых существ. Всё бы ничего, но, к прискорбию, и некоторые люди (их нарекли лешелюбами) придерживаются того же мнения.

Совершеннее? Прекраснее? Гм…

Рост леших и водяных заметно различается, смотря по их племени: от десяти пядей до пятнадцати. По поводу же телосложения существует невесть откуда взявшееся заблуждение, будто все они стройны. Ничуть — среди водяных и леших даже больше тучных. Половина их — бледнокожа и светловолоса. Глаза леших — зелёные, водяных — голубые. Усы и бороды на лицах их самцов сами собою не растут, но если кому-то в голову взбредает оволосеть, то он этого всё же как-то добивается. За самый главный признак недруги леших и водяных насмешливо кличут тех «остроухими», явно намекая на их сходство в этом с бесами и чертями.

Лешие и водяные взрослеют примерно в 1.5–2 раза медленнее людей. Иначе говоря, двадцатилетний водяной смотрится тринадцатилетним человеческим мальчишкой, Приблизительно к 100 годам они приобретают способность размножаться. «Остроухие» бессмертны, хотя способны по собственной воле отречься от вечной жизни. А стареют они только от пережитых волнений. Впрочем, водяной или леший вполне может погибнуть насильственной смертью от ранения.

Их слух и зрение гораздо острее человеческих. «Остроухие» вообще не спят, а чтобы отдохнуть, грезят наяву. Ходят также непроверенные слухи, будто лешие умеют общаться мысленно, без слов.

По достижении «остроухим» совершеннолетия (как правило, это совпадает со столетним юбилеем), он перестаёт откликаться на «детское» имя, данное родителями и придумывает другое. Поэтому имена леших и водяных почти неповторимы, совпадения объясняются лишь стремлением подражать тому, чьё имя заимствовано. Имена «остроухих» для человеческого уха однообразно мелодичны и труднопроизносимы: Феонор, Леголас, Эдурвэль, Тэль, Галадриэль,

Общеизвестна самовлюблённость леших и водяных, которую превосходит только вытекающее из неё пренебрежение к остальным разумным существам Нашего Мира. Так «остроухие» непоколебимо считают людей злобными недоумками, а робов жадными простаками. Родниться с «низшими» считается предосудительным извращением. Не удивительно, что известны всего-навсего три смешанных брака между лешими и людьми (и то — лишь с доказавшими чуть ли не собачью преданность лешелюбами): Лютиэн Тинувиэль и Берен, Идриль и Туор, Арвен и Арагорн. Исключение, подтверждающее правило…

«Остроухие» без тени сомнения считают, что людишки должны восхищаться образом их жизни, неудачно подражать им и быть счастливыми уже оттого, что им позволено созерцать высшие существа и служить им. Более сего лешие и водяные гордятся своими «свободой» и «народоправием», кои по их мнению совершенно недоступны людям. Иногда они со скорбью и грустью уничтожали целые человеческие племена, оказавшиеся, но их мнению, неспособными «свободе» и «народоправиею», а потому признанные недостойными существования.

Из-за этого большинство человеческого населения на Восходном Краю Нашего Мира относится к «остроухим» холодно: от глухого, молчаливого неприятия до бешеной ненависти. Не удивительно, что во время последней войны восходные народы почти полностью выступили против «остроухих» на стороне Чёрного Владыки. А вот среди жителей вырождающегося и ожиревшего Закатного Края лешелюбов гораздо больше.

На робов лешие и водяные взирают свысока, с пренебрежением и неприязнью, обвиняя в нечистоплотности, сварливости, алчности и упрямстве. Это объясняется тем, что сами робы никогда не считали примером для себя образ жизни водяных и леших и решительно отказывались перенимать их обычаи. В ответ робы твёрдо полагают всех леших и водяных бездельниками и болтунами. Однако, будем справедливы: при всех недостатках «остроухих» это не совсем так. Именно мастера водяных выковали Кольца власти, а один из их королей создал Великие Самоцветы. Лешие придумали три алфавита, пробудили дубоголовых и ещё много чем изменили Наш Мир.

«Остроухие» сами мало что придумали в искусстве, зато прославились незаметным присвоением человеческих музыки, стихотворений и прозы, танцев и их неплохим исполнением. Через некоторое время авторство незаметно забывалось, а всё это считалось творчеством самих леших и водяных. пожалуй, единственной заслугой «остроухих» в искусстве можно считать создание движущихся и звучащих картин.

2

В то время, когда на Огромадной Площе зрелища были в самом разгаре, в нескольких кварталах от неё, в харчевне «Обкуренная утка» за столом у окна сидели и беседовали два мохнича лет тридцати пяти-сорока.

— Так что ж ты собираешься делать? — спросил один, в потёртом плаще участкового стражника.

— Не ведаю. — глядя на шапку пены в пивной кружке, тяжело сказал второй. Он был одет в войсковой кафтан, со свежеспоротыми знаками различия. — Совсем не ведаю.

…Вчера, когда обитатели столицы угощались от милостей государства, произошло то, что, строго говоря, не было неожиданностью, о чём Зуд Крысень и Хорь Головастик предупреждали ещё три года назад. Тогда они провозгласили «великое преобразование вооружённых сил Великорунья». Зуд и Хорь заявили, что свободолюбивые народы Заката, а также лешие и водяные ни в коем случае не являются врагами Большерунья, освобожденного ими от Чёрной власти. Наоборот — они лучшие друзья юного большерунийского Народоправия. Поэтому Большерунью нет никакого смысла содержать войско. Против кого?! Все люди — братья! Миру- мир! Остававшиеся еще со времен Войны Кольца камнемёты и стреломёты торжественно, под звуки полковых барабанов и труб, ломали на дрова. Воеводы тайно продавали сотни мечей и кинжалов, луков и метательных ножей грабителям и разбойникам, составляя для начальства убедительные отчёты об «уничтожении лишнего и ненужного оружия».

Сотник Ждан в полном отчаянии наблюдал за развалом войска и превращением его остатков в карательные отряды, нацеливаемые лешелюбским «правительством» против собственного же народа. Тогда-то он и пристрастился к хмельному, хотя прежде совершенно не притрагивался к чарке. Закрывшись в маленькой холостяцкой комнатке общежития в Малом Гнусавом переулке, молчал и пил пиво, тупо смотря в стену. Жизнь теряла смысл, оставалась лишь ноющая боль в душе от того, что пропадает дело, которому он присягал, которому посвятил жизнь.

И вот вчера ближе к вечеру старый длинноусый полковник вызвал к себе шесть сотников. Не глядя им в глаза, зачитал приказ о сокращении полка с тысячи рядовых до четырёхсот и об отставке их начальников.

— Вам выдадут выходную деньгу. — мрачно сказал он. — На первые дни хватит. А потом… выживайте, как можете, бойцы. В нас не нуждаются. Простите…

— Чего извиняешься, полковник. — пророкотал один из увольняемых. — Ты же не виноват.

— Все мы виноваты. — отвечал полковник. — Позволяем с нами так… Эх, жизнь…

— …Не ведаю, что делать. — повторил Ждан. — Наверное, продам комнатушку, пока за долги в казну не отобрали, да подамся куда-нибудь на окраину.

— Думаешь там найдётся дело отставному вояке? — усомнился участковый.

— Дело — не знаю, а просуществовать будет легче. Взять хотя бы Поползаевск. И цены ниже столичных, и город знакомый.

— Быть может попробуешь здесь в Мохне пристроиться? Допустим, телохранителем к богачу какому-нибудь…

— Да пропади они пропадом! — угрюмо рыкнул бывший сотник. — Вонючий зад денежной гниды оберегать? Или борова из правительства? Да они меньше кого либо верят во всякие там свободы и народоправия! В будущее этой страны не верят! Эти жирные твари сделали-таки свои выводы и хранят свои денежки до последнего гроша где-нибудь в Каменьграде. Если что, то «…до свидания, Рунь, до свидания…», дорожка в закатные края и убежища там уже готовы. Когда мы все передохнем, они съедут в тот же Каменьград, где у них прикуплен домик и будут жировать на украденные у народа богатства. Им служить? Их телеса хранить? Да уж лучше разбойничать в лесу под Поползаевском!

— А вот ежели к нам в участковую стражу попроситься? — без особой уверенности предложил собеседник Ждана, прихлёбывая пиво. — Глядишь, взяли бы боевого-то сотника…

— И как оно там у вас? — ехидно полюбопытствовал Ждан. — Честность, порядочность, бескорыстие? Преданность державе и Наместнику? И соответствующее им жалованье?

Участковый внезапно побагровел: — Да хватит издеваться-то! Как ты сказал, «если что», да? Так вот, «если что», ежели народ подымется душить богатенькую мразь, она же нас бросят на подавление. А как думаешь, многие согласятся убивать соседей и знакомых ради того чтобы жирная глиста пряталась за нашими спинами, продолжала разворовывать казну, брать взятки и набивать защечные мешки золотишком? Нет, разок-другой помахать плетьми по возмущённым старикам — это да, согласятся. А вот когда озверевшие мужики с палками и кирпичами на улицы выйдут… Получить камень в морду? А за что? Ради кого? Зачем?

Стражник, гулко глотая, разом опустошил кружку.

— Посмотри-ка, кто в страже рядовыми? Молодёжь. Вырос парень, отучился кое-как, осмотрелся вокруг, смекнул, что работать негде. — «Что ж, — думает, — пойдем в „цепные собаки“ там хоть что-то платят, да и взятками кое-какую мелочёвку стрясти можно…» Отхлестать робко бурчащих в адрес Наместника? Пожалуйста. Посадить за решётку кого скажут? Без вопросов. Обвинить невинного? Всегда готовы. Отпустить виновного? Скажите — кого.

Ну, а начальство наше? Те, кто с нашивками, они-то как? Да так же. Им даже сложнее. Поступали в Законоведчество — платили за учёбу. Учились там — платили преподавателям за каждую оценку. К чему приучается выпускник Законоведчества? Правильно: — «Я давал взятки, напрягался, так теперь пусть мне дают. Не, затраты надо возместить, и чё тут особенного? Все так живут».

Приучившись существовать по таким нехитрым правилам, будет мелкий страженачальничек получать сначала кусочек серого хлебца. А когда вышестоящее начальство увидит, что он из их стаи и лижет начальствующий зад по установленным правилам, со временем этот кусочек станет белым. А то и маслица намажут: немного, но полакомишься и детишек угостишь. Такому страженачальничку платят, его поощряют, в званиях повышают.

А вот что будет, коли вдруг стражник вспомнит, что есть такое слово «закон»? Решит жить и служить по чести? Нет-нет, что ты, никто его не станет преследовать, ломать-корёжить. Больно надо время тратить! Просто уволят: «Иди в золотари, урод, выгребные ямы чистить, там как раз любители чистоты!». Ты знаешь, какую вторую бумагу подписывает каждый из нас после приказа о зачислении в стражу, а? Ни за что не угадаешь — просьбу об увольнении! Без числа. Надо выкинуть неугодного? Начальник вписывает день и час на готовом заявлении и пошел вон, такие не нужны.

И каждый серокафтанник с золотыми ли нашивками, с серебряными ли и даже с суконными отлично знает, что разгуливает по краешку. Вдруг кто-то, выполняя устный приказ начальства попадется «на горячем»? Вдруг огрех не получится замолчать? Да неловкого тут же сдадут! Начальство, не моргнув, отречется, такой никому уже не нужен. Других на «раз-два» найдёт, отберёт подходящих, выдрессирует по правилам и предаст, когда понадобится. Нам это известно? Ещё бы! Подставим ли рыла под летящие куски кирпича ради всего этого? Зная, при этом, что нашим семьям оставшимся без кормильца никто не поможет? Видя, как уволенные или ставшие калеками подыхают, ища объедки на свалках? Да вот фиг вам! Когда у нас под задницей затлеет, то каждый сто раз подумает: «И за каким псом лично мне оно надо? А не разумнее ли будет отсидеться, а уж потом примкнуть к победителям? Охрана-то — любой власти нужна».

Стражник наполнил свою кружку, подлил пива Ждану.

— И еще одно, запомни, дружище: вовсе не каждый стражник — отпетый мерзавец, продавшийся богатеям и стелящийся перед начальством. Не каждый! Да, я всё вижу и молчу. Пока молчу, понял? Пока! Но я рунец. И Рунь должна быть моей страной. Мне бежать некуда. А какой выбор сделают такие, как я, это о-очень большой вопрос. Правители вряд ли смогут положиться на стражу, Ждан, вряд ли… А вот насчёт военных — не мне судить, тебе, как сотнику, виднее.

— Бывшему сотнику. — криво усмехнулся Ждан. — Не читал, разве, что на стенах крупными буквами писали «Народ и войско едины». Точно — едины. Сколь над народом издевались, столь и войску досталось. Кто может — тот ворует. Всё тащат: продовольствие с полковых кухонь, оружие со складов для продажи разбойникам и горцам. Десятники и сотники затравлены и унижены, а в душе озлоблены. Презирают и ненавидят «верховного главнокомандующего», то есть Головастика. Рядовые отбывают постылую повинность, служат «по принудиловке», тупо и замордовано, разбивая друг другу физиономии в бессмысленных драках «стариков» против «сопляков», глуша почти открыто купленную брагу. Пойдут они крошить народ? Думаю, в такое даже Хорь с Зудом не верят. Не верят и опасаются! Знают, что в самом лучшем для них случае военные при заварухе просто не сдвинутся с места и будут злорадно наблюдать за тем, как властям сворачивают шеи. Ведь вопрос у вояк будет тот же, что и у вас: «Да на кой нам защищать их?» Поэтому правители медленно, но верно душат войско, оно лешелюбам не нужно, более того опасно. А что вместо него? Наберут наемников, скажем горцев-вастаков? Уже пробовали, совсем жутко получилось.

— Да-а… — глубокомысленно подвёл итог участковый. — Пивка попили, сухариками заели, отрыжку получили, за жизнь поговорили, порадовались… Значит, всё-таки хочешь перебираться в Поползаевск? Знаешь что, пришлю-ка, пожалуй, завтра к тебе одного человечка… Думаю, за твою комнату он сможет предложить хорошую цену, больше вряд ли кто даст.

3

Восемь совершенно одинаковых зелёных шестиместных повозок (это именовалось поездом) отбыли ровно в полдень шестого дня месяца водня с Железного Яма Мохны. На боку каждой повозки белела надпись: «Мохна-Попозаевск».

Ждану досталось место у левого окна. Его дорожный сундук был надёжно закреплён на крыше рядом с такими же. Попутчики оказались неплохими: пожилой молчаливый усач, сошедший у Кошкино, семейная пара с дочерью, молча читавшей всю дорогу толстую книгу.

Обычно поезда дальнего следования останавливались каждые три часа, для того, чтобы едущие могли справить свои естественные потребности. Спать, есть и пить путешественникам приходилось во время движения. Но раз в сутки делали длительную остановку в очередном яме. Там осматривали повозки, осуществляли, если понадобится, мелкую починку, перепрягали лошадей. Там же сменялись ямщики. При ямах обязательно имелись круглосуточные столовые, где проезжающие могли поесть горячую пищу без опаски подавиться при дорожной тряске.

Сегодня большая остановка выпала на ранний вечер и Ждан решил перекусить в такой ямской столовой. Вместе со всеми он прошёл в просторную бревенчатую горницу, откуда веяло запахом жареных пирогов и щей. Для путников уже были отведены и накрыты столы. Веснушчатая круглолицая девица шустро собрала по семь медяков с каждого и рассадила прибывших.

Ждану весьма не понравился наглый вид полудюжины нечёсаных и неряшливо одетых личностей с мутными похмельными глазами, рассевшихся у входа с кружками пива. Но, в конце концов, возразил он себе, поесть в придорожной столовой имеет право каждый, независимо от выражения физиономии.

Ждан уже допивал компот, когда одна из личностей, испустила долгую пивную отрыжку и отчётливо произнесла:

— Поди-ка эти аж из самой Мохны прутся? Плохо там им, беднягам!

В ответ раздалось нарочито громкое ржание остальных. Казалось, они только ждали знака, которым и стало это высказывание.

— Дык ещё бы! — поддержал долговязый дылда с бледным, угреватым лицом. — Вона как на нашу тухлятину набросились, жрут за обе щеки и не давятся.

Последовал новый взрыв тупого гоготания мутноглазых. Сидевшие рядом с Жданом супруги-попутчики и её дочь, побледнели и перестали есть.

— Не обращайте внимания и не бойтесь. — спокойно сказал Бран. — Нарочно нарываются на ссору, хотят припугнуть, но ничего у них не выйдет.

— Не, ну разве не гады эти столичные? — задумчиво вопросил первый мутноглазый. — Паскудные пиявки! Сосут нашу кровь, запивают нашими слезами. Нельзя их сюда пускать. Пусть сидят в своей Мохне и не поганят здешних мест.

— Да уж, хороши! Разъезжают, чтобы поиздеваться над нищетой на окраинах. А кто виноват в ней? Они сами! — злобно закричал ещё один нечёсаный.

— Замолчи, пьяный забулдыга! — издевательски проблеял прыщавый. — Не боишься их обижать? Ведь они-то тебя не трогают. А вдруг тронут? Вон, какое сытое бабьё — раздерут в клочья твою морду!

— Начхать! Наплевать! — заорали остальные. — Мы здесь хозяева! Пусть убираются! Вон отсюда! Долой!

Ждан неторопливо отпил глоток воды, промокнул губы платком, неторопливо встал и приблизился к столу задир, предусмотрительно остановившись у стойки с кастрюлями.

— Во многом вы правы, любезные. — с подчёркнутой вежливостью сказал он. — К сожалению, Мохна не слишком хорошо обращается с остальной Рунью. Не могу не согласиться. Однако же, мне кажется, что по этому поводу оскорблять случайных проезжих… не по-мужски как-то…

— Ты чего же это, хочешь сказать, что мы — не мужчины? — обрадовался угреватый. Появился повод угрожать дракой и, покочевряжившись, отказаться от неё за хороший выкуп.

— Да. — кротко согласился Ждан. — Задницы поросячьи.

На секунду воцарилось замешательство, после чего прыщавый вскочил и выхватил нож. Ждан, не глядя, схватил кастрюлю с горячей кашей и без размаха швырнул её. Раздался гулкий звон, долговязый дылда с засыпанной гречкой головой повалился под стол. Еще двоих постигла та же участь. Женщины, опрокидывая скамьи, с визгом и плачем сбились в кучку. Четвёртый задира, с пронзительным верещанием перепрыгнул через стол и бросился было на Ждана, но бывший сотник легко уклонился и ударил нападавшего ребром ладони по шее. Тот по инерции пронёсся дальше и уже в бесчувствии врезался в стену. Пятый, тихо скуля, и прижимая вывернутые руки к животу, повалился под стол. Шестому не удалось убежать: Ждан ловко подставил подножку и с невыразимым наслаждением пнул упавшего в копчик. Проклятия и ругань нападавших сменились заунывными стонами.

— Прошу прощения, намусорил. — извинился Ждан перед восхищенно уставившейся на него круглолицей служаночкой. — Вот возьмите, надеюсь, трех десяток хватит за кашу и за уборку?

Он протянул деньги и, переступив через скребущего пальцами по полу забияку, вышел из столовой. Прочие путники, оставляя недоеденное, поспешно последовали за ним. Ждан тяжело вздохнул, забрался в повозку, устроился на своём месте и привычно изготовился дремать. По крыше зашелестел холодный дождь. Зафыркали лошади, раздалось протяжное «Н-но!» ямщика и поезд двинулся дальше. Через сутки ему предстояло прибыть в Зазныбье и остановиться в Яме города Поползаевка.

4

Уроки Брана

Поползаевск

Поползаевск считается сердцем Зазныбья и расположен в самой середине лесного Большерунья. Стоит у слияния рек Зловунки и Зныби. Основан приблизительно пятисот лет назад. Прежде назывался Чистоградом, Население — около ста тысяч человек, ежегодно сокращается на пять тысяч. Прежде был одним из важнейших ремесленных городов Зазныбья, славился грамотностью и воспитанностью жителей. Хозяйство в настоящее время почти отсутствует за исключением переработки вывозимой на запад древесины а также пушных и кожевенных промыслов. Исторических и художественных достопримечательностей нет.

Ждан провёл в Поползаевске три дня и тот произвёл на бывшего сотника удручающее впечатление. Если Мохна в каком-то смысле действительно была столицей — взяточников, казнокрадов, чиновников, ростовщиков, проституток и уличного ворья — то Поползаевск можно было смело считать образцовым вместилищем спившихся и опустившихся, оцепеневших в тупом забытьи захолустных работяг.

— И пёс с ним, на что тебе этот Поползаевск? — рассудительно сказал ему Видимир Обстоятельный, вчерашний выпускник учительской подготовильни. — Вот я, к примеру, ни детоводом работать не собираюсь за считанные гроши, ни в этой вонючей гадюшне гнить. Поеду на село. Там, конечно тоже мало хорошего, но хотя бы не так страшно.

Ждан познакомился с Видимиром в харчевне «В последний миг» в узком и грязном Конопляном тупичке, у старинной городской стены времен Чёрного Властелина. Над входом в харчевню красовалась вывеска: широкая доска, окрашенная в чёрный цвет. Какой-то незадачливый художник-самоучка изобразил на ней толстяка за обеденным столом и стоящий у него за спиной скелет. Впрочем скелет, кажется, не питал по отношению к упитанному едоку никаких злых чувств, потому что задумчиво рассматривал из-за плеча едока расставленную на столе снедь и выпивку. Фонарь с никогда не мытыми стёклами скупо озарял это высокохудожественное произведение.

Ждан и Видимир сидели в углу большого сыроватого и грязноватого полуподвала, которым, собственно, и была харчевня. Налево от входа, у стены, располагалась большая рунская печь, где никогда не гасили огонь и где хозяин харчевни по прозвищу Отравитель готовил дешёвую пищу из продуктов подозрительного качества и неясного происхождения. У печи на кирпичной стене висели покоробившиеся портреты Зуда Крысеня и Хоря Головастика. Печь и стол для готовки отделяла от остального пространства подвала стойка из некрашеных досок, за ней-то и проводил почти все время сам Отравитель. Стены харчевни разрисовал явно не тот, кто создавал вывеску, а куда менее целомудренная и куда более одарённая личность. Прямо на кирпичной поверхности он разместил цветные недвусмысленные картины самого откровенного содержания. Вдоль расписанных стен буквой «П» были расставлены старые обеденные столы (которые, к чести Отравителя, всё-таки ежевечерне отскребали и мыли), длинные сосновые скамьи и тяжёлые грубые табуреты. Под потолком висело тележное колесо по ободу которого была прикреплена дюжина масляных ламп, довольно сносно освещавших подземелье.

Одиннадцатого декабря около часа первой свечи, в харчевне было людно. Отравитель вместе со своими молчаливыми пожилыми служанками не мог даже присесть отдохнуть, стараясь исполнить заказы изголодавшихся посетителей. Настоящего имени пятидесятилетнего владельца харчевни никто не ведал. Отравитель — и всё тут. Среднего роста, крепкий, сильный, краснорожий с коротко стриженным седым ёжиком волос и коротким шрамом на лбу.

Он основал харчевню в Конопляном тупичке двадцать пять лет назад, сразу после окончания Войны Кольца и уничтожения Чёрной Власти, будучи молодым человеком. С тех пор «В последний миг» никогда не закрывал дверей для бедноты — ремесленников и безработных бродяг, уличных плясунов и шутов, могильщиков и продажного бабья. Со всеми Отравитель был одинаково ровен в общении, ни к кому не лез с расспросами — заплатил, значит сиди, ешь и пей. А грош из кармана работяги-бедняка или подозрительного бродяги ничуть не хуже таких же денег из расшитого кошелька богатея.

— Что значит «не так страшно»? — полюбопытствовал Ждан. Видимир удовлетворённо кивнул. Кажется, он ждал этого вопроса, чтобы выговориться.

— Да всё просто. Неустойчивость! Вот смотри — вилка. Ставлю её зубьями вверх, на торец ручки. Стоит… Нет, упала, едва стол чуть-чуть вздрогнул. Вот так и вся поползаевская жизнь — существуем одним днём, нет, даже одним часом, одной минутой. Никто не может сказать, что будет завтра, кроме того, что завтра будет хуже. Страшно…

— Есть такая поговорка. — мрачно ухмыльнулся Ждан. — «Вчера было лучше, чем сегодня. Вчера у меня было завтра».

— Надо запомнить. — хмыкнул Видимир. — Совершенно верно. Пока я учился в подготовильне, была не то, чтобы уверенность в завтрашнем дне, но какая-то определенность. Приходили в общежития правительственные проповедники, вербовали нас в разноимённые молодёжные союзы. Ну, «Единое Большерунье», «Молодое Большерунье», «Соколята Зуда», то да сё… Детишек богатеньких родителей туда вписывали родители. Эти сопляки, конечно, без того хорошо устроены, да деваться некуда, надо являть не просто согласие с властью, а холуйскую преданность ей. А почему я записывался куда ни попадя? Из безмерной любви к Хорю и Зуду? Да за кого меня принимаешь?! Платили за это казёнными медяками, немного, но жить и учиться на что-то было надо, вот и… Тем более, что было всё это необременительно: потолпиться на празднествах, помахать трёхцветными флажками, покричать «Слава Зуду! Слава Хорю! Долгих лет жизни Поползаю!». Кроме того вежливо поясняли: «Не хочешь вписываться? Наше народоправие не нравится? Учиться надоело? Отчислим из подготовильни!». До поры, до времени, учился. Теперь вот пришла пора работать, а негде. Подумал. Решил податься в Большие Смердуны. Жильё можно купить незадорого, хозяйством обзавестись. Жить, конечно, и там не дадут, но и сдохнуть помогать не будут. Так что предлагаю съехать на село вместе.

— В самом деле… — Ждан задумчиво поскреб недельную щетину на подбородке. — Село — так село. Почему нет?

Уроки Брана

Рунское летосчисление, месяцы и дни

Дни недели:

Початник

Продолжник

Трудник

Убытник

Остатник

Спочинница

Месяцы и праздники:

— Новый год (1 день, в високосный год — 2 дня)

Снежень (6 недель, 36 дней)

Ветрень (6 недель, 36 дней)

— День земли (1 день)

Талень (6 недель, 36 дней)

Цветень (6 недель, 36 дней)

— День воды (1 день)

Травень (6 недель, 36 дней)

Червень (6 недель, 36 дней)

— День воздуха (1 день)

Зрелень (6 недель, 36 дней)

Желтень (6 недель, 36 дней)

— День Огня (1 день)

Водень (6 недель, 36 дней)

Мёрзлень (6 недель, 36 дней)

— Брошенных и выморочных изб много. — говорил смердуновский староста Ждану и Видимиру. — По закону все отходят государству. Цены устанавливают грошовые, да только покупателей всё одно не находится… Вот к примеру эти две. Крыльцо починить, печь переложить, внутри помыть-поскрести, вот и всё, живи на здоровье. Ну, колодцы, конечно, тоже вычерпать и очистить придётся. Огородища вон какие, вдобавок, к реке примыкают.

Видимир с трудом покачал высокий плетень, подёргал ржавое железное кольцо на воротах.

— Даже к самой реке? Замечательно. — прищурился Ждан. — И почём оно всё?

Староста зашелестел потёртыми листами пухлой учётной книги.

— Восемь тыщ серебряных за этот дом и девять с половиной за тот.

— Беру что подешевле. — поспешно сказал Видимир.

— Добро, — согласился Ждан. — Мне как раз второй понравился, да и по средствам подходит. Можно рассчитываться?

— Хоть сейчас. — кивнул староста. — Вселяйтесь и живите на здоровье.

— Вот я и селянин — глубокомысленно заметил Видимир.

— И я. — согласился Ждан. — Через недельку, как наведём порядок — пригласим на новоселье.

— Спасибо! — оживился староста. — С удовольствием. А уж мы в гости без подарков не ходим.

Глава 2

Поползаевский детовод

1.

— На главной площади завтра будут открывать памятник Пьюну Громоздиле. — бесцветно зудела управительница. — Объявлено общегородское ликование, на которое каждый из вас должен вывести с утра своих учеников. Занятия по такому случаю велено отменить. Предупредить, чтобы все были в праздничной одежде и с праздничными лицами. Само собой — флажки и ленты в трёх цветах державного стяга. Обеспечить несколько девочек трогательного вида с бело-фиолетово-оранжевыми букетами для возложения. Что значит «за чей счёт цветы»? За собственный, разумеется, если с родителей стрясти не сумеете. За присутствие детей и надлежащий порядок будете отвечать лично.

Заканчивалось собрание детоводов обучалища № 6 города Поползаевска.

— В заключение хотела бы обратить ваше внимание, — управительница перешла с жужжания сонной мухи на тона встревоженного шмеля, — что с некоторых из вас еще не сняты выговоры. Не забывайте и не усугубляйте! Постарайтесь, чтобы всё прошло без сучка, без задоринки. Всё ли ясно?

— Яснее некуда. — сморщился Бран, учитель прошлознания и наставник шестого уровня. — Чем ещё ученикам заниматься, кроме всенародных ликований — не уроками же.

Он сидел за третьим столом левого ряда и пробурчал это под нос, но управительница услышала.

— Когда я говорила о лицах, отягощённых выговорами, то имела в виду в первую очередь Брана и Вечу. Повторяю: не усугубляйте! Желающих занять ваши освободившиеся должности — много.

— Премного признательны! — с преувеличенной признательностью ответила учительница рунского языка Веча, сидящая рядом с Браном. — Помним. Оправдаем.

— Собрание окончено. На сегодня все свободны.

Негромко переговариваясь, детоводы покидали горницу собраний.

— Полчаса вычеркнуты из жизни. — посетовала Веча. — За это время я бы по рынку пробежалась, яиц, масла да муки купила. С утра посулила своей спиногрызке лепёшек на ужин напечь.

— Лепёшки — это славно. — одобрил Бран. — А с чем?

— С мёдом.

— Настоящим?

— Издеваешься? С нашими-то жалованьями да по теперешним-то ценам… — безнадёжно махнула рукой Веча. — Скорее всего — новая подделка харадримских искусников. Слишком уж дешёвый для пчелиного. Но сладкий. И пахнет — не отличишь.

— Успеешь еще на рынок, если поторопишься. — заметил Бран. — Доброго вкуса тебе и спиногрызке!

— Спасибо. А что ты домой не собираешься?

— Обещал после уроков на вопросы ответить.

— «После уроков»… Ума не приложу, — задумчиво пожала плечами Веча, — с чего на тебя управительница взъелась? Ей бы молиться на такого учителя надо. На службе полыхает, словно факел, дети его обожают… Хочешь, расскажу, как дочь о тебе отзывается?

— И слышать не хочу! — поспешно ответил Бран. — Меньше знаешь — крепче спишь. Веча хмыкнула: — Ну-ну… Ежели так, то скоро в обучалище никого не добудишься. Ладно, до завтра!

Бран кивнул на прощание.

Уроки Брана

О Хараде

Харад (Хиармен, Harad, что значит — «южная») — страна, лежащая южнее Камнеземелья и заселённая харадримцами (Haradwaith — «жители юга», harad — юг и gwaith — люди, народ).

Представляет собой исключительно богатую полезными ископаемыми полупустыню, изобилующую большими оазисами, в которых развиты земледелие и скотоводство. В предгорьях стоят ремесленные города. На морском побережье раскинулись обширные теплолюбивые леса.

Харадримцы разделены на двадцать девять племен Ближнего (Плоского) и Дальнего (Всхолмлённого) Харада. По слухам их уже более чем полтора миллиона. Жители Ближнего Харада смугглокожи и черноволосы, с карими раскосыми глазами. Мужчины иногда отпускают усы, плохо растущие бороды — бреют. В поговорку вошла красота харадримских девушек. Люди Дальнего Харада отличаются очень тёмным цветом кожи.

Правитель Харада, объединивший страну, получил одно из девяти колец, выкованных Чёрным Властелином для людей. Обретя таким образом призрачное бессмертие и волшебную силу, он создал войско из пехотинцев и всадников на верблюдах. Однако гордостью харадримцев стали боевые мумаки — приручённые огромные животные с хоботом и бивнями. Харадримцы стали верными союзниками Чёрного владыки.

Харад заключил союз с пиратами Умбара против Каменьграда (Гондора). Причиной войн стало желание вернуть захваченные каменьградцами побережья.

Принято считать знаменем Харада красное полотнище с чёрной змеёй, хотя изредка отдельные племена используют красные стяги с другими изображениями.

После разгрома Чёрного Властелина в Войне Кольца и гибели харадримского правителя-кольценосца победители попытались раздробить Харад на двадцать девять мелких «независимых» княжеств, предлагая заключить мир с каждым в отдельности. Однако один из племенных вождей по имени Муцетун сумел предотвратить раздел родины. Более того, возглавив харадримцев, он добился невиданного процветания страны. К настоящему времени в Хараде производится около половины всех ремесленных изделий в мире и приблизительно треть сельскохозяйственных товаров. Низкие цены на них заставляют бедноту Нашего Мира закрывать глаза на невысокое качество откровенных подделок.

2.

Бран остановился перед дверью с облупленной надписью «Светлица прошлознания» и прислушался. Очевидно, среди нескольких оставшихся на дополнительные занятия был Лет. Его ломкий юношеский тенор легко узнавался даже отсюда.

Так и есть. Три девчонки, Лет и рыжий курносый Лапчик. Узрев учителя, они притихли и недружно поднялись за столами: — Здрасте!

— Садитесь, садитесь, виделись уже. — махнул рукой Бран. — О чём спор на этот раз?

— Ну, как же, — встрепенулся Лет. — о вастаках конечно. Вот вы давеча на уроке говорили, что в учебниках о них и сотой доли не написано …

— А ещё мне кажется, что в этой сотой доле и сотой доли правды нет. — добавил Лапчик, осторожно приближая кончик косы впереди сидящей девчонки к чернильнице.

— Правильно кажется. — кивнул Бран. — Оставь Веснушкины волосы в покое. Ладно, слушайте.

Он придвинул стул к окну, уселся, скрестив руки на груди и задумчиво начал:

— Вастаки, как вам, конечно, известно, из учебника землеописания, смуглокожи, горбоносы, черноволосы и кареглазы. Роста они, скорее невысокого, с длинными сильными руками. Мужчины бреют головы наголо, однако отпускают усы и бороды, мужские тела также обильно обрастают черными курчавыми волосами. Так что вид у них, скажем прямо, угрюмый и отталкивающий. Вастаки появились в нашем мире одновременно с остальными народами, но где и как — точно неизвестно. Неведомо и то, как они жили и кто ими правил в начале времён. Дошедшие до нас вастакские легенды говорят, что праматерь всех их племён прозывалась Волчицей. Наверное, это оттого, что их самоназвание — роменильди — в зависимости от того, с каким ударением его произнести, воспринимается двояко: «смуглые люди» и «волчата». В одной из вастакских песен есть слова: — «Имя роменильди — удар плети, которая пройдет по спинам тех, кто станет рабами волков».

Разумеется, наречия вастаков не родственны нашему, рунскому, хотя и относятся к восточным. Некоторые учёные утверждают, что вастакская речь — всего лишь очеловеченный язык подземных жителей — робов. Не берусь судить, так ли это, но судя по неблагозвучности и того, и другого, похоже на правду. В Первую эпоху племена вастаков появились в Мире приблизительно в 40-е годы. Некоторые из них (прежде всего — племя Ульфанга) из страха перешли на сторону Черного Союза и стали служить ему. Однако, даже подчинение Черному Чародею не избавило их от внутренних раздоров. Разные племена не питали любви друг к другу и между ними постоянно вспыхивали кровавые междоусобицы. Другие вастакские роды поклялись в верности лешим и водяным, однако в решающий момент тоже предали их, перейдя на сторону Чёрных.

Сведений о вастаках во Вторую эпоху нет.

В Третью эпоху орды людей с восхода, также носивших это название, неоднократно нападали на Каменьград — и сами, и по повелению Чёрного Властелина. Войны шли с переменным успехом.

В этих войнах и выработался так называемый вастакский образ жизни. Он заключался в полном отказе от какого бы ни было производительного труда. Вастаки совершенно отучились сеять овёс и ячмень, ремесленничать, почти не разводили овец и коз. Их единственным средством существования стал грабёж оказавшихся рядом более слабых или рассеянных соседей. При этом назвать вастакские племена воинственными было бы большой ошибкой. «На наших перевязях — мечи, а на вастакских поясах — ножи. — писал кхандский поэт. — Мы — воины, вастаки — разбойники!»

В Войне Кольца Чёрный Владыка одновременно с рунцами призвал в свои войска вастаков, однако те проявили себя не как воины, а как трусливые изменники, мародёры и головорезы и даже людоеды. Они прятались в горах, укрываясь от службы в Чёрной Рати, заявляя, что предпочли бы подчиняться Белому Волшебнику Златоусту. Шайки вастакских дикарей нападали на рунские селения и вырезали в них всех до последнего беззащитного жителя. Едва вастакам стало известно о Низвержении Чёрного Владыки и падении Чёрного Союза, как они тут же поспешили провозгласить собственную «вольную державу Ышх-Эрэн-Ы-Ромэниль» и уже открыто объявили о начале Великой Богоугодной Резни рунцев.

Наместник Большерунья Пьюн Громоздила не признал «вольностей» вастаков и потребовал от них покорности. Они в ответ в неприличных выражениях посоветовали ему заниматься привычным делом, то есть хлестать до беспамятства брагу, а в дела гордых горцев не лезть. Внезапно оскорбившемуся Пьюну, что называется вожжа под хвост попала. Он отправил в «вольную державу Ышх-Эрэн-Ы-Ромэниль» наспех сколоченные отряды. Взвихрилась кровавая круговерть, прозванная в народе «вастакским побоищем». Горцы легко и дёшево подкупали продажных пьюновых воевод, те заводили дружинников-новобранцев в вастакские ловушки и засады. Дикари поголовно уничтожали большерунцев, украшая кухни своих халуп отрезанными и высушенными рунскими головами. Позорное кровопролитие длилось десять лет и закончилось постыдным «мирным соглашением». Окончательно подкошенный белой горячкой Громоздила провозгласил своим преемником никому дотоле неизвестного Зуда Крысеня. Тот договорился с предводителями вастакских шаек о том, что «вольная держава Ышх-Эрэн-Ы-Ромэниль» на словах признает верховенство большерунского наместника (то есть самого Зуда Крысеня) и будет считать себя составной частью Большерунийского Народоправия. Взамен вастакам разрешалось беспрепятственно передвигаться по всему Большерунью, селясь где угодно и безнаказанно творя разбои и насилия. Рунцам же торжественно объявили, что на вастакских окраинах, благодаря государственной мудрости и дальновидности Крысеня воцарились мир и законопослушие. Каждый трудящийся рунец был обложен дополнительной податью на восстановление разрушенного во время горской войны главного стойбища вастаков, известного под многозначительным названием Страшное.

— Так это, что же, выходит наши родители еще вастакам их логова отстраивают, за то, что те их безнаказанно режут? — возмутился Лапчик.

Бран молча кивнул.

— А это правда, что среди них скотоложество — обычное дело? — спросил Лет. — А перед свадьбой — даже обязательное?

— Да. — сказал Бран.

— Брр, гадость какая! — передёрнуло Веснушку.

— Говорят ещё, — не унимался Лет, — будто они человечину жрут похлеще чертей.

Бран кивнул вторично: — Всё гораздо хуже. Видишь ли, черти это делали во время войны по очевидной будничной причине — голод. Вражеские воины-люди становились для них чем-то вроде походного продовольствия. Жутковато, конечно, однако, по крайней мере, объяснимо. Особенно, если учесть, что черти — всё-таки существа иные, нелюдь. Вот, волки, к примеру, могут так же охотиться на нас… Но вастаки-то себя считают людьми! И ещё одно: пожирание человеческой плоти для горского дикарья — даже не питание, а наслаждение. Подозреваю, что они где-то внутри чувствуют некую неполноценность по сравнению с соседними народами и таким образом самоутверждаются хотя бы в собственных глазах? Кажутся себе сильнее, что ли.

— Фу! — Веснушка спрятала лицо в ладонях.

— А вы не боитесь, учитель? — внезапно спросила Мста, дочь учительницы Вечи, та самая «спиногрызка». Бран, конечно, виду не подавал, что эта крепкая, рослая, обстоятельная и очень смышлёная девочка была его любимицей. Но специально для неё подбирал самые сложные задания, давал прочесть научные книги, напечатанные ещё при Чёрной Власти и спасённые им, когда началось «очищение» книгохранилищ и читалень от «подстрекательских писаний».

— Кого? — удивился Бран.

— Ну как же… Мама говорит, что главное при теперешнем народоправии — держать язык за зубами, а то потеряешь и одно и другое. По-моему, народ зря поговорок не придумывает. Приняли же зимой закон о вырывании языка раскалёнными щипцами за отрицание зверств Чёрного Властелина и за разжигание розни между братскими народами Большерунья. А вы тут такое рассказываете!

— Лгу?

— Да кто ж это говорит?! — бурно возмутилась Мста. — Просто у учебнике — совсем другое…

— Значит там наврано. — подытожил Лапчик, всё-таки умудрившись макнуть в чернильницу кончик Веснушкиной косы.

— Не сказал бы. — задумчиво возразил Бран. — Вот, взгляните-ка на кусочек мела: он белый, или хрупкий?

— Почему «или»? — возразила Мста. — «И».

— Вот именно. В учебнике написано, что белый. А от меня вы узнали, что хрупкий.

— Понятно. — задумчиво протянула Мста.

Лет криво ухмыльнулся.

— На сегодня всё. — сказал Бран. — По домам, добры молодцы и красны девицы!

3.

О своей прошлой жизни учитель прошлознания и наставник шестого уровня поползаевского обучалища № 6 практически ничего не рассказывал. Обычно редкие и короткие воспоминания начинались так: «Это случилось, когда у меня был собственный дом»… Теперь же он проживал в небольшой съёмной комнате старой кирпичной «многосемейки» по 2-й Тараканьей улице № 13.

Великая вещь — привычка. В полной темноте Бран с первой попытки угодил ключом в нижнюю замочную скважину и трижды повернул его. Затем, так же метко попав в верхнее отверстие, два раза крутанул металлический стержень в другую сторону. Запоры по-всегдашнему всхлипнули, дверь отворилась. Задвинув изнутри массивную щеколду, и положив на полку холщовую сумку с купленным по дороге хлебом, учитель нащупал на полочке искрило. С третьего нажатия на тугое колёсико удалось зажечь масляный светильник. Затрещал фитиль, комната озарилась желтоватым светом. Бран сморщился: цены на сальные свечи подскочили за последний месяц почти в десять раз, а о восковых и вообще речи быть не могло. Так что в комнате постоянно припахивало пережаренными лепёшками.

Но как раз лепёшек-то Бран не пёк. Сегодня утром, к примеру, перед уходом на работу учитель замочил в горшочке горох-наут. К вечеру тот разбух, как следует. Бран ещё раз промыл его и поставил на плиту вариться. Берёзовые поленья потрескивали в маленькой печурке, на столе уже стояли простые глиняные чашки. Размоченный наут сварился быстро. Бран добавил масла, перца, быстро поел, запил цветочным чаем, помыл посуду и удовлетворённо кивнул, услышав перезвон колокола на часовой башне. Вот и ещё один рабочий день подошёл к концу. Спать пора.

Бран вымыл уставшие за день ноги, задул светильник и в разношенных шлёпанцах на ощупь добрался до постели. Не налететь бы на табурет… А, вот он, у стены, смутно виден в темноте. Одежда была сложена на табурет, шлепанцы задвинуты под кровать. Вообще-то, сейчас полнолуние, в комнате могло бы быть всё видно, да какой разумный человек будет спать с не закрытым окном? Бран улёгся, с наслаждением подтянул ватное стёганое одеяло к подбородку. Да, окно заперто. А как иначе? Жизнь заставляет! Вот уже двадцать пять лет в Поползаевске вечерами не светятся окна домов. Их старательно затворяют на ночь ставнями изнутри. Боятся, что влетит камень, брошенный на луч света окончательно спятившим пьяницей. А бывали случаи, когда хозяин и стрелу грабителя получал между лопаток.

Бран повернулся на старом жёстком матраце на другой бок. Вообще, после разгрома Чёрного Союза и провозглашения Свободного Большерунийского Народоправия облик города крайне изменился. Дома перестали ремонтировать снаружи, с них на гниющие вымостки и в дорожную грязь осыпалась штукатурка. Зато повсеместно отчаявшиеся жильцы устанавливали на окна решётки и ставни, тщетно пытаясь таким образом уберечь нехитрый скарб от расплодившихся воров. Двери, прежде запираемые на проволочные крючки и защелки, обивали железом, вставляли в них хитроумные замки и укрепляли засовами. Впрочем, помогало далеко не всегда — городские разбойники в ответ усердно совершенствовали умения и навыки.

Бран вздохнул: да, четверть века прошла… Снесены целые слободы Поползаевска — Гончарная, Столярная… На месте больших мастерских теперь разбиты сады, окруженные зубчатыми кирпичными стенами. В садах красуются тщательно охраняемые роскошные особняки лешелюбов. А там, где стояли Кузнечный, Сапожный, Ткацкий Концы ныне тянутся длинные ряды мелких лавчонок, в которых торгуют привозными харадримскими товарами: низкие цены — бросовое качество.

Бран потыкал кулаком подушку. Вымерли, уехали, спились старые мастера — золотые руки. Некогда крупный рабочий город превратился в гнездо торгашей, воров, шлюх, чиновников, стражи… Повсюду, куда ни глянь, на облезлых стенах — яркие многоцветные бумажные простыни с портретами Зуда Крысеня и Хоря Головастика: «Мы — несгибаемые защитники свободы и народовластия!» Везде шелестят бело-фиолетово-оранжевые ленты, флажки и флаги. На их изготовление и развешивание затрачивают деньги, на которые можно для половины поползаевских бездомных бродяг выстроить жильё.

Бран скривился в темноте. Завтра предстояло очередное действо, на котором поползаевцам было предписано выражать своё полное удовлетворение жизнью. Обязали ликовать мелкую чиновничью шушеру, учителей заставили вывести празднично наряженную детвору.

— «Только бы дождя не было!» — от души загадал Бран и уснул.

4.

Дождя по счастью не случилось, стояла прохладная и солнечная погода. Ликование началось в намеченное время. Мальчишек и девчонок из обучалища № 6 поставили в первые ряды.

— Отчего цветов мало? — металась взмыленная управительница. — Где флажки и ленточки? Ведь предупреждала вчера: —«обеспечить!» И что? И где?

— Ну, наверное, расходы на любовь к родному городу и свободной отчизне родителями учеников не предусматривались. — позёвывая, безмятежно ответил Бран.

— Опять умничаете? Выпячиваете отношение к властям? Неприятности накликаете? На свою неосторожную голову — пожалуйста! Но обучалищу-то зачем дурную славу создавать? Впрочем, о чём я? С вами разговаривать, словно горох в стену кидать. Хорошо, что есть кому исправлять безобразия! Вчера я закупила три корзины цветов, пусть девочки разберут для возложения к памятнику. Расходы уже вычтены из вашего жалования, почтенный детовод.

Бран благодарно поклонился управительнице в пояс. Ребята с любопытством наблюдали.

— Не отвлекайтесь. — строго заметил детовод. — Поверните носы в другую сторону.

Мордатые, упитанные стражники в серой форме с дубинками у поясов цепью отделяли собранную для ликования толпу от большого бесформенного предмета, накрытого трёхцветным полотнищем. За оцеплением вчера соорудили украшенный еловыми гирляндами помост.

— Венки словно на похоронах. — радостно сказал Бран стоявшей рядом Вече. Мста услышала, оглянулась и хихикнула.

На помост восходили старшие чиновники Поползаевска. Под руки ввели старейшего из народоправцев волости и города. Лень Поползай до уничтожения Чёрной власти был вполне благополучным начальником уездной канавокопательной службы. В воцарившейся неразберихе он сумел мгновенно сообразить что к чему, и с какой стороны слизывать масло с хлеба. Лень объявил, что всегда скрыто ненавидел Чёрного Властелина и является убеждённым лешелюбом от макушки до пят. После чего был назначен волостным головой (поползаевцы упорно называли его не иначе как волостной задницей). За четверть века Лень сумел переименовать Чистоград в Поползаевск, довести волость до совершеннейшего разорения и одичания, сколотить сорок семь миллионов золотых личного достояния и к восьмидесяти шести годам впасть в полное слабоумие.

Леня Поползая подвели к начищенному до бликов жестяному рупору. Волостной голова открыл рот и оцепенел.

— Орёл! — тихо, но восхищенно промолвил Бран. — Мудр и храбр! Умён и бодр! И все женщины ему мысленно отдались!

Веча, прыснув, ткнула Брана в бок локтем. Юркий человечек подсунул Поползаю под оладьевидные ладони листы, исписанные крупно и разборчиво.

— Ага… — сказал Лень в рупор. — Вот это, да? Так… «Дорогие со-о-те-че-ствен-ни-ки! Сегодня — знаменательный день. В озарённом свободой и осенённом народправием Поползаевске открывается памятник первому руководителю независимого Большерунья, обожаемому и любимому Пьюну Громоздиле! Увы, его уже нет на земле(„Вот горюшко-то!“ — плаксиво вздохнул Бран), но он в наших исполненных при-зна-тель-но-стью сердцах („В съеденных пьянством печенях!“). Позвольте же явить вашим… а… где это, потерял… ага, вот …вашим взорам ве-ли-чес-твен-ный лик („Свиное рыло!“) самого выдающегося из большерунцев!»

— Рукоплескания! — зашипела, лучезарно улыбаясь, управительница и забила в ладоши. Дети недоуменно оглянулись, захлопали. Все собравшиеся последовали их примеру. По площади раскатился шум, напоминавший массовую раздачу пощечин. Трубачи взвыли «Песнь величия и славы», бело-фиолетово-оранжевая ткань сползла складками, открыв гранитную статую: толстяк с маленькими глазками на злобной, одутловатой физиономии.

— Сейчас стошнит. — пожаловалась Веча на ухо Брану. Тот согласно кивнул.

— Цветы! Цветы! — яичницей на сковороде шкварчала управительница. Дети с букетами засеменили к памятнику. Стражники слегка расступились.

— На каких-то прошлых празднованиях, — сказала Веча. — творилось настоящее непотребство. Охрана обыскивала детвору. Разумеется, только из соображений бдительности и во избежание возможных покушений на обожаемое начальство. Вдруг кто-то из школьников спрячет камнемёт в рукаве. Как же серые уроды обшаривали девочек!

Вечу передёрнуло. Брана — тоже.

По завершении процедуры волостное и городское руководство отправилось на пир по случаю и поводу, а для толпы были обещаны на площади у памятника выступления плясунов и музыкантов.

— Останемся? — вяло спросила Веча.

— На кой ляд? — удивился Бран. — Казённая часть закончилась, зрелища не обязательны, за уход из жалованья не вычтут. Ведём мальков по домам.

Около обучалища Бран и Веча в очередной раз напомнили ученикам, как опасно ходить без старших по улицам и распустили до завтрашнего утра.

Они медленно шли рядом по Стылому проезду.

— Теплеет. — заметила Веча. — Наверное последние хорошие деньки стоят, скоро зарядят осенние дожди.

Бран согласно кивнул: — Родная природа, скупая краса… Клёны покраснели, верный признак. Потом заморозки ударят, крупка посыплется. Как надоели зимы, промозглый ветер. То снег, то слякоть. Брр…

— Один юный дятел, — задумчиво сказала Веча, — недавно на уроке успешно проспрягал это слово. Что делать — слякать. Я слякаю, ты слякаешь, он слякает… Мы слякаем — значит, первое спряжение.

— Ну да?! — восхитился Бран. — А ведь молодец дятел! И крыть-то нечем.

— Ох, как порой хочется покрыть. — грустно сказала Веча. — С трудом сдерживаюсь. Еще немного и народ одичает, оскотинится, полностью разучится говорить по-рунски. Мальки вообще перестали чувствовать родной язык. «Чиня крышу, с меня слетел ботинок».

— Не надо! — умоляюще простонал Бран. — Будто ножом по стеклу!

— Вот-вот! И я о том же. Наше поколение вымрет и не станет Руни.

— Пожалуй. — угрюмо согласился Бран. — Думаешь, только на твоих уроках одичание? Сам тому немало способствую.

— Вот те раз! — изумилась Веча. — Как же?

— Да так же! Видно бездарь, не о том рассказываю. И не так. Вот послушай-ка… Сколько мальков сейчас отстаивало на площади? Десятка четыре, да? Все смотрели на трёхцветные тряпки, а у кого ты заметила на лицах какое-либо иное выражение, кроме любопытства? Никакого…

Однажды во время урока по прошлой весне дело было — рассказываю я об окончании Войны Кольца. Вдруг тянет руку Лет, ну, тот что на лиса ещё похож, и спрашивает: — «Учитель, а вы сами-то в Рунской рати служили?»

— «А как же, — говорю, — в полку тяжелых дальнобойных стреломётов.»

— «Правда?! Ранения? Награды?»

— «И то, и другое.» — отвечаю.

— «Бок о бок с чертями воевали? А леших в плен брали? Что с ними делали?»

Ну, я повествую, что, мол. чертей видывал. Что дрались они… гм… как черти… Что леших и водяных встречать на войне не доводилось, не любили они в бой лезть. Безнаказанно из луков на большом расстоянии врагов расстреливать, это да, тут они мастера, а самим подставляться — дураков нет.

А что до пленных, то отношение к ним было на войне разным. К примеру, захватят лешелюба-каменьградца, посадят под замок в крепкий амбар. С ним дело ясное — враг. Сидит взаперти, варёную брюкву трескает, ждёт пока его на кого-то из наших выменяют. Не мёд, конечно: война есть война, плен есть плен, но при всем том никто на него руки не подымет. Зато, когда пленяли наших же рунских изменников, воевавших на стороне лешелюбов, то жить им оставалось ровно столько времени, сколько веревку на суку прикрепляют. По моему разумению, всё правильно — каменьградец же чужак, иноземец, присяги Чёрному Властелину не давал, воевал по приказу своего князя. А эта сволочь присягала, да потом предала, к врагу перебежала.

Говорю, что предателей во время войны опознавали по бело-фиолетово-оранжевой нашивке на вороте. — «Вы намекаете, — спрашивает Лет, — что теперешний стяг Большерунийского Народоправия — знамя измены?»

— «Никаких намёков. — отвечаю. — Это уж как каждый сам решит».

Видно, никто ничего не запомнил, не понял, не решил.

— Ну. моя-то дома про знамя рассказала. Значит, напрасно себя наговариваешь, не зря старался.

— Мста — единичное исключение. — буркнул Бран. — А сама-то какую присказку постоянно повторяешь, словесница?

— «Исключение лишь подтверждает правила».

— Во-во. — подхватил Бран. — А общее правило — растет, нет уже выросло целое безъязыкое и беспамятное поколение.

Ладно, продолжу. Еще через пару дней тот же Лет снова заводит речь о знамёнах: — «Так вы, учитель, воевали под чёрным стягом с красным глазом на нём?»

— «С Багровым Оком» — поправляю.

— «Ну да, ну да… Только чёрный цвет, как пишут в учебниках — зловещий символ беспросветного рабства, которое царило на нашей родине до низвержения Чёрного Владыки свободными народами Заката».

— «Как думаешь, — спрашиваю, — где собраны твой ум, воля, нрав, словом, вся человеческая сущность?»

— «Чего тут думать? — отвечает Лет, — В голове, конечно, это мы проходили».

— «Не проходили, а изучали. — поправляю. — А вот думать следует всегда. В голове, стало быть, то есть в мозге. В том самом мозге, который заключен в костяной череп?»

— «Ну да…»

— «Что же, внутри твоего черепа сплошные свет и сиянье?»

— «Э-э… нет… откуда?»

— «Вот именно, откуда? Дыр, хвала судьбе. не пробито. Темно там. Черно. Мысли рождаются во тьме. Так-то, братец».

Веча хмыкнула: — Гляди, до калёных клещей не дорассуждайся. Кстати, не перестаю поражаться: пятый год знакомы, а как зацепимся языками, так узнаю что-то новое. У тебя есть награды?!

— Ммм… — Бран неопределенно повёл плечом. — Знак «За упорство в бою».

— Вот так-так! А ранения?

— Прикладывало дважды, теперь на туман поясницу схватывает.

— Кем же ты был в Чёрной Рати?

— Десятником, старшиной наводчиков стреломётов.

— Да-а… А в обучалище никто не ведает.

— И не должны! — строго предупредил Бран. — Гляди, не обмолвись!

— С Мстой хоть поделиться можно?

— Да.

Они подошли к угрюмой двери в обшарпанной стене трёхэтажного кирпичного дома на углу Стылого проезда и Тараканьей улицы.

— Вот я и дома. — сказала Веча. — Чаем угостить?

— Спасибо, некогда.

— Тогда — до завтра.

Бран кивнул, подождал, пока Веча откроет дверь медным ключом и войдёт, затем повернул за угол.

Между двумя домами с давным-давно отпавшей штукатуркой неумолимо разрасталась одна из нескольких сот ползаевских помоек. В последние годы стало всё-таки чуть получше, чем при Пьюне Громоздиле, когда мусор вывозили хорошо, если четырежды в год. Но даже сейчас, смердящие холмы убирали лишь раз в двенадцать дней. Как раз завтра-послезавтра ожидался приезд мусорщиков.

Проходя мимо кургана отбросов, Бран привычно задержал дыхание. Под ногами со скрежещущим писком метнулась матёрая серая крысища. Даже самые отчаянные коты, мудро остерегались сюда заглядывать: не по силам добыча, так что грызуны чувствовали себя привольнее некуда.

У свалки развели вонючий костерок и грелись около него бездомные, которых за годы свободы и народоправия появилось в Поползаевске огромное число.

Стать бродягой в Большерунье — было проще некуда. Так вымирали (точнее, уничтожались) десятки тысяч рунцев в год. Лешелюбская власть действовала, словно гигантский водоворот: вниз — легче лёгкого, вверх — не вынырнуть. И не следовало думать, что в бродяги попадали одни бездельничающие пьяницы.

Сплошь и рядом людей выбрасывали из домов, предъявляя в судах фальшивые дарственные на жильё, якобы составленные его владельцами. Бран слышал, что одной из пожилых женщин посчастливилось — выброшенная на улицу, она сумела добраться до одного из вымерших сёл и пристроиться в относительно сохранившейся избушке. Но не всем так везло…

Наивные возмущались, сопротивлялись, пытались защищаться: — «Да я человек! Да у меня есть права! Да есть же закон! Щас пойду туда-то, пожалуюсь тому-то и будет вам, воры то-то и то-то!» Начинали бегать по чиновникам. И каждый говорил им, что прошение принято, что требуется оттуда-то и оттуда-то завтра принести бумагу с круглой печатью, послезавтра — с квадратной, через недельку — с треугольной… А простодушные поднимали глаза и натыкались на стылый взгляд безучастной чернильной глисты, в котором замёрзло только одно: «С тебя нечего взять, подыхай. Много вас таких.» Последние гроши у обобранного выходили, одежда рвалась и грязнилась. Приходила зима, когда рубаху просто снять на минуту нельзя, не то, чтобы выстирать. Стража начинала приглядываться и принюхиваться. А там можно и под плеть-пятихвостку угодить на счёт «раз».

Но ведь есть же многочисленные благо-творительные учреждения! Вот, например, «Единое Большерунье», что-то там рассказывало о своей помощи обездоленным. Там бездомных встречают очень приветливо, называют «дорогим соотечественником», сочувственно улыбаются, пожимают исхудавшую руку обеими руками… Потом читают проникновенную проповедь, от том, что нельзя терять надежды и что, честно трудясь, можно выбраться из любой жизненной помойки в цветник судьбы. Потом суют в руки бело-фиолетово-оранжевый флажок и… выпроваживают. Иди и знай: мы тебе теперь не чужие. Приходи через недельку в это же время (если не замерзнешь насмерть или не подохнешь с голода в грязном подвале) — мы еще флажок дадим.

А что, правосудие не может вмешаться? Отчего же, очень даже может. Наличествуют, например, в славном граде Поползаевске зарешечённые теремки-тюремки, где бездомного держат 36 суток, то бишь месяц. Кормят? Да. Место на нарах дают под крышей? Да. А за это бездомные до седьмого пота, до грыжи, до беспамятства вкалывают на строительстве роскошных хором для чиновников и страженачальников. Многие, ох, многие от таких трудов в петлю полезли бы. А бродяги не вешаются. Только молят, чтобы стража не «перекинула» на них нераскрытые преступления и не упекла на настоящую каторгу, где всё — то же самое, только еще цепи на руках-ногах брякают.

Но как бы ни истребляли бродяг, как бы ни гибли они, меньше их не становится. Кружит грязный водоворот лешелюбских свободы и народоправия: утонуть — запросто, выплыть — и не пытайся…

Бран невольно прислушался на ходу.

— …Арку или купол нельзя выкладывать без точных вычислений. — простужено сипя говорил одетый в бурые лохмотья бородач дикого вида. — Вот, как, к примеру, мы строили Малую Зрелищную Хоромину? Сперва рассчитывали распределение тяжести. Потом проверяли камень на прочность. И только после этого начинали прорисовывать будущую кладку. Вот тут-то и нужны вычисления по шести кривым…

Бродяга продолжал рассуждения, речь его была размеренной, грамотной, правильной. И без того не радужное настроение Брана испортилось окончательно. Если это строитель городской Хоромины, то должен быть ровесником Брана или ненамного младше. Один из многих тысяч образованных умельцев, потерявших заработок и жильё после уничтожения Чёрного Союза. Зодчих и оружейников, портных и учителей, садовников и горняков… Изумляет, что этот умудрился как-то выжить за долгие двадцать пять лет хозяйничанья лешелюбов. Не спился, не замёрз в подвале, не отравился гнилью.

— Всё, Яр, — прервали рассказ бродяги его сотоварищи, — завязывай свои воспоминания, садись трескать, а то жратва остынет. Сегодня лапша с сорокой, Жух подбил и ощипал…

— «Мне ещё повезло… — угрюмо подумал Бран. — Какие-никакие, а крышу над головой, полено в печи и кусок на столе — имею».

Он задержал дыхание и замедлил шаг: — «Легки мы на помине!» — болезненно ёкнули почки. Вечер в объятиях грелки был обеспечен.

5.

— С-свобода? — зло похохатывал вожак воровской ватаги Хохарь Ражий. Его разухабистые ребята обчищали карманы и кошельки ротозеев, содержали притоны со шлюхами, совершали ночные налёты на жилища, взимали дани с мелких торговцев и вообще проявляли недюжинную изобретательность в выколачивании златников и сребренников из поползаевцев. — Дык, ясный хрен, ты свободен! Ведь никто ж силой не принуждает работать на толстобрюхого хозяйчика за гроши. Имеешь полное право замерзать с пустым брюхом на помойке рядом с таким же голодным и бездомным псом. Выбирай, что нравится — полная тебе воля!

Пуст Чесотка стоял перед вожаком навытяжку. Он пришёл проситься в ватагу и никак не ожидал, что придётся выслушивать целую проповедь.

— Н-народоправье? Ага, тоже хорошее слово! Иди во дворец богатея, разговаривай с ним, как с равным, не так ли? Чего морщишься? Ах, не так? Вправду, не так, хе-хе? Ну, надо же… Зрю, парень, что ты наш, вижу, что понял: разговаривать с богатым все равно что выжимать сок из кирпича, работать на богатея, всё одно что таскать воду решетом. Правильно, что пришёл! С нами ты свободен, над тобой не будет издеваться сытенький хозяин — лавочник ли ростовщик. Не придёт к тебе тупорылый сборщик податей, не станешь ломать шапку и гнуть спину перед кабаном-чиновником, не будешь бояться, что лишишься работы. Хватай, что понадобится, да не забудь дать в харю богачу, когда берёшь его кошелёк. Волю и счастье дают смелость и нож! Насчёт золота не скажу, а в серебре купаться будешь.

Хохарь внезапно оборвал разглагольствования и исподлобья тяжёло уставился на Пуста.

— А ну, покажь, на что способен.

Чесотка, уже отчаявшийся услышать этот вопрос проворно запустил руку за пазуху, извлёк какой-то свёрток, протянул Ражему. Тот отъехал на скамье назад и подозрительно потрогал свёрток пальцем: — Это чего?

— Брось взор, вдруг приглянется…

Хохарь Ражий извлёк из свёртка лист плотной гербовой бумаги казённого вида, исписанный аккуратным уставным почерком, с разноцветными сургучными печатями и трёхцветным шнуром.

— Чё за хрень?! — в недоумении вопросил воровской вожак. — «Настоящим я, Лень Поползай, волостной голова Поползаевска ручаюсь за Пуста Чесотку перед почтенным Хохарем Ражим и коленопреклонённо умоляю принять в ватагу. Что свидетельствую собственноручной подписью и наложенными лично печатями». Сам, что ли, сляпал?

Пуст потупился в притворном смущении.

— Ай да, умелец, ай да искусник! — восхитился Хохарь. — От настоящей не отличишь! Печати! Подписи! А, к примеру, долговую расписку тоже можешь состряпать?

— Чернила, бумага, набор перьев и час в тихом светлом месте.

— Дарственную на дом?

— Часа три.

— Вот оно как… — задумался Хохарь. — Чего тянуть, вот немедля на деле и испытаем, каков ты поддельщик. Идём.

Он распахнул низенькую дверцу с полукруглым верхом в левой стене и, согнувшись в три погибели, вошёл туда.

— Башкой-то не бейся, без того найдётся кому расшибить. — заметил, не оборачиваясь, когда позади послышался глухой стук и злобное шипение Чесотки.

Они оказались в небольшой комнатке, почти полностью занятой столом, заваленным одинаковыми осьмушками плотной жёлтой бумаги. Там же стояли пузатая чернильница и латунный стакан с карандашами, ручками и перьями.

— Знаешь, что это такое?

Пуст повертел в руках бумажку.

— Такие, вроде, в ящики бросают на выборах. — неуверенно сказал он. — Ну, избирают всякие там городские и волостные думы, еще чего-нибудь…

— Совсем грамотный. — одобрительно заметил вожак воров. — Точно так, оно самое. Как видишь — бумажки чистые. А надо, чтобы две с половиной тысячи штук были заполнены вот по этому образцу. Чьё имя там вписано?

— «Почтенный Хохарь Ражий, предприни-матель и работодатель. „Единое Большерунье“».. — прочёл Пуст.

— Вот и приступай, голубок.

6.

— «…ния хочу уведомить гаспод нодзе-рателей за общейственной нраственостью и верномыслием что учитель прошлознания наставник шестово уровня Бран в разговорах с нашими детьми равно как на занятиях допускает непаз-волительные выпады против нашева правительства, против державцев и милостивцев наших вабще и величайших Хоря и Зуда в, часности. Так напремер как сообщил мой сын этот с позваленья сказать учитель самнивался

1) в мудрости нашева правительства и „Единого Большерунья“

2) в братстве всех народов и плимён Большерунья

3) в идеалах свободы и народоправия.

Кроме тово он позволяет сибе лживо утверждать, что непадал в голодные обмороки в длинных ночных очиредях за сухарями, небыл постоянно мучаем в кровавых застенках Чёрного властелина и что сотни тысячь евоных равесников так же нипастрадали от ненависнова Чёрнова ига! Он утвирждает так же что воюя в Чёрной Рати не чуствовал что служит вековечьному злу против сил добра и света.

Вазможна ли описать какой врет наносит ни окрепшим детским душам клеветничиское злословье этово оборотня?! И ведь всё это Бран прекрывает лживыми призывами к ученикам само стоятельно раз мышлять надпрошлым и правельно оценевать настоящее!

Требую своим писмом праявить надлежасшую бдителность, разобратся в этом вопиющим бизобразии и наказат оборотня в шкуре учителя по всей строгасте нашево чирейсчур чиловеколюбиваво закона!

Приэтом мне каже…»

7.

— Пришли два предписания. — ныла управительница обучалища № 6 города Поползаевска. — Согласно первому в двухнедельный срок каждому учителю надлежит представить из соответствующих заведений заверенные письменные доказательства того, что поименованные преподаватели…

— Во даёт! — восхищённо пробормотала Веча. — ни разу не запнулась!

— … поименованные преподаватели: а — не болеют дурными болезнями, полученными путём разврата, бэ — не привлекались к суду за распутные действия по отношению к малолетним…

Веча изумленно ахнула.

… — к малолетним, вэ — не являются душевнобольными и не имели в своём роду душевнобольных до пятого колена…

Бран кивал в такт её речи, водя угольным карандашом по огрызку бумаги.

— …до пятого колена. Всё это делается в строгом соответствии с недавно принятым законом об ограждении учеников от учительского произвола.

— А учителей от произвола малолетних преступников ограждать будут? — вяло полюбопытствовал Бран. — В соседнем обучалище толпа обкуренных зверёнышей забила насмерть старую учительницу.

Словно не слыша его, управительница продолжала: — Кроме того, на грядущих выборах в волостную думу все детоводы обязаны проголосовать за выдвиженцев «Единого Большерунья».

Она многозначительно потрясла плотным листом с рисунком синего медведя и большими буквами «ЕБ» наверху.

— Не ходил на их «выборы». — скучно сказал Бран, ни к кому не обращаясь. — И не пойду.

Он уже успел нарисовать большущую фигу, обрамлённую дубовым венком.

— После выборов все подчинённые обязаны предоставить лично мне доказательства того, что голосовали именно «за». — с нажимом продолжала управительница. — Наше учреждение не может оказаться на плохом счету у вышестоящих руководителей. Более того, упомянутые руководители оказали нам доверие, поручив потрудиться на участке, где будет избран почётный горожанин Поползаевска Хохарь Ражий, деловой человек и покровитель нашего обучалища.

— Флаг с ведмедём ему в цепкие клешни. — всё так же уныло заметил Бран, пририсовывая к венку ленты. — Мерзавец прекрасно обойдётся и без моей ничтожной помощи.

— Не усугубляй! — шепнула ему на ухо сидевшая рядом Веча. — Толку-то!

Однако было уже поздно. Управительница взвилась.

— Лопнуло моё долготерпение! — объявила она. — Больше — никаких уговоров. Либо вы, достопочтенный Бран, выполняете поручения своей непосредственной начальницы, либо можете считать себя уволенным сразу после неисполнения первого же из них! Может быть, тогда до вас дойдёт, то, что твержу ежечасно: незаменимых в обучалище — нет.

— Что ж, — кисло сморщился Бран, — хвала милостивцам наших и мудроправцам, теперь везде можно найти много грязной и почти не оплачиваемой работы. Не усижу на учительской скамье, пойду в дерьмовозы.

— …Допрыгался! — сердито говорила Веча, когда они возвращались с работы. — Как маленький, право. Кто тебя тянет за язык? Сказался бы больным, ежели совсем невтерпёж.

— А тебе втерпёж?

— Нет! — отрезала Веча. — Мутит, словно от протухшей солонины. Да деваться некуда, спиногрызку надо доучивать, работу ей искать, замуж выдавать.

— Да, мне бессемейному, конечно легче. — сухо согласился Бран.

— Извини, не хотела обидеть…

— Ладно, чего там.

Они, как всегда распрощались на перекрёстке Тараканьей улицы и Стылого проезда. Бран с досадой крякнул, когда увидел дорожных рабочих перекопавших Стылый от стены до стены глубокой канавой. Пройти не было решительно никакой возможности, пришлось даль крюка мимо харчевни «Позолоченный желудок».

К старой дубовой вымостке у крыльца харчевни, чавкая ногами по грязи, самовозчик подтащил коляску, в которой восседал матёрый вастак. Коляска остановилась, вастак с достоинством выбрался на бурые дубовые плахи, снял засаленную баранью шапку, огладил бритую башку, снова надел шапку, поддёрнул полосатые шаровары, шумно выпустил газы. Прохожие замедлили шаги, желая пропустить дикаря в харчевню. Вастак довольно осклабился и ухватил за рубаху самозвозчика, стоящего в оглоблях с протянутой рукой.

— Ти шьто смотр-ишь, а-а? — ломаный рунский вастака заставил Брана содрогнуться от омерзения. Горец осклабился: — Шьто, плата ижд-ёшь, да-а? Шых бахрут кзым! На!

Он плюнул в лицо извозчику: — Издачи не нада! Ха-ха! Мы — Ромэнильди-хай! Ышх-Эрэн-Ы-Ромэниль! Мы такая как ты в наш горах драл, мы твой мама в горах драл, да-а. Таругтыз хурлыку-хур! А тепер никаво-о там уже драть нет, всех свиньев рунских зарезали-и, всех съели-и… Ничиво-о, потерпеть мала-мала нада, да-а, скоро не толька на вас ездить, драть-резать-есть издесь будем, да-а.

Бран повернулся к потупившимся прохожим. Негромко сказал: — Семь человек… Семеро нас. Да запряжённый — восьмой. Что же мы стоим-то?! Ведь голыми же рука…

Вастак коротко без размаха ударил Брана в лицо, неспешно прошествовал в «Позолоченный желудок». Когда Бран, стирая с лица грязь и кровь, поднялся с заплёванных плах, никого рядом не было. Извозчик, вцепившись в оглобли, торопливо уволакивал коляску за угол.

— Рунь… — про-стонал Бран. — Дрянь… Отечество… дерьмо…

Покачнулся, повалился снова. Рядом послышались шаги. Кто-то торопливо обшарил его карманы, ничего не нашёл — кошелек был спрятан на груди — и так же быстро удалился.

Бран встал, держась за стены, добрался до лавки лекарств «Знахарочка». Её хмурый хозяин за двадцать медяков промыл рассечённую щёку, обеззаразил рану, заклеил ее подорожниковым пластырем. Усадил Брана с запрокинутой головой и строжайше воспретил полчаса вставать. Потом еще раз осмотрел, удовлетворенно хмыкнул, сменил пластырь и позволил идти домой.

Вечерело. От каждого движения боль тупо колотила в поясницу, немело разбитое лицо, так что Бран шёл довольно медленно, внимательно глядя под ноги.

Внезапно его ухватили за полуоторванный левый рукав и потеребили. Он, преодолевая головокружение, повернулся.

— Ой, что с вами, учитель? — испугалась Веснушка. — Смотреть страшно!

— Спасибо, девочка, — с трудом шевеля распухшими губами, ответил Бран, — вот что в тебе самое хорошее, так это искренность.

— Ну, я не то хотела сказать… В общем… лицо же разбито…

— В самом деле? Странно… Кстати, а ты что здесь делаешь. Ясно же было сказано: после открытия памятника сидеть дома, готовиться к завтрашним занятиям.

— Какое там! Мы с Мстой с ног сбились, вас ищем. Хорошо, что сюда додумались заглянуть.

— Да? — удивился Бран. — Ищете? Зачем?

— В школу приходили стражники. Четверо, с печатями на бумагах. Сопят, словно боровы, морды медные. О вас спрашивали. Мы подслушали, как они с управительницей разговаривали. Всё твердили про закон о вырывании языка, про запрещённые разговоры затаённых лешененавистников, про осквернение священного знамени Большерунья. Управительница всё подтвердила, подробно рассказала, где вы живёте. Даже дворника в провожатые дала. Так что домой не ходите, там вас ждут.

— Правильно! — подтвердила запыхавшаяся Мста, появившись из-за угла. Она держала в обнимку пузатый заплечный мешок из грубого серого холста. — Я только что нарочно на Тараканью улицу забежала, под окнами вашей комнаты прошлась, услышала, как там возятся, похоже всё вверх дном переворачивают. Наверное, недозволенные книги ищут. Но приглашённым в свидетели соседям кричат про то, что нашли дурманящие травы, которые вы продавали ученикам. Вот же гады, а! Мы тут с мамой для вас вещи собрали и еду, вот возьмите котомку, на какое-то время хватит. Жалко, что денег нет… Можно было бы у нас спрятаться, да ведь стражники будут всех обходить, с кем вы занимались.

— Не всех. — сквозь зубы сказала Веснушка. — Кто-то из нас ведь донёс. К нему-то уж точно не пойдут. Даже догадываюсь, к кому. Всё тут и выяснится.

— Не вздумайте счёты сводить! — Бран с большим трудом придал дрогнувшему голосу рыкающие строгие нотки. — Затихните, прикиньтесь дурочками, на все расспросы отвечайте, мол, ничего толком не помним, не смыслим. Ясно?

Мста и Веснушка торопливо закивали.

— А сейчас быстро отсюда, чтобы — не успею глазом моргнуть — и след простыл. Хотя, постойте…

Девчонки с готовностью обернулись.

— Спасибо, милые мои! — сквозь комок в горле сказал Бран. — Вот теперь — бегите.

Глава 3

Непрошенный дар

1.

Бран сидел на мокром откосе плотины, прислонившись к корявому стволу сухой берёзы. Мёртвая жёсткая береста завернулась в немыслимые кудри и немилосердно колола спину. Однако Бран не чувствовал ни боли, ни голода, ни холода. Он машинально поглаживал пустую холщовую сумку, в которую ещё в Поползаевске Веча и Мста собрали ему еды в дорогу.

Второй месяц бродяжничества бывший учитель питался тем, что ему подавали сердобольные сельчанки. Нет, подаяния он никогда не просил, но в деревнях еще сохранялись остатки милосердия и природного крестьянского чутья. Невзирая на все усилия лешелюбов насадить и среди «этих тупых сельчан-землероек» свободу и народправие, у крестьянок сохранялись жалость и сочувствие. Ровесницы Брана безошибочным женским чутьём угадывали в нём не опустившегося и спившегося попрошайку, а ещё более сломленного и опустошённого, чем их мужья, человека. И молча совали в его руку кусок хлеба, вяленого карася или моченое яблоко.

Но так было лишь в относительно заселённых уездах вдоль реки Зловунки. А вот уже три дня Бран, опираясь на сухой кол с обожженным острым концом, плёлся по замёрзшей Усть-Гадюкинской Мокроти, где кроме угрюмо чернеющих развалин больших коровников, смердящих скотомогильников и пепелищ на месте заброшенных сёл ничего не было. Болота, отброшенные и отгороженные плотинами еще при Чёрном Властелине, теперь торжествующе наступали на некогда ухоженные пастбища. Вода сочилась сквозь насыпи, замерзала по низинкам, где желтели осот и камыш, невесть откуда взявшиеся летом.

Людей в этих гиблых, разорённых, объявленных «хозяйственно невыгодными» местах не водилось, так что Бран три дня почти ничего не ел. Лишь однажды утром он наткнулся на россыпь старых сыроежек, а к вечеру собрал россыпь красных кислых ягод, от которых сосущая боль в желудке перешла в нестерпимые рези. Потом всё прошло и накатило тупое безразличие к себе и окружающему. Не моглось не только никуда (а куда?) идти, но вообще шевелиться (а зачем?).

— «Сказал бы мне кто в детстве, как и где подыхать придётся, — вяло подумал Бран, — наверное от ужаса ума бы лишился. А теперь вот сижу, дожидаюсь и ничего — не страшно». Он устало скривил сухие губы.

Послышался лай. Бран равнодушно повернул голову. По дороге, протоптанной по гребню плотины вразвалку шёл мужик в драной овчине, за ним радостно бежал большой серо-рыжий пёс с острыми ушами. Мужик остановился, задрал голову, осмотрел крону большой ивы. Вытащил из мешка веревку с петлёй на конце. Пёс преданно засуетился вокруг хозяина, желая помочь тому, сам доверчиво сунул башку в петлю. Мужик забросил верёвку на сухой сук потянул. Дёргающее лапами собачье тело поползло в зелень ивовой листвы.

И тут с Браном что-то произошло. Куда подевались слабость, безучастие и тоска?! Звенящая злоба подбросила его, швырнула в ладони кол.

— Что ж ты делаешь, гадина?! — заорал Бран и метнулся вверх по склону насыпи. Его словно несло что-то лихое, свистящее, как ветер несёт сухой лист, не давая тому даже коснуться земли. — А ну перестань!

Мужик сноровисто прижал ногой конец верёвки и проворно вытащил из-за пояса ржавый тесак. Клочкастая борода разъехалась в тупой ухмылке. Похоже, он даже был рад новому обстоятельству, видя в нем дополнительное развлечение.

Бран так и не понял, откуда взялись в нём силы стремительно добежать до ивы и высоко подпрыгнуть на бегу, выставив вперёд кол.

Колени мужика подогнулись, тот выронил топор из отведённой для удара руки, медленно завалился на спину. Радостная ухмылка осталась на заросшей роже, только тускнели глаза, непонимающе выпученные на торчащий из левого бока кол.

Конец верёвки выскользнул из-под измазанного старым засохшим навозом лаптя, висящий и уже переставший содрогаться пёс упал в траву. Бран бросился к животному, торопливо высвободил его из петли и принялся тормошить: — Дыши, дурень хвостатый, дыши!

Вдруг брызнуло визгом и нестерпимым светом и всё исчезло!.

Уроки Брана

О волшебниках

Волшебники (Majar, Istari, itrin) — это бессмертные и могучие духи, служившие и помогавшие божествам. На языке леших их именуют «истари», что значит «мудрецы». Божества отправили их в Наш Мир, чтобы те противостояли своему собрату, такому же духу — Чёрному Властелину. Все духи воплотились в длиннобородых старцев-волшебников, что, ничуть не мешало им быть крепкими, сильными, деятельными.

Неизвестно, как волшебники прибывали из-за моря: одновременно и на одном корабле, или их доставили с промежутками в десятки лет. Неведомо также их число. В любом случае, несомненно, уже около тысячного года пять «мудрецов», проживали в Нашем Мире:

— Златоуст (Saruman, Kurumo, Kurunir) Белый, который был послан божеством Аулэ и первоначально главенствовал среди волшебников;

— Пепелюк (Gandalf, Olorin, Mithrandir) Серый — служитель богини Ниэнны, отправленный в Наш Мир божеством Манвэ;

— Радагаст (Aivendil, Radagast) Карий (Бурый, Коричневый) некоторое время помогал Саруману по просьбе богини Йаванны. Потом ушёл на Восток, где действовал самостоятельно;

— Овладарь (Alatar) Синий, посланец младшего божества Оромэ;

— Поляник (Pallando) Синий (Лиловый), которого иногда называли помощником Обилодара.

Колдовская сила была заключена в их посохах, по которым (а также по широкополым островерхим шляпам) их можно сразу опознать. Каждого из них также выдавала просторная одежда определенного цвета, от которой идут их «цветные» прозвища.

Младшие божества строжайше запретили волшебникам возглавлять народы и вообще повелевать разумными существами. Они создали Совет Мудрых, который должен был лишь давать советы всем, кто в них нуждается. Однако Лепоглас, поначалу старший из волшебников, нарушил запрет, возжелал власти и решил даже померяться силами с Чёрным Властелином. За это Лепогласа лишили первенства среди прочих Мудрых, а когда его дух лишился телесной оболочки, не позволили возвратиться за море.

Что касается прочих, то Пепелюк с окончанием Войны Кольца уплыл с частью леших на запад. Радагаст, как считали очень многие, остался в Нашем Мире с любимым им зверьём, а о двух других поговаривали, что они исчезли где-то на Востоке…

Бран, кажется, лежал на спине… Нет, точно, на спине. Всё тело полыхало. Руки-ноги не то, чтобы не слушались — казалось, отсутствовали вообще. Вместо них непонятно откуда и невесть куда текли ручьи расплавленного свинца. Голова не болела. Она кипела и одновременно лопалась. Сквозь опущенные кирпичные веки пробивались багровые сполохи. Где-то на дне души вяло шевелилось единственное желание — умереть.

— Скверно им. — Бран услышал густой бас сквозь гул в ушах. — Собака-то, вроде, приходит в себя, а вот человек… Зря ты, друг Радагаст, всё это затеял в наши последние минуты…

— Напрасно Радагаст вообще это делает. — заметили дру-гим, раздражённым высоким голосом. — Разубеждали же мы его, объясняли всю глупость затеи…

— Ничего, всё будет в порядке, Полландо, не задержу, успеем уйти. — убеди-тельно ответил кто-то третий, очевидно, названный Радагастом. — Видишь — человек тоже очнулся.

Губ коснулось горлышко тыквенной фляги. Бран жадно глотнул душистый настой, по всей видимости, медово-травяной. Поперхнулся, закашлялся. Прохладная струйка ласково скользнула в желудок, оттуда пошло волной блаженное облегчение. Неистовая боль вытеснялась бессильным изнеможением, голова теперь кружилась, но не болела. И можно было открыть глаза. Что Бран и попытался сделать. Как мгновенно выяснилось — опрометчиво.

— Ох!

Зрение возвратилось лишь через минуту, багряная муть и рябь пропали, предметы стали чёткими. Бран перевёл взгляд налево.

У берёзы стоял величавый седобородый старик в синей хламиде и такого же цвета широкополой островерхой шляпе. Он опирался на деревянный отполированный посох, увенчанный ярко поблёскивавшим сапфиром. Другой, отличавшийся только лиловым цветом просторного одеяния и сиреневым сверканием камня в посохе, стоял над псом, с лёгкой брезгливостью смотря на неровно вздымавшиеся собачьи бока.

Рядом с Браном на чахлой травке сидел такой же старец, только в коричневом балахоне и старательно бинтовал левый локоть. На плече старца восседал ворон. Тут же лежали посох, раскрытая сума, из которой выглядывали тыквенные баклажки и пучки сушёных трав.

— Я сошёл с ума. — беззвучно прошептал Бран.

— Скорее всего. — раздражённо-высоко подтвердил лиловый.

— Вряд ли. — басисто усомнился синий.

— Вижу, знаешь, кто мы такие? — поинтересовался коричневый.

— Смекаю. — прохрипел Бран, едва шевеля сухим распухшим языком. Ещё бы — не догадаться, столько про них читано… Надо бы, конечно, удивиться безмерно, да вот сил нет. За что же такая честь бродяге, бывшему учителю? Трёх чародеев вместе, верно, никто не видел…

— Пока что можешь считать это случайностью. — строго пробасил старик в синем. — Под руку в последний миг подвернулся. Хотя, знаешь ли, ничто просто так не случается. Подтверди, Радагаст Карий.

Старец, названный Радагастом, закончил наматывать полоску белого холста на локоть и опустил коричневый рукав.

— Гляжу, хочешь, чтобы тебе разъяснили… — устало сказал он Брану. — Не будет никаких объяснений, некогда, считанные мгновенья остаются… Если мой замысел удался, всё будешь знать сам. Ну, а коль задуманное не получилось, то и растолковывать нет смысла.

— Золотые слова. — насмешливо проскрипел лиловый. — «Всё будешь знать». Да только поблагодарит ли за дарованное тобою всезнание, о Радагаст? В который раз предостерегаю: подумай, не совершена ль огромная ошибка!

— Дайте ещё пить. — попросил Бран.

— Само собой. — кивнул Радагаст Карий и опять поднёс тыковку к губам Брана. — Скоро слабость пройдёт, сможешь двигаться. Оставляю лекарства вот в этой сумке, еду и питьё — в твоём мешке.

Он осторожно подсунул свёрнутую суму под голову Брана.

— Прости, что не спросил твоего согласия на… в общем, на то, что сотворил. Однако другого выхода не оставалось. — вздохнул Карий волшебник. — Мы вот-вот уйдём, а это была последняя возможность…

— Да-да, надлежит торопиться! — нетерпе-ливо прогудел старец в синем. — Пора! Время вышло.

— Прощай… Бран. — Радагаст Карий похлопал лежащего по плечу, погладил собачью голову и неожиданно легко вскочил. Коричневая мантия колыхнулась, на Брана повеяло горьковатым запахом степных трав. — Вмешаться в дальнейшие события вряд ли смогу, а вот знать о них — буду всё, так что смотри — хорошо распорядись полученным… гм… дарованием. Карра оставляю тебе, пусть помогает.

Ворон, шумно хлопая крыльями, слетел с плеча Радагаста и опустился на грудь бывшего поползаевского детовода. Троица, торопливо сойдя вниз по насыпи, исчезла в камышах за ивами.

Подул сильный холодный ветер. Бран застонал и с невероятным трудом повернул голову. Он увидел, как камыши окутались густым непроглядным туманом. Его струи закручивались в завитки и воронками взвихривались на большую высоту. Три огромных туманных завитка — голубой, сиреневый и светло-коричневый выпрямились над насыпью. Знобящий ветер подхватил их, поднял ввысь, смяв в бесформенные облака. Они неспешно потянулись к закату.

— Вот оно, значит, как… — простонал Бран переворачиваясь на живот. Ворон Карр предусмотрительно перелетел на сухую берёзу. — Так, стало быть…

Он непослушными пальцами левой руки закатал правый рукав. На чистой льняной повязке, охватывающий локоть проступало маленькое красное пятнышко.

— Не свихнуться бы… — жалобно сказал Бран.

На четвереньках, поминутно то тыкаясь лицом во вчерашний снежок, в жёсткую траву, то валясь на бок, когда подворачивалась забинтованная рука, он неуклюже подполз к псу. Тот с не меньшими усилиями и так же безуспешно пытался подняться на трясущиеся лапы.

— Ну? — спросил Бран. Взгляды человека и собаки встретились и человек осёкся.

— Что, у меня такие же глаза? — ужаснулся он.

Пёс страшно оскалился, чихнул. Ворон хмыкнул с ветки и шумно отряхнулся.

— Колдуны, чародеи… — с отвращением бубнил Бран под нос. — Вот уж не думал, что сподоблюсь узреть взаправдашнего чудотворца… Троих… Ух, свезло, так свезло! Хотя какие они теперь чудотворцы, главного Кольца давно нет, чудеса закончились. А что же они тогда с нами-то сделали, прежде чем раствориться?

Внезапно он поперхнулся и испуганно прислушался к чему-то внутри себя. Пёс — тоже. Ворон с неподдельным любопытством наблюдал за ними.

Уроки Брана

О Радагасте Карем

Радагаст Карий (Радагаст Бурый, Radagast, Aiwendil). Один из духов, лучше прочих сведущий в травах и повадках животных и птиц. За это лешие насмешливо прозвали его Айвендилем — «дружком птиц». Он приплыл из-за моря приблизительно в конце Третьей Эпохи Нашего Мира. Младшая богиня Йаванна хотела, чтобы Лепоглас Белый взял Радагаста в помощники, однако Лепоглас пренебрежительно именовал Радагаста «повелителем букашек», «простачком» и «дурачком» и не считал того полезным в своих тайных далеко идущих замыслах. Пепелюк Серый также, посмеиваясь, рассказывал снисходительные байки о «двоюродном братце Радагасте».

Таким образом, главные волшебники Белого Совета отвергли своего собрата, и даже не включили в Белый Совет. Волшебник поселился в долине Расхабля, чтоу южной опушки Лихолесья близ реки Андуин. Похоже пренебрежительное отношение к нему прочих чародеев мало волновало Радагаста. Он куда охотнее общался с животными, чем с людьми. Неудивительно, что оборотень Медвед (Beorn), крайне уважительно отзывался о нём как о «славном малом, хотя и волшебнике».

Лепогласу Белому удалось обмануть Радагаста: попросить помощи птиц-разведчиков, заверив, что это нужно для слежки за Чёрным Властелином. На самом же деле стаи воронов были использованы в поиске Кольца Всевластья. Конечно, Радагаст ничего не знал о предательстве Сарумана и верил, что его друзья птицы послужат благому делу. Лепоглас еще раз обманул Радагаста, чтобы заманить Пепелюка Серого в свою башню и пленить. Но Радагаст так же невольно, не подозревая об этом, спас Пепелюка, послав к нему орла-великана с новостями о передвижении Чёрных Армий. Орёл отнёс Пепелюка Серого в безопасное место.

В начале последней войны с Чёрным Властелином, когда союзники в отчаянии созывали всех под свои знамёна, они на время забыли о насмешливо-пренебрежительном отношении к Карему волшебнику. К нему отправили гонцов, однако те по возвращении доложили, что Радагаст покинул Расхаблю и отправился неведомо куда. Обозлённые лешие заявили, что Радагаст забыл о долге — борьбе с Чёрным Властелином — из-за игр с растениями и животными. Они требовали объявить ушедшего на восток Карего волшебника таким же изменником, как и Лепоглас Белый. Однако боги сочли поведение Радагаста не столь предосудительным и позволили тому вернуться в заморские Обетованные Земли.

Перед самым возвращением чародей внезапно решил сделать подарок первому встречному из смертных людей — передать свои огромные знания. Встретившиеся с ним чаровники Обилодар Синий и Поляник Лиловый долго отговаривали Радагаста от его замысла. Но тот всё же выполнил задуманное буквально за считанные мгновения до того, как все трое потеряли плотский облик и в своём бестелесном виде унеслись на запад.

2.

Бран смотрел на тлеющие в очаге угли. Сегодня он жёг дрова не по счёту — новогодняя ночь всё-таки, можно и топить и пожарче. Над очагом шипела насаженная на деревянный вертел гусиная тушка, запечённые клубни томились в горшке. Самое большое лакомство, которое удалось приготовить из сбережённых невероятными усилиями нескольких горстей муки — лепёшка…

…Он не только выжил в Усть-Гадюкинской Мокроти, но сумел трое суток уцелеть в Зазныбском Урочище. Настоящим чудом, баснословным и невероятным везеньем добрался в последний день желтеня-месяца до усадьбы лесозаготовителей на берегу круглого озерца. Судя по всему, тут стряслось нечто очень тёмное и нехорошее. На полу разгромленной избы лежал скелет, добела объеденный насекомыми. В амбаре всё тоже было перевёрнуто, но, похоже, ничего не забрано. Бран похоронил человеческие останки у промоины и решил, что оставаться в избе не станет. Он два дня подряд перетаскивал всё, что можно было использовать, в сухую землянку у самого берега и обосновался в ней с Рыжим и Карром…

— …Потерпи. — строго сказал облизывающемуся псу. — Вон, Карр, сидит себе спокойно и ждёт пока угощение дожарится. Почти готово, кстати.

Услышав сквозь сон своё имя, ворон открыл круглый глаз, убедился, что всё по-прежнему, вновь погрузился в дремоту. Рыжий тяжко вздохнул и непроизвольно сглотнул слюну. Пахло умопомрачительно, причём с собачьей точки зрения румяная тушка была совершенно готова к употреблению…

…Через два после обоснования у озерца дня лёг настоящий снег. Бран прикинул, как расчётливее использовать брёвна и доски избы и сараев, ежедневно отламывал необходимое для очага количество древесины, выковыривал из-под снега, просушивал и жёг большие комья опилок. Не мёрз, хотя на ночь приходилось закутываться в ворох старых одеял, найденных в избе.

Почти вся еда, хранившаяся в амбаре, испортилась, либо была растаскана мышами и муравьями. Но сколько-то ржаной муки, круп, соли удалось смести и выбрать из собранного мусор. Самыми же ценными находками оказались нераскрытая бочка с солёными в капусте огурцами и бочонок с рыжиковым маслом. Перекатывая их в землянку, Бран едва не заплакал от счастья. Конечно, найденного не хватило бы на зиму, да выручила рыбная ловля. Из полыньи в удачный день удавалось натаскать полведра окуней, даже попадались щуки.

Позавчера, когда валил густой снег, пришла стая волков. Они расселись напротив входа, уставившись на землянку немигающими зелёными глазами.

— Передай им, — буркнул Бран Рыжему, — что на дороге застрял обоз перекупщиков с битой птицей. Пусть потрошат последние сани, у возниц луков со стрелами нет.

Пёс долго взлаивал у двери, волки молча слушали. Потом мгновенно исчезли. А вчерашним утром Бран обнаружил у порога шесть мороженых гусиных тушек — благодарность серых грабителей за совет.

— …Всё! — сказал Бран. — Готово.

Он снял шипящего гуся с огня, подбросил дров в очаг. Ветки затрещали, стало светлее, дым устремился в жестяную воронку дымохода. Половина гуся была положена на дощечку в углу.

— Доброго вкуса! — пожелал Бран Рыжему, нетерпеливо водящему носом над горячим мясом. Пёс ответно фыркнул. — Потерпи чуток горячее не хватай, не то нюх испортишь.

Карр как всегда снисходительно покосился на четверолапого приятеля. Уж его-то застольные повадки всегда отличались благородной изысканностью. Вот и сейчас он с неторопливым достоинством брал клювом кусочки нарезанной для него рыбы и размеренно глотал.

— Полночь. — сказал Бран. — С новым годом нас, здоровья нам и удачи! Загадывайте желания.

— Гав! Крра! — послышалось в ответ…

…Наибольшей трудностью оказались мытьё и стирка. Корыта не нашлось, поэтому одежду приходилось кипятить в ведре и полоскать в полынье. Это было крайне хлопотно, но Бран терпел, не желая зарастать грязью. Настоящим испытанием оказалась стирка двух ветхих одеял. Руки покраснели и онемели от обжигающей холодом речной воды, в памяти услужливо всплыли мощные пласты сквернословия времен военной службы, но стирка была завершена.

— Надо! — измученно, но непреклонно объявил он Рыжему, помолчал и зловеще посулил: — Сами тоже мыться будем.

Обещать оказалось легче, чем выполнить. Под баню пришлось приспособить самый маленький из сарайчиков, забросав его под самую крышу снегом и тем самым избавившись от сквозняков. Ведро кипятка с золой отстаивалось, разбавлялось снегом до терпимого состояния и… Ополаскиваться приходилось чуть тёплой водицей.

— Сдохну как-нибудь после этакой баньки… — угрюмо пожаловался Бран Рыжему после первого мытья. Ну, если б это зависело от пса, тот решительно отменил бы любую заботу о чистоте, включая ежеутренние умывания. Чего там, вполне достаточно облизаться после еды, пусть тот намывается, кому чесаться лень. Но Бран был неумолим и для Рыжего также устраивал банные дни: — У меня в ногах дрыхнешь? Мыться без возражений!..

…Бран дождался пока дрова прогорят, закрыл заслонку дымохода. Вместе с Рыжим выскочили по нужде, вернулись, при свете лучины улеглись спать. Карр опять дремал на подоконнике, сунув голову под крыло. Пёс обстоятельно устроился поверх серых одеял, которыми до подбородка закрылся Бран и почти сразу издал громкий заливистый храп. Бран мстительно толкнул Рыжего пяткой. Тот поперхнулся, перешёл на мерное сопение. А его хозяину не спалось. В голову лезла всякая всячина…

…В лесной глуши, где они стали жить, ничего не могло произойти, ничего не менялось. Зато с самим Браном произошли с момента памятной встречи с чародеями воистину изумительные перемены. И он с волнением и удивлением ощущал их.

Началось всё, бесспорно, у старой плотины, когда он, сумев-таки подняться на трясущихся ногах, понял, что произошло. И с тех пор не прекращалось. Не звучали внутри него никакие голоса, рассказывающие обо всём на свете. Не было никаких ярких и цветных видений про то, как устроен Наш Мир. Он теперь просто знал если не все, то в тысячи тысяч раз больше всех вместе взятых людей, окружавших его. Он мог ответить если на любой вопрос, то, по крайней мере, на вопрос, имеющий вразумительный ответ. Это очень пригодилось Брану, когда он с Карром на плече и Рыжим у ноги продирался ночью сквозь чащу, зная, что впереди должно быть озеро, а на берегу — усадьба лесозаготовителей. Бывший поползаевский учитель никогда прежде не бывал в здешних краях, однако при этом с совершеннейшей ясностью ведал, куда следует идти в полной темноте. И ничуть не удивился, увидев, что добрался именно туда, куда направлялся.

Нечеловеческие знание и понимание наводняли его до краёв. Премногозание и всепонимание. Они заполняли Брана изнутри, каждое мгновение теперешней жизни распирали его, не оставляя в сознании места ни для чего больше. Он знал, что металлов не семь, а гораздо больше, знал из какой руды и как их можно выплавить. Ему было известно, куда впадает каждый ручей, мог нарисовать русло и указать скорость течения. Он мог описать целебные и вредоносные свойства любого растения, повадки всех зверей и привычки рыб. Однако, всё это были, так сказать, «обычные» знания, которыми он мог легко поделиться с окружающими. Но имелось в невероятно расширившихся кладовых памяти ещё и другое, то, для объяснения чего в языке не придумано слов и понятий. Вот как, к примеру, объяснить и описать мельчайшие, невидимые глазом частички, из которых состоит всё на свете? Или то, чем заполнены промежутки между частицами? А как растолковать, почему дети похожи на родителей, отчего из яблочного семечка вырастает именно яблоня? Бран всегда с полным основанием считал себя неплохим учителем. При всём том он с ужасом убедился, что не может изложить четыре пятых из того, что теперь понимает и представляет. А это так мерзко, когда все понимаешь, но не достаёт слов!

— «Придётся заново учиться рассказывать. — мрачно осознал Бран. — Если будет кому рассказывать… В двух смыслах: если окажутся слушатели и если сам рассказчик дотянет до весны. Чего раскисаю-то? Дотяну!» И уснул.

Уроки Брана

О Зазныбье

Зазныбье — местность, находящаяся к северо-западу от Поползаевска. Входит в состав Поползаевской волости. Состоит из Смердуновского, Гадюкинского, Писюковского, Сутуловского и Кошкинского уездов.

При Чёрной власти обладала развитым сельским хозяйством, там выращивали пшеницу, рожь, лён и просо, разводили крупный рогатый скот (молочный и мясной), овец, свиней и лошадей. Крепло сельское ремесло. Численность населения возрастала на 9 000 человек в год.

3.

Смурень в отчаянии выругался. Дотащить брата до селения так быстро, как следовало бы, вряд ли удастся. Ясень был без чувств, губы страшно посинели, руки были совсем холодными. И как его угораздило наступить на болотную вертячку? Всё в весеннем лесу вроде бы хожено-перехожено бережно да осторожно и вдруг — нате вам, получите змею. Смурень выдавил кровь из ранки, потом, припав губами к укусу, сколько мог отсасывал и сплёвывал отраву. Заставил брата пить из ручья до полного изнеможения, помог подняться, и тот, прихрамывая на укушенную и стремительно опухающую ногу заковылял рядом с ним. Неизвестно, что там было с той змеюкой может, какая-то особенная гадина попалась, однако уже через полчаса Ясень обеспамятел и Смурень поволок его на плечах.

— Да будь всё проклято! — злые слёзы хлынули из глаз Смуреня. — Как же быть-то?

Вдруг он встрепенулся и жадно потянул носом воздух. До него донёсся не просто слабый запах дымка, а именно очажный дух — веяло чем-то печёным, вкусным. Откуда только силы взялись — взвалив брата на плечи, Смурень попёр напролом через кусты

За промоиной оказались заросли дикого орешника, за ними открылось озеро с землянкой на берегу. У землянки тлели угли костра, над которыми шипели нанизанные на прутья запекаемые с зеленью клубни.

— Эй, есть тут кто? — позвал Смурень.

— Почем за вопль берёшь? — осведомились у него за спиной. — Поди, втридорога?

Парень резко повернулся и узрел обросшего клочкастыми бородой и волосами человека неопределённого возраста в нечистых бурых лохмотьях. Бродяга? Эх, не повезло… Впрочем, быть может, он пособит донести брата до посёлка?

Выслушав сбивчивые просьбы Смуреня, нищеброд фыркнул: — Кого тут таскать? И куда? Ему от силы полчаса дышать осталось…

— Вот я тебе покажу полчаса! — взвился Смурень, ухватив валявшуюся в траве увесистую палку.

— Положи сук на место! — не испугавшись, прикрикнул бродяга. — Убери бульбу с огня. Да не на землю, дубина стоеросовая, а вон туда, на чистый пенёк. Чуть без харча не оставил. Подбрось в костёр дров, поставь воду кипятиться. Котелок — слева.

Он скрылся в землянке, вынырнул оттуда с долблёной из березы чашкой.

— Разжёг, что ли? Молодец. А ну, теперь давай, помогай. Рот ему раскрывай, голову поддерживай, чтоб не захлебнулся.

Когда желтоватая жидкость потекла по черным губам Ясеня, тот закашлялся, стал вяло глотать. Через минуту открыл мутные глаза.

— Как ты? — плача, спросил его Смурень.

— Помираю… братишка…

— Ишь, ты, помирает… — проворчал странный нищеброд. — Кто разрешал? На мой взгляд, вроде как — рановато. Можешь годков с полсотни ещё протянуть, ежели, конечно, змей топтать каждодневно не будешь. Пей-пей, не цепеней.

Ясень, тяжело дыша, отпил, закрыл глаза, но сознания больше не терял.

— Кинь эти корешки в воду. — велел бродяга Смуреню. — Как вскипит — сразу снимай посудину. Будем мочить тряпки в отваре и обкладывать опухшую ногу. А сами распаренные корешки наложим на ранку. Всё понял?

Смурень торопливо закивал.

Потом его брат заметался в жару, хрипло и тяжело дыша, но лицо постепенно теряло синюшный оттенок, губы светлели.

— Скоро придёт в себя. — ворчливо пообещал нищеброд. — Очухается малость, да ковыляйте домой. Змеедавы сопливые, мордами вас в муравейник… Куда еду-то подевал? А, вот, вижу… Остыло всё, пока с вами возился. На вот, лопай.

Он протянул Смуреню прутик с нанизанными на него клубнями бульбы, какими-то ягодами и травами.

— Спасибо сердечное! — истово сказал парень. — Спас брата! Вечным должником буду.

— Вечным не надо — многовато. — ухмыльнулся чудной бродяга. — А вот если кусок хлеба с солью в сумке завалялся…

— Ой, ну конечно! — спохватился Смурень, — Брали же с собой.

Он проворно выхватил из сумы краюху, протянул нищеброду. Тот засапожным ножом разрезал хлеб на две совершенно равные части: — Хворому пока есть не надо, пусть сутки на кислом молоке сидит.

— Как кличут-то? — с набитым ртом полюбопытствовал Смурень.

— Да без разницы. — с неохотой ответил лесной отшельник. — Всяко… Знаешь присказку: «Хоть горшком обзови, только в печь не суй»?

— И как оно, нравится в глуши жить?

Бродяга хмуро промолчал, доедая последнюю бульбу.

— Гляжу, ты — лекарь божьей милостью. А то, может, к нам в село переберёшься, а? Во-он там, Большие Смердуны зовётся. Избу подберём, брошенных много. С баней, с огородом. Всем миром починим, лучше новой будет. С едой и дровами пособим. Будешь деревенских от хворей пользовать, у баб роды принимать.

— Роды — это вряд ли. Вообще-то, не врач я. Учитель.

— Чего лучше! — обрадовался Смурень, подкладывая ветки в костёр. — В Смердунах и учителя пятый год нет. Да тебя на руках носить станут! Ну? А то смотри, весна-лето промелькнут, осень пролетит, зима наступит… У озера на медведя шатуна нарваться — раз плюнуть. А не выспавшемуся мишке, знаешь, как-то всё равно, кого заламывать, про занятия не спрашивает.

— Звери — не люди. — возразил нищий. — Меня волки зимой кормили. Хотя… Не знаю, не знаю, то ли впрямь к людям податься, ежели примут?

— А я о чём? — поддакнул Смурень.

Он закашлялся от дыма, протёр заслезившиеся глаза и обомлел. Рядом с диковинным бродягой, прижавшись к нему. сидел большой рыжий пёс и изучающее рассматривал Смуреня. А на плече нищеброда дремал здоровенный ворон.

4.

Близнецы пристроили Брана в маленькой хатке рядом с домами новосёлов — Ждана Ратника и Видимира Обстоятельного.

— Бесплатно выделять подзаборникам избы? — возмущался староста. — За какие подвиги?

— Да свою, что ли, ты ему отдавать будешь? — терпеливо уговаривал Ясень. — Выморочное ведь жильё — пятый год без хозяина стоит. Кто её купит, кому нужна? А коли кто захочет за деньги приобрести — тогда и будет болеть голова.

— Ладно, пусть пока поживет… под вашу ответственность. — сдался староста. — В случае чего — выселим. Не разбойника, случаем, приволокли?

— Людоеда голодного! — рассмеялся Смурень. — Мамлыну! Чего ты, в самом деле, с первого же взгляда видно… Да учитель он!

— И лекарь. — многозначительно добавил Ясень. — Толкую же: меня спас. Кстати, как там твоя грыжа поживает?

Уже на третий день Брана в Больших Смердунах, жители деревни ощутили его присутствие.

Началось всё с того, что Брану понадобились гвозди.

— Да тут, понимаешь, дело такое… — замялся Смурень. — Скобяной товар и причиндалы всякие возят городские торговцы. Не задаром, конечно…

— Очень не задаром. — согласился Ясень. — Ерунда, не печалься, пошарим дома, соберем кое-что.

— А чем занят ваш кузнец? — удивился Бран.

— Как чем? — ответно поразились Близнецы. — Пьёт, конечно.

Бран навестил кузницу. Растолкать Славка Клешню, отсыпавшегося после вчерашнего… и позавчерашнего… стоило большого труда. Когда кузнец, вылил на нечёсаную голову ушат холодной воды, проморгался и стал немного соображать, Бран пристал к нему с расспросами, отчего тот не работает.

— Дык оно… того… где ж я тебе, раскудрыть кочерыжку, железа-то возьму? — гудел, болезненно морщась, Славко. — Не возют, значится… А ежели с городу привозют, то такие цены заламывают, что ого-го! Медь, опять же за бешеные деньги брать, или там олово… Оно попервах вроде как совсем того-этого, ан нет, как потом присмотришься, покумекаешь да повернёшь, раскудрыть кочерыжку, так оно и выходит, что не так, а наоборот, а то аж так ни с того, ни с сего образуется, что окончательно невтерпёж! Понял?

— Понял. — терпеливо согласился Бран. — С первого раза. Не повторяй, доходчиво объяснил, молодчина. Собирайся.

— Башка болит, сил нет… Куда еще?

— На Ржавые болота, страдалец. Мальчишек созови, работы будет много.

— Как созывать-то мелюзгу? И на кой?

— Скажи, что будем обучать кузнечному делу. Прибегут, как миленькие.

Клешня озадаченно хмыкнул.

Следующим утром на болотах они разделили собранную стайку ребятни на две части.

— Будете углежогами. — распорядился Бран первой. — Древесного угля понадобится много. Но осторожно, не задавите лесинами друг друга.

Он подробно объяснил, что следует делать и буквально через несколько минут затрещали стволы лиственничного сухостоя, а часом позже к небу поднялись вкусно пахнущие дымки.

— Вы будете сгребать под водой вот эту рыжую грязь, носить на берег и вываливать на просушку. — дал Бран задание остальным мальчишкам. — Только в трясину лезть не смейте.

— Ржавчина! — осенило окончательно протрезвевшего Клешню. — Дык оно… того… может и получиться, раскудрыть кочерыжку.

— Да не «может», а точно получится! Нам же с тобой, пока мальцы копошатся, надо успеть сложить печь.

Первую полупудовую железную крицу, вываренную из болотной руды, тёплую и ноздреватую, счастливо улыбающийся Клешня держал словно ребёнка.

— Что ты убаюкиваешь чушку? — сдерживая смех, говорил Бран. — На наковальню её!

— Дай полюбоваться!

Смердуновцы были немало озадачены, когда из кузницы Клешни донесся звон молота. А Бран уже сидел в избе многодетного Уса.

— Безработный говоришь? Мальцы бегают без штанов? А что богатеи будут ставить усадебки по берегу Зловунки, ведаешь?

— Ну да…

— Вот тебе и «ну да», — передразнил Бран, — Не «ну да», а «да ну»! Березняк под боком, а он сидит, соображает, как детворе заработать на штаны. Сколько пропитки потребуется строителям, чтобы брёвна обработать, а? Дошло? То-то! Одолжи у бондаря десяток бочек, расскажу тебе, как гнать дёготь. А уж насчёт продажи строителям — сам сообрази.

Пользуясь советами Брана, Всеслав Сыч спас пчёл от страшного мора, а овцы Мировида Сонного были избавлены от зелёного клеща.

Бран загодя предупредил крестьян о грядущей непогоде, помог запустить простаивавшую три года водяную мельницу, показал место, где можно вываривать соль, посоветовал соединить канавой Зловунку и Синьозеро, после чего в озере появилось несметное число рыбы.

— Хлеба твоего отбирать не собираюсь. — говорил Бран, сидя в гостях у смердуновской знахарки. — И обижать не хочу. Только ты, сестричка всё-таки записала бы, какие еще имеются снадобья и от каких хворей. Знаний лишних не бывает…

…Видимир Обстоятельный навестил Брана одним из первых.

— Можно с соседом познакомиться? — спросил он, поздоровавшись. — Слухи бродят, будто его можно обо всём поспрашивать.

— Чушь. — буркнул Бран, терзая колуном полено. — Не обо всём. И некогда сегодня мне болтать, дрова надо заготовить.

— Совсем просто. — заверил Видимир, отбирая колун. — Посиди пока.

Когда свежие чурки заняли положенное им место в поленнице у бани, Бран пригласил Видимира в дом.

— Уюта, правда, маловато. — предупредил он. — Но есть на что сесть и почаёвничать можно…

В скромной горенке было маловато не только уюта, но и порядка.

— Как видишь, съестного приносят достаточно. — сказал Бран, стая на огонь старый жестяной чайник. — Вот старостиха вчера сметаны дала, колбасы, за то, что её мужа от грыжи пользовал. Одёжей какой-никакой обеспечили добрые люди. Постелью вот обзавёлся. А с обстановкой пока… гм… не очень. Лавка есть, стол старенький починил, а сплю пока на полу. Вот здесь в углу. На день постель, конечно, сворачиваю, потому как Рыжий норовит завалиться… Устраивайся, отрезай хлеба, мажь мёдом, сейчас чай заварим.

— Да, деревенские, действительно, народ добрый… пока ещё… — заметил Видимир, сосредоточенно размазывая ароматную янтарную массу по ломтю хлеба. — Вот уж двадцать пять… теперь уж двадцать шесть… лет им твердят: — «Оставьте в прошлом прежние порядки и нравы, забудьте о проклятой Чёрной власти! Каждый сам за себя! Моя хата с краю! Своя рубашка ближе к телу. Не имей сто друзей, а имей сто грошей! Деньга всему голова! Выпей — полегчает, покури — повеселеет!» А селяне не поддаются — вот проклятые — и совесть у них остаётся, и отзывчивость. И деньгами всё на свете не меряют.

— Ну, в городе-то лешелюбы своего добились. — заметил Бран, подхватил чайник и потащил к столу. — Новое поколение вырастили. Стеклоглазое, дубоголовое, бессердечное.

— Потому ушёл из Поползаевска? — поинтересовался Видимир. — Уж там-то твои дарования можно было не на сметану обменивать.

— Не оттого. — неохотно ответил Бран. — А о чём меня поспрашивать-то собирался? Гляжу, сам — мужик головастый, с образованием.

— Э-э-э… — растерялся Видимир, но тут же нашёлся. — О шестнадцатом законе бытия в толковании Стояна Светича. Что насчёт него смекаешь?

От неожиданности Бран поперхнулся и закашлялся, но быстро взял себя в руки. Внимательно оглядел Видимира и в глазах его запрыгали лукавые искорки.

— Угу… — коварно сказал он, отставив кружку. — Ух ты, каково! Именно о шестнадцатом? Любомудрию, стало быть, в подготовильне обучался… Отличником, поди, был? Хорошо. Вот моё скромное мнение, безусловно, никак не претендующее на истинность последнего рода. Итак, Стоян полагает, что струнно-узловое строение Вселенной изначально обусловлено тремя исходными…

— …Что за свет в окне за полночь? — поинтересовался Ждан Ратник. — Дай, думаю, загляну на огонёк к Видимиру, полюбопытствую, отчего тому тоже не спится. Э, да ты, вижу, с брагой беседуешь! Помочь, что ли, а то ведь не справишься. Чего празднуем?

— Праздник… — пробормотал заплетающимся языком Видимир. — Хотя, быть может, и праздник, не разобрался пока… Знаешь, где я провёл вечер?

— Неужто у Рады-вдовушки? Мои поздравления!

— Да ну тебя с полковыми шуточками… Садись, плесни в кружку и слушай…

5.

— Я к тебе чего заглянул-то… — говорил Высь Мухомор. — Тут нанимали нас вместе с телегами в сборный обоз до Поползаевска. Редьку возили, рыбу сушёную, то да сё… Вот жена и говорит: — «Ты, Высенька, нанялся бы, подзаработал.» Ну, думаю, наймусь, подзаработаю. Платят. конечно, мало, но лучше мало, чем ничего.

Бран умело притворялся внимательно слушающим, а сам думал о замене трёх половиц в сенях. Высь обстоятельно поведал о сборах и пути, поломках и остановках и, наконец, перевалил за половину рассказа.

— Ну, вот, стало быть, остановились мы у Головного рынка, подходят грузчики. Базарные хозяева там для погрузки-разгрузки нанимают бродяг всяких. Так вот, мешки с рыбой с моей повозки таскал на склад какой-то оборванец угрюмого вида. Почти всё переволок, когда к нему девка подбежала, взрослая такая. Стали они толковать вполголоса о чём-то своём. А я как раз болтал со Жмыхом Голотой. Ну, говорю тому: — «Бран собрался обучать детей, просил посмотреть у городских торговцев цены на бумагу». Девка аж подпрыгнула: — «Бран? Какой, где?» Я, так значит, объясняю, что в Больших Смердунах объявился учитель. Девка грузчика за ворот ухватила: — «Дядя Яр, это точно он, помнишь я рассказывала?» Потом сызнова на меня накинулась, выспросила, каков ты из себя. Описываю, она бледнеет и кивает. В общем, прилипла, словно банный лист к заду, уговорила взять с собой обоих — её и грузчика этого, Яра.

Довёз, стало быть, девку и мужика до Смердунов, ссадил на площади, лошадь с телегой жене передал, а сам к тебе заскочил предупредить, чтоб гостей ждал. Хотя, чего тут ждать, вон они — на крыльце.

В дверь постучали.

— Не заперто. — ответил Бран. — Входите.

Он повернулся к входу и, когда пришёл в себя, только и смог вымолвить: — Мста?!

Уроки Брана

О «выборах» 09.10.44

Итоги «выборов» в Думу Поползаевской Волости от 9 мёрзленя 3044 г.:

1. Велеплюй Смык — председатель волостного союза ростовщиков и менял

2. Сумарок Злый — попечитель волостной образовательной управы

3. Хвалына Щукич — землевладелец

4. Хайло Старшой — хозяин Заячьей пивобрагодельни

5. Хайло Молодший — сын хозяина Заячьей пивобрагодельни

6. Краля Хвист — танцовщица Поползаевской Большой Зрелищной хоромины

7. Бздынь Блакитный — председатель городского общества «Терпимость»

8. Трёпа Телепень — глашатай волостного головы

— …Нет-нет, не из-за того, что помогли вам скрыться. — помотала коротко стриженой головой Мста. — Об этом даже не проведал никто. Совсем другое несчастье стряслось, вот послушайте.

Накануне вашего…

— Говори «ты», девочка. — мягко поправил Бран. — Тут деревня, привыкай.

— Хорошо… Накакнуне ва… твоего ухода из Поползаевска маму назначили помогать на выборах. Ну да вы… ты лучше меня знаешь — избрание выразителей воли народной, трали-вали, тру-ля-ля… От того участка, где мы жили, требовалось избрать Хохаря Ражего. Помнишь такого?

Бран молча кивнул.

— Каждый знал, что его разбойнички округу держат в страхе, да куда денешься, не проголосуешь — себе дороже обойдётся. Маме, ясное дело всё это страшно не нравилось, но она молчала. А вот сосед наш не выдержал. Нечаянно увидел, как из ящика для голосования достают заполненные бумажки, отбирают те, в которых перечёркнуто имя Хохаря и тут же отправляют в топку. А в ящик вбрасывают заранее заготовленные подделки с голосами «за». Ну, принялся громко возмущаться. Тут же к нему подскочили молодцы Хохаря, очень вежливо и тихо попросили пройти в комнату рядом, там письменно изложить жалобу. Мама как раз отсутствовала, ничего этого не видела и вошла по какому-то делу в ту келью, когда сосед уже качался в петле. Потом явились стражники, долго допрашивали маму и предложили её подписать свидетельские показания о том, что несчастный сам удавился в уборной по причине белой горячки. Конечно, мама всё сразу же подписала. Да видно хохаревы живоглоты не поверили, что она будет молчать…

Мста длинно всхлипнула.

— Ну-ну, милая, — Бран погладил Мсту по дрожащему худому плечу, — не хочешь — не вспоминай.

— Нет… расскажу… В общем, через день я не дождалась маму из обучалища. Когда понесла заявление в стражу, там только посмеялись: — «Человек пропал? Ха! Ночевать баба домой не пришла — эка невидаль! Поди, закуролесила с учителем труда каким-нибудь. Ты, девка, свою писанину через две недели приноси, а лучше через месяц, тогда и заведем сыскное дело. А пока — гуляй!» Мы с Веснушкой и Лапчиком с ног сбились, обегали всё, что можно, опросили всех, кого могли. Без толку. А вскоре заявились головорезы Ражего, показали грамоту с маминой, якобы, подписью. В ней говорилось, что наше жильё она подарила Хохарю в полную и неотъемлемую собственность. Мне дали два дня, чтобы собрать вещи и съехать. Распродала, что могла и… Если бы не дядя Яр…

— Чего там… — буркнул Яр Хмурый. Он сел за неимением иного места на подоконник, уперевшсь ладонями в острые колени. — Все живые люди должны помогать друг другу. Ну, пристроил Мсту мыть полы на том же базаре, где сам грузчиком подрабатывал. Угол ей выделили в нашем логове для бездомных. Деньги, какие она с продажи вещей получила, никто не тронул, платьишки её опять же сохранились.

— Да-да, дядя Яр следил, чтобы меня не обижали. — продолжила Мста. — Но всё равно было тоскливо до того, что жить не хотелось. Зима показалась бесконечной. Не знаю, как дальше бы сложилось, кабы не чудо. До сих пор опомниться не могу! Услышала краем уха, как Высь Мухомор о тебе рассказывает и в душе словно рассвело. Уговорила дядю Яра всё бросить и податься в Смердуны.

— Молодец! — горячо сказал Бран. — Правильно.

— Уж не знаю, правильно ли. — усомнился Яр. — Всё же в городе я долго бродяжил, а тут…

— А тут и бродяжить не придётся. — сказал Бран. — Бесплатной избы староста точно не выделит, хотя у него в запасе имеются ещё три. Зато в этой поселиться — проще простого. Мы с тобой будем обитать на пару в горнице, а Мсте выделим маленькую комнатку. На первых порах вас прокормлю, потом пристроим Мсту к малышам учительствовать, а то с мелюзгой без помощника скоро совсем спячу. Для тебя тоже найдём занятие.

Яр крякнул и крепко почесал в затылке.

— Ладно, — подытожил Бран. — соловьёв баснями не кормят. Сейчас Мсту отправим в баню и уберёмся в избе. Потом с Яром на пару поддадим пару, Мста же тем временем приготовит ужин. Лады? Да только во что бы вам переодеться?

— Так у меня есть! — сквозь радостные слёзы воскликнула Мста. — Вот же узел с платьями.

— Славно! А Яру свои штаны с рубахой дам. Вроде одного размера, а?

6.

Вчера вечером Рыжий поужинал трижды. Под утро псу стало нехорошо, он, издав брюхом гулкое утробное урчание, подбежал к двери, поддел носом крючок, с лязгом отбросил его и вынесся из избы.

— Жрать надо меньше! — проводило его бессердечное шипение проснувшегося Яра. — Эк, его разобрало. Всех перебудил, с-собака.

— Да не сплю я. — отозвался Бран. — Всё равно вставать пора.

Карр согласно кашлянул в углу.

Скромная по размерам горница с потемневшими сосновыми потолочными балками была явно тесновата для двоих. В ней с трудом помещались две узких холостяцких кровати, сундук и стол с лавками по обе стороны. Бревенчатые стены были сплошь увешаны полками, заваленными бумажными свитками, уставленными коробками, стеклянными посудинами с разноцветными растворами.

В льющемся в окна розовом утреннем свете можно было рассмотреть заспанное лицо Брана, короткие всклокоченные волосы, расстёгнутую на груди мятую ночную рубаху. Бран уселся в постели, потянулся, мычаще зевнул, не раскрывая рта, нашарил ногами старые шлёпанцы, влез в них, встал. Повесив на шею полотенце, побрёл во двор. Полышался плеск воды, льющейся из умывальника, взвизгнул Рыжий, окаченный из таза.

Ждан быстро подскочил, заправил постели (сегодня была его очередь), быстро растопил печь, поставил разогреваться горшок с кашей. Потом присоединился к заканчивающему умывание Брану. Когда они заканчивали вытираться жёсткими полотенцами, на крыльце появилась Мста с кувшином тёплой воды и ручником.

— Ясного утра! — пожелала девушка.

— Доброго дня! — хором отозвались Бран и Яр. — Как спалось?

— Спасибо, хорошо.

Тихий ветерок угонял плотный туман травня месяца. Начинала проступать из-за молочно-мутной пелены стена соснового бора за огородами и камышовые крыши смердуновских изб с противоположной стороны. Всплёскивали рыбы в Зловунке, ранние воробьи прочищали писком глотки.

Мужчины, вернулись в избу.

— Куда со стола собрать расчёты? — спросил Яр.

— Отложи пока на сундук, только не перепутай, сложи по порядку.

Вошла, вытирая на ходу лицо, Мста. Скрылась ненадолго в свое комнатушке, вышла уже причёсанная, в повязанном по-сельски платке. Сноровисто разложила кашу по тарелкам, отрезала хлеба, налила в глиняные кружки молока.

Сели завтракать.

Скрипнула дверь, появился угрюмый мокрый пёс.

— Кто осчастливил нас своим видом? Кого лицезреем? — ядовито осведомился Яр и тут же сам себе ответил. — А всего-навсего безудерж-ного обжору, которому неплохо бы объявить постный день. Не дадим каши, а?

Рыжий постарался всем видом изобразить негодовование, но сил на это не оказалось. Под общий смех он добрёл до своего угла и повалился на подстилку. В его брюхе опять громко забурчало.

Начался обычный, будничний смердуновский день 11 травня 2044 года по общему летосчислению.

— Чего там у нас? — как всегда вопросил Бран, допивая молоко.

— Мне в обучалище идти. — сказала Мста. — Вчера с родительницами стены выбелили, сегодня будем отмывать пол и двери, потом покрасим. Вернусь к вечеру.

— Да и я на строительстве мельнице до заката провожусь. — сообщил Яр. — Колесо устанавливаем.

— Что ж, у меня тоже дел по горло. Значит, домой днём не зайдём. Рыжего брать сегодня с собой не стану, так что придётся всё-таки для него оставить обед в чашке. — подытожил Бран. — Съест, когда полегчает.

А дел у Брана предвиделось, как всегда, преобильно.

Часть 2

Основание

Глава 4

Начало

1.

В Большие Смердуны из уездного города приехал проповедник «Единого Большерунья». Он привёз с собой большое полотнище с изображением синего медведя — знаком «ЕБ». Широкую полосу ткани развесили над входом в деревенскую сходную избу. Слабый ветерок колыхал её и медведь похабно вилял толстым задом.

— Во, надулся-то хорёк. — задумчиво изрёк Жмых Голота, разглядывая полотнище. — Щас пукнет.

— Иди давай, не умничай. — буркнул староста, подталкивая крестьянина в спину. Настроение старосты было отвратительным донельзя. Приезжий толстый упырь в фиолетовой рясе приказал ему собрать всех до одного смердунцев на проповедь о любви к государству. Обходя дома односельчан, староста услышал очень многое о себе, своей матери, проповеднике, матери проповедника, «Едином Большерунье» и о жизни вообще. Монологи крестьян, впрочем, были на редкость однообразны и пристойными в них были только предлоги «в» и «на». Несмотря на это, подавляющее большинство смердунцев всё же приплелось в сходную избу. А куда деваться-то?! «ЕБ»-ы отличались редкостными злопамятством и мстительностью: в соседнем селе, например, за неявку на проповедь спустили под предлогом чистки пруда всю воду из него прямо на огороды.

Проповедник говорил с большим подъёмом. Его вдохновляло то, что слушатели сидели в полной тишине, не шушукаясь и не хихикая, как это часто бывало. А один из них, коротко стриженый, в серых штанах и такой же рубахе, сидевший в первом ряду вообще ел его глазами, истово кивая в знак согласия чуть ли не после каждой фразы. Удивляло, правда, то, что староста с большой опаской. косился на стриженого

— На этом, почтенные хлеборобы, я закончил. — сказал проповедник и перевёл дух. — Есть ли вопросы?

— А как же! — с непонятным выражением сказал кто-то с левого края. — У Брана точно будут. Валяй, учитель.

Староста в отчаянии цапнул за рукав неторопливо встающего стриженого, но удержать не смог. Тот вежливо высвободился, оправил рубаху и сказал:

— Разрешите, во-первых, от всей души поблагодарить гостя за доставленное нам неописуемое наслаждение.

Крестьяне недружно захлопали, староста схватился за голову и закрыл глаза.

— Нет, право, спасибо вам большое, низкий поклон за развлечение. — восторженно продолжал Бран. — А то скучно тут в глуши, все люди рассудительные, здравомыслящие. Даже деревенского дурачка и то нет. Посмеяться не над кем, представляете?!И вдруг — раз! — приехал шут гороховый, подарил час такой отборной дурацкой дичи и тупой хрени, что…

По сходной избе прокатился сдержанный, но единодушный смешок. Крестьяне оживились. У проповедника непроизвольно отвисла челюсть.

— Лично меня больше всего порадовали даже не басни о расцвете хозяйства. Все мы на своей шкуре испытали этот расцвет. Белена на пустошах, где раньше поля лежали, залежи костей на скотомогильниках…

Хотелось бы о другом, с вашего разрешения. О том, что, дескать, двадцать пять лет назад в Войне Кольца силы добра и света победили тьму и зло. Угу… Ага… И не надоело же четверть века жевать одну и ту же протухшую жвачку… Лешелюбская баечка о вселенской битве добра со злом. («…Бобра с козлом!» — хохотнул кто-то с задних рядов). Именно их, тварей, именно их. Свет и добро — это, как водится лешие-водяные да их холуи, именующие себя «свободными народами Заката». А, соответственно, силы зла и мрака — уничтоженный Чёрный Союз и, мы, ущербные жители Восхода, так? Ага… Угу… А вот не ответит ли достопочтенный проповедник, что такое добро, о победе коего он так долго нам тут впаривал?

— Добро — это общечеловеческие ценности, вековечные и незыблемые! — яростно вступил в спор пришедший в себя проповедник.

— Чудесненько. — легко согласился Бран. — «Общечеловечьи», значит… Стало быть, считаете нас (он указал на ухмыляющихся смердунцев, потом на себя) безмозглыми дураками? Серыми деревенскими землеройками? Полагаете, будто чумазое тупое быдло сглотнёт ушат лешелюбских помоев и не поморщится, а? Ну-ну… Назовите, будьте любезны, хотя бы одну «общечеловечью» ценность.

Бран сунул большие пальцы за широкий кожаный ремень и, слегка покачиваясь с пятки на носок, повернулся к крестьянам.

— Любовь! — запальчиво выкрикнул проповедник. — Любовь к матери, например!

— Вот даже как?! — изумился Бран. — А к чьей именно, уточните, сделайте одолжение. Вот у меня есть один кусок хлеба. Один и второго не предвидится. Кого я спасу им от голодной смерти — свою маму, или мать первого встречного?

— Свою! — прогудел зал.

— Что ж, предлагайте дальше.

— Любовь к людям вообще! Взаимопонимание и взаимоподдержка! Терпимость к окружающим!

— «Люди вообще»… Замечательное враньё. — уважительно сказал Бран. — Добротное. Что ж, давайте разбираться. Первое. Итак, мне следует обожать богатого толстобрюхого кровососа, торгаша, на которого я вкалываю почти за бесплатно? Это он — «людь вообще»? Или разворовывающий губернскую казну Поползай? Я должен взаимпонимать и поддерживать вонючек из «Единого Большерунья», которым за одну проповедь платят больше, чем вся крестьянская семья зарабатывает за год в поте лица? (Собравшиеся зашумели и проповеднику послышалась в гуле уже не насмешка, а глухая угроза). Они — «люди вообще»? Терпеть свинорылых чиновников, которым наплевать на нас и наши беды? Увольте! Нет и быть не может никаких «людей вообще». Всякие есть. Ну очень богатые и подлые, как Поползай. Мелкобогатенькие и подленькие, как вы. Бедные и порядочные, как он, он и он. Нищие и… ну, в общем, такие как я. Так что числить всех «людей вообще» в одном скопе по меньшей мере глупо, а? Что общего между вами и нами? (-«Да ничего! — выкрикнули с задних рядов. — Крысы поганые! Чужееды»). О, слышали?

Теперь — второе. Терпимость? Отчего бы не разобраться? Сердечность… Снисходительность… Мягкость… Давайте обсудим. Вот вы, лешелюбы, словно верблюды жвачку, не выпускаете из пастей поговорку, дескать, худой мир лучше доброй ссоры. По-вашему, ради бытового и общественного покоя мне должно смиряться даже с тем, что не нравится. Во имя свободы и равноправия, процветания и счастья я обязан терпеть от других то, от чего с души воротит.

— Попросил бы не передёргивать! — взвился упитанный проповедник. — Позвольте!

— Позвольте не позволить! Терпимость, говорите? Гм… Очень позабавила меня рассказанная вами баечка. Дескать, решил морской бог затопить город за грехи жителей его. По совокупности совершённых преступлений, так сказать… И вот навстречу разгневанному божеству выходет городской мудрец и вопрошает: ежели на десять тысяч грешников придётся тысяча праведников, неужто бог утопит и их вместе с греховодами? Подумавши, бог ответствует в том смысле, что при таком раскладе затопление отменяется. А коли отыщется сотня доброго люда, не унимается мудрец. Ладно, соглашается бог глубин, не буду заливать. А десяток, настаивает въедливый старик. «Пощажу всех ради десяти!» — обещает бог. В конце концов столковались, что из-за одного горожанина безупречного поведения будут пощажены десять тысяч мерзавцев. Чем не образец терпимости! Да ещё божественного качества! Мы тут все урыдались от умиления, правда? (сдержанные смешки в рядах) Отвечу-ка встречной притчей. Возьмите таз дерьма и добавьте туда ложку горячей пшеничной каши с топлёным маслом. Оставите ли вы этот таз посреди своей комнаты? Как — «нет»? Но там же наличествует ложка каши! Ради неё, а? Так где она, пресловутая терпимость? Хорошо, пусть будет наоборот — в тазу каши ложка свиного помёта. Что там насчёт терпимости? Вкушать станете? Опять — нет? Странно…

Так как же вы, лешелюбы, требуете, чтобы я не просто терпел вас, но еще обожал? Дерьмо в каше? Ммм… По моему скромному разумению, ваше лешелюбское отродье не только не «люди вообще», но вообще — не люди. Вы — дерьмо, настаиваю в сотый раз. И, если мы хотим жить достойно, вас не должно быть. От вас надо избавляться, как избавляются от навоза. Без гнева (на испражнения бессмысленно сердиться), деловито и старательно. Чистить до последней вонючей крохи. И никакой терпимости к грязи!

— Это… это… это разжигание розни! — взвизгнул полиловевший проповедник. — Призыв к свержению существующей власти! Схватить! Посадить под замок! Послать за стражей. Под суд! Вырвать язык!

Он подскочил к старосте и ткнул того в бок. Однако староста оцепенел в позе статуи Отчаяния. Бран досадливо отмахнулся от «ЕБ» овца, словно от мухи.

— А что есть «добро»? — Голос Брана зазвенел. Теперь он обращался только к замершим в полной тишине крестьянам. — Вытащите лягушку из холодной и грязной лужи, вытрите насухо, усадите в обитую шелками и бархатом шкатулку, предложите ей вина, сладости и фрукты. Лягушка погибнет. Непрошеное «добро» — злейшее из зол.

Возьмите на руки старушку, которой не перейти горную реку и понесите ее на другой берег. А коли упадёте посреди бурного потока, ослабев и потеряв равновесие? Беда и вам, и бедной старой женщине. Где же оно, «добро»? Бессильное сочувствие ценнее беспомощного рвения.

Отгоните орла, терзающего змею, спасите ей жизнь, предотвратите убийство. Орел умрет от голода, змея оправится, уязвит вас и многих других. Так кому сотворено благо? Рука незрячего врача страшней десницы палача.

На проповедника из «ЕБ» а уже никто не обращал внимания. Тот, поблёскивая маленькими глазками, утопавшими в рыхлых щеках, попятился к выходу, выскользнул из сходной избы.

— «Добро», «зло»… — Бран сморщился, словно хлебнув прокисшего кваса. — Если кто-то начинает сладенько рассусоливать про них, стало быть, самое меньшее, собирается обворовать вас. Вот у меня нет ничего, а у вас по краюхе хлеба. Отбираю их. Благое это дело или нет?

— Нам — плохо, тебе — хорошо. — рассудительно сказал Высь Мухомор. — Это откуда посмотреть.

— Вот-вот! Стало быть «добро» и «зло» для каждого отдельно взятого человека — личные и неповторимые? Лешие и водяные пусть не скажут вслух, но подумают: — «Славно!», когда вымрут люди. Для чертей высшим благом будет жаркое из лешачьих ляжек. Робы возрадуются, когда на земле не будет чертей. Вастаки считают добрым делом отрезание рунских голов. Харадримцы высшим благом полагают истребление каменьградцев. Каждое племя, произнося на своём языке слово «добро», понимает под этим своё благополучие, говоря «зло», — свои беды.

— Дык, как же так… — растерянно спросил Жмых Голота. — Жить-то надо, пусть не по лешелюбским законам, но по каким-никаким правилам. Без них — никак. А коли нам не знать, как оно хорошо, по-доброму, и как плохо, по-злому, то чего ж тогда получится? Одичаем, оскотинеем, хуже свиней станем!

— Есть, есть лекарство от одичания. — Бран снял нагар с внезапно закоптившей лампы на столе. слушатели замерли. — Не новое снадобье, многотысячелетней выдержки. Горькое, зато действенное. Справедливостью называется. Слышали о таком?

— Ну-ну! — Славко Клешня нетерпеливо заёрзал по скамье, отшлифованной за долгие годы штанами до блеска. — Не томи, учитель!

— Первая ложка лекарства — лечение начинается с очищения. Выкиньте из себя отраву, забудьте лживые измышления лешелюбов о терпимости и всеобщем братстве, об общечеловечьих ценностях и всеобщей любви! Забудьте всё, чем вас одурманивают. Перестаньте глушить сивуху, курить табачное зелье, слушать «ЕБ» овских проповедников!

Вторая ложка зелья — когда разум прояснится, оглядитесь кругом. Взгляните на мир незатуманенными глазами. На спившихся и укуренных детей, разучившихся читать и писать. На развалины школ и больниц, коровников и свинарников. На непаханые поля, где жиреет саранча. На пни и свалки на месте лесов. На загаженные реки. Поймите, что, не будь вашего покорного согласия на это, ничего подобного не произошло бы. И если станет невообразимо горько и тошно, если от отвращения вывернет наружу, да так что от боли в жгут скрутит, стало быть лекарство начало действовать. Вот это будет славно! Значит вам уже не всё равно, жить и вымирать, словно тупой скотине, не хочется.

Третья ложка снадобья — пусть каждый сядет, хорошо подумает и мысленно ответит на вопрос, кто виноват во всём этом скотстве? Кому выгодно, чтобы вы были такими? Поймите, что существуют на свете те, кто неизмеримо ниже, хуже, гаже вас, какими бы вы ни были! И чем сквернее вам, тем лучше им! Лишь когда вы обретёте способность разделять на чужих и своих, появится надежда на выздоровление.

Но как же разделить мир на своих и чужих. Вот чем мы, братья, похожи друг на друга и чем отличаемся от лешелюбов? Да тем, что в душе каждого из нас есть черта. Что это такое? Хм… Общеизвестно, однако, начну издалека.

Знаете ли вы, кто самые страшные враги крыс? Коты? Что вы! Слышали о крысоедах? Нет? Ну, как же… Существет очень действенный, хотя отвратительный донельзя способ избавиться от крыс. Заключается он вот в чём. Берем из ловушки молодого крысиного самца и сажаем в большую посудину, из готорой ему не убежать ни при каких обстоятельствах. Выдерживаем его до состояния зверского голода, даём только воду, чтоб не взбесился. И вот, когда зверь уже начинает впадать в обморочное состояние, бросаем в его тюрьму тушку другой крысы. До этого момента животное вело себя вполне нормально, соблюдая главный и доселе нерушимый закон: не трогай существо одного стобой вида, не причиняй вреда такому же, как ты. Но вот крысец поставлен перед выбором — умереть от голода или съесть сородича. Начинается страшная внутренняя борьба: — «Нельзя!» — «Но это же глупо, он ведь уже мёртв, ему ничем не поможешь, а съев его, хотя бы я выживу!» И вот первый шаг по переходу черты сделан. Крысец нашёл оправдание нарушению поведенческого запрета, сожрана одна тушка, другая, третья. Потом опять ему устраивают голодовку. Но на этот раз в ёмкость со зверем бросают уже живую крысу, хотя пожилую и слабую. Крысоед опять в сильном замешательстве: — «Нельзя!» — «Конечно, ужасно, но что поделаешь? Он бесполезный старик, своё отжил, ему всё равно скоро умирать, а я молод, мне надо жить!» И крысоед умерщвляет старую крысу, потом другую, третью… десятую. Начинает отрабатываеть приёмы внезапного нападения, быстрого укуса в самые уязвимые места. Вновь его вводят в голодную пору. Только теперь после него в посудине с крысоедом появляются беззащитные пищащие крысята. — «Нель…» — «Какого хрена! Что, разве у меня есть выбор? Почему им жить, а мне погибать?!» Всё, черта перейдена окончательно и безвозвратно. Крысоеда выпускают в нору и он начинает беспощадную бойню в среде других грызунов. Его уже ничто, понимаете, ничто не сдерживает.

Вот и у лешелюба есть только одно, ради чего он живёт, ради чего он готов перейти через любой запрет, ради чего он совершит всё. Это жизнь и процветание его самого, любимого. Не найдётся преступления, которому он не нашёл бы десятка убедительнейших оправданий перед самим собою, если злодеяние ему на пользу. — «Пусть сдохнет он, а не я, каждый сам за себя, с волками жить — по волчьи выть, успей убить раньше…»

А мы, братья? Нет, понятно, что у каждого есть недостатки, святых среди братьев вряд ли сыщешь. Кто безгрешен? Ну, кто ни разу в жизни не врал? Никогда незаслуженно не обижал родных и близких? Да, наконец, не жульничал, играя в карты на три щелчка по лбу? Бывало, бывало… Однако же при всем том, в каждом из нас проведена та самая черта, о которой я упоминал. Которой никто из братьев не пересечёт ни при каких обстоятельствах. Умрёт, но не переступит, оставшись самим собой и не превратившись в крысое… в лавочника, ростовщика, чиновника, судью, стражника.

Догадались, что я имел в виду под «чертой»?

— Да совесть же! — выкрикнул кто-то.

— Вот именно! — просто согласился Бран. — Говорил ведь — общеизвестно…

Теперь — четвёртая ложка лекарства, завершающая в исцелении. Собственно сама справедливость. Слышали слова: «Ответь хлебом за хлеб, плетью за плеть»? Не раз? Еще бы! И отцы ваши, и деды и прадеды с прапрадедами многократно повторяли их. Только прежде мудрые речения не просто твердили на каждом углу — по ним жили! Вдумайтесь же в завет, сколь он мудр! Но скажу больше! Пришёл свой, принёс лепёшку, когда ты был в нужде, помог. Ты оправился, поднялся на ноги — поблагодари же и обязательно верни ему две лепешки! Буде же он не нуждается в них, отдай двум своим, нуждающимся. Умножь среди своих благо двукратно! Заявился в дом чужой, ударил тебя, увёл корову? Приди к нему со своими, ударь обидчика не два, но сто раз, сожги дом, забери весь его скарб! Отмсти обиду стократно!

В сходной избе царила полная тишина. Все, затив дыхание, слушали Брана.

2.

— Ну, сейчас жди беды. — рыдающе выдохнул староста. — За какие грехи ты на наши головы свалился?

Они сидели в избе Ждана Ратника, обсуждая возможные последствия сегодняшних событий.

— Не трясись. — успокоил его Бран. — Сначала они мытьём попробуют взять, а лишь потом — катаньем.

— Это как? — полюбопытствовал Высь Мухомор.

— Ну… Скорее всего, перестанут продавать смердуновским лавочникам товары: посидите-ка, строптивые, без посуды, обуви и скобяных изделий. После нашлют толпу чиновников с проверкой, те начнут искать недоплаты по налогам и податям и взыскивать до последнего гроша. Там, глядишь, городское ворьё науськают. И только затем нагрянет стража с плетями и копьями.

— Утешил. — в отчаянии сказал староста. — Спасибочки! Речи твои о смысле жизни, да о вселенской справедливости…

— А вот послушайте, кстати, по поводу… — вдруг ухмыльнулся Видимир Обстоятельный и потянулся за гуслями:.

Пришёл в ромашки гадить кот.

Уселся, выпучив глаза.

Я на него смотрю в окно.

Неспешен моих мыслей ход.

— «Сколь часто мы не видим за

Внешней оболочкой сути. Но

Настаёт нежданный срок.

Вдруг мирозданья бьют часы,

И душу озаренье жжет.

Природа нам дает урок:

Вот лапы, морда, хвост, усы —

Обычный, заурядный кот?

О, нет! В ромашках он сидит,

Как символ смысла бытия,

Как знак нетленного в веках.»

На то, как мелко хвост дрожит,

Смотрю с немым восторгом я.

И вот гребет он лапой прах,

Деянью подводя итог!

Ну, вот и все. Зарыл и скрыл.

И удалился. Все прошло.

Я подавил невольный вздох

И шторы тихо опустил…

Что есть добро? И что есть зло?..

Когда все отсмеялись, Бран, качая головой, заметил: — Здорово! Почаще пой.

3.

Начальник губернской стражи порядка и благочиния, отдуваясь и пыхтя, пил квас. Он сидел на мокрой скамье совершенно нагим, красным и распаренным, к волосатому объёмному брюху прилип берёзовый листочек. Напротив него, неторопливо вытирался вышитым полотенцем жилистый бородач. Если бы неторопливому разговору беседы нашлись случайные свидетели, то кое-что могло бы им показаться любопытным. Так, голым бородатым собеседником начальника стражи был не кто иной, как Лягва Шелкопряд, старший над вожаками разбойничьих ватаг по всей волости.

Лягва, бросил скомканное полотенце на траву, откинулся на бревенчатую стену бани, перевёл дух и потянулся к кружке с квасом.

— Уф! — шумно выдохнул он. — Хороша у тебя банька.

— А у тебя — девки. — хохотнул начальник. — Угодил, спасибо.

— Плохих не держим. — самодовольно ответствовал Шелкопряд. — Ну давай, выкладывай, зачем приглашал.

— Тут вот какое дельце. — губернский чин задумчиво поскреб пятернёй мясистую ляжку. — Намедни один из проповедников «Единого Большерунья» шарахался по уездам, воспитывал в деревенских землеройках любовь к народоправию…

— Мои соколы, что ль, обчистили? Ерунда, возместим.

— Нет, не то… Везде его слушали и тупо молчали, а в Больших Смердунах — деревня есть такая в Зловунье — ни с того, ни с сего обсмеяли и под зад выпнули. Воротился с выпученными бельмами, рассказывает, а сам чуть от злости не лопается. Надо бы с тамошним землеройским быдлом разобраться…

— Так послал бы стражников, пусть порастрясутся, а то, поди застоялись. — предложил Лягва.

— Э, нет, не так просто. Власти должны остаться в стороне. Пусть смердунцев пошерстят представители возмущенного населения. «Сознательные граждане, потрясённые наглым оскорблением родного государства не смогли сдержаться»… ну, и тому подобное… Так сказать, народный самосуд.

— Это мы, стало быть — представители возмущенного населения? Хе-хе-хе… А моим соколам-то какой навар?

— Всё что сумеете взять в Смердунах — ваше. — пообещал начальник. — Пожурим, конечно, чересчур ретивых подданных за их огромную любовь к идеалам народоправия, мягко упрекнём за благородное желание без суда и следствия проучить врагов государства… Вот и всё.

— Что ж, — легко согласился Шелкопряд. — На том и порешим. Отправлю туда Хохаря Ражего с его ребятами…

Уроки Брана

Усть-Гадюкинская Мокроть

Усть-Гадюкинская Мокроть — самые больше болота Руни, вторые по величине в Нашем Мире, уступающие лишь знаменитым Мертвецким Болотам. Расположены в междуречье Зныби и Зловунки, то есть в Поползаевской волости. Площадь Мокроти — одиннадцать тысяч квадратных вёрст, протяжённость во все стороны света — приблизительно сто вёрст. Пересекающие местность тропы очень ненадежны и могут завести неосторожного путника в западню. По слухам, где-то в Мокроти был выстроен большой терем для рунского князя-призрака, помощника Чёрного Властелина, одного из Девяти Кольценосцев.

Усть-Гадюкинская Мокроть возникла около тысячи лет назад и с тех пор седленно сокращается. Расширяются покрытые лесами относительно сухие «острова» посреди топей. Болота являются основным источником пресной воды в Зазныбье, здесь разбросано около тысячи небольших озёр, из болот берут начало множество рек. Мокроть содержит огромные и легкодоступные запасы торфа на глубине 2–3 сажени. Имеются залежи болотной железной руды и горючего воздуха. По ночам на болотах можно видеть блуждающие огни, которые называют «поминальными свечами».

4.

Босоногий Лопотуй перемахнул через плетень старостиного огорода, не разбирая пути пронёсся по грядкам, снова зайцем сиганул через ограду, добежал до избы Брана и замолотил кулаком в дверь.

— Учитель! За рекой едут! В сторону моста!

Бран показался на пороге.

— Кто едет?

— Да те самые, про каких предупреждал. — затараторил мальчишка. — Городские. В кожаных куртках, с шипастыми дубинками, а мордовороты — просто жуть, у-у-у, прямо людоеды. Мамлыны холмовые! Мы из ивняка их рассмотрели.

— Лети стрелой к дядьке Ждану. — распорядился Бран. — Пусть народ подымает. А вы — молодцы, ребята, глазастые. Не подвели, спасибо.

Он строго-настрого запретил Мсте покидать дом, велел запереться изнутри и не выпускать наружу Рыжего и Карра. Сам же заспешил к избе Ждана. Там уже собрались встревоженные сельчане.

— Всем крышка! — мрачно заключил Высь Мухомор. — Гробовая.

— Пока что нет, — ответил Бран, — только тем, кто сам под эту крышку согласится лечь. Не согласны? Правильно! Отбиваться надо, мужики.

— Да как? — загалдели крестьяне — Голыми руками? Вот-вот нападут, сволочи! Ломтями нарежут!

— Топоры, вилы, косы? — спросил Бран. — Всё пропито?

— Да чего ты, в самом деле… Имеются, как же без них-то?

— Ну?! — удивился Бран. Помолчав чуть, добавил: — Раз вы пришли сюда, значит уже решили не ждать расправы, словно бараны на бойне. Вот и докажите это своей отвагой и мужеством. Готовы?

— Готовы! — отозвались крестьяне.

— Будете драться с разбойниками за детей, за жён, за матерей, за себя и свои дома?

— Будем! — загудели собравшиеся.

— Тогда бегом по домам, хватайте всё, чем можно биться и незаметно собирайтесь у площади. Нет, памятью матери клянусь, пока есть вера в себя, пока мы желаем победить, мы победим!

Впалые щеки Брана внезапно разгорелись, кузнецу Клешне показалось, что в глубине глаз Учителя засиял волшебный свет. Такой заразительной оказалась его уверенность, что в мгновение ока все бросились выполнять его распоряжение.

…Шесть повозок с ватажниками Лягвы въехали на сходную площадь, что располагалась в самой середине Больших Смердунов.

— Тпру, дохлая. — прохрипел Хохарь Ражий, спрыгнул с повозки и потянулся, разминая затёкшее пятипудовое тело.

— Слышь, вожак, — натужным шёпотом обратился к нему Пуст Чесотка, новичок в шайке, — а не нравится мне здеся.

Он беспокойно осматривал бегающими шкодливыми глазками пустынные улицы.

— Чё не нравится-то? — не понял Ражий.

— Дык, ни души же! То есть нету!

— А народ-то в поле. — хохотнул кто-то. — Селяне, они трудолюбивые, не как ты.

— Не-не-не, — упрямо мотал головой Пуст. — Не то что-то тут, не то.

— Ща проверим. — пообещал Хохарь и вразвалочку направился к избе старосты, лениво покачивая дубинкой, висящей на запястье на шнуре. Острые стальные гвозди, усеивавшие толстый конец палки, зловеще поблёскивали.

Когда до крыльца оставался десяток шагов, дверь внезапно распахнулась и на скрипучие ступени вышли Бран, Ждан Ратник и Высь Мухомор. Встали с заложенными за спину руками. Скучающе рассматривали шайку. За спиной Брана беспокойно маячил староста. Кажется, сопляк был прав, тут творилось что-то странное. Крестьяне их явно не боялись, чего прежде никогда не бывало. И Хохарь не выдержал.

— Чё молчите? — с презрительным раздражением осведомился он.

— Так мы же хозяева. — искренне удивился Высь. — Кто к нам заявится, тот первым и здоровается.

— Чего?! — угрожающе протянул было кто-то из подручных Ражего, однако вожак, не глядя, ткнул его кулаком.

— Да-а, видать не зря болтают, будто вы тут шибко умные, проповедников обижаете. — сказал он с нехорошей ухмылкой. — И чересчур богатые вдобавок. А теперь так не положено — либо умный, либо богатый. Ладно уж, оставайтесь при уме, а вот богатством придётся с нами, бедненькими да голодненькими, поделиться. Договоримся так, вы нам…

— Нет, не договоримся. — покачал головой Бран. — Лучше бы вы, ребята, всё-таки не за добром приехали, а за умом. Потому как его вам точно не хватает.

— Чего? — побагровел Хохарь. — Видно не дошло, ладно, поясню по душевности своей…

С поднятой дубинкой он шагнул было к крыльцу, но тут же остановился. Высь Мухомор и Ждан теперь держали руки не за спиной, а перед собой. И в руках были топоры. Пуст Чесотка вжал голову в плечи и огляделся. На улочках, ведущих к сходной площади словно из ниоткуда появились смердуновцы с серпами, вилами и кольями.

— Всё, гад, получи! — прошипел Ражий и коротко взмахнул левой рукой. Это был его лучший приём, который непременно срабатывал. Но не сейчас: староста, повалив Брана, прикрыл собой. Нож, вылетевший из рукава вожака, вонзился в плечо старосты.

— А ну, за работу, пахари! — по-медвежьи рявкнул Высь, одним прыжком с крыльца оказавшийся перед Хохарем. Свистнула дубинка, хотя крестьянин проворно отпрянул, из глубокой царапины брызнула кровь, шипы разорвали рубаху от ворота до подола.

— Стервец! — взъярился Мухомор. — Справную вещь испортил!

Страшный удар обухом в бок отбросил Хохаря на несколько шагов под колёса повозки. Сходная площадь огласилась лязгом самодельного оружия, визгом ватажников, уханьем рассвирепевших смердуновцев. Кони, испуганные шумом и почуявшие запах крови, принялись биться и ржать, множа сумятицу.

Стычка не затянулась надолго. Кузнец Славко Клешня, с молотом на плече подошёл к Брану.

— Всё, учитель. — деловито доложил он. — Восемнадцать ихних положили, шестерых — не успели, те оружие бросили, пришлось в полон брать.

— Пострадавшие?

— Убитых нет. Двенадцать… — кузнец покосился на старосту. — Тринадцать раненых.

— Пленных — пока в сарай. — распорядился Бран. — Нашими ранеными сейчас мы со знахаркой займёмся.

Он хмыкнул, заметив, как вокруг заплывшего глаза Клешни растёт густо-фиолетовая тень: — Орёл! Красавец! Теперь ни одна девка не устоит. Жаль, у красоты век недолог — поболит, позеленеет и за неделю сойдёт. Да не насмехаюсь я, приложи что-нибудь медное…

… — Ну, что там, как? — взволнованная Мста схватила Брана за рукав, затеребила. — Я и Рыжий тут чуть с ума не сошли — зачем заставил нас сидеть взаперти? Кстати, Карр не послушался и улетел в окошко.

— Ничего интересного. — неохотно ответил Бран. — Подрались, как и ожидалось. Мы отделались лёгкими царапинами, ворью досталось сильнее. Старосту ранили, будем лечить. Помоюсь-ка…

Он взял полотенце, перед тем как выйти во двор сказал, не оборачиваясь: — Да, девочка, тут вот что вышло… Вожаком у разбойников был Хохарь Ражий, ну, тот самый… Конечно, лучше бы его было взять живым, расспросить насчёт твоей мамы. Да вот беда — Высь Мухомор под горячую руку так гада приложил, что тот больше ничего не скажет. Прости, не досмотрел.

Бран скрылся за скрипнувшей дверью, пёс юркнул за ним. Мста окаменела, глядя сухими глазами в одну точку.

5.

— Без знамени теперь никак нельзя. — строго сказал Жмых Голота.

— Чего это? — удивился Высь Мухомор. — Какого-такого знамени?

— Ну как же! Что произошло-то? Драка пьяная? Разбой? Не-не, братцы, так разумею, что настоящее восстание. А мы кто теперь? Повстанцы, борцы. Только что Братство образовали. Так значит, свой знак должен быть. Тем более, назад пути нет, придётся соседей подымать, вот и явимся к ним под собственным стягом.

— А чего, правильно. — подумав, согласился Высь. — Только что рисовать на знамени Братства? Багровое око на чёрном, как в старое время? Не знаю…

Крестьяне повернулись к Брану. Тот оторвался от бумаги, на которой что-то торопливо строчил, и вопросительно поглядел на них.

— Слыхал, о чем толковали, учитель?

Бран кивнул.

— Чего присоветуешь?

— Дело важное и нужное. Сообща решать надо.

— Сам-то как думаешь?

— Полагаю, лучше старого доброго чёрного цвета не выбрать. Для многих памятен, в бою виден издалека, да и в мирное время не потеряется.

— Согласен. — одобрил Жмых. — А рисунок?

— Луна! — внушительно сказал Высь. — Посерёдке. Полная. Серебряная. В знак чистоты помыслов.

— Замечательно. — сказал Бран.

— Скажу бабам, вышьют к завтрему. — пообещал Мухомор. — И хорошо бы еще белые лунные кружочки на одёжу и шапки… Чтоб своих отличать.

— Точно!

— Не мешало бы подумать, — сказал Яр Хмурый, — как будет устроено Братство. А то знамя утверждаем, а о главном не поразмыслили.

— Поразмыслили. — возразил Бран и протянул собравшимся мелко исписанные карандашом листы.

Уроки Брана

Устройство Братства

Братство состоит из троек. Тройки образуются из связанных личной дружбой участников Братства. Тройку возглавляет избранный ею младший вождь.

Тридцать три тройки составляют сотню, Для руководства ею назначается средний вождь.

Из десяти сотен состоит тысяча, руководит которой назначаемый старший вождь.

Старшие вожди составляют Совет Братства.

Верховное руководство Братством принадлежит вождю, избираемому представителями от каждой сотни раз в четыре года. Решения вождя обязательны для всех братьев.

Вступление в Брастство происходит после прохождения полугодичного испытательного срока.

Пополнение рядов Братства происходит через поручительство двух братьев для каждого вновь вступающего. Поручители отвечают самой жизнью за нарушение законов Братства, совершенное их подопечным как во время испытательного срока, так и по вступлении в Братство.

— О, как! — поразился Жмых Голота. — В Братстве еще трёх десятков не наберётся, а он уже о тысячах рассуждает!

— Всё правильно. — одобрил Видимир Обстоятельный. — У того, кто не смотрит в завтрашнее утро, сегодняший вечер будет последним.

— Что будем с пленными грабителями делать? — спросил Славко Клешня. — Не держать же в сарае до скончания веков. Сидят там, хлеб с бульбой трескают. Одни расходы на них.

— А есть какие-то сомнения? — пожал плечами Бран. — Убитых где зарыли? На болоте? Вот и этих шестерых туда же.

— Э, Бран, ты чего? — поразился кузнец. — Тех-то в драке побили, а эти — живые.

— Жизнь — легко исправимый недостаток. — сухо сказал Бран. — Никто не заставляет их заживо в топь кидать.

— Нет. — решительно закрутил бородой Клешня. — Не по-человечески. Нельзя так.

— А как «льзя»?

— К работе их надо приставить. Исправятся, поймут, что такое честная жизнь.

Бран с неподдельным любопытством воззрился на Славка: — Хочу попросить об одной услуге. Крынка разбилась вчера, перекуёшь в новую?

— Да ты чего?! Как это?

— А что — раз-раз и готово. Так не примешься за переделку черепков в новую посудину, кузнец? Невозможно, говоришь? Странно, ведь берёшься же за перековку души головореза в сознание честного человека. Ну ещё бы, это куда проще.

— Не согласен. — упрямо гнул своё Славко. — Распределим по дворам, отдадим в работы, приглядывать будем, чтоб не разбежались. Среди них один — вообще сосунок, что ж малого человеком не сделаем?

— Поговорку про то, что горбатого могила выпрямит, слышал? Смотри, под твою ответственность. Что у нас ещё на сегодня?

— Вроде бы всё. — неуверенно сказал Ясень Близнец. — За полночь уже, пора расходиться. Солнце встанет — новые дела появятся.

— И то правда, спать пора. — поддержал Жмых Голота. — Вишь, девка совсем иззевалась.

— Ничего не иззевалась. — возмутилась покрасневшая Мста. Все засмеялись, принялись вставать из-за стола, прощаться, покидать избу. Яр Хмурый вышел проводить крестьян.

— В самом деле, что-то в сон клонит, просто сил нет. — пробормотал Бран. Ворон одобрительно хмыкнул с верхней полки в углу.

— Карр, — сказала птице Мста, — знаю, что верховодишь местными воронами. Будь добр, передай, что для них снедь появилась, пару дней кормиться смогут.

Ворон вопросительно взглянул на девушку.

— Сухую осину у Хомячьего буерака знаешь? Ну, где промоина? Туда пусть и летят.

Бран поперхнулся, долго кашлял, потом потрясённо протянул:

— Так вот для чего ты выпросила труп Хохаря Ражего…

6.

Начальник губернской стражи порядка и благочиния угрюмо смотрел на воеводу Кромешу.

— В толк не возьму, при чём тут военные? — пожал плечами Кромеша. — Подавлять недовольство — прямая обязанность стражи. А приказывать войску…

— Да не приказываю я. — досадливо поморщился начальник губернской стражи. — Прошу войти в положение. Дело-то крайне сложное. Видишь ли, в Смердуны уже ездили… как бы выразиться… в общем, сознательные подданные, убеждённые свободолюбцы и народоправцы.

При этих словах воевода ухмыльнулся.

— Ну да, ну да, две дюжины крепких ребят при дубинках, кистенях, ножах. — закивал начальник. — Так вот, похоже, что их там ждали. Восемнадцать прихлопнули, устроили каторгу пятерым, уцелевшим и впоследствии сбежавшим, один пропал без вести.

— Лихо. — признал Кромеша.

— Теперь понял? Так что в Больших Смердунах самый настоящий мятеж, бунт против государства. Не случайный мордобой, а «осознанное сопротивление власти, совершённое сплочённой группой злоумышленников». Статья сто семь, раздел «а» уголовного уложения. Смекаешь? Братство какое-то создали, знамёна пошили. Послать туда стражников с плетями? Поздно. Надо сорняки с корнем вырывать.

— Добро. — согласился Кромеша. — Убедил. В Матюкалинске стоит пятый полк внутренних войск. Прикажу — отправят отряд в Смердуны. Только перед тем сам реши все вопросы с Поползаем. А то знаешь…

— За это не волнуйся. — заверил воеводу страженачальник. — Завтра же тебе доставят все бумаги с подписями и печатями.

Они пожали друг другу руки, воевода неспешно удалился.

Начальник губернской стражи порядка и благочиния пролистал записную книжку, хмыкнул, потер тройной подбородок, позвонил колокольчик. Тут же перед его обширным столом неслышно образовался порученец в новеньком сером кафтане со знаками различия десятника.

— В подвал. — коротко распорядился страженачальник. — К шестьдесят четвёртому.

В келье 64 пыточного подземелья перед начальником губернской стражи предстал Зор Меньшой. Он увидел на жирной физиономии самодовольного старика изумление, сменившееся удовлетворенной улыбкой.

Зор словно состарился, ссохся на голодном тюремном пае. Редкая бородка топорщилась во все стороны, в волосах запутался мусор. Из дыр бурой конопляной дерюжки серела грязная, шелудивая кожа. Пахнуло смрадом немытого тела. Начальник сморщился: — Фу! Видно, тюрьма — не дом родной. Воняет от тебя, заговорщик.

Зор через силу зашевелил потрескавшимися губами: — Чего хочешь, старик?

Приметив, что узник холодно усмехнулся, начальник губернской стражи опустился на табурет, уперся в колени ладнями-оладьями: — Договоримся? Ты излагаешь всё об измене, а я сохраняю твою жизнь избавляю от мучения! Назови заговорщиков.

— Никаких заговорщиков не ведаю, в одиночку хотел пришибить Поползая.

— А что скажешь на пытке?

— То же. — равнодушно отвечал Зор Меньшой, решив умереть, но не выдать товарищей.

— Приступайте! — сладко проворковал начальник.

Вольнонаёмные истязатели-вастаки подскочили к Зору, без каких-либо окриков и грубости содрали с него отрепья. Начальник укоризненно поцокал языком, увидев врождённую жилистость, крепость узника. Подумал, что того мало морили, на пытке будет держаться. Один из заплечных умельцев разжал зубы заключенного, сунул Зору в рот горлышко воронки и принялся заливать «сыворотку правды». Чтобы не захлебнуться, Меньшой был вынужден проглотить горькую жидкость. Второй палач сноровисто приввязал колючими веревками к тяжелому засаленному бревну ноги Зора. Ручные цепи были сняты, руки связаны за спиной, а конец каната перекинут через потолочную перекладину. Зор невольно подивился, необычайной скорости и ловкости, с какой всё было сделано.

— Приступайте, малыши. — возбуждённо пропел начальник. — Сейчас зелье подействует и пташка запоёт.

Веревка натянулась, Зору стало больно, когда руки стали выворачиваться в суставах. Но это оказалось всего-навсего пробой. Палачи вопросительно уставились на начальника.

— Ну?

— Баранки гну. — огрызнулся Зор.

Начальник щёлкнул пальцами, веревка потянула связанные за спиной кисти вверх, суставвы хрустнули. Заключённый прогнулся вперед. Из-за головы показались опухшие кисти рук. Лицо Зора исказилось и налилось лиловой кровью, на лбу вздулись тёмно-синие жилы. Начальник издал крысиное хихиканье. Привычное томное наслаждение чужой болью охватил его.

— Ну как, милый мой, — вопросил он с глумлением, — уютно ли на дыбе? Бунтовать вздумал, скотина! На власть покуситься возмечтал? Тайные сборища устраивал? Да куда тебе, щенок, ублюдок сучий!

На Зора начинала действовать отрава. Мучительно хотелось говорить, рассказывать всё. В ушах взрывались гулом слова начальника, перед глазами всё расплылось густым кровавым туманом, тошнота заполнила рот солёной слюной, пот ручьями потекли груди. Перед беспамтством в сознании зло сверкнуло твердое и лютое: «Молчать!»

— Довольно! — разочарованно проблеял начальник палачам-горцам, заметив, что Зор потерял сознание. — Дохляком оказался, а с виду крепок… Суньте под нос банку с едкой солью, пусть опомнится. Эх, зря зелье истины пропало! Ну, да ничего, завтра повторим!

Но пытку продолжить не удалось. Зор метался в горячке, впал в бред. Начальник губернской стражи изысканно сквернословил, орал на палачей.

— Его нэ от питка бальной, да-а. — невозмутимо отвечал истязатель. — Его бальной савсэм от другой хухыр. Прастыл, внутри-и жарко кысар савсэм. Лэчи-ит нада, быргуд за, идам..

— Какое, ёж вам в зад, леченье! — рассвирепел начальник. — Прирезать козла что ли? Нет, нельзя. Ниточку потеряем, а клубок разматывать надо. Собаке врачевания неположено, сама исцелится. В тёплую келью его, да не в общую, а в одиночку. А там еще раз допросим, уже с горящими веничками.

7.

— Вот, спаситель мой, знахарка сказала, что завтра-послезавтра можно будет снять повязку. — бодро сказал Бран. — Подтверждаю. Но отвар кроличьего корешка будешь пить десять дней. Ничего, что горький, не морщись, потерпишь. Зато кровь обновляет и восстанавливает просто жуть как хорошо. И еще принёс пряники к чаю, Мста испекла.

— Значит, лешелюбская власть нам отныне не указ… — задумчиво сказал староста. — И кто будет теперь в Смердунах за старшего?

— То есть как это — кто? — удивился Бран. — Есть сомненья? Говорю же — через денёк станешь здоровее прежнего, вот и вернёшься к своим обязанностям.

— Да я ведь лешелюбский холуй. Таким не доверяют.

— Тьфу! — Бран в сердцах поднялся со скамьи. — Ну, взрослый, вроде бы, мужик, борода с сединой, а как ляпнет что, так хуже несмышлёного ребёнка, право. Пойду лучше от греха подальше. Только дай сперва подушку поправлю, спи больше. И не забывай насчёт кроличьего корня, жене твоей накажу, чтобы проследила.

— А это что за рукопись?

— Денёк-другой всё равно придётся полежать, вот и почитаешь. — ответил Бран. — Расписал для тебя, что в Смердунах можно сделать. К примеру, приняться за раскопку Хухрынькина торфяника. Дешевое топливо под самым носом. Да и потом — зачем лес-то на дрова переводить? Насчёт маслобойки смекни. Да и со свечной мастерской, полагаю, подсуетиться можно. В общем, полистай. До завтра.

У ворот старостиной усадьбы выходящего Брана поджидали встревоженный Ждан Ратник и понурый Славко Клешня. Бран вопросительно глянул на них.

— Ну! — Ждан ткнул кузнеца в бок. — Давай докладывай, куда твои подопечные подевались, человеколюб хренов.

Славко, пряча глаза, стал неохотно рассказывать. Сегодня с утра выяснилось, что пятеро взятых в плен головорезов устроили подкоп в сарае и бежали. Шестой, Пуст Чесотка, отказался от побега, был избит подельниками и брошен. Бран безнадёжно махнул рукой и, не говоря ни слова зашагал по улице. Ждан и Славко последовали за ним.

— Ну, пёс с ними, с теми уродами. — виновато гудел Клешня, разводя мозолистыми ладонями. — Но в парне-то совесть, видно есть, не ушёл же, говорит, что с нами остаться хочет.

Бран остановился, повернулся, ухватил Клешню за пуговицу: — Пёс с ними, говоришь? Допустим, на этот раз обойдётся. Разбежались, попрятались, будем надеяться, что никого не наведут на Смердуны. Да видишь ли, добрая душа, перевоспитатель наш, раз на раз не приходится и мягкосердечие твоё может таким боком выйти, что…

Он сердито сунул кузнецу оторванную пуговицу: — Пришей…

— …и скройся с глаз долой. — добавил Ждан. — В кузнице дел полно, заготовки для топоров ждут. Забыл?

Славко с облегчением вздохнул и поспешил прочь. Бран сорвал огурец с плети, опутавшей старостин плетень, с хрустом разгрыз.

— Пять годков в военном училище… — задумчиво сказал Ждан, глядя вслед Клешне. — Восемнадцать лет службы… Намекаю, что в военном деле кое-что смыслю. Так вот, с моей скромной точки зрения настало время властям нас вразумлять. Конницу вряд ли станут посылать — хлопотно, да и не нужно. Самая большая пехотная войсковая часть стоит, насколько помнится, в Матюкалинске. Рядовых срочной службы, полагаю, на карательные вылазки отправлять не будут, сколотят сборный отряд из наёмников и десятников. Пообещают двойное жалование и те хоть мать родную на виселицу вздёрнут. Повозками доковыляют к нам за пару дней. Так что…

— Ммм? — спросил Бран с полным ртом.

— Если не хотим, чтобы зачинщиков повесили в Поползаевске, мужиков отправили на каторгу, а баб перепороли прямо в Смердунах, надо уходить в лес. Отрядом. С оружием.

— Ммм… — произнёс Бран.

— Так я прямо сейчас и займусь?

— Ммм! — сказал Бран.

8.

Бран сидел на поваленной берёзе в густых зарослях у Хомячьего буерака.

— Спасибо вам огромное за то, что согласились выполнить поручение. — говорил он. Воронья стая, разместившаяся рядом внимательно слушала его слова, перетолмачиваемые Карром.

— Вот оно, письмо. Зашито в маленький мешочек с ленточкой. Наденем кому-то из вас на шею. Если гонец по какой-то причине не долетит, один из сопровождающих снимет мешочек, наденет на себя и стая отправится дальше. Письмо должно быть доставлено в любом случае. Карр, переводи.

Ворон закаркал.

— Лететь вам предстоит к Железным холмам, это на закатно-полночной стороне. Знаете? Ну, чудесно. Есть там Одиноая Гора. Тоже ведаете? Ай да молодцы! Под горой лежит королевство робов, длиннобородых коротышек-кузнецов. Особо бояться их не нужно, птиц они уважают. Думаю, удобнее всего будет доставить письмо охране у ворот, а те передадут кому нужно — робскому предводителю Глауфу. Если будет ответ, принесёте таким же образом. Всё ли понятно?

Вожак стаи разразился гортанным клёкотом. Карр склонился к уху Брана.

— Конечно, подтверждаю. — сказал Бран. — Братство заключает с воронами нерушимый союз на вечные времена. Ни один мальчишка не бросит в вас камень и не разорит гнезда. Никто не прогонит вас от жилищ. Всё, чем питаются вороны, но что не съедобно для людей — ваше. Переводи Карр.

Вожак удовлетворённо каркнуд, степенно подошёл к Брану и вытянул шею. Бран осторожно надел ленточку на птицу, пригладил пальцем перья.

— Счастливого пути, друзья! — пожелал он. — Возвращайтесь невредимыми и здоровыми!

Шумно хлопая крыльями, стая вздетела, описала круг над буераком и, набирая высоту, унеслась прочь.

Карр что-то пробурчал.

— Знаю. — ответил Бран, поднимаясь и отряхивая штаны. — Вот через неделю и будем ждать. Только где мы окажемся в ту пору? Сомневаюсь даже, что сегодняшней ночью будем спать дома…

Он вышел узкой тропкой к сухой осине, побыстрее миновал её, стараясь не смотреть в ту сторону: останки Хохаря Ражего выглядели жутко.

Уроки Брана

Об Одинокой Горе

Одинокая Гора (Erebor, Dorozjindor) расположена в гряде изобилующих рудами Железных Холмов, однако стоит обособленно, окружённая безлесными степями, отчего и названа так.

Робов туда привёл в 1999 году Третьей Эпохи Траин Первый, сын Наина. Основанное им королевство стали называть Подгорным, а его самого — Подгорным королём или Королём-под-Горой. В его правление был найден огромный драгоценный Камень Камней, или Сердце Горы.

В 2770 году огнедышащий змей по прозвищу Золотистый Дым прослышав о богатствах робов, напал на их королевство. Спаслись лишь немногие робы, в том числе внук Траина Первого Торин Дубощит. А змей заполз в подземные покои робов и залёг там на куче сокровищ.

Лишь в 2941 Торин Дубощит по наущению колдуна Пепелюка, известного на закате под именем Гэндальф, и при помощи мохноногого карлика проник через тайный ход под Одинокую Гору. Однако змей обнаружил робов. Отряда Торина Золотистый Дым не смог уничтожить и в отместку сжёг Озёрный Город. Во время налёта этот последний в Нашем Мире змей был убит. Торин также погиб в последовавшей затем битве.

Робы вновь заселили освобождённое от змея Подгорное королевство. Некоторое время им правил Даин II Железная Пятка…

Во время Войны Кольца Чёрные отряды, состоявшие большей частью из чертей и вастаков, трижды пытались ворваться в Подгорное королевство. Обороняя Одинокую Гору, король Даин II пал в бою. Робы не стали возрождать королевскую власть и избрали верховным старейшиной Глауфа Рассудительного.

После Войны Кольца робы Подгорного Королевства объявили себя союзниками победителей, но никогда не проявляли особого рвения в укреплении союза.

Глава 5

На Чистоград

1.

Мычанье трубы разорвало ночную тишину и заглохло в лесу, где собрались восставшие.

— Тихо! — сказал Бран, вслушиваясь и движением руки останавливая соратников. За звуками трубы послышался надрывающийся голос глашатая. От имени «Большерунийского правительства» он предлагал бунтовщикам разойтись по деревням, предостерегая: в случае неподчинения все после второго сигнала будут рассеяны и истреблены силой оружия.

Несмотря на требование Браном тишины, ответом глашатаю стало угрожающее рычание, вырвавшееся из груди каждого повстанца. Но объявление повторилось.

Бран стоял молча, напряженно размышляя. Лицо его было мрачно и сосредоточено, он словно оцепенел. Наконец Учитель тряхнул головой и обратился к товарищам:

— Вступим в бой почти безоружными и в малом числе — погибнем. А они только этого и ждут. Легче затоптать искру, чем разгоревшийся из неё костёр. Нельзя позволить, чтобы искра нашего восстания была затоптана. Будем отступать через трясины. Они считаются непроходимыми, но другого пути нет. Проберёмся в Заболотье, где враг нас не ждёт, малыми отрядами. Там-то и разгорится большое пламя войны против лешелюбов.

Видя решимость собратьев идти в бой, Бран мягко, но настойчиво сказал:

— Именем нашего дела — ведите людей через топи. Смурень — на Писюковку, Ясень — на Сутулово, Высь Мухомор — вдоль камышей на Кузюзяки! Подымайте тамошних селян, присоединяйте к своим отрядам и двигайтесь на уездный посёлок. Ждан, а твои бойцы пусть пока останутся. Отвлечём карателей.

— Я останусь, — сказал Ясень. — Если я погибну, ты продолжишь наше дело, а вот ежели ты погибнешь — всему конец!

— Уходи Учитель и уводи наших! — воскликнули несколько крестьян. — А уж мы останемся с Ясенем!

Бран ответил дрогнувшим голосом: — Спасибо, братья! В другой раз, возможно вам придётся принять удар на себя. Но сейчас — другое дело, карателям приготовлен подарок, надо его преподнести. За меня не тревожьтесь, всё будет в порядке.

Бран стоял и смотрел за тем, как отступавшие в топи повстанцы растворялись в голубой полутьме. Когда стихло хлюпанье ног по воде, повернулся к Ждану и озабоченно сказал: — Полнолуние… С одной стороны — хорошо, надеюсь, никто не провалится в трясину. Но с другой — хуже некуда, преследователи могут увидеть и настигнуть. Так что надо задержать врага, сколько можно. Выходить из осинника и подставляться под стрелы нельзя, деревья — наши друзья и защитники. А вот карателей, приближающихся к лесу, наоборот, будет отлично видно. Постараемся нанести им как можно больший урон. Горшки, какие перед уходом заготавливали, целы?

— Здесь. — сказал Ждан. — Что в них?

— Льняное масло. — ответил Бран. — Смола, сера, селитра, ещё кое что… Осторожнее, не разбейте. Видите фитили? Так вот, когда каратели подойдут на расстояние броска, поджигайте и швыряйте. Цельтесь в вояк точнее, но коли им под ноги угодит, тоже неплохо.

— Дельно придумано… — проворчал Ждан, первым поднял глиняную посудину и взвесил её на руке. — Готовьтесь, мужики.

Еще раз взвыла труба. На залитом лунным светом предлесье обозначилось движение. Построившись в три цепи, каратели с копьями наперевес и с наложенными на луки стрелами неспешно двинулись к осиннику.

Ждан, обернувшись, сказал:

— Запаливайте!

Послышалось щёлканье искрил.

Кто-то из надвигающейся цепи закричал:

— А ну-ка, выходите дрисливые землеройки! А ну…

Но он не успел закончить: Ждан с громким уханьем метнул глиняный кувшин. Фыркая рассыпающим искры фитилём самодельный снаряд описал дугу и разбился о щит наступавшего карателя. В мгновение поднялся в небо столб пламени и дыма. Каратели в ужасе отскакивали от живого факела, который вопя от чудовищной боли заметался в их рядах.

И тут же полетели другие горшки. Каратели с обожженными лицами и руками, ослепленные, начали беспорядочное отступление.

— Ух, ты! — сказал Жмых Голота. По его лицу бегали багровые сполохи. — Отбились! Славно.

— Не отбились. — возразил Бран. — Они придут в себя, и, когда испуг сменится озлоблением, снова нападут.

— Швырять больше нечего. — чётко, по уставному, доложил Ждан.

— А и не надо. — ответил Бран. — Отступаем, теперь времени должно хватить. Но и терять его впустую нельзя. Вперёд! Мста, держись рядом со мной.

Жмых Голота первым двинулся по пути, отмеченному жердями с пучками соломы наверху. Он тщательно ощупывал жердью обросшие травой кочки, тыкал ею в лужи. Славко Клешня шёл последним, вырывал вехи и с силой разбрасывал их в стороны, чтобы преследователи не смогли найти пути.

Бран огляделся. Болото, залитое лунным светом, выглядело зловеще.

— Возьму-ка тебя на поводок. — сказал Учитель Рыжему. — И сам гляди под но… под лапы. А то тут опасно. Шаг налево, шаг направо и…

Рыжий не возражал.

Когда за спиной осталась добрая тысяча шагов по болоту, в оставленном повстанцами осиннике раздались отдалённые яростные вопли.

— Орите, орите. — ухмыльнулся в бороду Славко Клешня. — Полопайтесь там от злости. А ещё лучше — суньтесь в трясину, гниды, утоните, кто не сгорел.

И швырнул в камыш очередную вешку.

По болоту пришлось двигаться всю ночь. Только невиданным везеньем можно было объяснить то, что ни одно облачко не закрыло полную луну. Решительно никакой возможности присесть и отдохнуть не было. Более того, даже остановившись на короткое время повстанец чувствовал, как ноги медленно начинают погружаться в топь.

Неудивительно, что, добравшись с первыми лучами солнца до твёрдой земли Заболотья, мятежные смердуновцы плашмя падали на траву и тут же забывались в непробудном сне.

— Голыми руками брать можно! — возмутился Ждан Ратник, глядя на неподвижные тела спящих крестьян.

— Некому брать. — успокоил его Бран. — Нас тут не ждали. Так что пусть люди немного отдохнут.

На плечо Учителя опустился, хлопая крыльями Карр, принялся ворчать и булькать. Бран кивнул: — Спасибо, всё ясно. Значит так, Ждан, сейчас отдыхаем, потом движемся к поместью за холмами.

Четырьмя часами позднее отдохнувший отряд Брана и Ждана остановился у ворот одного из многочисленных имений, принадлежавших Леню Поползаю. Оно, как и следовало из разведывательного донесения Карра, располагалось за живописным холмом, меж двух дорог в полутора верстах от болота.

Бран подёргал верёвку у ворот поместья, обнесённого высокими стенами. Послышался звон колокольчика и вялый собачий лай, услышав который Рыжий пренебрежительно тявкнул. Лай стих. Старый привратник, шаркая подошвами по кирпичной вымостке двора подошёл к воротам, бормоча: — Ну, кого несёт? Недавно же вышли на работы, а уже возвращаются, бездельники… Тоже мне, работнички хреновы…

— Не сердись, уважаемый. — вежливо сказал Бран. — Мы из Больших Смердунов. Подняли восстание, дрались со стражниками, потом с карателями. Открой, пожалуйста.

— Ага. — жизнерадостно дополнил Клешня. — А не откроешь, сморчок старый, — ворота выломаем и засов тебе в зад воткнём.

Услышав это обещание, увидев в окошечко отряд усталых, странно вооруженных людей, почуяв исходящий от них запах тины, привратник оцепенел с выпученными глазами.

После минутного молчания Ждан, вышедший из себя, рявкнул: — Ну, всё! Ребята, кроши калитку!

Это оказало на привратника волшебное действие, он мгновенно отодвинул засовы, распахнул створки.

— Добро пожаловать! Проходите, размещайтесь, отдыхайте.

Едва последний из повстанцев вошёл в имение, Ждан Ратник распорядился надёжно запереть ворота, приставил к ним трёх охранников, а остальных провёл на площадку перед господским домом, обсаженную соснами.

Там Ратник устроил смотр небольшого отряда. Всего в нём оказалось двадцать девять человек, считая самого Ждана и Учителя.

Бран, сидел на каменной скамье и с болезненным мычаньем стягивал мокрые сапоги с натёртых ног. Ждан сообщил ему итоги подсчёта.

— Нет и трёх десятков. — вздохнул Бран. — Искорка… Но ведь не затоптали же её, а? Бывало, что и из меньших искр возгоралось пламя! Жмых, друг мой передай здешнему управляющему, что мы никому не причиним никаких обид. Пусть не опасается грабежа и воровства. Но еда нам понадобится, всё оружие, какое имеется — возьмём.

Вскрыв продовольственные склады поместья, восставшие получили еду для подкрепления сил. Ждан разрешил выпить немного пива, но строжайше запретил злоупотреблять им.

— Всем в баню! — распоряжался Ждан. — Одежду выстирать и починить. Бороды желательно сбрить: мохнорылость крестьянину позволительна, а воина не красит.

Солнце поднялось уже высоко, согревая поместье и окрестные холмы. Бран собрал всех батраков поползаевского имения на площадке. Их оказалось около двадцати. В спокойной и проникновенной речи он объяснил работникам причины восстания. Он постарался как можно доступнее поведать о причинах, по которым лопнуло терпение смердуновцев.

— Рунскую душу закатные народы называют загадкой. Какая там загадка? Всё просто: «Чужого не возьму, а своего не отдам. Хочу жить по своим обычаям, завести семью и обеспечить её, растить детей, не боясь за их будущее. И погулять в праздник тоже хочу. Так, как мне нравится». Вот и разгадка, простая и понятная. Мы, рунцы, доброжелательный, терпеливый и спокойный народ. Уважения к себе, права хозяином жить на своей земле вот и все, чего просил рунский народ. До сих пор просил… Лопнуло терпение! Больше не просим и даже не требуем. Бессмысленны разговоры с теми, кто считает нас быдлом и скотом. Кто хочет победить и жить по-человечески или героем пасть на поле брани с мечом в руках, кого не пугают кровь и пот войны против лешелюбов, тот последует за нами!

Бран закончил. Наступило молчание. Мста заметила, как пожилой батрак смахнул слёзу с глаз.

— Да чего там! — хрипло сказал он. — Всё правильно — хватит горбатиться на гадов! Все соки выжимают из нас, а потом выбрасывают как падаль на свалку! Зачисляй к себе!

Остальные ответили согласными восклицаниями. Вооружившись топорами, вилами и косами, два десятка батраков пополнили отряд. Пятью мечами и щитами, найденными на вилле, Ждан вооружил бойцов, назначенных им десятниками.

2.

К ночи Бран вывел хорошо отдохнувших повстанцев с поместья. Окольными тропами, через поля и пастбища они направились к Очумеловке. Там они забрали продовольствие в лавке местного торгаша и получили пополнение в числе тринадцати очумеловцев. До утра Бран и Ждан вели отряд с предусмотрительностью и отвагой настоящих воевод.

Им встретилась пара крестьянских телег с сеном. Сидящие на них мальчишки проводили отряд вооруженных чем попало людей изумлённо-испуганными взглядами. Когда восставшие углубились в пустоши Заболотья, то заметили лишь одинокого пастуха с маленькой отарой овец, что паслись среди колючек. Некоторое время до них доносилось жалобное блеяние.

С первыми лучами солнца они вернулись к Большому Болоту, но уже у западного его края, где оно считалось почти непроходимым. В тёмно-сером летнем небе засветились розовато-лиловые перистые облака. Постепенно белея, они уплывали на юг. А на болото излились потоки яркого солнечного света, под которым всеми оттенками изумрудно-зелёного цвета заиграли щетина камыша, пышные, но низкорослые кусты, редкие деревья на островках. Зеркальная поверхность воды заблестела, по ней пробежали радужные блики.

— Красиво. — признал Славко Клешня. — Но всё равно не возьму в толк, зачем нам возвращаться туда?

— Подумай хорошенько. — посоветовал кузнецу Ждан. — Один раз мы перешли болото, так? От нас такого не ожидали, верно? Проведав, что мы здесь, обозлённые каратели обошли трясину кругом. Они обязательно попытаются окружить нас и уничтожить. Но вряд ли им в голову придёт, что мы вновь полезем в топи.

Бран согласно кивнул. Он решил после недолгого раздумья послать Клешню с пятёркой наиболее ловких повстанцев разведать дорогу.

Все было сделано в строгом соответствии с его распоряжением. Славко вернулся через три часа и сообщил Учителю, что тропа, обнаруженная в болотах, тянется примерно на версту, потом переходит в узкую тропинку, которая ведет к большому сухому острову.

— Там-то мы и укроемся. — довольно сказал Ждан. — Лучшего места природа не могла бы подарить. Безопасно и неприступно, вполне можно продержаться, пока подойдут подкрепления. В путь!

До острова и обратно девяносто два повстанца сходили трижды — им пришлось перетаскать на самодельных носилках весь запас продовольствия. Остров густо оказался заросшим большими ивами, тополями, берёзами. В некоторых местах кустарник был вообще непроходимым, оттуда вытекал чистый ручей.

— Рубить толстые прутья и резать камыш. — приказал Ждан. — Сделаем шалаши на случай непогоды. Собирать хворост и разводить огонь.

Он выставил небольшое охранение у тропинки, ведущей к острову, посоветовав натыкать по обе стороны тропы заострённых кольев, чтобы укрепить убежище с единственной уязвимой стороны.

Лишь когда всё было выполнено и придирчиво проверено Жданом, тот разрешил послеобеденный отдых.

— Ночами — дерёмся и шляемся, днём — дрыхнем. — сонно проворчал Славко Клешня, вытянувшись на сочной траве во весь богатырский рост. — Этак скоро совсем совами станем, ухать начнём, мышей ловить… ладно, лишь бы не дятлами… хр-р-р…

Повстанцы, утомленные переживаниями и ночными походами, быстро уснули. На острове воцарились покой и тишь.

— Отдохни. — посоветовал Бран Ждану Ратнику. — Я побуду с часовыми у тропы, потом разбужу тебя, смените нас.

Он молча просидел на толстом ивовом корне почти два часа, почти не мигая, смотрел на густую стену камыша и о чём-то размышлял. Охрана вяло переговаривалась полушёпотом. Вдруг один из повстанцев приложил палец к губам, встал и прислушался. Ему почудился какой-то шум. Бран насторожился, однако ничего не услышал, кроме легкого шороха ивовой листвы. Он бесшумно приблизился к поднявшим с самодельные луки товарищам.

— Идут. — едва шевеля губами, шепнул один из них. — Каратели, да?

Из-за камыша долетели плеск и хлюпанье воды под ногами, неясные голоса.

— Так быстро отыскали нас? Плохо… — с беспокойством сказал Бран. — К оружию, братья!

На острове послышался шум, повстанцы под началом Ждана хватали оружие и строились в боевой порядок. В считанные каждый занял свое место в строю. Вдруг из раздвинувшейся стены тростника показался человек с заткнутыми за пояс полами накидки, с заплечным мешком и копьём в руке. Он осторожно вел под уздцы лошадь. Человек, потрясая копьём над головой, воскликнул со смехом:

— Не ждали? Поди, угощение не приготовили, лодыри?

— Смурень! — воскликнул Ждан. — Нашли-таки нас, парни!

— Да не один я! — радостно орал Смурень. — С Ясенем! Высь Мухомор тоже тут!

Бран, разбрызгивая болотную воду подбежал к Смуреню и крепко обнял его: — Ну, здравствуй, дорогой ты мой! Уж не надеялся так скоро свидеться!

— И не надейся! — беспечно отвечал Смурень. — От нас так просто не отвяжешься.

Из камышей начали цепочкой выходить воины из отрядов Близнецов. Они приветственно махали руками, выбирались на покрытый травой берег острова. Им навстречу спешили ждановы бойцы. Приветствия, восклицания, вопросы, ответы сливались в сплошной гул: — «Ну, здорово!», — «Как ты, сосед?» — «Как Чага Сухарь?» — «Погиб, бедолага!»-«Неужто?..» — «Да, понимаешь, стрела в грудь угодила… Захоронили у рощи…» — «А Груздь?» — «Да вот же он» — «Эй, привет, Груздь!» — «Как нашли нас?» — «Как сюда пробрались?»

Когда шумные приветствия притихли, в костры подбросили дров, нарезали хлеб и сыр, в котлах забурлила похлёбка с собранными по дороге грибами и компот из найденных на острове ягод.

Уплетая похлёбку, Близнецы с набитыми ртами, перебивая друг друга рассказали Брану и Ждану всё, что произошло с ними. Их отряды, выйдя из болота, обходными путями достигли деревень Писюковки и Сутулова. Там к ним присоединились земледельцы, вдохновлённые примером смердуновцев. Семеро из них были верховыми. Потом Высь Мухомор нагнал их, двигаясь из Кузюзяк. К нему привела двенадцать человек молодая крестьянка Внята Тихая.

Бран внимательно посмотрел на сидящую у их костра Вняту. Крепкая, в ладно сидящей на ней мужской одежде, она сразу понравилась Брану: на вопросы отвечала коротко и точно, пока Близнецы ели похлёбку, она уже допивала компот. Внята невозмутимо выдержала пристальный взгляд Брана.

— Неразговорчива? — улыбнулся он.

— Так её и прозвали Тихой. — тут же пояснил Высь. — Поговорку-то насчёт тихого омута помнишь?

Внята вполне оправдала пословицу. Когда Близнецы отправились устаивать шалаш, она сказала, что должна с глазу на глаз сообщить Брану нечто важное.

В стародавние, ныне почти забытые времена, поведала Внята, Рунский князь-кольценосец, один из девяти верных слуг Чёрного Властелина, повелел выстроить укреплённый терем посреди здешних лиственничных лесов и болот. За долгие сотни лет князь-призрак бывал здесь многократно, хотя никогда подолгу не задерживался. Распоряжения повелителя отправляли рунского кольценосца в самые разные уголки Нашего мира, однако тот всякий раз возвращался сюда.

После окончания Войны Кольца и раздела Руни злорадствующие победители приказали Пьюну Громоздиле стереть терем с лица земли. Однако выделенные лешими для этой цели деньги были разворованы пьюновыми прихвостнями, потому терем был заброшен, но остался цел. Болтали, правда, будто к нему приставили какую-то особую охрану… Многочисленные плотины и каналы, управляя которыми отводили болотные воды, пришли в негодность. Топи заняли всю округу, залив и подступы к терему и деревню, где жила княжья прислуга.

— Как проведала? — коротко спросил Бран.

— Люблю много знать. — так же кратко ответствовала Внята. — С тобой, может, и не сравнюсь, но… Кстати, добраться до терема можно именно отсюда. Даже верхом, если осторожно..

3.

Отряд Брана миновал редколесье с густым и высоченным папоротником. Постепенно лес густел, лиственницы становились выше, шире и мощнее. Дорога, ведущая к терему за четверть века заросла, кое-где деревья своими корнями выворотили известняковые плиты.

— Мрачно тут. — зметила Внята. — Безжизненно и сыро. Деревья чёрные, одинаковые и конца им не видно.

— Так ведь князь-чародей и был нежитью. — отозвался Бран. — Для него — самое подходящее место.

Ни ветерка не было, ни шороха, только начала чмокать под копытами болотная водица.

— Змей, поди, тут полно… — с омерзением предположил Ясень Близнец.

— Вымерли. — рассеянно ответил Бран, думая о чём-то своём. — Как кольценосцы сгинули, так и…

Лиственницы порой расступались и между ними блестели большие водные зеркала, к которым вяло стекали десятки маленьких ручейков.

— Не-не-не, не пойдёт. — озабоченно закрутил бородой Жмых Голота. — Нельзя дальше верхами, лошади будут вязнуть. Тропинка. опять же, ехидная. То ясно видна с седла, а то вообще теряется. Слезаем!

— Что ж, — согласился Бран, — пойдём пешком. А ты, Жмых, будь добр, останься с конями.

«Пешком»… Гм… Легко молвить, да трудно исполнить! Путь одолевался с немалым трудом. Однообразный лиственничный лес сменился смешанным. Стало сухо, исчезли болотные запашки, потянуло ароматом хвои и листвы. Изрядно сгустились кустарник и папоротниковые заросли, идти стало трудней. Под ногами чувствовались бугрящие почву толстые узловатые корни сосен, елей, берёз и вязов.

— Чудной лес. — бормотал Бран. — Обычно эти деревья вместе не растут. Но и не похоже, чтобы люди их сажали.

— Ещё бы! — поддержала Внята. — Каждый сук в глаз целит, всякий корень под ноги лезет.

Всё же до терема добрались без приключений, хотя заметно притомились.

Обиталище князя-кольценосца выглядело — по крайней мере снаружи — вполне прилично. Ни тебе мха на приземистой дубовой крепостной стене с башнями, ни проросших в неположенных местах вездесущих осин. Казалось деревья и кустарник, за четверть века захватившие всё возможное пространство, в страхе остановились перед рвом, что опоясывал терем.

— Ни корешком, ни веточкой туда не тянутся. — хмыкнул Ясень, указывая на тёмную стену, сложенную из толстенных брёвен, которые не брало время. Его брат молча кивнул, гадая нет ли впереди опасности. Вроде бы, явной не было, но чувство настороженности его не покидало. Словно бы их кто-то заметил. Бран покосился на него. Он также чувствовал на себе чей-то бдительный взор.

— Мост опущен. — сказала Внята. — Подойдём к входу?

— Попробуем. — согласился Бран.

Четвёрка путников осторожно ступила на толстые брусья, из которых был сбит перекидной мост. Медленно приблизились к тёмным створкам ворот.

— А как мы попадём внутрь? — полюбопытствовал Смурень.

— Хруум-хм, рутутум, хруум-хм, — послышалось сзади глухо и раскатисто, подобно большому, но отсыревшему барабану, — им надо попасть внутрь, надо же! Корни и сучья! А коли это запрещено, тогда как?

В мгновенье ока они повернулись, вскинув топоры.

— Внутрь… Хумм, вот повеселили! Никто не проникнет в терем, нет! Об этом совсем только что попросили меня позаботиться, но для вас, наверное, не только что, а очень даже давно: листья успели смениться двадцать пять раз раз.

У моста возвышалось чудище в три людских роста, не то человек, не то дерево — нечто покрытое не то корой, не то потрескавшейся серо-зелёной кожей. Корявые лапы с длинными узловатыми пальцами, плоские семипалые ступни, совсем нет шеи, так что голова медленно поворачивается вместе с туловом. Вытянутое лицо, окаймленное длинными волосами-ветвями и такой же зелёной мохнатой и пышной бородой.

— Вижу, вижу топоры в руках! — гудело чудное существо. — Не по нраву мне железки-то, хррум, хуум, да и вы совсем не нравитесь. Что делать, желуди-веточки, а? Кто такие?

— О. полная луна! — беззвучно прошептал Смурень Близнец. — Это еще что такое?!

Первым пришёл в себя Бран.

— Не что, а кто. — поправил он, после короткого колебания положив топор на мост. — Древопас.

— Куда? — зашипел Ясень, не успев схватить за рубаху Брана неторопливо направившегося к чудищу.

Бран остановился в паре саженей от древопаса, нарочито торжественно поднял в приветствии обе руки и внимательно взглянул в большие каре-зелёные глаза.

— Тамбулинау а бурумба хум-хум рамбутара. — с некоторой запинкой выговорил он. — Тауру.

— Вот даже как! — древопас изумлённо отступил назад, издав скрип старого вяза на ветру. — Человек знает наш язык? Диво небывалое! Кто обучил?

— Радагаст Карий.

— А, знаю, знаю. Славный волшебник, деревья любит, птиц оберегает, какие вредных букашек выводят. Как поживает?

— Никак. Он перенёсся к другим духам за моря. Но перед этим отдал мне своё многознание.

— Чудные дела, чудные! — рокотал древопас. — Видно, многое изменилось в минувшие несколько мгновений. Хотя, что для меня — миг, то для вас — полжизни. Скоро вы живёте, человеки, не поспеть за вами, торопыгами, бурумба…

— Если будет угодно, — почтительно отвечал Бран, — могу поведать о произошедшем в Руни… за последнее мгновение…

— А что ж, послушаю, послушаю, странный человек. Пойдём-ка со мной, расскажешь, что свершилось в мире. Без новостей нельзя, нет, даже огорчительных, хом хум.

Древопас со скрипом размашисто зашагал к раздвинувшимся кустам. Бран последовал за ним со словами: — Отчего думаешь, что новости окажутся огорчительными?

— Учитель! — окликнула потерявшая обычную невозмутимость Внята. — Куда ты?

— Не беспокойся, сестрица. Наверное, задержусь, говорить придётся долго. Пока отдохните здесь.

— Да-да. — поддержал древопас. — Пусть спутники твои переведут дух, водички попьют, никто их не тронет. Огонь, поди, жечь будете, дымом смердеть? Ладно уж, будь по вашему, рутутум. Только топоры спрятать надо, ветки рубить для костра не следует, вон там сушняка много, собирайте.

И впрямь, «переводить дух» пришлось до вечера, пообедав и даже поужинав. Лишь к часу семнадцатой свечи до друзей донеслось: — Хумм-хом, хоом-хум, хоммум…

Они вскочили. Из-за пышных сосен показался древопас, поддерживающий сидящего на его плече Брана.

— Вот ваш Учитель. — шершавые ладони осторожно обхватили Брана и он был поставлен рядом с костром. Внята тут же бросилась к нему, принялась недоверчиво осматривать.

— Успокойся, человеческая берёзка, — рокотал древопас, — ничего с ним не стряслось. Перебросились наскоро парой слов, тамбарарум. Уважил, надо сказать, он меня, усладил звуками нашей речи, спасибо на этом.

Бран устало улыбался и выглядел так, словно разгрузил три воза дров. А глаза древопаса изменились, отметила про себя Внята, стали безжизненными, матовыми.

— В тот миг, когда был низвергнут Чёрный Властелин, — прогудел древопас, — освободители-победители решили уничтожить всё, что было связано с его властью. Терем его призрачного слуги тоже. Меня просили стеречь его, пока не придут очистители-разрушители. Сказали, что, что терем может быть очень-очень опасным, хоом-хум, ежели туда войдёт мудрый, но недобрый человек. Я обещал, что ни одно живое существо не окажется внутри. Бураму тубуралину хо. Из рассказа Брана я понял, что был обманут. Многое, многое объяснилось и открылось… Исчезло волшебство, сгинули честь и благородство, пропал смысл, остались лишь пыль и пепел… Прошло и ушло… А терем не пришли разрушать, придётся самому…

— Стало быть, не удастся побывать внутри? — тяжело вздохнул Ясень. — Ехали, ехали… Что ж, давайте топать назад, успеть бы к ночи до Жмыха с конями добраться.

Древопас нахмурился, его потускневшие глаза несколько оживила обида: — Экие торопыги эти люди! Ради Брана впущу вас, а сам постою у входа. Смотрите, что хотите, берите, что сможете вынести, хум…

Древопас, гулко ступая по мосту приблизился к воротам, запустил узловатые пальцы в щель между створками и сводом и потянул на себя. Хрустнуло, заскрипело, и дубовые, окованные железными скрепами ворота начали медленно открываться.

— Ммм! — не сдержался Смурень: на них пахнуло сухой затхлостью и прелью.

— Свечи из мешков достаньте. — досадливо сказал Бран.

Были извлечены предусмотрительно заготовленные заранее восковые свечи длиной в локоть и толщиной в полпяди. Ясень зажёг фитили веточкой из костра и четверо друзей осторожно вошли внутрь.

— Жду здесь! — ухнул позади древопас.

— Учитель, — шёпотом спросил Ясень, — а как ты исхитрился столковаться с деревянным?

— Да всё просто. — грустно ответил Бран. — Рассказал ему про жизнь в Руни после «освобождения» её от Чёрной власти. О себе, о вас, о лешелюбах. Да и говорить-то много не потребовалось. Думаете, древопас не чувствует, что произошло с уничтожением главного Кольца? Их провели! Они наивно хотели уничтожения Кольца всевластья, сокрушения Чёрного Владыки. А исчезло само волшебство, закончился век дивных существ. Давно нет пламенных духов, вооруженных огненными плетями, исчезли огнедышащие змеи. Лешим-то что — сбежали себе за море на землю обетованную. А древопасы и мамлыны — неотвратимо вымирают…

Они шли по длинному тёмному помещению с дубовыми стенами и рядами полуоткрытых дверей слева и справа.

— Что там? — сунулся в одну из них Смурень. — Ступени вниз и вода!

— Ничего занятного, — рассеянно отмахнулся Бран, — бывшие погреба для продовольствия, тюрьма с клетками для узников, оружейные подвалы. Давно затоплены подземными водами.

— Всё тебе известно… — пробормотал Ясень.

— Во-первых, — не всё. Во-вторых, и сам бы мог легко догадаться. Чему же ещё там быть?

— А тут что такое? — удивилась Внята. — Полки в три яруса, столы, бочки.

— Черти жили целым отрядом. Не отвлекайтесь ребята, всё не то, нам нужны оружейни и книгохранилище. И свечи берегите, сквозняком потянуло.

Они поднялись по поскрипывающей лестнице в просторное круглое помещение с очагом посередине.

— Угрюмовато, конечно, но вполне прилично. — заметила Внята. — Странно, о кольценосцах сложено столько мрачных сказаний, что я себе представляла терем совсем по-другому.

— Я — тоже. — поддакнул Смурень. — Ржавые цепи, кровь и кости, плахи и пыточные снасти всё такое-прочее.

— Лешелюбские байки. — рассеяно ответил Бран. — Хотя да, в залитых подземельях, вероятно, всё имелось.

За их ногами медленно плыли сизые струйки потревоженной пыли, поднятой с дубового пола. Вокруг властвовала ватная тишь, давящая в уши. Стены, обшитые досками рунского клёна, были покрыты вязью каких-то письмен.

— Буквы наши, — озадаченно сказала Внята, — а написано что-то совсем нечитаемое. «Рун назг урду краг, букду урдым хаш дрогардаг»… Стихи?

— Заклинание на Чёрном языке. «Кольцо, дав князю Руни силу, его врагов сведёт в могилу…»

— Учитель, а ты не боишься произносить заклятья вслух?

— Чего опасаться? — в недоумении пожал плечами Бран. — Сгинули навечно без следа Кольца, их чародейная сила и их хозяева. Нет более волшебства в Нашем Мире. А если бы и было — кто я таков, чтобы волхвовать? Жабры коротки… Давайте-ка войдём вот сюда. Сдаётся мне, здесь — покои того самого князя. Видите, иссиня-чёрная дверь не то из камня, не то железная со знаком князя-кольценосца, одного из Девяти.

Некоторое время они рассматривали вырезанную на двери летучую мышь, раскинувшую крылья.

— Может не стоит туда… — нерешительно сказал Смурень. Казалось, Бран даже не расслышал.

— Никаких запоров нет. — сказал он. — Никто не мог преодолеть запретных наговоров, пока существовали Кольца. А теперь можно открыть одним пальцем.

— Ну, насчёт «одного пальца», это ты, пожалуй погорячился. — прокряхтел толкающий дверь Смурень. — А ну, подналяжем!

Не сразу подавшись усилиям всей четвёрки, дверь медленно и мягко распахнулась. Затрепетавшие огни свечей, казалось, хотели сорваться с фитилей и унестись прочь. Дрожащий свет озарил небольшую комнату с узкими бойницами. В комнате царил жуткий разгром, пол усеивали изодранные в лоскутья одеяния, черепки битых кувшинов и чашек, осколки цветного стекла. На бревенчатых стенах косо висели полусорванные и распоротые крест-накрест ковры, посредине стоял покосившийся большой коричневый стол, его отломанная ножка валялась рядом.

— Словно стадо бешеных быков впускали! — судорожно сглотнув, заметил Смурень. Бран неопределенно хмыкнул, поднёс свечу к косо торчащему в железном зажиме факелу. Совершенно неожиданно тот с треском разгорелся, стало значительно светлее.

— Зачем мы здесь? — прошептала Внята — Всюду беспорядок, разгром, запустение, всё пограблено, а что не взято — изничтожено.

— Не всё. — возразил Бран, оглядываясь. — Лешелюбская спесивая и мстительная природа выместила на беззащитной утвари свою ненависть к слугам Чёрного Властелина. Ломали и крушили, однако, вряд ли главное нашли.

Он внимательно огляделся: — Братья, а ну-ка проверьте там…

— Зачем? — хором удивились Ясень и Смурень, встав перед изрубленным на мелкие кусочки сундуком. — Одно крошево осталось… багровые лоскутья какие-то.

— Дайте я поищу, — нетерпеливо отстранил их Бран, — тут вполне может что-то быть.

— Откуда ведаешь?

— Да ничего такого особого не ведаю. — Бран отгребал в сторону обломки сундука, лохмотья обивки. — Как бы это объяснить… Прятали не от таких, как мы, а от лешелюбов. Вот те и не отыскали толком ничего. Как полагаешь, Смурень, зачем понадобилось намертво прибивать ларь к полу?

— Откуда ж мне знать? Взбрело князю в его призрачную башку…

— «Взбрело»… Сундучное дно прибито… А попробуйте-ка его приподнять! Ну, не ногтями же царапайте, а топорами поддевайте!

— Полная луна! — ахнула Внята, когда Близнецы с размаху сели на пол с неожиданно легко подавшимся деревянным сундучным днищем в руках. — Да это крышка тайника!

— Вот они. — глухо сказал Бран.

— Кто «они»? — шёпотом спросил Смурень, осторожно водя свечой над открывшимся прямоугольным подполом.

— Моргульские клинки. — ответил Бран. Он осторожно извлёк длинный кинжал с серебряной рукоятью и чёрным лезвием.

— Те самые? — поразилась Внята. — Оружие Девяти?

Бран кивнул. Он с крайней осторожностью рассматривал оружие.

— Прежде, когда в Нашем Мире ещё водилось волшебство, они обладали чародейской силой и светились. Не было спасения тому, кого хотя бы оцарапал такой кинжал. Теперь это обычный клинок, правда, невиданно прочный и острый. Сколько их?

— Семь… девять… двенадцать.

— Отлично. Возьмите себе по одному, остальные тщательно сложите на обрывок ковра, замотайте и увяжите. Обязательно унесём.

Больше им не удалось ничего найти. В книгохранилище друзей вообще постигло полное разочарование — полки были совершенно пусты, некоторые опрокинуты и разбиты. Судя по маленьким клочкам бумаги, валявшимся на полу и ступенях ведущей вниз лестницы, рукописи стащили к очагу в круглой палате и там с особой ненавистью сожгли.

Переглянувшись, друзья направились к выходу. Дверной проём встретил их серо-розовым светом и свежим предутренним ветерком.

— Так это что же — мы всю ночь по терему шарахались? — поразился Ясень.

— На свечи глянь. — ответила Внята. — На треть выгорели. Задуй.

— Да, гасите огонь, тушите его. — прогудел древопас. — Вижу, нашли что-то? Что ж, пусть послужит на благо, чем бы это ни было. На ваше, человечье благо… А вот что с теремом делать?

— Быть может договоримся? — предложил Бран. — Подари его нашему Братству. Осушим подвалы, отстроим, наведём порядок. Вон какая добротная постройка, неужто не жаль разрушать? Взамен наше Братство отдаст лес в Заболотье. Ни один человек никогда не ступит туда, владей им вечно. Знаешь какие там деревья?

— Знаю, странный человек, знаю этот славный лес. Взамен говоришь? Однако же было обещано разрушить чёрный терем, а древопасы слов на ветер не бросают.

— Но ведь те, кому дано обещание обманули тебя. — возразил Бран.

— Пожалуй, твоя правда. — древопас опустил морщинистые веки, помолчал. — Да будет так. Берите терем, а я ухожу в Заболотье.

Уроки Брана

О древопасах

Древопасы (Ontes, Ents, что значит — «древесные») — существа, появившейся в Нашем мире примерно в то же время, что и водяные. Не едят, но много пьют. Отличаются медлительной обстоятельностью, осторожностью и терпением. Хотя древопасы и были разумными существами они не знали, как разговаривать, пока водяные не научили их речи.

В Третью Эпоху лес Фангорн в закатных странах считался единственным известным местом жительства древопасов, хотя они встречались в небольшом числе во многих безлюдных чащах.

Древопасы весьма отличаются по росту, весу, окраске и даже по числу пальцев, как отличаются деревья даже одного вида. Кожа древопасов необычайно прочна, внешне похожа на кору. Древопасы необычайно сильны, однако при том крайне уязвимы для огня и ударов топоров. Не пользуются орудиями, в крайне редких случаях, когда вступают в бой, наносят удары ногами.

С уничтожением Колец и исчезновением волшебства в Нашем Мире обречены на скорое вымирание.

4.

Отряд карателей численностью около ста пятидесяти человек во главе с сотником Бодрилой Урым двигался по узкой болотной тропки со стороны Матюкалинской дороги, намереваясь напасть на брановцев в их убежище.

Через два дня после той бурной ночи, когда забросанному «огненными горшками» отряду Бодрилы не удалось помешать отступлению восстав-ших, ему донесли, что бунтовщики укрылись на острове у южного края болот. Скупо доложив о своей неудаче, Бодрила испросил у уездного начальства разрешения не захватывать бунтов-щиков для предания суду, а уничтожить, как поставленных вне закона.

Уездные начальники страшились мятежа, беспокойство отравляло их сытое, бездельное и беспечальное существование. Они пообещали сорок пять серебряных монет за живого или мёртвого Брана и по одной медной — за каждого повешенного мятежника. Всем зазныбским крестьянам под страхом полного лишения имущесва воспрещалось как-либо помогать повстанцам.

Совершив с карателями стремительный бросок по бездорожью, Бодрила Урый появился у южного края болот. Жители окрестных деревень под угрозой расправ показали ему, где укрылись брановцы.

Ночью отряд Бодрилы простоял у тропы, ведущей в болото. И вот теперь на заре Бодрила, отборной матерщиной поставив перед подчинёнными боевые задачи, приступил к штурму логова мятежников.

Хотя каратели старались продвигаться по тропе в полном молчании, соблюдая осторожность, часовой повстанцев заметил их и подал сигнал остальным. Ждан Ратник поднял всех на ноги и рассадил за кустарником, густо покрывавшим берег острова. Вооружившись заострёнными кольями и поленьями восставшие ожидали приближения врага.

Увидев, что до сухого места осталось всего два десятка шагов, Бодрила издал яростный боевой клич: «Кр-р-ррови!» и бросился вперёд. Его крик подхватили остальные каратели и он превратился в злобное многоголосое рычание.

Однако едва Бодрила Урый и первые из его людей ступили на берег острова, как повстанцы встали в кустах во весь рост и принялись метать колья с обожженными в кострах концами и сучковатые поленья, заготовленные для костров. Прицельно били лучники. На первый взгляд кажущееся несовершенным оружие оказалось грозным и действенным. Вопли и проклятия карателей, вырывавших колья из глубоких ран и зажимавших синяки от ударов поленьев, становились всё громче.

Ждан следил за схваткой с ивы, стоявшей неподалёку. Он сразу приметил роковую ошибку, допущенную Бодрилой. Его подчинённые были вынуждены двигаться по узкой тропе по одному. Вследствие этого они медленно продвигались гуськом под градом метательных снарядов, ни один из которых не падал мимо. А на тех одиночек, кто израненным достигал острова обрушивались топоры и дубины находившихся в засаде повстанцев.

— Еще немного, — грянул Ждан, — и гады побегут! А ну, поднажмём, соколики!

Каратели двигавшиеся в хвосте цепочки даже не могли воспользоваться оружием, а меж тем дождь охотничьих стрел, кольев и увесистых кусков дерева становился всё гуще. Они пробивали кожаные шлемы и латы, валили с ног, оглушали. раздавались дикие вопли тех, кто, пошатнувшись, погружался в трясину, тщетно моля других о спасении. И нападавшие дрогнула, попятились назад.

Тщетно Бодрила надрывая в сквернословии осипшую глотку, приказывал продвигаться вперёд. Его отряд повернул назад.

— Ага! — рявкнул Ждан. — Задницы показали! То, что надо. А ну-ка, лучники, живо вслед за ними. Целить в хребты меж лопаток, стрел не жалеть!

Карателей разгромили наголову, уйти удалось единицам.

Бодрила остановился около зарослей остролиста, пытаясь собрать вокруг себя последних из уцелевших. Но они разбегались без оглядки. Самодельная стрела пробила панцирь и застряла в правом боку. Урый вырвал её, однако в тот же момент метко брошенный кол вонзился ему в сердце. Сотник, рухнув в затрещавший остролист, медленно погрузился в тёмную воду.

— Сымайте панцири-шлемы. — распоряжался Высь Мухомор. — Сапоги тоже не забывайте, им уже не надобны. Оружие, оружие в воде ищите, покуда не потопло!

5.

— Яр, — Бран вопросительно взглянул на Хмурого, — ты ведь у нас зодчий?

— В какой-то степени… А что?

— Можно ли за сутки-двое поставить избу?

— Ну… в общем, да… ежели много народу напрячь. Да в чём дело-то?

— В отряд вступил парень. — Бран неопределённо пошевелил пальцами. — Стрёма Кулак, местный из Кузюзяк. Умница, хорошим братом будет. Только, видишь ли, вся его семья — одна пожилая мать. Живут бедно, в сырой землянке. Так что, когда он уйдет с нами…

— А! — сообразил Яр. Он уставился отсутствующим взглядом в потолок, зашевлил губами, загибал и рагибал пальцы. — Топоров хватает, сведущих в строительном деле найдём, лес под боком. Полагаю, управимся к вечеру: накроем крышей, настелем полы, сложим печь, навесим двери. Вот с оконными переплётами может заминка выйти… Так приступать что ли?

Бран кивнул.

Жители Кузюзяк были немало озадачены, когда перед собравшимися по сигналу тревоги повстанцами выступил Яр, направляя одних на рубку и подвоз леса, других — на ошкуривание брёвен, третьих — на выкладывание из речных голышей основания избы. К полдню стены были подведены под крышу. Вечерняя заря застала Братство за приколачиванием последних ступеней крыльца.

— Ну вот, — сказал Бран, соскребая с рукава каплю душистой сосновой смолы, — сейчас перенесем ваш скарб и можно праздновать новоселье. А старосте накажем, чтоб завтра же вставили в окна слюду.

Слезы брызнули из глаз Стрёмы.

— Спасибо, братья, — бормотал он, — спасибо, родные мои…

— Эй-эй, — похлопал его плечу Ждан, — ты теперь воин, реветь не положено. Айда таскать вещи.

Солнце зашло, повстанцы расходились умываться и ужинать.

— Что так забрызгалась? — спросила Внята. — На мне вот ни капли извести.

— Ага, отхватила себе хорошую кисть и хвастается теперь. — парировала Мста. — А я пока свою сторону печи белила, всё слова Ждана вспоминала.

— Какие слова?

— Да ему доску на ногу уронили, он долго пояснял, насколько мерзок мир.

Внята тихо рассмеялась.

— Каков молодчина Бран. — через некоторое время сказала она. — здорово с избой придумал. И старую женщину обеспечили жильём и сельчан разворошили.

— Как это?

— Пойми, — втолковывала Внята, — власти Стрёмину мать в новый дом не переселили — понятно, чего от лешелюбов ждать. Но вот община ничем не пособила — это уж совсем плохо, значит совести в сельчанах вовсе не осталось. А Братство помогло! Слышала, о чем кузюзякинцы шушукаются? Со стыда сгорают. Замечательно! Стоило ради того день работать?

— Еще бы! — поддержала Мста.

6.

— Чёрная власть? — рассуждал Яр, глядя в медленно тухнувший костёр. — Многообещающая была задумка. Но — прогадили, прогадили. Уронили Кольцо Власти в Огнедышащую Гору. Что теперь имеем в сухом остатке? Брановы «справедливость и разум» и «каждому — по делам и мыслям его»? Еще не пробовали. Но мысли-то заманчивые!

А вот в безмоглых башках теперешних рунских лешелюбов изначально просто не может быть ни одной мысли по поводу смысла жизни! Ни одной! Знаешь, как выразился один из столичных богатеев? «Есть у тебя полмиллиона золотых? Нет? Тогда ты — дерьмо!» Вот так-то. Но ведь весь народ состоит из тех, кто не наворовал полумил-лиона. Значит всеь народ — дерьмо. И теперь толстомордые потре-буют, чтобы те, кого они считают дерьмом, боролись с Браном и нашим Братством?! Да с какого рожна? Всё «с точностью до наоборот»: рунский народ пойдет за тем кто его считает народом, кто понимает его глубинную суть, его душу. Пойдет даже на верную смерть. С озлобленной руганью, с безысходным отчаянием, жертвуя с собой. Впрочем, почему «пойдёт» Уже пошёл. С дубьем-кольём, с косами и вилами.

Наступила недолгая пауза.

— Так победит ли Братство? — задумчиво спросил Яр. — Полагаю — нет. То есть Зазныбье, быть может, мы займём. Поползаевск освободим. Даже, допускаю, что большей частью Рунью овладеем. Мохной, к примеру, — тоже. Возможно, впоследствии подымутся некоторые другие народы Восхода, замордованные лешелюбами. Вполне вероятно, что мы одержим несколько побед. Даже надеюсь на это. Но всё равно в конце-концов проиграем. Откуда взять силы? Когда Братство сочтут по-настоящему опасным, против нас выступят вооружённые до зубов лешелюбы Заката, добровольцы и наёмники. А если этого будет мало, сами лешелюбы прилетят на орлах, забросают мятежников неугасимым пламенем и очистят Наш Мир от «чёрной заразы».

— Ничего себе — настроеньица! — поразился Видимир. — Да такими речами любое войско можно в полчаса разложить. Надеюсь ни с кем подобными мыслями не делился?

— Конечно нет. — усмехнулся Яр.

— Зачем же ты с обречёнными?

— Э, Видимир, — ровно говорил Яр, — Ты пошёл за Браном, как идут к яркой луне посреди беспросветно тёмного неба. Пошёл на свет справедливости и разума. Что ж, так и должно быть: вами, молодыми, движут надежда на лучшее и вера в то, что это лучшее неизбежно. Победа, торжество замыслов и всё такое… А я давно мертв. И только одно держит меня среди живых — ненависть. Ледяная ненависть мертвеца.

Видимир с изумлённым испугом воззрился на Яра. Тот по-прежнему смотрел в тьмяно рдеющие угли костра немигающими глазами, лицо его и впрямь казалось вырубленным из зимнего озёрного льда.

— Ну да… — пробормотал Видимир, пожимая плечами. — О чём речь, все мы ненавидим лешелюбов.

— Нет! — всё так же без выражения отвечал Яр, не отрывая взгляда от окутанной язычками синего пламени ветки. — Я впервые умер, когда у меня отобрали дом, построенный матерью, вырастившей меня без отца. Потом умирать у меня вошло в привычку. Когда лишился работы. Когда меня безработного, беззарплатного и оттого ненужного выгнали жена и дочь. Когда жрал тухлятину и ночевал зимой в развалинах старой бани, где шныряли крысы. О, как я был глуп! Пытался взывать к душе лешелюбов и просил пожалеть — у них не оказалось души! Пробовал обратиться к лешелюбскому уму, доказывая, что могу принести много пользы, как знаток строительного дела — у лешелюбов нет ума! Они даже не насмехались над моей глупостью, нет, просто брезгливо отпихнули, словно дохлого воробья с садовой дорожки. Тогда я умер окончательно. Но мертвец не лёг в могилу, поклялся памятью матери мстить лешелюбам и вот теперь мстит.

— Но ведь ты сейчас в Братстве, вместе с нами, близок Брану. Разве недостаточно?

Яр беззвучно и холодно засмеялся. Пошевелил веткой рдеющие головешки в очаге

— Это много, брат, очень много. Встреча с Браном, знакомство с вами — великая удача. Но мертвец упокоится с миром лишь тогда, когда последний лешелюб будет повешен на кишках предпоследнего. Тогда я закрою глаза и тихо усну навсегда. О, если бы все рабы лешелюбов, чувствовали то же самое… Проклятая власть рухнула бы к завтрашнему утру!

Что-то заболтались мы, меж тем… Всё, ложимся баиньки!

Видимир потрясенно молчал.

7.

Приняв решение о переходе от Кузюзяк к Поползаевску, Бран и его ученики обратились к восставшим, чтобы вдохновить и ободрить ратников.

Отдав приказ покинуть стан у болот и трубить поход, Бран и Ждан оставили Старый Сальный шлях и по труднойу дороге, пролегавшей меж холмов и лесов, вывели отряды к реке Зловунке.

Скорый переход позволил Братству до наступления зари, перебросить войско к Булкино. В версте от городка Ждан разрешил остановиться и отдохнуть в течение нескольких часов.

Булкино, небольшой зазныбский городишко, был расположен на правом берегу Зловунки, омывавшей его окраины. Овладение местечком стало насущной необходимостью для брановцев: он получали возможность господствовать над обоими берегами Зловунки. Расположившись там, повстанцы не дали бы Поползаевску возможности получить подкрепление из Матюкалинска. Поскольку булкинские обыватели, перепуганные внезапным появлением восставших, послали навстречу Брану представителей, почтительно приглашавших его, то врываться силой в городок не понадобилось.

В Булкино стали стекаться жители Зазныбья, прослышавшие о восстании. За неделю Ждан увеличил рать до трёх полков.

Уроки Брана

О Рати Братства

Рать Братства

Полк: 10 дружин, (1111 бойцов) + полковник

Дружина: 10 отрядов (110 бойцов) + дружинный

Отряд: 10 ратников + отрядный.

Глава 6

Зимние сумерки

1.

Стремительный подход Рати Братства к стенам Поползаевска застиг Леня Поползая врасплох. Несмотря на быстро развивающееся старческое слабоумие, он был поражён и напуган. Быстро исчезающие остатки ума с успехом заменялись всегда присущими ему озлобленностью, подозрительностью и беспредельно развитым чувством самосохранения.

Он заявил, что лично возглавит размещённые в городе войска и стражу, что поведёт их в бой, и разгромит «свору трусливых вонючих мятежников» еще на подступах к Поползаевску.

Ошеломлённые воеводы мгновенно представили все жуткие последствия полководческих устремлений «старого придурка», как они за глаза именовали Поползая.

— Это невозможно! — вскричал, бренча наградами тысячник Словуня. — Милостивый господин волостной голова, ваше присутствие необходимо здесь, палатах, дабы все предвидеть, всем озаботиться и распорядиться! Мы рады воевать под вашим мудрым руководством и будем послушно выполнять все ваши приказы и повеления, присланные из города с конными гонцами. Но рисковать драгоценной жизнью господина волостного головы на поле битвы с мятежниками… Нет, нет! Горестная случайность, шальная стрела… Даже думать о таком не хочу.

Остальные воеводы дружным гулом поддержали Словуню.

— Я так же, как наш проницательный и дальновидный господин волостной голова считаю, что есть только одна возможность избавиться от взбунтовавшейся черни. А именно — стеречь и защищать подступы к городу, запереть все ворота Поползаевска и охранять их. Об этом я уже отдал распоряжения.

— Ты предугадал мои намерения, доблестный Словуня. — покровительственно заметил Поползай. Тысячник поклонился, едва сдерживая ядовитую ухмылку.

— Теперь о походе навстречу мятежникам. — продолжил тысячник Словуня. — Можно выставить около восьмисот полевых бойцов. Соединив их с храбрыми городскими стражниками, я мог бы выступить против бунтовщиков, и даже без боя заставить их сдаться на милость суда господина волостного головы. А в случае отказа — уничтожить до последнего.

— Что ж, прекрасно. — важно заметил Лень Поползай. — Я рад, что вы поняли и оценили все стороны моего замысла.

— «Его замысла». - почти беззвучно прошептал один из сотников на ухо другому. — Надо же, какая скотина! В конце-концов он и впрямь присвоит себе все заслуги!

…Поползаевск готовился к зимней осаде. Город кишел вооружёнными людьми, зачастую весьма подозрительного вида. Закрывались лавки, выставлялись караулы у складов. Приведение в порядок полвека не чинившегося вала и чистка заваленного мусором рва подвигались с черепашьей скоростью, хотя на труды выгнали сотни горожанок. Поползай решил лично с главными чиновниками объехать вокруг города в крытом утеплённом возке. Он мнил, что его появление заставит работающих резвее шевелить лопатами.

— Ныне надо трудиться сума… сму… са-мо-от-вер-женно. — заметил он с державной озабоченностью. — Эй, Грызь!

— Я, господин волостной голова!

— Бабы, чего, не кормлены?

— Как можно, даём лепёшки, молоко, сыр, яйца, овощи и мясо. — не моргнув глазом, соврал старший надсмотрщик.

— Так отчего же ползают, словно сонные мухи? Не любят Большерунье и свободу, как их любим мы? Не возмущены бунтом чёрных недобитков? Народовластие в опасности. Каждый горожанин обязан самоотверженной работой помочь мне одолеть грязных мятежников!

— Святая правда, милостивец наш!

— А, быть может они предатели и втайне мечтают со своими мужиками переметнуться к этому… как его… Врану… Вруну? Тогда нужна с… с… строгость!

— Понял, господин волостной голова!

Старший надсмотрщик поотстал от возка. Пегая лошадь под ним захрапела и попробовала встать на дыбы. Подбежавшие младшие надсмотрщики едва увернулись от копыт.

— Ну всё, бездельники, допрыгались! — прошипел Грызь. — Дурака валяете, а Поползай на меня псов спускает!

— Батюшка, да только укажи, в чем мы провинились, исправим.

— Почему бабьё работает из рук вон плохо? Я вас самих заставлю носами землю рыть!

Надсмотрщики мговенно приободрились, сообразив, что не будет речи о воровстве продовольствия и ночных шалостях с согнанными на работу девками.

— Не извольте гневаться, сударь, — бодро рявкнули они. — Сейчас зашустрят!

Грызь с места в галоп рванул лошадь и, забрызгав ледяной грязью надсмотрщиков, понёсся догонять возок Поползая.

Надсмотрщики повернулись к копошащимся во рву горожанкам и дружно отстегнули от поясов толстые ивовые прутья с обмотанными ремешками рукоятями, которые между собой называли «народоправками».

— Чё, не хочете получать удовольствие от труда, стервы? — радостно заорали они. — А зря, ленивых мы любить не будем.

2.

— Учитель, — Мста выглядела ошарашенной, — даже не знаю, как сказать…

— Как всегда. — посоветовал Бран. — То есть чётко и по существу. Присаживайся, перекусим вместе.

— Спасибо, сыта.

— А, ну если так, то извини, начну есть. А то сил нет, как проголодался, три часа в седле трясясь.

— Доброго вкуса! — пожелала Мста. — Тогда лучше после еды загляну, а то кусок в горло не полезет…

— Не томи! — рассердился Бран. — Что стряслось?

— Дозорные четвёрку чертей задержали. Настоящих, представляешь?!

— Потери? — встревоженно спросил Бран.

— В том-то и дело, что никаких. Остроухие едва завидели дозорных, тут же побросали оружие, задрали лапы вверх и сказали, что ищут тебя. А старший заявил, что он сын вожака… Шорох… Шухер… Шуршур… Тьфу, имечко — не вышептать. В общем, с важным устным посланием от папаши. Что делать?

— Сюда его! — встрепенулся Бран. — Немедля!

— Может быть всё-таки поешь сначала? — усомнилась Мста. — А то впрямь потом не захочется. Рыла у них — ой-ой-ой! Да и запашок тоже…

— Зови-зови!

— Гм, ладно. Но наедине с нелюдью не оставлю, не надейся. Мы с Внятой здесь посидим, а за чертовой спиной пару лучших охранников поставим.

Бран кивнул. Мста вышла.

Потом в шатёр неслышной тенью скользнула Внята, села на ларь с бумагами в углу, с обманчивой небрежностью положила рядом моргульский клинок. Ещё через минуту Мста откинула полог и впустила необычного гостя в сопровождении двух ратников с кинжалами наголо.

Некоторое время Бран и чёрт с нескрываемым взаимным любопытством рассматривали друг друга.

Чёрт был на голову ниже среднего человеческого роста, зато широкоплеч, коренаст и жилист. Он слегка горбился, длинные крепкие руки почти достигали колен. Матовая кожа поражала серо-зеленоватым оттенком. На толстой шее красовалась круглая голова с торчащими острыми ушами, маленькими глазками, большим курносым носом и массивной челюстью.

— Приветствую Брана! — хрипло прогудел чёрт, прервав молчание. — Я — Шайхар, старший потомок и наследник Большого Вождя Орды урукк-хаев из Холодных Лесов. Принёс его речь.

— Что ж, послушаем. — Бран приглашающе указал на табурет.

— За стол с собой сажаешь? — кошачьи зрачки Шайхара вообще сузились в нити. — Не брезгуешь? А вдруг я человечину жру?

— Извини, вот чем не могу угостить, тем не могу. — невозмутимо ответил Бран. — По крайней мере сегодня. Зато свежие лепешки с жареным овечьим сыром и немного вина — пожалуйста. Твоих лю… бойцов тоже накормят.

Чёрт хмыкнул, покачивая круглой безволосой и остроухой башкой, плюхнулся на табурет, проворно ухватил целую лепешку, впился в неё жёлтыми крепкими клыками.

— Болтают, будто мы в еде неразборчивы, всякую тухлятину трескаем. — с набитым ртом сообщил он. — Веришь?

— Нет. — с прежним спокойствием сказал Бран. — То есть, если совсем есть нечего, то приходится и гнильём брюхо набивать, куда денешься… Сам с голодухи так поступал. Однако, если выбор есть, полагаю, предпочтете, что повкуснее.

— А ты взаправду не глуп, Учитель людей. — ухмыльнулся Шайхар. — Чем дольше говорим, тем ясней вижу.

Он быстро сжевал сыр, облизал цепкие когтистые пальцы и залпом осушил глиняную кружку сладкого чая.

— Полагаю и ты — не промах. — ответил Бран. — Иначе бы отец отправил, кого-нибудь другого.

Чёрт был, действительно, духовит. Но это был, как ни странно, вовсе не пресловутый смрад, о котором обожали распространяться их братья лешие и водяные. Скорее, это была крепкая смесь походных запахов: потного тела, запылённой одежды, кожаных ремней и доспехов, какой-то мази поверх свежего рубца на правой голени.

Уроки Брана

О чертях

Черти (Goblin, Uruk, Uruk-Hai) и бесы (Ork, Orchi, Irchi) появились в Нашем Мире в самом его начале, благодаря усилиям божества Ме?лькора или Мо?ргота Бау?глира (Melkor — «тот, кто восстаёт в могуществе», Morgoth или Moringotto — Чёрный Враг, Bauglir — Душитель). Он пытался противиться замыслам Творца Мира, за что был проклят и низвергнут в бездну.

Как известно, проклятие, наложенное Творцом на строптивого Моргота, лишило мятежника дара самостоятельно создавать что-либо. Но у Моргота сохранилась способность почти до неузнаваемости менять уже сотворенное. И он приступил к изготовлению собственных подданных из того, что смог отыскать.

У Заповедного Озера, где обитали первые лешие, Моргот отловил некоторое их число, заключил в подземелья своего Железного Дворца на промёрзшем севере и начал преобразования. С внешностью дело пошло быстро и успешно. Кровь у чертей стала густой и чёрной. Голубовато-белая лешачья кожа уступила место дублёной шкуре серо-зелёных оттенков. Большие голубовато-серые и зелёные очи превратились в раскосые чертячьи глаза со складчатыми веками без ресниц. Мягкие светлые волосы сменились жёсткой чёрной щетиной. Выведенные Морготом черти были коренасты, крепкокостны и длинноруки. Пожалуй, только почти не изменившиеся острые уши выдавали в них потомков первых леших. Силы и ловкости в грубых чертячьих телах изрядно поубавилось, зато неприхотливость, выносливость и живучесть возросли неимоверно. Желудки чертей — большие, постоянным громким бурчанием требующие наполнения. Сытость для чёрта — состояние временное и неизменно клонящее его в сон. Черти всеядны и вполне могут питаться гнилятиной и падалью, но всё-таки отдают предпочтение свежему мясу любого животного. При нужде не побрезгуют и человечиной.

Они не любят солнечного света, потому обживают всяческие пещеры, по душе им пришлась также вековечная тьма Чернокаменья. Из-за этого же черти проводят набеги по ночам или в очень пасмурные дни. Правда, позднее Чёрный Властелин сумел вывести в Каменноземелье крупных чертей урук-хаев, не боящихся солнца. Также солнцестойкими стали бесы, или получерти, выведенные Белым Волшебником Златоустом при скрещивании чертей и людей.

Все хозяева использовали чертей и бесов на войне, не считаясь, с потерями, для чего предусмотрительно развивали в них способность оставлять многочисленное потомство (вспомним, что бессмертные лешие испытывали большие трудности с деторождением). Естественно, у чертей есть и самки, и молодняк, однако о чертовках нам известно еще меньше, чем о робихах.

Черти обожают рогатые шлемы. Наряжаются во что попало, в основном используя взятую грабежом одежду. Обычно они предпочитают ходить босыми, но в походах надевают тяжёлые кованые сапоги из конской кожи. Разведчики носят мягкую обувь.

Языки чертей были настолько убоги, что Чёрный Властелин даже попытался создать для них особое Тёмное Наречие. Черти выучили его, тем не менее, использовали крайне редко, предпочитая искаженную речь тех человеческих племён, рядом с которыми обитали.

Известно, что черти и бесы никогда не испытывали особой любви к хозяевам — ни к Морготу, ни к Чёрному Властелину, ни к Белому Волшебнику. Но до беспамятства боялись их и безропотно выполняли все повеления господ, поскольку деваться-то было некуда.

Когда Творцу Мира наскучили выходки Душителя, он сбросил того в бездну и устроил в Нашем Мире невиданный потоп. Однако оставшиеся в живых черти не преминули воспользоваться нечаянной свободой и хлынули осваивать незатопленные просторы. Почему-то им более всего приглянулись вытянутый с севера на юг хребет Мглистых гор и долина реки Андуин. Так что уже к концу Третьей эпохи появилось несколько крупных чертячьих орд.

Часть чертей подчинил Чёрный властелин, другую — собрал под свою руку Златоуст Белый, однако ни тот, ни другой были куда слабее Мелькора и не смогли объединить всех. Между собой орды нередко враждовали, зато могли заключать недолгие союзы с огромными разумными волками-варгами, робами и людьми.

Во главе орды обычно стоял вожак, звание которого весьма приблизительно переводится как «вверху всех находящийся». Наиболее известны из них Азог и Болг.

Черти умеют рыть подземные убежища, но куда охотнее селятся в готовых пещерах. Они вполне могут овладевать ремеслами, причем, прежде всего производством оружия. Но при этом черти всегда готовы переложить работу на рабские плечи. Правда, большей частью им это не удаётся: пленных рабов (людей, чертей-иноплеменников, леших, робов) они содержат в настолько ужасных условиях, что те долго не живут.

Шайхар закончил монотонно бубнить. Заученное им наизусть послание отца было передано и он ждал ответа.

— Союз, стало быть… — Бран задумчиво тёр подбородок. — Не скрою, союзу будем рады. Тем более с Ордой урукк-хаев из Холодных Лесов. Наслышан о ней премного, бойцы там знатные. Можешь не отвечать, если не хочешь, но отчего вы всё-таки хотите единения с Братством? Затем, чтобы отомстить?

— Месть? — Бран поразился тому, как мгновенно изменилося чёрт, стал неимоверно утомлённым и осунув-шимся. Речь его потекла ровно, правильно. — За что? За разгром в Войне Кольца? Что было, то быльём поросло… Даже отец не вспоминает, хотя ходил под стены Минас-Тирита. Мрём мы, учитель людей. Дохнем, загнанные в леса и болота. Пропадаем от голода и болезней. На нас постоянно устраивают облавы, расстреливая из луков. Пусть раньше это было ответом на наши набеги, пусть. Но вот уже двадцать пять зим наша Орда не трогает людей, а урукхаев продолжают истреблять закатные народы. Это стало для них молодецкой забавой. «Слуги добра и света очищают землю от злобных исчадий тьмы». От всех, до послелнего. Знаешь ли ты, Учитель людей, как кричит урукхайский младенец, пробитый копьём вместе с бегущей матерью?

— Быть по сему. — сказал Бран. — Союз.

3.

— Прошу любить и жаловать. — Внята придерживала под округлый локоток пышную женщину средних лет с румяным улыбчивым лицом. — Это Ласуня, теперь — твоя кухарка.

Бран воззрился на Вняту с безмерным и безмолвным удивлением.

— Сам знаешь, мне никогда не нравилось, что ты питаешься как придётся и чем попадётся. В основном — всухомятку. Когда последний раз горячие щи хлебал? А свежий хлеб из печи ел? То-то! Не смотри, что Ласуня с виду такая добрая, если речь заходит о здоровом питании, да ещё в положенное время, то она неумолима. Когда готовит, руки у неё золотые, когда за стол усаживает — железные. Пока не поешь — не выпустит.

Бран попытался что-то сказать, но Внята невозмутимо продолжала: — Кроме всего прочего, буду спокойна за твою безопасность. Меня крайне тревожит то, что каждый может подсыпать чего-нибудь в твою посуду. Да, кстати, не только в твою — мы часто собиремся за одним столом. Ласуня же будет постоянно при кухне, всё окажется под её бдительным надзором.

Бран обречённо вздохнул: — Возражать бесполезно?

— Попробуй. — отрезала Внята.

— Тогда рад знакомству. — Бран слегка поклонился Ласуне. — Откуда родом?

— С Малорунья я. Жила до минулого года в Белгороде-У-Залива.

— Правда?! — встрепенулся Бран. — Да там же моё детство прошло! Землячка! Вот здорово! Может быть, даже общих знакомых припомним?

— Чего ж нет? — улыбалась Ласуня. — Городок-то невеличкий.

— Вот и замечательно. — подытожила Внята. — Ешё наговоритесь, а пока пойдём, сестрица, покажу тарелочно-горшковое хозяйство.

Внята и Ласуня вышли. Бран отвернулся и быстро вытер глаза.

4.

Конный разъезд Рати Братства остановился у развилки дороги. Дружинный Хмара снял кожаный шлем с чешуйчатой железной обшивкой, стащил промокший от пота льняной подшлемник, вытер вышитым платком темя и затылок.

— Пора брить голову, да всё некогда. — недовольно бурчал он. — Щетиной оброс, аки вепрь лесной, даже противно.

— Жарко, брат дружинный, не по-осеннему. — сочувственно откликнулся, отрядный по имени Водь, лучший в сотне самострельщик, земляк Хмары. — Будем сворачивать к протоке?

— Ясное дело. — согласился Хмара. — Самое время.

Разъезд двинулся направо. В кустах мелькнуло серое пятно. Молодой ратник Злын Простец насторожился. На небольшую полянку в зарослях жирнолиста выскочил кролик, забавно присел на задние лапы, передними принялс хлопотливо тереть мордочку. Простец вскинул самострел, однако тут же выронил оружие и от удара в ухо, потеряв стремена, повалился в дорожную грязь. Кролик исчез в зелени.

— За что?! — возмущённо заорал поднявшийся на четвереньки Злын. — Кто?!

— Я. - спокойно ответил Хмара. — Не благодари за услугу, боец, пустяки… А за что — пусть объяснит твой наставник.

Водь подъехал и досадливо посмотрел сверху вниз на Злына: — Чего раскорячился? Влезай в седло, пока конь другого хозяина не нашёл, поумнее. Да отряхни грязный зад, прежде чем садиться в седло.

— Что ж это такое? — продолжал возмущаться Простец. — Брат дружинный называется! «За услугу не благодари!»

— Да, — согласился Водь. — Дружинный у нас — человек добрый и скромный. Можешь не говорить ему «спасибо» за то, что избавил тебя от крупных неприятностей.

— Это от каких-же?

— Туповат нащ Злынька. — вздохнул Водь. — Сколько раз втолковывал и всё как о стену горохом. Что, до смерти голоден?

— Не…

— Без меховой шапки вусмерть замерзаешь?

— Не-а…

— Тогда зачем хотел пристрелить зверушку, если нет жизненной потребности ни в мясе, ни в шкурке?

— Да как же…

— Не перебивай отрядного. — жёстко оборвал Водь. — Развлечься хочется? Подойди к берлоге, пошуруй в ней, а как мишка вылезет — завали его голыми руками, на равных. Это я пойму. Зато не пойму того, кто просто так лишает жизни беззащитное существо, которое много слабее его? Убить ради развлечения… дерьмо какое… И потом, ты что, не знаешь, что у Брана заключен договор с птицами и зверями: Братство их не трогает, а они нам помогают.

— Нет, ну я замечал, конечно, что к шатру Брана вороны летают, один раз видел, как волк по стану пробегал.

— Вот-вот. А волк этот кому-то вред причинил? Лошадей напугал? — допрашивал Водь.

— Не-а, вроде бы… Быстро шмыгнул в шатёр Учителя, через какое-то время выбежал, да и был таков.

— На него кто-то руку поднимал?

— Нет, по-моему даже кони особо внимания не обращали. — Злын потрогал распухшее ухо.

— Вот видишь. Он свой.

— Так то был волк, а это — тупой жирный крольчище какой-то.

— Какая разница? — досадливо сморщился Водь. — Сто раз тебе было говорено: лишать жизни можно лишь того, кто собирается отобрать твою жизнь. Вот в бою, к примеру. Либо ты лешелюба, либо он тебя. Тут всё ясно, никто преступлением это не подумает назвать. Война есть война. Если тот же волк нападёт на тебя в лесу — а ни один зверь, находящийся в договоре с Братством никогда так не поступит — отбивайся. Охота есть охота. Зато первому нападать тебе не позволено! За такое в два счёта со своей тупой башкой расстанешься. Дошло, наконец?

— Из-за какого-то кролика? — продолжал ныть Злын.

— «Какого-то»? А давай я тебе от нечего делать вгоню в лоб стрелу и скажу: — «Да чего там, это был какой-то безмозглый рядовой самострельщик.» — рассер-дился Водь. — Всё, прикуси язык, едь молча и мысленно благодари Хмару, за то, что он спас тебя от рабского клейма на лоб до конца жизни, а то и от казни перед строем.

— Мух-то хоть бить можно? — не унимался Злын.

— Можно! — свирепо рявкнул Водь и звонким шлепком припечатал присосавшегося к лошадиной шее овода.

5.

— С чем прибыли? — устало спросил Бран. — Так полагаю — не с ключами от города… Сдаваться, конечно, не намерены?

Перед ним стояли глашатаи, с утра вышедшие из ворот осаждённого Поползаевска — высокий, худой и жилистый старик с кругами под глазами и нескладная прыщавая девица в мужском одеянии. Сам Бран в окружении Учеников сидел за столом, заваленным донесениями, рисунками, грамотами, черновиками распоряжений.

— Не намерены. — твёрдо сказала девица. — Будем защищать свободу и народоправие! Но требуем выпустить из города женщин и детей, которым грозят лишения и бедствия! Это бесчелове…

— Ой, мамочки ж мои! — не дослушав, испугался Бран. — Требуете, стало быть? А что ж нам, убогим, грозит, ежели не подчинимся?

Мста не удержалась и громко прыснула.

— Не требуем. Просим… — старик дернул прыщавую за рукав. — Просим, Бран… Я много слышал о том, что ты всегда был честен и никогда — жесток.

— Жестокость без причины? Сдерживаюсь, насколько вообще возможно на войне. — чуть помедлив, согласился Бран. Он посерьёзнел, поднялся, прошёлся с заложенными за спину руками, остановился напротив послов. — По крайней мере, стараюсь. Беда только в том, что причин для жестокости всегда оказывается предостаточно. И, заметь, не от нас это зависит. Вот как сейчас, например. Задолго до осады мы предлагали сдать Поползаевск без сопротивления. Было такое? (Ученики согласно кивнули) А что ваши мудрые и добрые правители с уставшими от забот о народе взорами? Отказались! Мы не спешили и дали возможность покинуть город всем, не желающим сопротивляться. (-«И это было. — буркнул Стрёма Кулак. — Да только зря время тратили. Уговаривали ещё их, сволочь лешелюбскую!») Небольшая часть горожан так и сделала. Одни пришли к нам и стали нашими братьями. Другие просто продолжают честно зарабатывать кусок хлеба. Кто-то из них пострадал? Ни единая душа! Поэтому мы вправе считать своими врагами всех, кто остался в Поползаевске, заперся там и бьётся с Братством. А с недругами разговор корот… нет и не будет никакого разговора. — «За всё платят» — это же ваша поговорка, лешелюбы! С нас вы за всё норовили содрать плату, теперь сами сделали выбор, так извольте за него рассчитываться!

— Но за что платить беззащитным голодным женщинам и детям? — взмолился старик.

— А о чём думали, оставляя баб и чад в городе? Хотели ими прикрыться? — хмыкнул Учитель. — Нас разжалобить? Повторяю — отворяйте ворота и сдавайте город без всяких условий.

— То есть ты ничего не обещаешь?

— Сам же признал, что я честен. Вот и получи честный ответ: надежду. Разве мало?

Старик опустил голову, сник и медленно покинул палатку. Девица последовала было за ним, но внезапно обернулась.

— А вас лешие и водяные все равно перевешают! — внезапно брякнула она. — Всех до одного! Думаете так всё спустят? Они за народоправие во всём мире! Их орлы ещё появятся над Поползаевском!

— Да полно! — с внезапным добродушием сказал Бран. — Что за представление устроила в самом деле, с виду толковая же девка, а тявкаешь, словно выживший из ума проповедник из «Единого Большерунья»! Перед кем выступаешь-то? «Орлы, орлы…» Кроме нас никто ведь тебя не слышит, дед вышел. Хахаль, что ль, твой? А вот брось-ка ты этого старого больного хрена да оставайся при моём обозе, а? Гляжу — здоровая, щекастая, задастая, голодом не тронутая. Поди-ка, в постели хороша будешь, родишь мне шестьдесят третьего сына.

Ученики в несказанном изумлении уставились на Брана. Девица побагровела и молча зашевелила губами.

— По глазам вижу — согласна!

Девица выскочила из шатра и понеслась догонять глашатая. Бран смахнул проступившие от беззвучного хохота слёзы.

— Эка я её! — с трудом выговорил он. — Чуть не лопнула!

— Какого пятьдесят третьего сына?! — ошалел Стрёма Кулак. — Учитель, ты чего?

— Шестьдесят третьего, плохо слушал… Да пусть их, осаждённых, хотя бы еще одну басню пожуют вместо хлеба.

6.

Самусь Лядаший прижался к покрытой глянцевой ледяной корочкой стене. Развалины горшечной мастерской, переставшей работать сразу после уничтожения Чёрного Союза, были никудышным укрытием. Самусь отчаянно мёрз. Драньё, когда-то бывшее дорогой накидкой из серого каменьградского сукна, перестало хранить тепло тела. Кроме всего прочего Лядащий никак не мог определить, когда пойдёт дозор Братства. Будь на небе солнце, время определилось бы с точностью до получаса, но непроглядно серые тучи категорически отрицали всякую мысль о ясной погоде. Однако еще хуже, совершенно невозможно было угадать — пройдёт ли пеший отряд людей-самострельщиков, либо проедут черти верхом на варгах. Второе было куда как хуже, потому что проклятые волчары могли учуять тяжёлый дух давно не мытого самусевого тела по ветру шагов за пятьдесят. А уж тогда никаких надежд на спасение не останется.

От изрытого норами оврага, где поселились поползаевские беженцы до дороги было вёрст восемь. Весь путь — по покрытым рыхлым весенним снегом и заросшим кустарником пустошам, которые при Чёрном Властелине были пшеничными полями.

Лядаший смог минувшей ночью проковылять по этим мёрзлым вёрстам, однако о возвращении грядущей ночью даже не думал. В тесной овражной пещерке его ждали голодный бессмысленный взгляд жены и хриплое горячечное дыхание дочери. Девочку следовало даже не столько лечить, сколько вымыть, накормить и уложить в тёплую. сухую и чистую постель. Еда нужна, еда, а не отвар из бересты с десятью ложками прогорклой ржаной муки на четверть ведра. Отвар утром и вечером в каждый из двенадцати последних дней.

Самусь непроизвольно всхлипнул. Он припомнил, как восемь лет назад праздновал одновременно новоселье и рождение дочки. Жена-красавица, радостные гости, ломящийся от угощений обширный стол. И главный на застолье — он, в прошлом безвестный выходец из деревни Большие Смердуны, а ныне преуспевающий начальник губернского отделения «Валинор-займа». Виделась впереди за блеском бокалов долгая жизнь, светлая и ясная, словно безоблачное весеннее небо.

Лядащий и сейчас отказывался понимать, что же стряслось, как за считанные месяцы исчезли эти свет, тепло и ясность. Сначала начались разговоры о каком-то странном бунте на забытой им родине, в Смердунах. Потом докатились слухи о множащемся таинственном Братстве во главе с каким-то Учителем. Надо было бы Самусю насторожиться и полюбопытствовать. Разузнать следовало бы, тем более, что были знакомые в службе надзора. Эх, не насторожился, дурак, не полюбопытствовал.

Затем, всё ускоряясь, стали ползти вверх цены в лавках и дровяных складах. Правда денег у Лядащего и тогда более чем хватало на всё, не какой-нибудь вонючий бездомный бродяга, хвала судьбе, чтобы считать гроши.

Известия о разгроме Братством карательных отрядов и начале похода отрядов Брана на Поползаевск были уже не слухами, а точными сведениями. Но и на это он смотрел, как на временную непогодь: все пройдёт и само собою утрясётся. Продолжалось обычное суетливое существование: с утра до вечера — на службе, по выходным — поездки за покупками и отдых на Круглом озере. Он удивился, когда там, у Круглого, поползаевские чиновники стали сравнительно дёшево рапродавать свои роскошные усадьбы. Подумал, что пузатенького мешочка золотых с вышитым женой на бархатном боку филином хватило бы на приобретение восьмикомнатной хоромины. Но купить усадебку он не успел — подорожания заставили развязать мешочек с иными целями. Влетели цены на сено и овёс, так что Лядащий даже задумывался о продаже жеребца и лакированной коляски и о том, чтобы ходить на службу пешком. Однако проталкивание сквозь снующее по улицам быдло вызвало у Самуся столь острые приступы тошноты, что он не стал отказываться от упряжки.

Шушуканье мелкой служащей сошки, встревоженные глазки писарско-счетоводческой чернильной братии в конце концов вызвало у Самуся неосознанное ощущение беспокойства, не слишком, впрочем, сильное. Он засиживался в «Валинор-займе» допоздна, перебирал вороха долговых записок, описывал и представлял к распродаже имущество разорённых заёмщиков. Возвращался домой с усталым удовлетворением, ужинал с обязательной стопкой полынной настойки и погружался в приятные размышления. О том, что надо бы набрать деньжат на обучение дочурки танцам и манерам, нанять учителя квендийского языка, а там, не успеешь глазом моргнуть, придётся и о приданом думать… О том, что жене потребовались наряды, побрякушки и развлечения. О том, что началась обшивка комнат морёным дубом, надо бы прикупить стол, кресла и кровати, да и резные лари для одежды лишними не окажутся.

День, когда неясные тревоги превратились в отчётливую явь, грянул для Лядащего внезапным громовым ударом. Как-то он прибыл на службу, как всегда самым первым, но нашёл в расписном сводчатом помещении единственное живое существо — шестидесятилетнего уборщика. Старик сообщил Самусю, что начальство «Валинор-займа» всю ночь жгло в печах какие-то бумаги, лично, пыхтя и потея, вытаскивало сундуки с золотом и с драгоценными камнями, грузило в тщательно охраняемые окованные железом повозки. Потом оно уселось на те же повозки и отбыло… куда? Из оставленных записок следовало — не то на юг, не то — на запад. Всё.

Лядащий был настолько ошеломлён, что не сразу не заехал к тем самым осведомлённым знакомым в службу надзора и не разузнал, что к чему. Поужинав, он сидел до полуночи в совершенном оцепенении, тупо смотря на потрескивающие огоньки толстых восковых свечей. Сколько раз потом он клял себя за это! Сколько раз мысленно твердил: дурак, дурак, можно было потратить деньги с умом, запрячь Резвого в повозку и покинуть губернский город. Эх, все караси на сковороде умнеют…

С утра Лядащий пришёл в себя. С утра началось светопреставление. Собравшись за съестным, Самусь с ужасом увидел, что ни в одну из лавок пробиться нельзя — везде озлобленные рычащие толпы. И везде в очередях твердили одно: несметные полчища Братства движутся на Поползаевск, сжигая всё и убивая всех на своём пути. Усталые торговцы едва успевали сгребать монеты, причём отказывались принимать медь, требовали золото и серебро и не давали сдачи. Лядащего осенило — брать надо на все деньги самое дешевое и как можно больше. Как же! Выяснилось, что озарило не только Самуся: мука, крупы, масло, сушёные овощи были раскуплены.

Тогда ему впервые стало по-настоящему страшно.

Правда, за час толкотни он заставил себя несколько успокоиться. С отдавленными ногами и ноющими боками он таскал в повозку мешки с накупленным без разбора барахлом и уже ругал себя: — «Потратил деньги, а ну, как завтра надо мной все знакомые будут хохотать?»

Зато на следующее утро Лядащий уже не боялся возможных насмешек, наоборот всячески себя нахваливал, потому что половина лавок сверкала пустыми полками, а на закрытых ставнях второй половины висели внушительные замки. Самусю удалось нахватать варенья, солёных грибов, чая, суповых приправ и пряностей. Самым ценным, конечно, впоследствии оказались четыре крынки с мёдом, три бутыли рыбьего жира и бадейка топлёного свиного сала. Дома, разумеется, тоже кое-что лежало на полках.

Начался двухнедельный, не отпускающий ни на мгновение ужас. Прислуга не появлялась. Нянька дочери не приходила. Семья Самуся сидела за тремя засовами двери, окованной снаружи железом. Жена срывалась на визг по всякому поводу. Она в своё время плавно перетекла из семейки богатеньких родителей в семью зажиточного мужа и совершенно не могла представить даже отсутствия десерта на обеденном столе Кажется, она вообще перестала что-либо соображать и чуть ли не ежечасно бросалась на мужа: — «Ты же мужчина! Делай что-нибудь, пусть всё станет, как было!». Дочь ныла и хныкала, ей было скучно. Лядащий не обращал на них внимания, не чувствуя вкуса рассасывал варенье и тупо прислушивался к происходящему на улице. Он горячечно пробовал понять происходящее и внушить себе — всё утрясётся и пойдёт по-прежнему.

Поздним вечером двенадцатого дня сознание Лядащего заработало лихорадочно, словно после пинка. В дом напротив, где жил писарь губернской управы, вломилась дюжина непонятного вида людей. Что там происходило, толком было неясно, но когда из дома, обхватив голову руками, выскочил в одной рубашке хозяин, пробежал на подгибающихся ногах шагов десять и упал посреди грязной мостовой, Самусь покрылся холодным потом. Он глядел в щель приоткрытых ставень на мелко дергающуюся скрюченную спину соседа и слушал, как что-то заскрежетало по железной обивке его двери. Работа кузнецов оказалась отменной, хитроумные запоры не подкачали и взломщики ушли. Стуча зубами, Лядащий отошёл от окна, с полминуты разглядывал белки закатившихся глаз жены и протрусил на кухню. Затхлой воды оказалось немного — последние полкувшина. У печи сиротливо валялось последнее полено. — «Надо же, — внезапно захихикал Самусь, — и готовить как раз нечего…»

Он бросился набивать пододеяльники и наволочки одеждой и обувью (жена давно зудела что надо бы выбросить старьё, а вот — пригодилось!), одеялами и остатками продуктов. Жена повалилась на пол, заверещала, что сама никуда не поедет и дочь не отдаст. Тупая, безмозглая баба, говорящая задница! Самусю пришлось надавать ей звонких пощёчин. Дочь, правда, оказалась более сообразительной, корчила кислые рожи, но подчинялась. Всё собранное Лядащий торопливо запихал в повозку, затолкал туда же тихо скулящую жену с дочерью, запряг голодного Резвого (надо же, руки делали всё сами, не забыли сельского детства!) и заполночь вывел под уздцы на зловеще пустынную улицу.

А дальше произошло нечто невероятное, о чём Лядащий и мечтать не смел — им удалось выбраться из Поползаевска совершенно беспрепятственно. Чья-то стрела, выпущенная вслед и застрявшая в задней стенке повозки и вопли забиваемого насмерть в парке — не в счёт.

На рассвете, уже далеко от города, Резвый упал.

— Замучил животину. — укоризненно сказал оказавшийся рядом крестьянин, с отвращением оглядывая Самуся. — Ну ты и урод, горожанин!

Он наотрез отказался продать лошадь за всё Лядащево золото и шкатулку с украшениями впридачу: — На кой мне цацки? Давай так — это ты мне коня уступишь, выхожу его, а в обмен дам мешок брюквы.

— А как же я?!

— Да тут до оврага рукой подать! — загадочно утешил крестьянин, ухмыляясь в нечёсаную бороду. — Дотолкаешь.

Он действительно отдал мешок брюквы, помог подняться Резвому, поглаживая коня и утешительно шепча тому что-то на ухо, увёл прочь.

Что имел в виду «землеройка», Лядащий понял, когда совершенно изнемождённый дотолкал повозку до поворота лесной дороги. В почти отвесных глиняных стенах большого оврага рыли норы бездомные бродяги, изрядно разбавленные в последние дни такими же беглецами, как Лядащий. Удача ещё раз ехидно улыбнулась Самусевому семейству: буквально накануне бесследно сгинула четвёрка обитателей шестнадцатой норы (поговаривали, будто они подались прибиваться к Братству) и Лядащие тут же её заняли. Передвигаться по новому жилищу, тёмному и тесному, можно было только согнувшись в три погибели, но в нём было на удивление сухо и не холодно. У самого входа, с точным расчётом, чтобы дым не заносило внутрь, прежние обитатели устроили выложенный битым кирпичом очаг. В глубине находились лежбища. Вонючее тряпьё, служившее предшественникам постелями, Самусь выкинул, опасаясь вшей. Натаскал сухой полыни, закрыл одеялами, подивился, насколько удачно получилось.

Осень и зима выдались сравнительно мягкими, но казались бесконечными. Обогревать нору приходилось, разумеется. постоянно. Лядащий ходил за дровами с предусмотрительно захваченным из дома кухонным топориком. Была пущена на дрова повозка, весь сушняк в окрестностях оврага закончился, а рубить уснувшие берёзы было бессмысленно, сырая древесина не горела. Приходилось выбираться за полверсты за смолистым еловым лапником. Однако в середине месяца снежня это стало опасным — появились шатуны-людоеды. Нападать в одиночку на деревни, где крестьяне давали отпор, они не решались и охотились на неосторожных «овражников». Впрочем, обитатели оврага тоже не собирались изображать святых — если людоеду не везло, то из некоторых нор выползали струйки дыма, пахнущие жареным мясом неудачника.

С Лядащим никто не ссорился, вместе с тем и водиться с ним не желали, справедливо полагая, что от неприспособленного к выживанию горожанина проку мало. А в одиночку ему никак нельзя было далеко уходить, чтобы при первой же опасности успеть добежать до оврага. Он попытался было заменить в очаге ветки сухим камышом, но тот мгновенно вспыхивал и так же быстро гас, не давая тепла.

Самусевы супруга и дочь вылезали из норы исключительно по естественным нуждам. Сперва Лядаший хотел было приучить жену к варке или запеканию брюквы. Здесь обнаружилась одна из главных ошибок — почти никакой посуды из дому не взяли. Спасало ведро, из которого поили Резвого, с ним Лядащий ходил за водой к ручью. Жена — избалованная и привередливая барыня — так бурно отвергла все предложения что-либо делать, что Самусь отступил.

Съев брюкву, Лядащие сидели к догорающего костра, стараясь согреться впрок на ночь. Иногда сонливость усиливал угар, если ветер вдувал дым в нору. Когда огонь угасал, вход завешивали пологом бывшей повозки и, натянув на себя все что можно, накрывшись всем, что есть, укладывались спать.

Да, зима случилась не суровая, одежды было достаточно, одеял — по двое на каждого, нора без сквозняков и сырости, но мёрзли! До крупной дрожи и зубовного цокота. Одежду не снимали. Не мылись. И как-то после Нового Года (они потеряли счёт дням) Самусь внезапно осознал, что они воняют точно также, как прочие туземцы оврага.

Очень редко Лядаший беседовал с такми же беженцами, освоившими теневой склон оврага. Они рассказывали. что будто бы им кто-то сообщал о прибытии в Рунь войск каменьградцев и отрядов леших. Что мятеж Брановых безумцев подавлен. Что трупами мятежников забиты рвы на окраинах города. Что происходят торжественные казни пленных. Что вот-вот будут восстановлены порядок, свобода и народоправие. Что в самые ближайшие дни можно будет вернуться в Поползаевск и хлопотать перед властями о возмещении нанесённого мятежом ущерба.

Умом Лядащий понимал, что всё это — тут же сочиняемые сказки. Но в них так хотелось верить!

К месяцу таленю людоеды сгинули. Тут же родились слухи, буто их истребило правительственное войско, снявшее осаду с Поползаевска. Но Самусь устал верить в байки и обманывать себя. Несколько раз он замечал на дороге оборванцев в лохмотьях военных кафтанов и с копьями.

Потепление на принесло радости — по стенам и дну оврага потекли ручьи талой грязной воды. Сухого топлива для костра стало еще меньше. Тогда-то Лядащий и припомнил поговорку из своего далёкого сельского детства: «Зима-то — не напасть, весной бы не пропасть!»

В талене прикончили последние брюкву, жир и варенье. Тогда же выяснилось, что нору придётся освещать лучиной, поскольку дочь тайком вытаскала и съела восковые свечи. И однажды, когда жена в очередной раз заскулила у догорающего костра, Самусь неожиданно для себя подумал, что её ляжки, даже изрядно похудевшей, хватило бы на неделю. И, ужаснувшись, закрыл глаза, чтобы не видеть топорика у глиняной стены.

В цветене стали есть молодую траву и отвар из бересты с десятью ложками старой ржаной муки на четверть ведра. От травы рвало и прошибал дикий понос. Жена окончательно спятила. Дочь слегла. В норе теперь не просто было душно, но стоял тяжёлый запах больного человека.

Овраг вызывал у Самуся бессильную ненависть. Однако и отойти далеко от него не было сил. Куда, к тому же? Ну, доберётся он до ближайшей деревни, и что? Просить кусок хлеба? Не дадут. Попытаться что-то украсть? Приколют вилами к земле. Никто не поможет.

И вот он отважился на совершенно дикий бросок в одиночку за пять вёрст к горшечной мастерской.

Болтали, будто здесь проходят дозоры Братства.

…Лядащий не заметил, как из-за полуразрушенной печи неслышно выскользнул крепкий парень в плаще с серо-зелёными разводами. Окинул скорчившегося Самуся цепким, оценивающим взгладом и исчез за углом. Только сейчас Лядащий расслышал голоса во дворе мастерской. Он встал, пошатывась и цепляясь за холодные брёвна, выбрался наружу.

Людей в таких же серо-зелёных накидках, окружавших телегу, было около десятка. Кто-то мельком, без любопытства глянул на появившегося оборванца. Собака, сосредоточенно чесавшаяся у тележного колеса, вообще не обратила на Лядащего внимания.

— «Рунцы. — подумал Самусь. — Брановы ратники? Скорее всего… Молодые парни, совсем не страшные. Если бы у меня был старший брат, возможно выглядел бы так же… Они не могут не пожалеть, не дать хлеба. Сухарь. Плесневую корку.»

Он попытался улыбнуться, прижал руки к груди стал робко приближаться. Пёс перестал чесаться, его щёки дрогнули, поползли вверх, обнажая клыки.

Один из ратников откинул плащ за спину, так что стали видны нашивки в виде луны на рукаве и груди, широко ступая пошёл навстречу. Остановив-шись в паре шагов от Лядащего спросил:

— Кто вы такой? Откуда? Зачем здесь?

Обращение «вы» потрясло и сломило Самуся. Из горла вырвалось длинное рыдание. Он обрушился на четвереньки и взмолился: — Добрые люди… господа мои… прошу, спасите… дочка при смерти…

— Поднимите-ка голову, уважаемый. — с внезапным удивлением сказал ратник. — Что-то, смотрю, лицо знакомое… Откуда родом?

— Из Смердунов… Из Больших Смердунов.

— Вот оно как! Земляк? Надо же… А не ли Ярыги ли сын?

— Его… Самусь…

— Вот даже как. — повторил ратник и лицо его сменило удивлённое выражение на настороженное. Их окружали другие бойцы. — Узнал теперь. В Поползаевск переехали, помню. И чем занимались всё это время?

— Я… начальник отделения «Валинор-займ»… начальником был… — само собою вырвалось у Самуся.

Ратник закивал, как бы в подтверждение собственным догадкам: — То есть ростовщик? Разоритель разорённых? Шёлковые простынки, сладенькие пирожочки, розовенькое винцо, толстозаденькие служаночки? Да вы встаньте, уважаемый встаньте, зачем же в ногах валяться? Вот к этой стеночке прислонитесь, будьте так любезны. Став, малыш, дай, пожалуйста, свой самострел.

— Эй, Ясень, что тут у вас стряслось? — послышалось за спинами собравшихся и Самусь увидел проталкивающегося воина в кольчужной безрукавке, очень похожего на того, с кем он сейчас разговаривал.

— Вишь, Смурень, — всё так же ровно отвечал ратник, — односельчанина встретили. Самуся. Помнишь такого?

— Слабо. И что?

— Гнидой оказался, вешать надо. Но хочу, всё-таки, по знакомству уважить, пристрелить.

— Погоди-погоди, брат… Что ж ты сразу — «вешать», да «стрелять». Разобраться бы… — неуверенно сказал Смурень, рассматривая оцепеневшего Самуся. — Может, возьмём, на работы определим? Рук же везде не хватает.

— Он не будет работать. — холодно отрезал Ясень. — Не сможет, поскольку полудохлый. Но, главное, не захочет. Не для работы такие захребетники живут, что не знаешь?

— Знаю… Только не марался бы, братец. Отпусти, пусть сам с голоду подохнет.

— Отпустить? — проворчал Ясень. — Наотпускались уже досыта, мягкосердечные да добродушные. Случай с Надрыльским отрядом забыл?

— А, делай, как знаешь… — Смурень махнул рукой и отошёл. Тут же хлёстко ударила спущенная тетива.

Через несколько минут телега выехала со двора в окружении небольшого отряда. За ратниками трусил пёс. Самусь бессмысленно смотрел вслед им остекленевшими глазами. Упасть ему не давала стрела, пригвоздившая измождённое тело Лядащего к покосившемуся срубу.

7.

В конце ветреня Бран оставил Ждана Ратника продолжать осаду Поползаевска, а сам с одним полком отправился к Матюкалинску. Ученики дружно отговаривали его от столь рискованного шага, однако Бран уверил, что всё пройдёт как нельзя лучше. Он послал глашатая в городок, требуя безоговорочной сдачи, обещая свободный выход желающим покинуть Матюкалинск и полную безопасность оставшимся. В случае же отказа, Бран пригрозил что, в случае взятия города боем применит огнемёты. Обещание повергло матюкалинцев в неописуемый ужас: городок был полностью деревянным, включая ветхие стены с покосившимися от времени башнями.

Городская дума поспешно собралась в зрелищной хоромине, а на площади перед зданием глухо шумела толпа горожан, требующих отпереть ворота и встретить Брана хлебом-солью. Торговцы в четверть часа заперли все лавки, попрятав товар в погреба.

Городничий, бледный до синевы, с перекошенным от испуга лицом, заикаясь, прочёл думе требование Брана Учителя. Думцы, опустив головы, молчали. Их равно пугала как расправа со стороны властей за сдачу города, так и возможные последствия сопротивления.

Решено было заслушать воеводу, храброго воина, весьма опытного в ратном деле, под началом коего находился Матюкалинский пехотный полк. Тот с грубым красноречием бывалого вояки обрисовал положение: треть служивых разбежалась при подходе восставших, вторая треть собирается перейти на сторону мятежников с оружием в руках, прочие вряд ли будут сопротивляться.

Ужас, обуявший думцев, который только что лишал их дара речи, заставил почтенных мужей прийти в себя. Все дружно вскочили с дубовых скамей, будто ужаленные осами. Все завопили хором, что рехнувшихся нет и следует немедля открыть ворота, что будет весьма благоразумной и осторожной мерой.

Таким образом был занят третий по важности город волости. Бран пополнил Рать перешедшими на его сторону правительственными воинами и добровольцами из горожан. Так что к Поползаевску он вернулся уже с двумя полками.

8.

Для Карра в углу бранова шатра был устроен особый насест с задёргивающейся шторкой. Сейчас ворон крепко спал. Несколько часов перед этим выдались необычайно бурными. В первые дни осады городские голуби наотрез отказались сообщать Карру, что творится в Поползаевске: — «Зачем нам это надо?» — «Толстые балбесы! — обозлился Карр. — Скоро поймете, зачем. Только как бы поздно не было!» Голуби поняли. Произошло это, когда голодающие горожане обратили на них внимание. «Дошло наконец? — не упустил случая поиздеваться Карр. — Съедобными оказались? Ладно, убирайтесь оттуда прочь, Братство птиц не трогает. Но на разведку летать будете, как миленькие!». Голуби угрюмо молчали. От разведывательных полётов им так и не удалось отвертеться. Время от времени они проникали в Поползаевск и по возвращении докладывали Карру, что там творится. Делая поправки на пресловутую голубиную тупость и сравнивая донесения с отчётами круживших над городом воронов, Карр готовил доклады для Брана.

Вот и сейчас, выслушав усталого крылатого друга, Бран поблагодарил его, усадил на жердочку и задёрнул шторку. После чего пригласил Учеников на совещание. Пришло время взятия Поползаевска.

Глава 7

Восходящая Луна

1.

Заканчивалась длинная весенняя ночь. Зор Меньшой вытянулся на деревянной лежанке. Сознание начало прясняться, вот-вот должен был уйти сон, тяжёлый и рваный, но всё же хоть как-то восстанавлива-ющий силы. Лежанка была жёсткой и грязной, но всё же лучше холодного каменного пола, на котором приходилось спать в прежней тюремной келье. Он поднялся на локте — показалось, что у двери кто-то топчется. Нет, тихо. Поглядел в узенькое зарешечённое окошко. На верхнем этаже допросного дома, что стоял напротив, теплился огонек. Встревоженные голоса раздались во дворе, затопали кованые сапоги. Кто-то распахнул завизжавшие ржавыми петлями ворота. Зловещими тенями начали метаться по двору стражи.

У двери завозились. Отодвинулась щеколда.

— Твой спи-ит? Спат нэ нада, прасни-ис нада, быхтыргады! — вполголоса зачастила тёмная фигура в дверном проёме. — Слушай, ти-ибя сейчас уби-иват приходи-ит будут. Хайсы турым! Всех в тюрма уби-иват! При-иказ такой, а то Бран приходи-ит, выпускаи-ит. Давай так: я твой выводи-ит си-ичас, крыша-чердак прятат будем вместе. Бран приходи-ит будет, мы выходи-ит буди-им, ты ему сказат буди-иш, как я ти-ибя спасал. Устымгай охон, тырхук. Твой согласен?

— Подумать надо. — неожиданно для себя усмехнулся Зор. Им внезапно овладело нездоровое веселье.

Фигура палача-вастака дёрнулась в двери.

— Твой для зачем смеятся, а? Твой дурак? Твой с ума савсэм сходи-ит, да? Тогда мой двер запирай, твой для зарезать бросай. Другой искат буду, умный! Сахуры-сай умдырлах шур-шур башхай!

— Ну, ладно. — снисходительно сказал Зор, садясь на лежанке. — Давай, веди… спаситель… Только мне сил дальше порога уйти не хватит.

— Твой руки на мой плечи давай, всё хорошо буди-ит, газызай ухум… Твоя мамой клянись, что меня Бран не буди-ит казнит?

— Клянись, клянись. — успокоил Зор. — Не буди-ит.

Палач проворно скользнул в келью, подхватил Зора на загривок и проворно поволок к двери. Меньшой из последних сил помогал ему, отталкиваясь дрожащими ногами.

— Что за шум? — спросил он.

— Твой не знаи-ит савсэм, да. Бран город берёт, Поползай сбегаи-ит. Канэц, аднака, кырдык!

До лестницы на чердак они добрались вовремя: в тюремных переходах послышался топот, колеблющиеся жёлтые огоньки масляных светильников рассеяли темноту.

— Си-ичас начнут. — бормотал вастак, торопливо опуская крышку, поворачивая в замке ключ и заваливая крышку чердачным хламом, пронзительно воняющим старой пылью. — Бунтовшик убиват-резат, вор-убийца отпускат на воля, хазгын чак. Наша сидет тут тиха нада, шумет не нада. Ест твой хочет? Еш!

Вастак ткнул Зору свёрток, восхитительно пахнущий хлебом. Узник извлёк оттуда лепёшку, принялся ломать на мелкие кусочки, жевать оставшимися шатающимися зубами.

Снизу донёсся дикий визг.

2.

Наездник с белым платком в поднятой руке подскакал на рассвете к Полночным Вратам.

— Слушайте! — протяжно вскричал он. — Пожалейте город, Откройте ворота Мы каждый день повторяли это и сегодня обещаем, что никто из честных горожан не пострадает! Всем, кто пожелает, позволим покинуть Чистоград!

— С грабителями и разбойниками не разговариваем! — проорали из-за зубцов стены. — А ну, попытайтесь войти! Хотя куда там «войти», жабрами не вышли! Возвращайтесь лучше навоз ворошить, землеройки!

В верхней бойнице Врат показалась багровая рожа воеводы Кромеши: — Оборванцы! Падайте на колени, просите помилования. Может, и сжалится волостной голова, попросит за вас самого Наместника!

— Продажные вы шлюхи! — не выдержал всадник и в сердцах бросил платок на мёрзлую землю. — Отдались за грош да еще и похваляетесь? Тьфу! Лешелюбы, холуи! Ну так и оставайтесь холуями, а мы не хотим! Не наголодались еще? Не хотите ворот открывать?.. Тогда берегитесь, кончилось наше терпение!

Гонец Братства ускакал. Сотник отодвинулся от бойницы, сел на холодный дощатый пол.

— Так и передохнем от голода верными присяге. — злобно процедил сквозь зубы небритый лучник.

— Молчать… — вяло ответил воевода.

— Да скоро уж навовсе замолчим. — посулил лучник.

— Силы небесные! — ахнул наблюдатель, сидевший под самой черепичной крышей и глядевший в узкое смотровеое оконце. — Никак на приступ пошли! А вон на телегах какие-то орудия! И ещё вижу: быки тянут таран и осадные вышки.

Кромеша опять прильнул к бойнице. — Точно! Хотят дать решительное сражение. Вон лёгкая пехота, видно по щитам, сплетенным из прутьев. Лестницы волокут… Все по местам, бездельники! Приготовить камнеметы!

На холм вышел Бран в окружении Учеников. У его ног устроился Рыжий, на плече сидел Карр. Бран тыкал пальцем в сторону города, очевидно растолковывая направления предстоящего наступления.

Он был очень взволнован, он чувствовал, что настал решающий всё час. Ночью Бран совещался с Учениками. Была составлена роспись действий. Прямо на ворота должен был идти Ждан с тараном и отборными бойцами. Прочие также получили под начало отряды, с коими по по условленному знаку должны были одновременно ворваться на стены.

— Ждан!

— Здесь, Учитель!

— Тараны — к Полночным Вратам, раздай лестницы! Начинай! Мы должны взять Чистоград одним ударом, осада закончена. Высь, Славко, двигайте свои отряды к стенам! Удачи! Братья! Жду от всех геройских дел!.. Видимир!

Видимир Обстоятельный, одетый во взятые в бою доспехи, безукоризненно выбритый, щеголеватый и праздничный, встрепенулся: — Слушаю, Учитель!

— Расставь стреломёты и огнемёты так, чтобы били по бойницам без промаха!

Видимир побежал исполнять приказ.

Поползаевские наёмники с растущим страхом взирали на устройство, медленно, но неуклонно ползущее к Вратам. На стене захрустели рычаги камнемётов, послышался стон натягиваемых канатов. Каменные шары описывали дугу и падали близ приближающегося к Полночным Вратам тарана, убивая людей и быков, что тянули и толкали громоздкое сооружение. Крича и ругаясь, воины налегли на таран, тот ткнулся в ворота железной оковкой в виде оскаленной волчьей пасти.

За холмом, на котором стоял Бран, взревели трубы. Рать Братства хлынула на приступ. С установленных на телегах огнемётов вырвались багрово-алые струи, оставляя дымный шлейф окатили зубцы стены. Раздался истошный визг, горящие тела посыпались вниз, корчась и извиваясь в предсмертных судорогах.

Тррр! Первый удар тарана по чёрным от времени створам Полночных Врат холодной болью пронзил сердца осаждённых. Тррр! Тррр! Тррр! Удары стали стуком чудовищного маятника, отсчитывавшего последние мгновения осады.

Бран поднёс сжатые кулаки к покрасневшему лицу.

— Ну! Ну! Бей сильнее! — бормотал он. — Круши!

Поползаевцы опрокинули котлы с кипящей смолой. Черные кляксы, шипя, шлёпались на двускатную крышу, защищавшую таран, никому не причиняя вреда. Из-под укрытия послышался издевательский хохот. Бойцы, вставшие в два ряда, с уханьем раскачивали на цепях тяжеленное бревно, и железная волчья пасть мерно била в ворота. Створки затрещали.

Тррр! Тррр!

Ждан Ратник во главе Смердуновской дружины уже был под стеной.

— Не робей, братья! Подымай лестницы, как учили! Щитами от стрел прикрывайтся, щитами, кому говорю!

Воевода братства горел жаждой победы и зажигал ею прочих. Однако старые краснокирпичные стены смотрелись столь неприступно, что многими овладели нерешительность и робость.

Лестницы скрипнули основаниями по стылой земле, царапнули крючьями на верхних перекладинах по кирпичу.

— Чего? — рявкнул Ждан. — Кто хочет сегодня вечером лечь спать в поползаевских палатах? А то глядите, сам первым кинусь!

Он крякнул, поплевал на ладони и проворно полез по хрустящим под ним перекладинам. Смердуновцы стали дружно карабкаться вверх. Стреломёты прикрыли их пущенными веером короткими стрелами. Залп оказался настолько метким, что на какое-то время участок стены рядом с Полночными Вратами опустел.

— Славно! — кричал Ждан. — Коси лешелюбов, не давай очухаться! Не глазей по сторонам! Времени не теряй! Прыгай на стену и — в топоры!

— Ох, Ждан, — бормотал Бран, не отрывая взгляда от картины боя, — ох, отчаяннный… Истинный воин!

Поползаевцы опрокинули две лестницы, искалечив с дюжину воинов. Но Ждан уже оказался на стене, выхватил топор из ременной петли, перекинул круглый самодельный щит со спины на руку. За ним влезли еще несколько самых смелых и ловких дружинников-смердуновцев.

— Мятежники на стенах!..

Эта весть поразила защитников подобно параличу, среди них воцарились смятение и ужас. Ратники Братства полезли наверх с ещё большим упорством.

Тррр! Тррр!

— Вперёд! — взревел Ждан. — К калитке!

Он, свирепо круша топором щиты отступающих перед ним лешелюбских вояк, спустился по кирпичным ступеням в привратный дворик, вслед за ним горохом посыпались другие повстанцы, подбежали к Полночным вратам, стали откатывать возы с тяжёлым грузом, припиравшие дубовые створки, вырывать брусья засовов из железных скоб.

Тррр! Последний удар тарана распахнул створки. И судьба Поползаевска была окончательно решена. В город ворвалась повстанческая конница, понеслась по Тишайшему проезду, за ней хлынули, растекаясь по переулкам, пехотинцы.

Вытирающего пот со лба Ждана хлопнули по плечу, он резко повернулся, увидел Брана и некрасивый оскал на его потном, грязном лице тут же сменился широкой улыбкой.

— Всё, Учитель — город наш! Думаю, что лешелюбы сами открыли Полуденные врата с противоположной стороны и бегут сквозь них прочь.

3.

Бран глубоко вдохнул прохладный весенний воздух и его голос зазвенел над притихшими чистоградцами:

— Спасибо за то, что пришли, за согласие выслушать. Вы пережили тяжелые дни осады и жуткие часы штурма, и радует, что в пережитом не упрекаете нас. Мы не хотели крови! Она пролилась злой волей Поползая, Крысеня, Головастика!

Как только не костерят нас продажные лешелюбы, обученные искусству лжесловия своими заморскими хозяевами! «Братоубийцы», «людоеды», «изверги», «грабители».. А преступлением они называют — быть рунцем и требовать уважения и безопасности! Воистину, вор громче всех кричит: «Держи вора!»

Чего хочет добиться наше Братство? Вернуть Рунь её хозяевам-рунцам. Скажите, разве это грабёж? Прекратить истреблять и оскорблять хозяев в их доме. Ответьте, разве это людоедство? Ввести справедливые законы и, главное, добиться, чтобы они исполнялись всеми и беспрекословно. Это издевательство?

Клеветники обвиняют Братство в том, что оно затеяло кровавую междоусобицу. Чушь! Междоусобица — это распря между своими, а Поползай с его приспешниками никогда не мог быть своим для трудового люда. Скажу более — они и не люди вовсе, а трупные черви, омерзительные паразиты. Так что истребление их — вовсе не человекоубийство, совсем не усобица, а многотрудное лечение нашей, родной Руни.

Война — отвратительна и грязна, мне пришлось в молодости воевать, и я на это насмотрелся. Но если нет иного выбора? Тогда как?

Мы не начинали войны! Это нас двадцать пять лет обирали, унижали, убивали, порабощали. И все вокруг молчали. Все! Да что там «вокруг» — мы сами молчали. Тупо и покорно. Я? Да, тоже молчал… Безмолвствовал, когда рвали Рунь на клочки, когда к власти пришли озверелое ворьё, откормленные канцелярские крысы и наглые хозяйчики, когда на улицах городов наших разносилось: «Рунская свинья, прочь с дороги! На колени, свинорылый!».

Среди собравшихся вижу многих своих ровесников. Многие молчали и терпели лишения, когда шла осада Чистограда. Молчат и сейчас… Так пусть каждый из собравшихся здесь мысленно ответит себе — он свинья? Холуй? Согласен и дальше молчать, горбатиться на хозяйчика-лешелюба и терпеливо дохнуть, заливая предсмертную тоску брагой? Ну, тогда да — свинья и холуй, быдло и скотина. Не согласен — иди к нам в Братство.

Хочу, чтобы каждый понял: мы — на нашей земле. Чужой нам не надо, но на своей не позволим себя насиловать, грабить и убивать. Все! Хватит! Закончилось терпение. Отступать нам более некуда! Наша беда в том, что стали забываться эти слова… «Отступать некуда» — сказали Чёрные рати в последнем бою последней страшной Войны Кольца. Тогда к нашей земле самоуверенно, в наглой уверенности в победе топало с Заката воинство «свободных народов». Они тоже считали рунцев быдлом и безмозглыми рабами Чёрного Властелина. И как же удивились, когда Чёрные ратники, не сложив оружия, легли костьми до последнего. Ибо отступать было более некуда!

И мы отправились в поход на истребление лешелюбских крысиных стай потому, что нельзя было не идти. Потому что кончилось безволие, исчезло позорное бессилие. Их сменили отчаяние и ярость. Мы захотели жить сами и защитить жизнь детей. Мы вдруг пожелали жить на своей земле и по своим обычаям, а не по воле тех кто называет нас свиньями на бойне.

Внезапно собравшийся на площади народ шумно выдохнул в едином порыве: стоявший рядом с Браном Ждан Ратник, оттолкнув Учителя, прикрыл его собой. Сверкнувшая гадючьим блеском стрела сухо щёлкнула по пластине жданова панциря.

— Уводите Брана! — крикнула Внята Тихая, длинным кошачьим прыжком соскочившая с крыльца прямо в ряды слушателей. — Ребята, за мной!

Но она опоздала. В середине толпы забурлил водоворот, послышались яростные крики и, когда Внята с ратниками протолкались к этому месту, то увидели на брусчатке лишь растерзанные останки, в которых было трудно узнать человеческое тело. Из трупа торчали втоптанные в него обломки небольшого лешачьего лука.

— Ну, зачем вы так, люди добрые? — укоризненно сказала Внята. — Его же допросить следовало…

— Поторопились. — вздохнул угрюмоватого вида чистоградец. — Но нет худа без добра: теперь все мы ясно видим — если эта мразь так ненавидит Учителя, значит надо быть с ним. Записываюсь в вашу Рать, братья!

— И я! Я тоже! — загудели стоявшие рядом.

— Почему же в «вашу Рать»? — удивилась Внята. — В нашу!

… — Значит, так… — Внята Тихая обвела сидящих за круглым столом тяжёлым, хмурым взглядом. — На всех наших советах мы всегда слушали, слушаем и впредь будем слушать Учителя. Мы привыкли к тому, что он всё знает и никогда не ошибается (помолчи, пожалуйста, Бран!). Пусть же сегодняшнее собрание станет единственным исключением, когда ему слова мы не дадим (молчи, прошу). Потому что сегодня я предлагаю раз и навсегда запретить Учителю появляться где-либо без надёжной охраны. Ждан, покажи.

Ждан Ратник швырнул на стол панцирную пластину.

— Почти пробита. — злобно сказал он. — А вот и наконечник, водяные его ковали. Острее бритвы, гадёныш. Эй-эй, в руки не берите, не видите — синим светится, верно отравлен.

— Обсуждать будем? — осведомилась Внята. — Учитель, тебе не давали слова… Нет других мнений? Значит, решено — никаких хождений в народ, пока не будет обеспечена полная безопасность. А уж этим я займусь со всей ответственностью, клянусь, дорогие мои братишки и сестрёнка!

4.

К дому, где поселился Бран, приблизились люди в распахнутых куртках, из-под которых выглядывали белые праздничные кафтаны с вышивкой. Тёмные кисти с крепкими пальцами резко оттенялись белизной рукавов. Первым степенно шествовал широкоплечий седобородый старец. Он нес пред собою что-то громоздкое, завернутое в расшитое солнечными кругами полотно.

За старцем следовала тройка парней. Они были похожи друг на друга и в то же время напоминали лицами старика, так что мысль о родстве сразу приходила в голову всякому, кто их видел. У каждого в руках тоже было по свёртку разных размеров. Парни, раскрыв рты, оторопело рассматривали простой дом, старое крыльцо, серые ставни, гнёзда ласточек, что во множестве ютились под крышей.

— Доброго дня, почтенные! — сказал десятник ратников, охранявших крыльцо. — Позвольте спросить, кто такие?

— Нам к Брану! — разом заговорили парни, широко и белозубо улыбаясь. — Вот с отцом прибыли Учителя поздравить с победою, поклониться от всех мастеров города, поблагодарить за освобождение Поползаевска от лешелюбов! Да от трудов своих подарки принесли!

— Что за подарок?

— Уж прости, — старик вежливо отвёл руку десятника от свёртка, — дар показывают тому, кому он назначен.

Вдруг ратники расступились. Десятник замолчал и поспешно сошёл с крыльца, уступая место новому лицу. Это был Стрёма Кулак. Узнав, в чем дело, Ученик Брана пристально всмотрелся в пришедших.

— Но хотя бы сказать, что несёте, можете?

— Доспехи на витязя для защиты от вражьего оружия чешуйчатые, меч да копьё.

Кулак хохотнул.

— Доспехи, говорите? Это кстати после вчерашнего. Что ж, попробую узнать, не занят ли Бран. Коли время есть, обязательно примет. О ком доложить?

— Скажи, оружейник Свара с сынами ждут.

Кузнецы встали у крыльца так, чтобы не мешать никому и терпеливо ожидали.

Через несколько минут Стрёма выглянул из-за приотворённой двери и позвал:

— Ну, железного дела умельцы, проходите, Учитель ждёт!

Свара глубоко вздохнул, даже сквозь потемневшую у горна кожу стал виден румянец волнения. Он оглядел себя, сыновей и с достоинством поднялся по скрипучим ступеням крыльца.

Бран принял их в большой, чисто выбеленной комнате. По квадратным пятнам на полу было видно, что когда то здесь лежали ковры. Ветер прохладными струйками влетал в в приоткрытые окна и тихонько шевелил бумаги, которыми был завален большой стол. Большой ворон, важно разгуливавший между бумаг, склонял голову и смотрел то в один лист, то в другой. Рыжий пёс дремал под столом, вытянув лапы. Колыхались складки голубого занавеса, скрывавшего дверь в стене напротив.

Справа от стола стояли оживлённо беседующие люди. Свара сразу выделил среди них одного, на вид старше остальных, говорившего меньше прочих, с тенями под усталыми серыми глазами. Именно ему, положив свёрток на пристенную скамью, Свара поклонился в пояс. Сыновья последовали его примеру.

— Здравствуйте, здравствуйте! — утомленно улыбнулся Бран уголками губ. — Присаживайтесь, рад встрече. Чему обязан ею?

— Пришли сказать спасибо от своей семьи и от всех тружеников Чистограда!

— Мне-то за что? Братство благодари. А что ж до начала осады из города не ушли? Выжидали, чья возьмёт — наша или правительства? Хотя да, правильно, не все ли вам, мастеровым, равно, Братству мечи ковать или лешелюбам… Лишь бы платили побольше? А?

Свара обиженно выпрямился, пожевал губами, и поглядел на Брана с укоризной.

— Не все горожане — лешелюбские блюдолизы, Учитель, не все памяти лишились, есть еще люди, у кого болит душа за родное. Я ещё для наших рунских полков Чёрного воинства ковал оружие. Думаю, и сейчас кое-кто из твоих ратников носит в ножнах мечи старой закалки.

— А при лешелюбских властях не ковал клинки? — насмешливо пропела Внята Тихая.

— Ни одного! — решительно ответил Свара. — Много наших лучших мастеров покинули город, уехали в закатные страны. Так что теперь многие рунские мастера куют мечи для врагов наших. Увидишь на вражьем воине шлем, сработанный где-нибудь в Каменьграде, эх, скажешь, работа иностранная! А сладил тот шлем рунец из Чистограда, что за гроши машет молотом где-то в чужих краях. Или привезут купцы из Серой Гавани на продажу нам стальную мелось, начнут хвастать качеством, цену заломят немалую, а ведь не признаются, что вещи эти наши братья ковали…

— С-сволочи лешелюбские! — прошипел Зор Меньшой. — Давить, как вшей!

— Ясно, как день. — закивал Бран. — Двадцать пять лет, как Рунь «освободили от чёрного угнетения» и первым делом закатные лешелюбы и рунские предатели-«народправцы» решили уничтожить ремесло — не только затем, чтобы мастеров забрать, но и чтобы ослабить нас. Им Рунь потребна дающая хлеб, скот да рабов, а сама остающаяся нищей и пьяной. Чтоб приехал с Заката какой-нибудь мошенник с дрянными тряпками или дешёвым вином, скисшим год назад, да выменял на эту дрянь чистое зерно, тонкую шерсть, чтоб заманил в рабство наивных простаков, покорных и сильных! Вот почему «освободители» закрыли в Чистограде все ткацкие мастерские, порушили кузницы.

— Верно, Учитель! Так и мы думаем! Ведь мы, кто остались, так вовсе обнищали. Не на кого работать, не от кого плату за труд получать. Я замки чинил, вёдра лудил, ножницы точил, кастрюли латал, когда стали закрывать оружейни. С хлеба на воду перебивался, а оружия не делал. Да сами подумайте, зачем лешелюбам военное снаряжение? С кем, против собственного безоружного народа воевать? А для такого дела достаточно было купить у каменьградцев кинжалы и кожаные панцири.

Однако я с сынами, как про тебя прослышали, достали старые запасы, что ещё с Чёрных времён лежали и принялись за тайную работу. Потому и из города не ушли, что от наковален и инструментов отойти не хотели. Изготовили дар и вот сейчас принесли как образец нашей работы.

Свара бережно развернул свой свёрток: — Кольчуга! С нагрудным зерцалом и пластинами вокруг пояса.

Кольчатая рубаха тускло замерцала воронёной сталью. На зерцале блеснула серебряная полная луна в окаймлении звёзд. Маленькие луны сияли на поясных пластинах и вороте.

— Славная работа! — восхитился Ждан Ратник. — Залюбуешься! Кто делал?

— Сообща трудились. — Свара указал на сыновей. — Сам я стар уж для большого молота, шлифую, полирую, чеканю, золочу и серебрю.

Яр Хмурый одобрительно кивнул.

— А вот меч, Учитель. Прости, твоей ладони не видели, но, думаю, под руку подойдёт!

Старший Сварич сорвал ткань, со склонённой головой подал Брану меч в чёрных ножнах с накладками полированного серебра. Словно сплетённая из серебряных шнуров рукоять была увенчана самоцветом, недорогим, но столь искусно обработанным, что он казался драгоценным камнем.

— Ух ты! — вновь не выдержал Ждан Ратник. — Сказка! Княжеский меч! Можно глянуть?

Он осторожно извлёк клинок из ножен, подставил под свет, льющийся из окна. Полированная сталь метнула на стены полдюжины ярких солнечных зайчиков.

— Прав, воевода, не для простого воина оружие. — умехнулся Свара. — Оттого и дарим Брану.

Затем были вручены такой же воронёный с серебром шлем и круглый чёрный щит с серебряным полнолуньем.

— Низкий поклон за дары. — растроганно сказал Бран. — Но десятикратно кланяюсь за то, вы себя сохранили в лешелюбском гнилом болоте, не сгинули и не забыли честь мастера! Труженики — самое ценное, что есть в Руни! Если бы каждый загорелся священным огнем возрождения, как вы, то и дело наше пошло бы куда быстрее!

Бран пригласил кузнецов сесть, сам подсел к ним.

— Видите, есть у нас золотые руки. — обратился он к Ученикам.

— Не хуже чем у леших и водяных. — вставил Зор Меньшой

— Мы в Чёрную пору по качеству работы остроухим не уступали! — гордо сказал Свара, топорща бороду. — Даже сейчас не уступим, ежели мастерские восстановить, да народ собрать!

— Кто спорит, — тяжело вздохнул Бран, — было наше оружие не хуже лешачьего и робского, да многое утеряно и порушено. А сейчас оружия нам потребно ого-го сколько! Не секрет, что ратники Братства кроме самодельных луков, дощатых щитов да дубин, ничего не имеют. Только дубинами да деревянными луками особо не навоюешься. Не то время.

— Будем делать оружие, Учитель! — воскликнул младший Сварич. — Скажи только — какое, а мы накуем! Ну и работников бы в помощь…

Бран встал, заложив руки за спину, неслышно прошёлся из угла в угол комнаты. Остановился: — Ясень!

— Здесь.

— Срочно собирай горожан на работы по восстановлению кузниц. За работу первое время платить нечем, однако трёхразовое питание обеспечить сможем. Полагаю, от изголодавшихся поползаевцев отбоя не будет. А как накормим, там и о жалованье подумаем. Внята!

— Слушаю, Учитель. — ровно отозвалась начальница Разведки Братства.

— Как там со списками поползаевских лешелюбов?

— Растут. Со всех сторон поступают донесения на врагов.

— Богатенькой гнили среди них много?

— Есть.

— Достаточно им сладко жрать, пьяно пить за счёт народа, пора расплачиваться. — прошипел, сузив глаза, Бран. — Хватайте, ставьте пожизненные рабские клейма, отдавайте кузнецам в вечную работу. Кузнецов вселяйте в их дома. Свара, будь любезен, составь список мастеров на заселение. Сумеешь за два дня разыскать всех, кто уцелел? Себя в списке пиши первым, потому как отныне ты городской старшина всех железного дела умельцев.

Свара внезапно всхлипнул и сполз со скамьи на колени. По движению его руки то же сделали сыновья.

— Не смей, не смей! — воскликнул Бран, подымая мастера. — Никогда так не делай! Не тебе должно на колени падать, но пред тобой! Ибо вы есть Рунь. Зор!

— Слушаю.

— Устрой так, чтобы мастера ни в чем не нуждались, а если кто будет чинить им обиду, тех наказывали.

— Будет сделано!

— Оружия! — горячечно блестя глазами, быстро заговорил Бран и все завороженно слушали его. — Мечей нам, топоров, щитов, шлемов! Снарядить всех ратников. Сделать их панцирной пехотой, тяжёлой конницей. Усилить полки камнемётами и стреломётами. Защититься от ударов с неба. Вот тогда не страшны будут лешелюбы, тогда наша возьмёт! Но пока…

Бран тяжело вздохнул и вернулся к действительности. По очереди оглядел мастера и молодых Сваричей:

— Ответь, старшина: сколько уйдёт дней, на то чтобы ратника Братства снабдить копьем, щитом, одеть в панцирь и шлем?

— Коль восстановим мастерскую, так в месяц справлюсь!

— Долго Свара, ой, долго… Времени нет!

— Нуу… Отделка, резьба, чеканка…

— А без украшений?

— Четырех за месяц снаряжу.

— О, это другое дело. Давай-ка, я тебе покажу кое-что. Сможешь ли делать подобное?

Бран сделал знак и в комнату внесли образцы оружия. Сваричи расхватали его и принялись рассматривать. Их серые глаза заблестели детским любопытством.

— Вот поглядите. — говорил Бран. — Раздобыли мы тут оружие времён Чёрного Союза, человечье и чертячье. Я взял смелость его изменить и усовершенствовать и глядите, что получилось. Начнём с метательного оружия. Вот дрот. Таких надо бы дать каждому пехотинцу по два-три.

Кузнецы недоумённо разглядывали металлический штырь толщиной в палец и диной с локоть. На одном конце штыря был острый шипастый наконечник, с другого блестела резьба.

— Трудное ли дело — изготовить этакую штуку?

— Вовсе нет. — с удивлением пожал плечами Свара. — Дешёвое незакалённое железо, десятками в день делать можно… Но как таким уязвить врага?

— О, мастер, очень даже можно. Гляди. Берем древко длиной с половину сажени, тяжёлое и толстое вроде лопатной ручки. Сверлим гнездо в одном торце и вкручиваем дрот. В бою наш ратник метнёт дрот в неприятеля. Угодит в панцирь, пробьёт — зазубренный шип помешает выхватить оружие из раны. Попадёт в щит — мягкое железо согнётся, тяжёлое древко будет волочиться по земле, сковывать движения. Наш ратник наступит на него, оттянет щит врага вниз и нанесёт удар. Но даже если не наступит, щит с торчащим в нём дротом останется только бросить — он превратится в обузу.

— Ха! — ударил в ладоши старший Сварич. — Недорого, а дельно! А можно еще свинцовый утяжелитель приделать для пущей силы удара…

— Ну, а вот это посложнее будет. — сказал Бран, с лязгом ворочая на полу железные пластины. — Такой панцирь придумали черти. Стальные полосы, прикрепленные к основе из бычьей кожи. На четверть пуда легче кольчуги — раз. Проще в изготовлении — два. По надежности мало чем уступает — три.

— Да, так… — думчиво пробормотал Свара, внимательно изучая доспехи. Он заметил: если кольчуга при ударе вдавливается в тело, то такой панцирь отводит в сторону силу удара. — Занятно, занятно…

К поясу пластинчатого снаряжения крепились для защиты паха широкие кожаные ремни с железными заклёпками. Средний сын Свары, подёргав их, одобрительно угукнул.

Простой круглый шлем с козырьком и нащечниками вызвал похвальное ворчание Сваричей.

— Зато щиты будем делать совершенно иными! — сказал Бран. — Раньше в Руни они были овальными и выпуклыми, а в нашей Рати станут большими, прямоугльными, выгнутыми наружу. Вот такими.

Старший сын кузнеца проворно продел левую руку в ременные петли щита, остальные окружили его. Щит был склеен из трёх слоёв дощечек: лиственничных, дубовых и ивовых. Для придания щиту прочности внутренний слой дощечек располагался поперечно внешним. Выгнутость наружу щита позволяла отводить вражеские удары вскользь. В середине щита, с его внешней стороны, красовалось железное изображение луны, ощетинившейся шипами-лучами. Оно защищало руку ратника, державшую щит и позволяло нанести рваную рану противнику. Поверхность щита снаружи была оклеена полотном, а поверх него — слоем толстой сыромятной кожи. Кожу окрасили в красный цвет, края щита обили стальной каймой.

— Хорошая штука! — одобрил Свара. — Не видывал ничего подобного. Кто придумал?

— По виду похожие были у кхандцев и дунландцев. — ответил Бран. — Но пришлось крепко поразмыслить над их улучшением.

Зато протянутый Браном меч вызывал у Свары изумлённый смешок.

— Ничего подобного в жизни не видывал и в руках не держал! Что за уродец? В локоть длиной, перекрестия нет, лёгкий.

Бран загадочно улыбался.

— Да разве таким коротышкой рубить можно? — поражался кузнец. — Колоть разве что… Сталь некачественная, закален только конец лезвия. Рукоять деревянная, правда, очень удобная…

— Сложно ли такого уродца выковать? — настаивал Бран.

— Делов-то! — презрительно фыркнул кузнечный старшина. — Сопливые ученики-неумёхи справятся!

— А если таким оружием ратников снабжать, как быстро управишься?

— По всем прикидкам, — задумался Свара, — ежели такие панцири и шлемы изготавливать, то шестерых-семерых в месяц запросто оснащу!

— Приступайте! — Бран протянул ему руку. — Чтобы через неделю все мастерские работали в полную силу!

Свара ответил таким рукопожатием, что Учитель охнул.

Оставшись наедине с Учениками, Бран с горечью усмехнулся: — Посчитаем-ка, мудрецы: сколь ратников Свара берется ежемесячно вооружить по нашим образцам?

— Шестерых. — отвечал Смурень Близнец.

— При трёх сыновьях-помощниках, да у каждого из них по ученику! Это без рабов, которых мы им дадим. Теперь смекните: сколько потребно одних лишь мастеров и подмастерий, чтобы поставить в строй тысячу ратников?

Стрёма Кулак уставился в пол, потом в потолок. Бран фыркнул: — Выручай, Мста!

— Тысячу триста тридцать три человека! — мгновенно ответила Упрямица.

— Ёж мне в зад! — поразился Ждан Ратник. — Оружейников надо на треть больше, чем воинов!

— Сообразили? А так как в Чистограде Свара вряд ли сыщет оружейников больше, чем на полсотни кузниц, то мы можем надеяться через месяц, в лучшем случае, на триста панцирных пехотинцев. Мало, мало, мало! А если учесть, что их не меньше месяца придётся учить обращению с новым оружием…

— Но разве мы, Учитель, не собираемся другие города освобождать? В них восстановим мастерские и сыщем оружейников. — с жаром заметил Яр Хмурый. — А деревенские кузнецы? Уж наконечников-то для стрел худо-бедно намолотят! Да и готового оружия в боях, надеюсь, будем сколько-то брать!

— Ну, это пока шкура неубитого медведя, на неё рассчитывать не приходится. — глаза Брана задумчиво устремились куда-то вдаль. — Но, думаю, можно найти выход. Друзья Карра вернулись от Одинокой Горы. Письмо робов принесли. Длиннобородые в гости едут!

5.

Уроки Брана

О Всеславе Лучнике

Кольценосцы (чёрное наречие: Nazgul, «призрак кольца», от Nazg-кольцо и Gul призрак)) — девять человеческих властителей, получивших первые из волшебных Колец и ставших слугами Чёрного Повелителя Саурона. Владельцы Девяти колец обрели могущество, стали мудрыми королями, бесстрашными витязями и искусными чародеями. Стяжали известность и великую роскошь. Однако же вместо смерти они постпенно перешли в призрачное состояние.

При свете солнца кольценосцы были почти слепы и способны лишь улавливать движение теней. Посему днём они больше полагатлись на нюх, а также на зрение своих коней и прочих тварей, которые им служили. Зато у назгулов был ошеломляюще острый слух, они также отлично чуяли на большом расстоянии живую кровь. В ночи они были опаснее всего, поскольку обретали зрение, тем лучшее, чем гуще тьма.

Первые упоминания о них обозначены 2250 годом Второй Эпохи и 3441 годом. Затем оних заговорили около 1300 года Третьей Эпохи.

Предводителем Девятки был «Король-Чародей из Ангмара», при жизни искусный в волхвовании. Точное же имя его неизвестно. Он известен тем, что одно за другим сокрушил лешелюбские арнорские княжества.

Шестое по счёту кольцо получил князь Руни Всеслав Лучник. Как и прочие кольценосцы он владел тёмной волшбой и внушал большинству живых существ непереносимый ужас. В бою он применял прямой длинный меч, держа его в правой руке, и моргульский кинжал, зажатый в левой. Он был также единственным из назгулов, продолжавшим пользоваться луком.

Ранение моргуль-ским клинком или чёрной стрелой было смертельным — если раненый не погибал сразу, то в ране оставался обломок клинка или наконечника стрелы, которые неумолимо ползли к сердцу жертвы и споспешествовали медленному, но верному развоплощению уязвлённого. Раненый не умирал, но переходил в мир духов, то есть в родной мир самих назгулов и их Чёрного Повелителя.

Тело рунского кольценосца, как и прочих из Девяти, покрывали доспехами из воронёной стали, и серебра Поверх них бывший князь Руни носил длинный плащ тонокой чёрной кожи с капюшоном.

Всеслав Лучник считался лучшим следопытом из Девяти. Он был способен прочесть следы на любой поверхности. Именно он вёл остальных по следу мохноногого карлика, нёсшего Кольцо Всевластья на уничтожение в Огнедышащей Горе. По его повелению был построен терем в Усть-Гадюкинской Мокроти, который он посещал. Там имелось большое хранилище книг и рукописей, впоследствии уничтоженных лешелюбами.

С уничтожением Кольца Всевластья рунский князь-призрак погиб.

Как обычно на Усть-Гадюкинской Мокроти солнце выползло из такого плотного розового тумана, что хотелось резать мглу ножом на ломти и раскладывать по блюдам большими ложками. Лёгкий ветерок вдавил последние туманные хлопья в камыш и кустарник. Болото дохнуло влагой, начался жаркий летний день.

Славобор Сеятель закончил шнуровать рабочие штаны и куртку. Когда он надел войлочную шапку, Скурата Свитыч содрогнулся.

— Тебе не жарко? — спросил он.

— Жарко. — спокойно ответил Славобор. — Но как иначе? Острые щепки летят, корзиной в два сёта можно расцарапаться. Лучше уж вспотеть, чем потом лечиться.

— Скучный ты человек. — упрекнул Скурата. — Правильный.

— Это плохо?

— Замечательно. — искренне заверил Скурата. — Сам правила труда соблюдаешь и подчинённым плотникам спуску не даёшь. Это здорово — ни ушиба, ни царапины. Но скучно. А я вот — разгильдяй. Даже двагильдяй. Или три. Работаю по пояс раздетый, мои смотрят и берут дурной пример.

— Так не подавал бы. — посоветовал Славобор. Он взял деревянный ящик в котором звякнули древотёсные орудия.

— Не могу. — сокрушённо вздохнул Скурата. — Силы воли нет. Вчера даже спёкся на солнце, спина красная, словно у варёного рака. Охо-хонюшки… Зато не скучно.

Ловко перекинув через плечо ремень своего плотницкого ящика, Скурата вынырнул из палатки и последовал за Славобором. Впереди был длинный летний рабочий день. Продолжалось строительство Братского Подворья, в которое предстояло превратить бывший терем князя-кольценосца Всеслава.

— «Бран говорит, что главное для каждого брата — занять своё место и делать нужное всем дело. — думал Скурата. — И это правильно. Мое место здесь. Кто-то становится ратником, а я — плотник. Несравненно лучше быть умелым зодчим, чем никудышним воином, сказал Бран, когда я, сгорая со стыда, признался, что не сумею воевать. Так мне досталось под начало строительное отделение. Возможно, все мои парни похожи на начальника — такие же разгильдяи. Но работаем не хуже других. А бывает, что и лучше. Всё просто: мы — на своих местах и не уйдём отсюда, пока не закончим работ. Нам здесь безумно нравится, мы привязались к друг другу и к этой великой затее.»

Он вспомнил, как поразили его рассказы о стоящем посреди болот тереме сгинувшего князя-призрака и о намерении Брана Учителя превратить терем в сердце Братства. Хотя… ммм… не только он был поражён… (-«Куда собираешься, Скурата?» — «Строить Братское Подворье.» Изумленно-восхищенный взгляд Светланы. — «А что это такое?» — «Пока сам не знаю»)

— Скоро моим придётся уходить. — сказал вдруг Славобор.

Задумавшийся было Скурата встрепенулся и вопросительно глянул на друга.

— Куда? — поразился он.

Славобор пожал плечами: — Туда, где понадобимся. Малые палаты наше отделение почти привело в порядок. Вставим новые окна, закончим обшивку — и всё. Потом придут печники, маляры, столяры. У вас-то, конечно на башнях работы побольше, не сразу управитесь. Тупики, закоулки, повороты. Крыши, опять же.

Скурата неопределённо хмыкнул. Славобор считался лучшим мастером на стройке. В его отделении железный порядок и лучшие трудовые показатели. Только вот приятелей у него почти нет, один Скурата. В одиночестве любой бы спятил, кроме Славобора. А ему работа заменила всё: семью, детей, друзей и знакомых. Наверное это не очень хорошо. Вот у него, Скураты, есть Светлана, ждёт в Матюкалинске. «Вдвое счастлив человек радостно идущий на работу и столь же радостно с неё возвращающийся.» — сказал тот же Бран. Значит, я — счастливый человек, решил Скурата.

У подъёмного моста к ним присоединился начальник отделения каменщиков Пряма Ступка.

— А, хомяки самодовольные… — вместо приветствия с отвращением сказал он.

— С чего бы это «хомяки»? — спокойно осведомился Славобор. — Доброе утро, кстати.

— Кому доброе, а кому… Хомякам брёвна и доски доставляют по расписанию, а мне, несчастному, кирпичи третьего дня не довезли, вчера — тоже. Ну, сколько можно?

— Напористее нужно быть. — нравоучительно заметил Славобор. — Хвать поставщика за шиворот и трудовое расписание ему в нос: — «Где положенное? Отчего не вовремя?»

— Угу. — согласился Пряма. — А он тебе в ответ: «Мастерские в Чистограде только начали восстаналивать, у меня каждый кирпичик на счету, не вы одни…»

— Напористее будь. — повторил Славобор.

Они вошли в распахнутые ворота входной башни. Дорогу перешёл матёрый полосатый котище. «Кыць-кыць-кыць!» — радостно завопил Скурата. Кот метнулся на свежеструганную балку крыши и сверкнул оттуда глазами.

— Скоро кошку привезут. — пообещал Пряма. — Со следующим обозом обещали.

— Конец местным лягушкам. — сделал вывод Славобор. — Половину он уже сожрал.

— Так уж половину… — усомнился Скурата.

— Да ты на морду и бока посмотри, он скоро с медведя будет.

Пряма спустился в подвалы. Они были осушены, каменщики выкладывали их кирпичом, но сыростью тянуло всё-таки очень заметно. Славобор свернул налево к малым палатам, а Скурата поднялся по лестнице на второй этаж Большой башни. Там уже находилось его отделение. Здоровенные парни в одних холщовых штанах сидели на пахнушем чистым дубом полу и подоконниках, а один из них самозабвенно терзал гусли. Прочие не очень в лад, но с удовольствием распевали стихи Видимира Обстоятельного:

Ах неженатая я единица!

Брана спросил я: Не надо ль жениться?

Есть у меня на примете юница,

Шустрая рыженькая озорница.

— Нравятся мне подчинённые. — задумчиво сообщил Скурата в пустой угол. — На работу пришли вовремя, сидят, поют.

— Руководителя ждём. — отложив гусли ответил плотник. — С указаниями.

— Сейчас укажу. — пообещал Скурата. — Значит так, сегодня предстоит…

…Славобор с помощником отправились за отделочными досками. Склад был устроен под навесом у входной башни.

— Слав, а Слав… — сказал шепотом помощник. — Ух ты! Кто это?

Славобор замер. Во дворе показалась стройное создание в испачканном красками сером балахоне и сером же платке поверх уложенных русых кос. Создание с заметным усилием несло ведра с льняным маслом.

— Доброго дня! — сказали плотники.

Девушка вздрогнула, остановилась и поставила вёдра. На её лице изобразился испуг. Мастера переглянулись.

— Может быть, помочь? — с надеждой спросил помощник. — Мы плотники, обшиваем малые палаты.

Девушка прищурилась и поправила платок.

— Ах вот оно что. — сказала она, подняла вёдра и вошла в терем. Помощник взглянул на Славобора. Тот смотрел вслед девушке.

— Иди. — сказал помощник. — Быстро! Вёдра тяжёлые, девушка слабая, пригожая, а ты вон какой здоровяк. Всему отделению стыд, ежели не поможешь.

6.

Из лешелюбских войск оборонявших Поползаевск двести бойцов являлись личной охраной Леня Поползая и первых чиновников. В самые голодные дни осады для них всегда находились обильные пайки, по каковой причине о сдаче отряд не помышлял. Воевода Кромеша заранее продумал план ухода.

— Дрисливые хомяки бегут из города сейчас. — говаривал он на совещаниях. — Мы хватаем дураков и вешаем за трусость. Потому что сами — умны и расчётливы. Мы-то уйдём в последний миг, когда брановы ратники ворвутся в Правительственную Хоромину. И выведем Поползая с его дармоедами. Тогда правителям не только не в чем будет упрекнуть нас, верных защитников народоправия, но даже придётся награждать. За мужество и стойкость, за заботу об отцах города, хе-хе…

Однако Лень Поползай оказался не таким уж выжившим из ума — за десять дней до падения города он тихо и незаметно исчез вместе с начальником службы государственной безопасности и телохранителями.

— Сука! — разочарованно сплюнул Кромеша. — Ладно, остались еще жирные уроды, трясущиеся за свои драгоценные шкуры, выручим их, пусть благодарят.

В день взятия Поползаевска отряд воеводы с шестнадцатью подопечными чиновниками и их семьями совершил дерзкий бросок в неожиданном для осаждавших направлении — к Полуденным Вратам. Пути им никто не преградил, через сутки изматывающего пути по ледяной хляби весеннего бездорожья поплзаевцы достигли заброшенной деревни, где остановились передохнуть. Там-то и произошло совершенно естественное преображение сознательных защитников свободы и народоправия. Они тщательно обобрали чиновников, наивно прихвативших семейные ценности, изнасиловали их жён и детей. Осмелившихся возражать прирезали.

— Уроды! — орал Кромеша, выкатывая глаза. — Придурки! Не хватило мозгов сообразить, что теперь один путь остаётся — в разбойники!

— А ты куда собирался улепётывать? — рассудительно возразил один из сотников. — В столицу? Ну, обгонишь Брана с его ребятами на пару месяцев. Ну поблагодарят тебя Крысень с головастиком. Ну, навесят на брюхо блестящих цацек за отвагу. Так что с того? Потом опять драпать, теперь уже из столицы? Неужто не допёрло, что это — начало конца. Каждый теперь о своей башке должен печься. И чем умней эта башка, тем старательней будет о себе думать.

Воевода, остывая, сплюнул: — Пёс с вами, мудрецы задрипанные… Что предлагаете?

— Пойдём к реке Рунной. Там много сёл, есть где развернуться. Нас две сотни, все при добром оружии. Прокормимся. Кто из землероек осмелится поперёк дороги встать?

По странной случайности тридцать второго дня травеня месяца шайка Кромеши вышла именно к тому месту, где Ждан Ратник обучал первую полудружину тяжелой пехоты, вооружённой чистоградскими мастерами по брановым образцам.

Воины построились, приставили выгнутые прямоугольные щиты к ноге и внимательно слушали сидящего на вороном коне Ратника.

— В общем, неплохо. — говорил тот. — Но пределов совершенства для хорошего бойца нет. Всегда можно сделать лучше. Так что будем учиться, учиться и учиться.

— Отдохнуть бы хоть денёк… — пробурчал под нос небритый пехотинец во втором ряду, но Ждан услышал.

— Знаете, когда хороший воин отдыхает? — вкрадчиво спросил он. — Правильно, только в могиле. А пока жив — набирается сил и умений, устали не зная. Начнём.

Пехотинцы пришли в движение, продели левые руки в ременные петли щитов, уплотнили строй, вытащили из заспинных связок тяжёлые дроты.

И тут из-за блестящего лакированной молодой листвой березняка вывернули первые ряды отряда Кромеши. Даже встав на разбойную тропу они всё-таки оставались опытными вояками. Завидев впереди ратников в чёрных доспехах под алым знаменем с солнцем, Кромеша рявкнул: — Сплошной строй, копья наперевес!

И его сообщники мгновенно повиновались.

Ждан Ратник тут же оценил обстановку.

— Кто там хотел отдохнуть? — загремел он, выхватывая меч. — Обещаю после обеда полдня безделья! Правда, сейчас придётся поработать. Докажите, братья, что не зря время на ученье тратили. Всем молчать, слушать меня! Отставить учебную готовность! Напра-во! К настоящему бою го-товьсь!

Кромеша в полном изумлении выпучил глаза. Брановы ратники в матово-чёрных доспехах сомкнули сплошной стеной странные корытообразные щиты и двинулись навстречу размеренным шагом. При этом они шли в ногу, безукоризненно выдерживая строй.

— Что за хреновина? — поразился некогда воевода, ныне разбойничий вожак. — Куда лезут? Брановцев же вчетверо меньше, окружим и передавим, как блох. И где вообще их копья?!

То, что произошло дальше, стало последним в жизни воеводы зрелищем.

В ратников Братства полетели стрелы и свинцовые шары из пращей, но не причинили не малейшего вреда, отскакивая от щитов и шлемов. Когда до противника осталось около двадцати шагов, ратники единым движением занесли дроты назад, ускорили шаг и метнули их. В рядах врага послышались истошные вопли. Дроты пробивали кольчуги, пронзали слабо защищенные руки и ноги, застревали в щитах и оттягивали их вниз. Последовали еще два залпа. Крики растерянного противника, не ожидавшего ничего подобного, усилились.

— В мечи! — крикнул Ждан.

С одновременным коротким лязгом пятьдесят коротких мечей покинули ножны и началась сущая бойня. Кромеша уже не помышлял об окружении ратников, он лихорадочно думал, как бы удержать строй и отступить. А братья-ратники словно превратились в большую многорукую мясорубку, перемалывавшую лишенных щитов, слабо сопротивляющихся неприятелей.

Ждан хлопнул вороного по крупу и поскакал к Кромеше, который пытался остановить попятившихся рразбойников. Воевода не успел повернуться, когда копьё Ждана ударило между лопаток бывшего поползаевского воеводы. Оставшаяся без предводителя шайка дрогнула и попятилась, распадаясь на части.

— Нале-во! Напра-во! — выкрикивал Ждан и полудружина, словно единое целое в тот же миг послушно поворачивалсь, смыкала щиты сплошным непроницаемым валом и обрушивалась на разрозненные кучки.

Уцелеть удалось лишь паре десятков раненных врагов. Их спасло то, что они додумались броситься врассыпную в берёзовую рощу и раствориться в ней.

— Эх, самострельщиков нет, а то никому не дали бы уйти! — досадливо скривлся Ждан Ратник. — Отбой, братья, а десятники — ко мне с отчётами.

Бой завершился.

— Ай да молодцы! — возликовал Ждан, когда услышал, что на поле боя полегло сто семьдесят шесть противников, а среди его бойцов лишь семеро легко ранены. — Так и надо воевать! Не зря ведь каждодневно с утра до вечера обучались, кто будет возражать?

— Так как же насчёт «отдохнуть»? — не унимался небритый пехотинец.

— Коль обещал — будет исполнено. — рассмеялся Ратник, спрыгивая с коня. — И насчёт похлёбки с кашей позаботимся!

— С убитыми чего делать-то? — спросил один из десятников.

— Да в чём вопрос? — удивился Ждан. — Собрать оружие, обыскать, а потом сообщить чертям, пусть своих варгов сюда приведут, тем тоже есть надо.

— Людей волчарам скармливать?! — поразился небритый.

— Кто сказал «скармливать людей»? — жёстко спросил Ждан. — Убирать вражью мертвечину, избавляться от падали. Чуешь разницу, брат?

Глава 8

На юг!

1.

Под Чистоград прибыли ангмарцы. Это была немногочисленная, однако отлично вооружённая рать. Несколько сот пеших воинов, мечников и самострельщиков под чёрным знаменем с вышитой на нём трёхзубой золотой короной. Их возглавлял выборный походный вождь Ингхель.

Ангмарцы расположились станом недалеко от города.

Ждан Ратник по распоряжению Брана выехал навстречу прибывшим союзникам, чтобы приветствовать от имени Учителя. Ждана приятно поразили строгий воинский порядок, собранность и исполнительность ангмарского войска. Еще в стародавнюю пору, когда король Ангмара стал не просто Кольценосцем Чёрного Властелина, но старшим из Девяти, он сделал свою рать грозной и непобедимой. Хотя те времена давно минули, Ангмар усилиями лешелюбских «борцов за добро» обратился в пустыню и ангмарцы почти вымерли, воинский дух среди последних из них сохранялся свято.

Ждан спрыгнул с коня у только что поставленного шатра вождя Ингхеля. Рядом с ним расторопные воины в серых куртках разжигали костер, устанавливали котёл, вскрывали бочонок с солониной. Они указали Ждану на Ингхеля, что распоряжался разгрузкой повозки. Услыхав о прибытии бранова посланца, Ингхель быстро повернулся к нему.

Ждан восхищённо крякнул, отметив безукоризненную выправку походного вождя. Широкая грудь, обтянутая замшевым кафтанов, мускулистые плечи и руки придавали ангмарцу гордый и величественный вид. Серые глаза смотрели спокойно и рассудительно.

«Хорош!» — мысленно признал Ждан, отметив, что уже давно не встречал подобных людей среди бывших сослуживцев и, тем более, среди малоопытных повстанцев. Тут же в его голову пришла мысль: хорошо бы уговорить Ингхеля принять на время в свой отряд десятников Братства для выучки и перенятия ангмарского опыта.

Ждан и Ингхель крепко пожали друг другу руки.

— Отчего, славный вождь, — обратился к ангмарцу Ждан, — не выслал гонцов, не предупредил Брана о желании соединиться с Ратью Братства?

— Полагал, что гонцов слать могут лишь равные, а мы спешили стать под начало Учителя.

— Но почему, прибыв, стал здесь располагаться, а сразу не поспешил к Брану?

— Ты же сам воин, Ждан, понимаешь, что первая забота воеводы о подчинённых, а уж потом всё прочее. Сейчас бойцы обустроены, оставлю вместо себя старшего и отправлюсь к Учителю.

— Как прошёл переход, все ли живы-здоровы?

— Благодарствую, дошли без потерь, раненых и больных нет. Правда, припасы на исходе. Хочу просить Брана помочь.

— Само собою, с друзьями Братство делится всем, что имеется. — отвечал Ждан.

— Спасибо за добрые слова… брат! — Ингхель улыбнулся уголками сжатых тонких губ. — Уже этих слов, воевода, достаточно, чтобы я почувствовал себя в Руни дома, среди своих. Готов служить нашему общему делу верой и правдой, насмерть биться с лешелюбами.

— Славно сказано! — растрогано ответил Ждан. — Что, едем к Брану? Не погнушайся подарком, вождь! Прими от Учителя и пусть он станет твоим верным товарищем в бою.

Ждан указал на гнедого коня под красной льняной попоной, приведенного им в стан ангмарцев. Невозмутимое лицо Ингхеля не изменилось, однако глаза потеплели. Он признательно приложил руку к сердцу и поклонился.

— Ангмарцы бьются в пешем строю, — сказал он, — но такие дары умеют ценить.

Оба воеводы вскочили в сёдла и, дружески беседуя, отправились в Чистоград. Мимо них пронесся Рыжий с заткнутым под ошейник распоряжением Брана.

2.

— Завтра выступаем. — сказал Бран. — Мста, может быть ты останешься в Чистограде? Зору очень пригодилась бы твоя помощь. Скоро сюда будут прибывать на поселение наши сторонники, хлопот будет немеряно: устраивать их в домах выселенных лешелюбов, обеспечивать работой, налаживать оплату их труда, завозить продовольствие. Полагаю, Зор с этим справится, зато во многом другом ему будет трудно разобраться. Ты, к примеру, могла бы взять на себя обучалища, книгохранилища. Детворе будут нужны новые учебники, соберёшь учителей, напишете. А ещё…

— Нет. — прервала его Мста. — Мы, то есть я и Внята, будем рядом с тобой.

— Ну, Внята — дело другое!

— А я еще «другее». - невесело усмехнулась Мста. — Не смогу жить в городе, где бесследно сгинула мама и даже не знать, где её могила…

— Прости дурака старого, не подумал. — вздохнул Бран. — Да, конечно. Ну что, приступим?

Ученики расселись за столом.

— С удовольствием докладываю, — откашляв-шись в кулак, заговорил Видимир Обстоятельный, — что порученное мне выполнено в самые короткие сроки.

До сих пор братья и сёстры одевались как придётся и отличались только чёрными повязками на левых рукавах и нашитыми на воротники и головные уборы белыми лунными кружочками.

Не хочу хвастаться, но пришлось хорошенько подумать над едиными для всего Братства одеяниями. Решали сразу три задачи — чтобы получилось удобно, красиво и значительно. Вся внешность братьев и сестёр должна была являть принадлежность к сообществу радетелей о благе Руни, выражать беспрекословное послушание народуи готовность к преодолению любых трудностей. Собрали чистоградских портных, поразмыслили, взгляните, что получилось.

Славута приглашающе махнул рукой и в горницу вошли молодые мужчина и женщина в новой, с иголочки, одежде.

— Прежде всего, — продолжал Видимир, — было решено, что никаких лешелюбских цветов испльзовать не будем. Пошили вот такие льняные серые рубахи, одинаковые для братьев и сестёр, как видите, очень удобные. По торжественным случаям предусмотрено ношение белой сорочки. Из тёмно-горчичного сукна изготовили куртки с накладными карманами, для братьев — штаны, для сестёр — юбки. Обратите внимание на прекрасные сапоги до колен. Вот с обувью вообще никаки затруднений не возникло — захватили лешедюбские купеческие склады в Блохаре.

Как видите, предусмотрены два коричневых кожаных ремня. Простой и узкий через правое плечо служит перевязью для кинжала. Широкий поясной имеет пряжку из красной меди, украшенную надписью: «Справедливость и Разум».

Знаки? А как же! Пржде всего, мы сохранили чёрную нарукавную повязку. Конечно, теперь она не будет самодельной. Атласная полоса с серебряным лунным кругом и серебряной же каймой. На воротнике куртки нашиты чёрные петлицы. У младшего вождя на них будет один маленький белый кружок, у среднего вождя — два, у старшего — три. У вождя Братства — большая серебряная Луна на петлице, окаймлённой серебряным кантом. Награды будут размещаться на куртке, слева на груди.

— А что, — довольно хмыкнул Стрёма Кулак, — очень даже хорошо получилось. Удобно, красиво. Надену с удовольствием.

Внята Тихая молча кивнула.

— Особо отмечу старание кузнецов. — с удовольствием сообщил Видимир. — Они изготовили кинжалы с дубовыми рукоятями и в дубовых же ножнах с железной оковкой. По ножнам пустили резьбу: «Не вынимай без нужды, не вкладывай без славы». Чтобы лезвие напоминало наши моргульские клинки, кузнецы покрыли сталь воронением.

Теперь о верхней одежде для будущей зимы и о шапках…

3.

Скажи кто Зору Меньшому пятью годами ранее, что он окажется всевластным хозяином Поползаевска, которому возвратят его исконное название Чистоград, то он бы изрядно посмеялся.

Ныне же ему просто не хватало времени, чтобы ощутить всю необычность своего нового положения. Он едва поспевал решать десятки насущных задач по налаживанию жизни в огромном городе. Многолет-нее озлобление рунцев против предателей-леше-любов и ненасытная жажда мести легко могли перейти в неуправляемую кровавую круговерть.

Оставленным в городе отрядам Рати он приказал днём и ночью совершать обходы и производить обыски. За ввоз, хранение и употребление трубочного зелья полагалось обращение в пожизненное рабство. То же наказание он установил за самовольное производство хмельных напитков, насилие и грабежи. За задержание в пьяном состоянии виновника ожидал месяц принудительных бесплатных работ на благо города.

Зор сам встретил обозы с зерном, рыбой и солониной, тщательно рассчитал расход продовольствия.

На Прыщавой площади с каждым днем росла толпа голодных горожан. Но она состояла не только из плачущих детей и старцев, измождённых женщин и увечных. Крепкие молодые парни вопили: «Еды! Еды!» А чистоградские мастерские продолжали лежать в заросших бурьяном развалинах, лавки были наглухо заколочены.

Зор упросил ратников Братства встать к печам и испечь из привезённой муки хлеб. В душе нового градоначальника росло раздражение. Он ощущал, что нужно нечто такое, что помогло бы уменьшить толпу, расставить каждого на свое место. С первым же почтовым вороном Зор отправил письмо Брану с просьбой помочь советом. Ответ был принесен птицей через два дня. Зор прочёл белкие бисерные буковки, выписанные на тончайшей полупрозрачной бумаге и удивленно вскинул брови. Подумал. Торопливо перечёл. И внезапно согнулся в приступе неудержимого хохота. Вбежавшему испуганному писарю он едва смог успокоительно помахать рукой, дескать всё в порядке. Отсмеявшись, в тертий раз прочитал послание Учителя и удовлетворённо хмыкнул: — Так и сделаем!

…Толпа замолкла и стала принюхиваться. На Прыщавую площадь въехали повозки, распространявшие умопомрачительный запах тёплого хлеба. Воины с мечами наголо окружали их сплошным заслоном.

— Хлеб! — простонала в толпе какая-то женщина. — Хлебушек! Хоть кусочек, сил нет терпеть! Деткам первым дайте!

Зор взошёл на лобное место, воздел руку. Собравшиеся затихли, внимая каждому слову.

— Чистоградцы, слышите меня?

— Да! — громыхнула площадь. Из-под крыш прянули последние немногочисленные голуби, не переловленные во время осады изголодавшимися горжанами.

— Взгляните направо. — продолжал Зор. — Отныне на Лобном месте будут сидеть вот эти писцы. Все желающие могут найти работу, получать на ней жалованье и кормить на него себя и детей.

— Откуда же её взять, работу-то? — выкрикнул кто-то.

— Да дел выше крыши! — возмутился Зор. — Куда ни ткни — везде руины. Восстанавливайте мастерские, начинайте трудиться.

— На кого? — ядовито осведомился тот же голос.

— Правильно спрошено! — одобрил Зор. — О главном! Богатой хозяйской сволочи отныне нет. Тут одно из двух. Первое. Коль пожелаете, восстановленная мастерская будет в собственности тех, кто на ней работает. Сами производите, сами продавайте, сами распределяйте доходы. Второе. Ежели не желаете заморачиваться, мастерскую возьмёт под своё руководство Братство, нанимайтесь на работу за установленную плату. Сначала, возможно, будем платить продовольствием, а вскорости и монету отчеканим..

— А тепеерь посмотрите налево. На повозках — хлеб. Свежий, только из пекарни. На каждом куске — сало с чесноком. Это даёт вам Братство. Не дешёвую брагу, не трубочное зелье, не дурманящие порошки. Хлеб! Вот и ответьте, во имя Полной Луны, что лучше — лешелюбское правление или Братство?

— Братство! Братство!

— Так помните же это всегда! А сейчас без сутолоки и давки становитесь в четыре очереди к хлебодарам. А ну, не толкаться, говорю, всем хватит!

Воины были готовы к худшему — к напору людей и беспорядку — и приятно удивились, когда толпа почти сразу же рассосалась по очередям. Началась раздача пищи. большинство принимало еду, обливаясь радостными слезами. Хлеб! Румяная, горячая краюха с восхитительным бело-розовым ломтиком сала и зубчиком чеснока.

— Слава Братству! — вскричал высокий старик с трясущейся головой. — Слава Брану!

Хлебодары всё раздавали и раздавали еду, совали куски в протянутые дрожащие руки. Поев, многие становились в другую очередь — к писцам. Те опрашивали, где человек желает работать, составляли списки, некоторым сразу же советовали, куда можно явиться завтрашним утром и приступить к труду. Кое-кого собирали в группы, знакомили и предлагали, взяв мастерскую в собственность, налаживать работу. Однако большинство чистоградцев, подкрепившись покинуло площадь.

На следующий день раздавали хлеб с печёными клубнями, потом — с жареными в луке грибами… Так продолжалось неделю. Вновь зазвенели молоты в кузницах, задымили гончарные печи, заскрипели водяные колёса у мастерских в приречной части города. Но большая часть мастерских всё же предстояло полднять из развалин. Посему многие семьи шили на дому одежду и обувь для Рати Братства. Женщины пряли пряжу и стучали ткацкими станками. Сдавая к вечеру заказ приставу Братства, получали хлеб, сыр, масло и рыбу. Приставы просили потерпеть немного: — Вот-вот начеканим монет, будем рассчитываться деньгами.

— Сколько народу записалось на работу за последние три дня? — спросил Зор у старшего писаря.

— Сто пятьдесят три — позавчера, семнадцать — вчера и ни одного — сегодня. — утомлённо доложил писарь. — Все записавшиеся распределены по предприятиям в соответствии с их пожеланиями. Итого — девять тысяч двести девяносто один человек. Из них пятая часть захотела создать общее дело, а четыре пятых нанялись в мастерские Братства.

— Сколько же осталось таких, которые будут приходить за едой, но не пожелают трудиться?

— Полагаю, столько же. — твёрдо ответил старший писарь. — Тысяч десять.

На следующее утро на Прыщавой площади, как и в предыдущие дни, собралась толпа в чаянии раздачи продовольствия, правда не столь большая. Слышались весёлые разговоры и смех. Собравшиеся были уверены, что Братство будет отныне и до скончания веков кормить их. Но на сей раз их ожидало нечто иное.

Глашатай объявил, что отнне пищу будут выдавать не под открытым небом, где она пылится и привлекает мух, а в приведённых для этой цели в порядок двадцати погостах. Он перечислил, где открыты эти погосты и толпа поспешно разошлась.

… - И где жратва?! — возмущался на Ведьминском погосте здоровенный парень с тупым заспанным лицом. — Корзин не вижу! Мы собрались, а ну, выдавай! Не то самому Брану жаловаться будем, гы-ы!

Ратник Братства с мечом в правой руке и кинжалом в левой внимательно оглядел парня с головы до пят и спокойно спросил:

— А почему не на работе? Молод, здоров, трудись и питаться будешь не одним хлебом.

— Да пошёл ты, хвост псиный! Я не жрамши, а ты с проповедями! Давай горбушку, выполняй Бранов указ!

— Хочешь быть сытым — иди работать.

— Не стану! Я вольный, кто меня заставит?

— Вольный, гово-ришь? — раздумчиво протянул ратник. — Кто заставит, спрашиваешь? Мы заставим — раз, и с этой минуты ты уже не вольный — два. А ну, братья, приступай!

Только сейчас собравшиеся обнаружили, что погост был незаметно окружен вооружёнными ратниками.

— Вот вам Бран предобрый! Рано обрадовались! — визгнули в толпе. — Рабами хотят сделать, псы позорные?

— Рабами? Нет. — всё так же рассудительно пояснял ратник. — Но и жить дармоедами никто не позволит. Распределим вас по крестьянским хозяйствам. Не желаете своею волею работать, будем приучать к трудовой жизни. Приученных отпустим с радостью.

Из Чистограда ратники Братства под бдительной охраной разводили по сёлам Зазныбья многочисленные, скованные по десяткам толпы «приучаемых». Город опустел почти на треть.

4.

В бывшем тереме рунского князя, ныне — Братском Подворье, начинался обычный будний день. Славута Рьяный, назначенный заведующим всеми внутренними делами и, по совместительству, управителем Подворья беседовал со Скуратой Свитычем.

— Брат Славута. — подчёркнуто сдержанно произнёс Скурата. — Обращаюсь к вам как начальник отделения плотников.

— Не забыл ещё. — с не менее подчёркнутым ехидством отвечал Славута. — С чем пожаловать изволили, брат начальник отделения плотников?

— Бывший начальник. — не обращая внимания на ядовитый ответ, поправил Скурата. В его голосе послышался лязг железа. — Ибо увольняюсь. Буду золотарём в Чистограде. Мечтаю возить дерьмо и чистить отхожие места. А здесь пусть плотничает кто-то другой. Я уже обращался к вам по поводу плотины на ручье. Так вот, мы не сможем установить колесо, поскольку водники отказываюся назавтра открыть плотину и понизить уровень воды.

— Как так отказываются?

— Всемир — он, кажется, там главный? Так вот, он заявил, что вы не имеете права вмешиваться в их работу. И еще он сказал, что никто не может заставить остановить работ осушителей — ни я, ни вы, ни Бран, ни Творец Мира.

— Ладно, не кипятись. — Славута перешёл на привычное «ты». — Всемира тоже можно понять. Его ребята хотят работать.

— А мои не хотят?

— И твои. Сейчас я его вызову, намылю холку и всё будет в порядке. Откроют плотину.

— Спасибо. — буркнул, остывая, Скурата. — Ладно, я пошёл, а ты уж, будь добр, поставь водников на место. Ежу ведь понятно: не будет второго колеса — не будет подъемников. Не будет подъёмников — не успеем положить черепицу на крышах. Так что…

— Ладно-ладно, всё сделаем. — заверил Славута Рьяный. — Как там твой дружок… запамятовал… Ну, также плотник… с его отделением вы соперничали, чьё лучше трудится… ммм…

— Славобор Сеятель. — подсказал Скурата, помолчал и скорбно вздохнул. — Он плохо кончил. Встретил здесь маляршу, женился. Свадьбу отгуляли в Матюкалинске, там же теперь живёт и трудится. Письмо недавно прислал, в гости зовёт.

— Поедешь?

— Сейчас некогда. — помотал головой Скурата. — Вот хозяйственные постройки закончим, тогда и… К тому времени как раз колыбель ему в подарок повезу.

— А, ну хорошо, не забудь мне напомнить, от Братства Славобору тоже подарок следует!

Скурата, кивнув, вышел. Управитель Братского Подворья посмотрел ему вслед, вздохнул, пошарил среди разбросанных на столе бумаг, вытащил тонкий, полупрозрчный лист исписанный мелким почерком, чёрной тушью. Стал раздумчиво перечитывать:

«От Славуты Рьяного — Брану Учителю.

Здравствуй! Добрых дней и великих побед!

Луна свидетельница — как бы я хотел сейчас оказаться среди друзей, твоих учеников и последователей с мечом в руках. Но раз приходится выполнять порученное здесь, так тому и быть.

Братское Подворье почи закончено. Доделываем крыши, белим печи, заканчиваем насыпку дороги. Вчера прибыл первый обоз из Чистограда с книгами и рукописями, началось заполнение книгохранилища. Собираем и собственный печатный станок. Больше всего устаю, разнимая братьев. Удивляюсь, что при этом не искусан и расцарапан! Все хотят работать, всем всё надо, всем всего не хватает. Вот вчера, например, пришлось растаскивать звездочётов и звероведов — и тем, и другим понадобилось дополнительная комната для опытов. Выстроилась очередь желающих напечатать научные труды и в ней тоже бушуют страсти. Совсем недавно землемеры ходили в обнимку с естествоиспытателями, а теперь ссорятся из-за стеклянных колб! Вычислители стащили три тома сводных таблиц у общих природоиспытателей и не хотят отдавать. Требуют бумаги, чернил, дальнозоров и шестикратов… Можно сойти с ума. В последнее время ловлю себя на мысли, что хочу поиграть с головалым ребёнком в кубики.

Устаю. Падаю спать за полночь, встаю с первым мяуканьем (петухов тут заменяют Полосатыч и его подруга, их котята пока только пищат).

Однако, Полная Луна, как же я счастлив! Спасибо тебе Бран за такую жизнь!

Да, кстати, повторяю приглашение — приезжайте на Подворье! Гостевые покои готовы, можно разместить за раз до четырёх десятков братьев и сестёр. Понимаю, что дела военные не позволят отлучиться всем и сразу, но, надеюсь, по очереди можно давать отпуск. Соскучился по вас безмерно! Бран, может быть у тебя получится приехать хотя бы на пару дней? Посмотришь, во что превратился трудами нашими терем князя-кольценосца, отдохнёшь.

Славута.»

Он бережно сложил листок несколько раз до состояния небольшого комочка, спрятал в тщательно вычищенную скорлупу умбарского ореха, скрепил половинки скорлупы проволокой, продел в проволочную петельку ленту, громко постучал по подоконнику. В раскрытом окне захлопали крылья и в управительскую палату влетел крупный ворон.

— Ну как, отдохнул, брат письмоносец? — спросил Славута. — Кормят хорошо? Жалоб нет?

Ворон довольно хмыкнул.

— Вот ответ на послание Брана. Не мне учить, как доставить.

Ворон был того же мнения. Славута бережно надел ленточку на птичью шею. Ворон спрыгнул с подоконника, понёсся над двором, набирая высоту полетел на закат.

Управитель Братского Подворья обернулся и вздрогнул. В двери безмолвно стоял полный бородач в растерзанном синем кафтане. Его лицо было расцарапано, борода и волосы всклокочены, кулаки сжаты.

— Полная Луна! — едва вымолвил Славута. — Выверя, что с тобою? Лесопилка сгорела?

— По наивности своей я считал, что в Братстве состоят честные люди. Я ошибался. — бородача перекосило от негодования. — Радуница Серая и Весел Кротич ночью похитили наш паровик. Каким образом они его упёрли в болото — ума не приложу. Но он теперь стоит там и откачивает воду из торфяника. Мне неизвестно ничьё распоряжение насчёт того, чтобы украсть паровик с лесопилки и угнать на торфоразработки. Конечно, мне надо было совершить поход возмездия и вернуть паровик, а сопляков высечь крапивой. Высечь! Крапивой! Подождать и ещё раз высечь! Нет, лучше, конечно — не раз… Но я подкараулил Радуницу и приволок её сюда.

— Где она? — вопросил Славута Рьяный со зловещим спокойствием.

Лесопильщик Выверя отступил в сторону, а когда в управительскую палату понуро входила девушка в сером платье до колен и перехваченными в «конский хвост» длиными русыми волосами, мстительно подтолкнул её. Та, не сопротивляясь, приблизилась к столу Славуты.

Когда Славута заговорил, показалось, будто в палате послышался голос давно сгинувшего князя-призрака.

— Ты думаешь, милая моя, что управы на тебя не будет? — змеиным шёпотом поинтересовался Славута. — Так вот, Радуница, обязан сказать, что ты всю мою многострадальную печень проела. Я был кроток и беззлобен, аки ягнёнок, терпелив, словно черепаха. Я сносил все выходки торфодобытчиков. Вам не упрекнуть Славуту в бессердечии. Но Полная Луна, и моему терпению положен предел! Значит так, ещё одна проделка и всю вашу банду отправлю в родное Булкино! А теперь о каре за нынешнее…

Девушка потупилась ещё больше. Послышались всхлипывания. Управитель Братского Подворья расплылся в людоедской ухмылке: — Ух, ты! Торфоразработчики слезу пустили! Рано хлюпаешь, рано, рыдать будешь, когда узнаеешь, как сами себя наказали! Так вот, поясняю. Сегодня к вечеру привезут новенький паровик. В два раза мощнее, надёжный, удобный, мммм!

Славута закатил глаза и чмокающе поцеловал сложенные в щепоть кончики пальцев.

— Я хотел отдать паровик тебе, Радуница, и твоему верзиле Веселу. Но теперь придётся приписать его к лесопилке Выверя. Так что он отныне будет с новым хорошим двигателем, а вы копошитесь с украденным и заезженным старым. Решение справедливо, окончательно, и обжалованию не подлежит. Стороны довольны?

— Да! Нет! — одновременно сказали Выверя и Радуница.

— Спасибо. — Лесопильщик довольно улыбался. — Раз так, пёс с ними, обойдутся на этот раз без порки крапивой.

— Нам же для работы нужно было! — отчаянно пискнула Радуница. — Мы вернём старый паровик.

— Нет уж, пользуйтесь на здоровье, похитители! — тепло пожелал Выверя. — Так уж и быть — составлю полный список его неполадок, которые будете ежедневно устранять. С первой по сто двадцать шестую включительно. Хы!

5.

За лето после взятия Чистограда (бывшего Поползаевска) Братство овладело всем Зазныбьем. Небольшими переходами Рать Братства двинулась на юг, к берегам огромного внутреннего Рунского озера-моря.

Как только стан Рати был разбит, в дневном переходе от Белгорода-У-Залива, Бран разрешил уставшим воинам отдых на несколько дней, чтобы они могли восстановить силы.

Ждан приказал самым ловким и искусным конникам объездить большое число молодых лошадей, которых повстанцы обнаружили в конюшнях, принадлежавших лично Зуду Крысеню. Таким образом, он составил конный полк в дополнение к отряду чертей, ездящих на громадных волках-варгах.

Ждан, будучи чрезвычайно предусмотрительным, призвал к себе дружинного Хмару и приказал тому после шестичасового отдыха, около полуночи, отправить разведчиков к Белгороду, дабы получить сведения о вражеском войске. На заре разведчики должны были возвратиться в стан и описать обстановку. За час до восхода солнца лазутчики вернулись конники. Они сообщили, что враг продвигается с востка. Сначала Бран не поверил донесениям, но, побеседовав с Карром и сопоставив принесённые птицами вести с донесениями разведки, он понял, что произошло: повстанцы обогнали посланные Крысенем и Головастиком войска и взяли влево. После чего и Рать, и лешелюбские полки устремились к Белгороде-У-Залива,

Когда Бран объяснил Ждану положение, тот велел немедля трубить подъем и выступать. У посёлка Затока, что лежит на самом берегу Рунского моря Рать построилась в боевые порядки. Солнце поднялось высоко, его лучи согревали окрестные равнины, фруктовые сады, желтеющие нивы, воажные луга. Пехоту Ждан поставил в шахматном порядке. Всадников-чертей Шайхара и ангмарцев Ингхеля направил через поля и сады: одних — налево; других в правую сторону. Ждан Ратник приказал им отойти подальше и тщательно спрятаться, а когда битва достигнет наибольшего накала, не дав лешелюбам понять в чём дело, окружить их и атаковать с боков и сзади.

Так что лешелюбские войска с крайне неприятным для себя изумлением внезапно наткнулись на развёрнутую и готовую к бою Рать Братства. Но следует отдать должное их предводителю Мухорю Игреничу — он не растерялся. Он тотчас повелел воинам остановиться, рассыпаться цепью, удлиняя строй, желая избежать возможного окружения своего воинства. Невзирая на путаницу и суету, всегда сопутствующие быстрому вступлению в бой, все приказания Мухоря были выполнены скоро и правильно.

— А не дурак этот Игренич. — процедил сквозь зубы Бран, наблюдавший с холма за приготовлениями к сражению. — Совсем не дурак. Ну да ничего, посмотрим ещё, чья возьмёт.

Ждан вскочил на крепкого вороного коня и распорядился барабанщикам бить атаку беглым шагом, чтобы напасть на врага, пока тот не успел завершить построение.

Оба войска издав древний боевой клич рунских витязей: «Кр-рови!» обрушились друг на друга. Раздался зловещий грохот от ударов по щитам, лязг мечей и топоров, крики сражающихся. Битва шла около получаса с равным озлоблением и равной отвагой. Однако бойцы Мухоря не смогли противиться страшному натиску повстанцев. И как только они дрогнули, из засады вынеслись всадники на варгах Шайхара и вышли стройными рядами ангмарцы с копьями наперевес. Лешелюбские полки были окружены, их ряды смешались, бросились в беспорядке бежать. Сначала их бросилась преследовать пехота Братства, которая, врубаясь в ряды удирающих лешелюбов, истребляла их. Однако бросавшие на бегу оружие вояки Крысеня и Головастика проявили такую прыть, что оставили преследователей далеко позади. Тогда Ждан подал знак наездникам Шайхара, воющие варги кинулась во весь опор за толпами беглецов, а черти принялась рубить бегущих изогнутыми мечами.

Около полусотни лешелюбов сомкнулись в круг и быстро пали, в том числе — Мухорь Игренич.

Неудивительно, что в Мохне, получив известие об этих событиях, назвали их не «боем под Белгородом», а «резней у Белгорода».

На следующий день Рать вступила в Белгород-У-Залива.

6.

Ужин в Белгородской крепости затянулся. Ласуня изнемогала на кухне. Перепить-переесть широкоплечих длиннобородых коротышек-робов не стоило пытаться. Бран с учениками и не пробовали. Они наелись и теперь терпеливо сидели по одну сторону стола. А по другую, напротив, десять робских старейшин, похожих, словно близнецы, неутомимо двигали челюстями. Были умяты каша с бараньим боком, гусятина, соленья, тушёные овощи. Опустевали тарелки с рыбой и солёной редькой.

Никто из Учеников доселе никогда не видел подземных кузнецов и потому перед ужином все получили строжайшие наставления Брана.

— Не пялиться! — рассекал он воздух указательным пальцем. — Робы страсть как не любят, когда их разглядывают сверху вниз. Держитесь вежливо и дружелюбно.

Но когда к бадье пива Ласуня подала пряное печенье в чаше, больше напоминающей таз и Глауф издал в густую рыжую бороду довольное урчание, Видимир Обстоятельный оторопело помотал головой. Глауф наметил это, однако лишь ухмыльнулся.

— Кто хорошо ест, парень, — пророкотал верховный старейшина робов, — тот славно работает!

Бран одобрительно кивнул.

Наконец, робы с благодарственными кивками стали откидываться на спинки потрескивавших под их тяжестью кресел.

— Благодарим хозяев за обильное и вкусное угощение. — сказал Глауф. — Заглянете в Подгорье — в долгу не останемся.

— Это мы признательны многоуважаемым старейшинам за ваш визит. Несказанно рады видеть вас. — церемонно произнёс Бран. — Но, очевидно, почтенные старейшины озадачены настойчивостью, с которой их зазывали в гости?

— В общем-то — нет! — глазки Глауфа утонули в сетке морщин. В сочетании с встопорщившейся бородой это означало, что роб расплылся в улыбке. — Полагаем, почтенный Бран заведёт речь о торговых договорах?

Бран встал и поклонился. Мста про себя отметила, что Учитель это сделал главным образом для того, чтобы скрыть насмешливую искорку в глазах. Когда же он выпрямился и развёл руками, лицо его ничего кроме изумления не выражало.

— Я просто поражён проницательностью предводителя Глауфа. Всё обстоит именно так. Вам известно, что Братство ведёт многотрудную войну…

— Это ваши дела. — коротко и сухо заметил старейшина Хьонхист. — И мы в них никогда не вмешаемся.

Глауф искоса глянул на него.

— Конечно, конечно. — поспешил согласиться Бран. — Однако, кто вам может запретить торговать? Просто продавать то, что нам нужно.

Хьонхист открыл было рот, но Глауф опередил его: — Речь, конечно, об оружии?

Бран неопределённо пожал плечами.

— А взамен будут предложены…

— «Обильно и вкусно» — послышалось мне из уст почтенного Глауфа? Гм… Вяленые мясо и рыба. Сыр и мука. Сушеные овощи и фрукты. Сахар и крупы.

— А вино и пиво? — придирчиво вопросил Хьонхист. Глауф вновь метнул в его сторону быстрый колючий взгляд.

— Какое вино, какое пиво! — воскликнул Бран и Мста готова была поклясться, что он ждал этого вопроса. — Сколько надо их выпить такому крепкому созданию как роб, чтобы хоть чуть-чуть возвеселиться духом?! Можем предложить нечто получше. Эй, подайте дорогим гостям огневухи!

— Что за штука? — спросил старейшина Хорса.

— Сейчас увидите.

Стрёма Кулак, коварно ухмыляясь внёс стеклянную бутыль с мутноватой жидкостью, бережно налил кубок почти до краёв, поднёс к кубку зажжённую от факела лучину. Поражённые робы загомонили: по поверхности жидкости заплясало зеленоватое пламя.

— Ну, горящую её, конечно, пить нельзя. — Бран осторожно прикрыл тарелкой кубок, снова снял её, огня как не бывало. — А теперь отведайте, почтенные старейшины!

Воцарилась тягостная тишина.

— Неужто опасаетесь?! — изумился Бран. — Какой нам смысл злоумышлять против тех, кого хотим видеть добрыми соседями? Вот смотрите.

Он пригубил напиток и поморщился: — Нет, я слишком слаб для огневухи, не хочу оказаться пол столом.

— А ну-ка я! — внезапно объявил Хьонхист, схватил кубок и осушил его залпом. Послышался хоровой соболезнующий вздох остальных робов Затем воцарилась мёртвая тишина. Хьонхист замер с зияющей посреди рыжей бородищи пастью. Из зажмуренных глаз потекли слезы. Лицо роба стало пурпурным. Он вытянул ручищи и стал вслепую совершать над столом хватающие движения. Хорса торопливо ткнул старейшине печенье. Тот кинул в Хорсу печеньем и вновь зацапал воздух над тарелками.

— Редьку… — хрипнул он. — Солёную…

Ему поспешно подали блюдо. Роб захрустел редькой и открыл глаза.

— Пролилось в брюхо. — объявил он с неожиданным удовольствием. — А ничего себе!

Внята Тихая не выдержала и захохотала в кулак. К ней присоединилась Мста, потом засмеялись прочие Ученики. Басовито загоготал Глауф, затем остальные робские старейшины. Отсмеявшись, Глауф сказал:

— Что ж, коли понравится, станем брать и огневуху. Однако, хотел бы напомнить: робы и трудиться умеют, и труд свой оценивать. Лучше нашего оружия нет, но и цены на него низкими не будут.

Он пошарил у пояса, спохватился: — За стол с оружием на садятся, своё мы сложили у входа. А мне бы сейчас пригодилось.

Бран кивнул Славуте Рьяному, тот поднялся, взял с лавки у стены кинжал и подал Глауфу.

— Что ж, — протянул верховный старейшина робов, — отплатим зрелищем за зрелище. Изрядно потешены диковинной огневухой, поглядите же теперь на наши умения.

Глауф взял со стола рунский кухонный нож, повертел его и стал, словно деревяшку, небрежно остругивать кинжалом.

— Сталь робы закаливают по-особому. — снисходительно рокотал он при этом. — Лезвия робской ковки не тупятся и не ржавеют. Доспехи, кованые подгорными мастерами, пробить непросто.

К концу его краткой речи столовый нож превратился в железную стружку. Глауф протянул кинжал Брану рукоятью вперед.

— Прошу принять в подарок. — с затаённой насмешкой сказал он. — Видишь ли зазубрины? Царапины?

Бран поражённо разглядывал оружие.

— Королевский дар! — восхищенно признал он. — Остёр, словно бритва и гладок, как зеркало!

— И во сколько же возов зерна оценишь штуку такого товара? — насмешка Глауфа уже была явной. — Хватит ли во всём Руне продовольствия, чтобы на него выменять мечи хотя бы для сидящих тут Учеников?

Стрёма Кулак с угрозой засопел. Бран успокаивающе похлопал его по плечу.

— Быть может, продолжим обмен подношениями? — радушно предложил он. — Теперь очередь хозяев, а?. Вот только ответный подарок слишком велик, чтобы внести в шатёр. Не пройдёмся ли к нему? Это недалеко.

— Отчего же не размять ноги? — еще шире улыбнулся Глауф.

Восемь робов шумно поднялись, принялись у скамьи опоясываться ремнями, щелкали пряжками, оправляли кафтаны на изрядно округлившихся животах. Девятый остался сидеть за столом, покачиваясь и осовело глядя в одну точку.

— Эй, Хьонхист, что стряслось? — встревожился Хорса. — Тебе плохо?

— Мне хорошо! — возразил заплетающимся языком Хьонхист, грохнул веснушчатым кулачищем по столу, отчего подпрыгнули тарелки, и хрипло заорал:

Казад барук! Казад барук!

Баразинбару бор удук![1]

— Это он поёт. — пояснил, успокоившись, Хорса.

— Мы так и подумали. — кивнула Мста.

Хьонхист закрыл глаза, замолчал и упал лицом в печенье.

— Ну и огневуха… — покачал головой Глауф, когда все вышли из палаты. — Напоить Хьонхиста, это, знаете…

— Не беспокойтесь. — поднял ладонь Бран. — Вашего собрата уже укладывают в постель. А нам — туда. За башню.

Из-за высокй каменной стены с зубцами доносилось громкое «чаф-чаф-чаф» и поднимался в небо тёмный дым.

— Прошу! — учтиво пригласил Бран и распахнул перед робами дверь из неструганых досок. Те вошли и замерли перед непонятным устройством высотою в рост человека, которое шумело, крутило шестернями, пыхтело струйками пара, испускало запахи горячего железа.

— Что такое? — потрясенно вопросил Глауф.

— Да вот, небольшое приспособленьице. — с безмерной стеснительностью признался Бран. — Паровик. Придумалось на досуге, а наши умельцы воплотили в железо. Сработали, безусловно, не так тщательно, как сделали бы робские умельцы, но работает, как видите. Может качать воду из шахт, вытаскивать на поверхность тяжёлые корзины руды, поднимать многопудовый молот. Поставьте на колёса и потащит тяжёлую повозку. Установите на корабле и не нужны больше паруса, можно плыть в любом направлении. Достаточно подбрасывать в топку дрова, а лучше каменный уголь, чтобы огонь превратил обычную воду в пар, а уж пар приведёт устройство в движение.

— Да-а… — пришёл в себя Глауф. — Полезнейшее изобретение. Слышал как-то, что черти пытались поставить пар на службу, но чтобы такое…

Робы с тихим гомоном засуетились вокруг пыхтящего железного чудища, пытаясь понять, как оно устроено.

— Не трудитесь, почтенные. — сказал Бран и в его голосе впервые промелькнула едва уловимая насмешка. — Братство дарит вам этот образец. Везите его в Подгорное королевство, делайте себе такие же хоть сотнями и если это облегчит нелёгкие труды робов, мы будем безмерно счастливы. Кроме того, через некоторе время постараемся предоставить пилы для разделки строительного камня, взрывное зелье для сокрушение скал и много иных полезностей. Могу также указать известные только мне одному месторождения меди, серебра и железа

Глауф испытующе посмотрел в глаза Брану.

— За подарок — спасибо и низкий поклон. — медленно сказал предводитель робов. — Однако у моего народа есть поговорка: «Чем шумней веселье — тем тяжелей похмелье». Что мы услышим, приняв дар?

— Ох, сейчас Бран им врежет! — восторженно прошептала Внята Мсте на ухо. — Вот молодчина! Размягчил их угощением, притворным заискиванием и…

— Многоуважемый Глауф интересовался, что Братство хотело бы получить от робов. Слов нет, вы делаете лучшие в Нашем Мире золотые украшения и обрабатываете драгоценные камни. Но нам совершенно не нужны бесценные кольца, ожерелья и браслеты. Бесспорно, сошедшее с ваших наковален оружие — лучшее из лучшего. Но…

Бран положил подаренный робами кинжал на стоявшее торчком полено, вынул из ножен блеснувший чёрным лезвием клинок, нанёс короткий удар. Полено распалось на две части, половинки робского кинжала упали на траву.

— Моргульский клинок! — с ужасом вырвалось у Глауфа.

— Вот и ответ на вопрос, способно ли Братство обеспечить хотя бы воевод достойным оружием. — продолжал Учитель со всё возрастающим превосходством. — Предлагая свои товары, мы хотели бы прежде всего поставок каменного угля, инструментов для наших ремесленников а также различных предметов по моим личным зарисовкам.

— Но ведь это дешёвые мелочи и грош им цена.

— Братству нужно очень-очень много дешёвых мелочей. — успокоил Бран. — Даже по грошовой цене получите очень прилично.

— Следует обдумать предложения. — насупился Глауф, косясь на работающий паровик. — Слишком уж неожиданно…

— О, пожалуйста, сколько угодно. — снисходительно улыбнулся Бран. — Сейчас вас проводят к месту отдыха, достойный Хьонхист уже спит там.

Перешептываясь, робы покинули крепостной дворик, где чавкал паровик. Учитель, Внята и Мста также вышли наружу и направились в противоположную сторону, к той крепостной постройке, где разместился Бран.

— Вот и закончилось представление. — устало сказал Учитель. Его лицо сразу осунулось, глаза потускнели, улыбка исчезла. — Как только лицедеи целыми часами выступают? Бедолаги…

— И чем же всё закончится? — осторожно полюбопытствовала Мста.

— Надеюсь, чем задумано. — Бран на ходу утомлённо тёр виски. — Сейчас робы перессорятся. Каждый из родовых вождей захочет получить паровик в своё распоряжение. Ещё бы: ведь с такими устройствами род может хозяйствовать совершенно обособленно. Мы и дадим всем желающим по образцу двигателя. Роды перестанут подчиняться Глауфу, начнут заключать с нами соглашения по отдельности, перебивая друг другу цены и стремясь продать свои изделия дешевле. Нам же это будет ой как на руку. «Разделяй и властвуй» — одна из заповедей Чёрного Властелина, кстати…

Бран глубоко вздохнул.

— Голова болит. — внезапно произнёс он с жалобным детским выражением. — Опять отвар копытки пить… горький… надоело. Ладно, девчонки, отдыхайте, вы сегодня с раннего утра на ногах. Ласуню обязательно уложите, она двадцать ртов накормила. А ко мне в шатёр пришлите Видимира, у него что-то там не получается с книгопечатными станками для Чистограда.

Мста подождала, пока Бран не отойдёт достаточно далеко и ухватила Вняту Тихую за рукав.

— Всё собиралась спросить. — она пристально взглянула прямо в глаза начальнице Разведки и Охраны Братства. — Ты любишь Учителя?

— Наконец-то! Удивительно, что так долго терпела. — фыркнула Внята. — Всё куда как сложнее и… больнее. Догадываешься, что я — женщина? Могут у меня быть женские чувства? Будь Бран по-прежнему поползаевским детоводом и предложи мне выйти за него замуж, вряд ли бы он получил отказ. Кстати, ты расказывала. Что твоей маме он тоже нравился? (Мста кивнула) Но сейчас…

— Сейчас он стал властелином человеческих сердец. — убеждённо сказала Мста. — Народ верит Брану и идёт за ним.

— Полная Луна! — вздохнула Внята. — Да какие могут быть властители после гибели Чёрного! Не властелин он, а распоследний раб этих самых сердец…

Внята ткнула пальцем в направлении пыхтящего за забором паровика.

— Вот кем стал Бран. — грустно сказала она. — Устройством для помощи людям. Приспособлением для обучения, подачи полезных советов, нахождения безошибочных ответов на трудные вопросы. «Бран знает всё». «Учитель не ошибается». «Бран не врёт». Понимаешь ли ты, что стоит за поговорками?

Они помолчали.

— Как древние мудрецы обожали мечтать о сверхмудрости, не отягощённой желаниями, чувствами, ощущениями! — Внята скривила губы, словно от боли. — Вместо «живешь, не зная» — «знаешь, не живя». Но как невыразимо жутко всё знать и ничего не хотеть. Бесплотный разум. Дух. Божество. А куда деться от плоти? От врожденного дара любить, бояться, завидовать. Нет этого — не станет счастья, будет только одиночество. Одиночество…

Мста зябко вздрогнула.

7.

Строго секретно!

Неразрешённое прочтение карается смертью!

Лично в руки Наместнику Большерунийского Независимого Народоправия

Его Высокопревосходительству Зуду Крысеню.

Личного осведомителя Наместника «Око-007»

Донесение

Настоящим сообщаю, что Братством и занятыми им волостями руководят следующие лица (Ученики):

Мста Упрямица — помощница Брана

Ясень Близнец — Ведомство ремёсел

Смурень Близнец — Ведомство сельского хозяйства

Злат Удатной — Ведомство казны

Видимир Обстоятельный — Ведомство образования и науки

Яр Хмурый — Ведомство благоустройства и обеспечения

Ждан Ратник — Рать

Стрёма Кулак — Управление порядка

Внята Тихая — Управдение разведки и охраны

Зор Меньшой — Ведомство посольских дел, наместник Чистограда

Славута Рьяный — дела Братства, управитель Братского Подворья.

На Ваш запрос приходится ответить, что проникновение в среду учеников и подкуп кого-либо из них для получения сведений совершенно невозможны. Полагаю, их заместителей и прислуги — также. Все они безмерно преданы Брану. Попытаюсь отыскать подходящего человека среди братьев рядового состава, хотя это также весьма сомнительно и окажется мало действенным.

Исходя из этого личное покушение на Брана полагаю невы-полнимым заданием. Выясняю возможности уничтожения Учителя иным способом. Осмелюсь высказать убеждённость, что смерть вождя, безусловно край-не ослабит Братство, но не вызовет его распада, напротив сплотит мятежников.

Прошу также сообщить, как оплачена моя служба за прошедший месяц.

Личный осведомитель Наместника «Око-007»

8.

Белгород-У-Залива издревле славился двумя достопримечательностями. Считалось, что белгородские кошки лучшие мышеловки не только Руни, но и всего Восхода. Их охотно покупали жители Озёрнограда, кхандцы и харадримцы. Кроме того в городе находился Чеканный Дом, где под строжайшим присмотром мастера отливали сребреники и златники. Неудивительно, что знаком города был упитанный пёстрый кот, сидящий на денежном мешке. Изображение чрезвычайно не понравилось Рыжему, однако, Бран, посмеиваясь, строжайше запретил ему гоняться за гордостью Белгорода. Мучения пса, перед самым носом которого нагло переходил дорогу не обращавший на него внимания котяра, были неописуемы. А чего стоило смотреть на Мсту, гладящую мурлыкающую на коленях кошку!

Славута Рьяный прислал с вороном письмо, в котором предлагал сделать одной из наград серебряное кольцо, отмечающее личные достижения владельца, а также его преданность Братству, носимое на безымянном пальце левой руки. Совет среброделов Белгорода в два дня сделал образец украшения. По их замыслу, кольцо должно было напоминать перстни, созданные Чёрным Властелином для Девяти. Изготовленный образец представлял массивный дубовый венок, увенчанный лунным кругом, вместо которого на перстнях Девяти помещался череп. По внутренней стороне шла выгравированная надпись: «Брату (имя) от Братства» или «Сестре (имя) от Братства».

Ученики единодушно одобрили образец и началось изготовление наградных колец. Каждое из них предполагалось сопровождать грамотой следующего содержания: «Братство награждает тебя Лунным перстнем. Это знак чистоты и верности, непреклонности и упорства, послушание и товарищества. Полная луна напоминает нам то, что мы должны жить, а если понадобится — то и умереть во имя блага Рунского народа. Перстень охватывает дубовый венок — знак вечной славы. Лунный перстень нельзя купить или продать. Он не может попасть к тому, кто не имеет права прикасаться к нему. Если ты покинешь ряды Братства, то должен возвратить перстень. Если ты погибнешь, перстень будет храниться в Палате Славы Братского Подворья. Носи его с честью!».

Первое кольцо было вручено Брану. Произошло это во время смотра Рати, устроенного Жданом.

Когда Бран, в изготовленных чистоградскими мастерами доспехах, с моргульским клинком в чёрных ножнах, показался на призёмистой башне, перед которой выстроилась Рать, из груди пяти тысяч воинов-повстанцев одновременно вырвалось громовое приветствие:

— Слава Учителю!

Восклицание с неистовой силой прогрохотало трижды. По знаку стоявшего рядом с Браном Ждана барабаны пробили «Внимание!». Воцарилась полная тишина. Ждан громко крикнул: — Ратники! Слушайте меня! Вот у меня на ладони лежит первая награда Братства? Кому следует её вручить?

— Учителю! — в один голос прогремели пять тысяч воинов.

— Чье имя вписать в самую первую наградную грамоту?

— Брана!

— Спасибо от всего сердца, соратники и братья по оружию, — сказал бледный от волнения Бран, — но не лучше ли было бы наградить самого доблестного из вас?

— Брана! Учителя! — закричали ратники

Брану пришлось подчиниться воле воинов. Он преклонил колени, склонил голову и протянул левую руку, на которую Ждан надел перстень. Тут же раздался взрыв рукоплесканий.

Мсту и Вняту, с восторгом наблюдавших за награждением, потянули назад. Обернувшись они увидели Ласуню.

— Смотр-то скоро закончится? — спросила кухарка. Внята и Мста пожали плечами.

— Ага… — задумалась кухарка. — То есть может быть — скоро… А ну-ка подружки, вспомните, что вы женщины! Тут мне земляки натащили несколько корзин всяких белгородских вкусностей, кувшины с розовым вином. После смотра голодные мужики за стол захотят. Боюсь не успеть, так что выручайте.

— А что? — задорно тряхнула головой Внята. — Давайте отпразднуем. А то забыла, когда платье надевала.

Мста рассмеялась.

Глава 9

Полнолуние

1.

— Из Минас-Тирита мчался во весь опор! — докладывал усталый гонец Зуду Крысеню, наместнику Большерунийского народправия. — Всё в ваших владениях, кои я пересёк, спокойно и благочинно. Только проезжая вдоль реки Руни, волновался, спасибо, догадался на том участке пути взять крепкую охрану.

— Что? Что? — некрасиво дёргая щекой, встрепенулся Зуд.

Пустяки, ваше величество, — поспешил успокоить гонец, — десяток раз встречались мне крестьяне с вилами и косами в руках. Но вашего гонца, да ещё с сопровожденьем тронуть поостереглись. А на левом берегу Руни видел зарево ночных пожаров.

— Знаю, — с досадой оборвал Крысень, — обо всём ведаю… Премного беспорядков учинили Бран и его разбойники. Однако недобитки Чёрного Властелина в Руни перестают шуметь. Людей ловим Брановых, что подстрекают безмозглых тупиц к разбою. А тех, кто не ценил свобод и народоправия, желал распри и смуты, соответствующе наказали. И вновь покой и благочиние укрепляются в процветающем Большерунье. Нет и не будет мерзавцев, которые могли бы поколебать устои наших порядков! Большерунье едино и незыблемо, сильна воля Наместника!

— Во веки веков! — поклонился гонец. — Привёз я устное донесение из Минас-Тирита. Сообщаю вам, преславный Наместник Большерунья, что в Камнеземелье прибыли на белом судне с головой лебедя послы из-за моря — два водяных и леший. Там они долго беседовали за закрытыми дверями с его величеством владыкой Объединённого Королевства Севера и Юга Арагорном Элессаром. Содержание бесед осталось неизвестным. Однако было сообщено, что послы на трёх орлах облетят несколько столиц, в том числе — Мохну. Полагаю, с часу на час будут здесь, обгнать птиц, даже скача во весь опор, мне было трудно..

— На трех орлах? — скривил рот Зуд. — Да что за чушь? Решили заявиться с мудрыми советами, но без войск, будто на именины?

— Мне замыслы послов неведомы, — ответил гонец, виновато разводя руками, — однако докладываю, что в Каменьградье объявлен сбор войск и готовится поход. Но куда — не знаю.

— К нам, к нам! — злорадно прошипел ободренный Крысень, но сразу привычно сузил глаза, выражение обычной подозрительности появилось в них. — Что ж, хвалю за усердие, получи награду за хорошо выполненное поручение и неделю оплаченного отдыха. Само собою, никто не должен знать о прибытии послов. Не гоже, когда о таких новостях узнаёт кто-либо кроме меня.

Небрежным взмахом руки Крысень отпустил гонца.

Разумеется скрыть такое событие, как прилёт в королевский дворец трёх орлов с жителями заморского Валинора, не удалось. Весть о том, что три гигантские птицы с закутанными в голубые плащи седоками опустились на дворцовую площадь, мгновенно разнеслась по Мохне.

— Хвала судьбе, — радостно восклицали брюхастые богатеи, вздымая поднимая руки к небу, — сейчас всё образуется, всё определится к лучшему. Такого страха еще не было на Руни, однако, кажется, всё миновало!

Столичные лешелюбы ожидали скорого прибытия каменьградской пехоты, десятков орлов с кольчужными лучниками-водяными на их спинах, мощных орудий для метания горшков с неугасимым пламенем. Рать Братства будет рассечена, бунтовщики, скуля от страха, выдадут Брана и других вожаков. И начнутся показательные суды и казни мятежников для острастки прочих.

Но, к разочарованию толстосумов, ничего подобного не произошло ни сегодня, ни завтра.

Стоило послам Финальгину, Элеамону и Галадролу спрыгнуть с утомлённых перелётом пернатых хищников на брусчатку дворцовой площади, как, как они тут же почуяли запах страха и тревоги, которым было пропитано всё вокруг. Ещё с воздуха остроухие приметили, что улицы уже не были многолюдными, не слышались хмельные песни гуляк. Всюду бродила тройками стража. Ставни были большей частью закрыты, как перед набегом варваров. Даже двери домов блуда оказались запертыми. По Огромадной Площе ветер гонял мусор.

Стража в кольчугах выстроилась у дворца. Старший писарь Наместника и еще дюжина чиновных особей встретили водяных и лешего земными поклонами, но без торжественных обрядов и музыки, с озабоченно вытянутыми, постными физиономиями.

— Что стряслось? — пробормотал Финальгин, едва шевеля тонкими бледными губами. — Неужели мы слегка опоздали. Рунское пиво не только перебродило, но, по-моему, начало скисать.

— Зато эта пара сморчков больше не будет корчить что-то из себя. Крысень и Головастик — ничто и имя им — «Никто». - так же тихо отвечал Финальгин, невозмутимо улыбаясь уголками красивого рта и не скрывая своего самодовольства. Однако леший Галадрол был настроен куда менее бодро. Рунские дела теперь виделись ему вовсе не такими пустячными, какими представлялось во время переговоров в Минас-Тирите и облёта подвластных князьков. До сей поры он полагал, что не может быть силы, способной восстать против закатных стран и успешно противостоять им. Но вот она, Рунь, загадочная и непонятная страна неожиданностей!

— Нет, нет, — возразил он Финальгину, — Крысень не простой холуй. То есть холуй, конечно, но хитрый и изворотливый. Посмотри, встречает нас, как дорогих и чтимых хозяев, но ведет себя как и надлежит наместнику.

Послов сразу ввели в Громовитую палату, где их ждали Зуд Крысень и подобострастно вытянувшийся рядом с ним Хорь Головастик. Наместник сутулился, щурился, словно плохо видел, и вообще казался резко состарившимся.

Наместник, едва стихли последние звуки приветствий, насел на лешего и водяных с визгливыми упреками на всеобщем языке: — Не вашим ли указаниям мы покорно повинуемся? Были ли у вас хоть малейшие поводы упрекнуть нас в чём-либо? Но настала для вас пора помочь верным слугам! Вы прибыли без большого войска, а рунское быдло вышло из подчинения, всюду разбои, горожане и сельчане бегут к Брану десятками, умножая собою шайки Братства. Хорошо ли летелось днём? А вот если бы ночью взглянули с высоты птичьего полёта на Рунь, то увидели бы внизу багровые отсветы пожаров. Это горят пристоличные башни и крепости, взятые взбесившимся скотом!

— Полагаю, поводов для беспокойства нет. — ровным звучным голосом произнёс Элеамоню — Рунь находится под сенью наших мечей!

Зуд Крысень вздрогнул, как от укола иглой и, к величайшему изумлению валинорских послов, захихикал, скаля стрые зубы и щуря глаза. Его лицо при этом неестественно застыло, а костлявые пальцы судорожно впились в бархатные подлокотники кресла. Хитрость, подозрительность и злоба с лихвой заменяли Крысеню ум. Он сообразил, как ему, зависимому просителю держаться с послами Валинора. Спесь и самовлюблённость бессмертных красавцев были для него очевидны.

— Ага, ага! — зашипел наместник, злобно блестя маленькими глазками. — Под сенью! Никто больше меня не желает побед мечам покровителей и защитников Большерунийского Народоправия. Только не слишком ли они безмятежны, защитники и покровители наши, а? Хорошо ли они знают Рунь и рунцев? Видят ли они в сегодняшних огоньках зарево завтрашнего пожара, что пожрёт победы, достигнутые в Войне Кольца? Допускают ли они возможность того, что тень Чёрного Властелина вновь может пасть на мир? А это так!

Внезапная вспышка ярости вечно подобострастного к своим заморским хозяевам Крысеня огорошила послов. Элеамон с растерянностью поглядел на более опытного и сведущего в местных делах Галадрола, тот молчал.

Крысень замолк так же внезапно, как и начал говорить. Он ни на миг не забывал, о своём положении ставленника и прислужника остроухих и вовсе не собирался доводить послов до раздражения своей особой.

— Посему, — продолжал Зуд уже мягче и с кривой улыбкой, — я не прошу помощи, а жду её, неизбежную и ощутимую. Помогите в тяжкую годину, не оставьте Большерунье в беде и скорби и ваши без того верные слуги будут ещё более обязаны.

Финальгин на миг скрестил взгляд с взорами Элеамона и Галадрола. Небрежно поведя узкой, белой до голубизны ладонью, вздохнул: — Послы таковых вопросов не решают.

— Когда полчища бунтовщиков возьмут Мохну, овладеют Средней и Малой Рунью, когда зараза потечёт в другие страны, когда подымутся затённые сторонники Чёрной Власти по всему миру — будет поздно! Ваша запоздалая помощь уже будет ненужной.

Галадрол, считая, что его время наступило, усмехнулся и с подчёркнутым благорасположением сказал: — Вы, многоуважаемый наместник, никак не можете посетить Валинор, чтобы увидеться с его правителями и провести переговоры. Правители Валинора, что совершенно очевидно, также не прибудут в Мохну. Однако ведомо мне, что правители Валинора с глубоким уважением относятся к рунскому народу и его Наместнику. Нисколько не сомневаюсь, что с нашей стороны не будет отказано в просьбе о помощи.

Галадрол ещё раз приятно улыбнулся.

Физиономия Крысеня стала медленно розоветь, пальцы перестали судорожно сжимать красный бархат подлокотников. Головастик робко перевёл дух.

— Прошу продолжать, многочтимый посол. Что следует из ваших слов?

— О, всё проще простого! Вам следует письменно обратиться с просьбой о помощи в защите свободы и народоправия. Грамота будет доставлена в Серую Гавань орлом, а оттуда её отвезёт в Валинор самый быстроходный корабль. Путь письма и ответа на него займут считанные дни.

Крысень откинулся на спинку кресла. Если в желчном раздражении он еще казался крепким и модожавым, то теперь как-то посерел и оплыл.

— Написать — не сложно. — протянул он. — Однако хотелось бы знать, чем буду обязан за поддержку?

Элеамон, как и каждый водяной был необычайно красноречив. Он прекрасно умел искусно подобранными словами подсластить любую горькую пилюлю, мог придать речам форму, противоположную со-держанию. Но больше всего в его словах было неизбежно сбивающей собеседника с толку многозначительности. Вот и сейчас он опустил веки с длииными ресницами, словно обдумывая нечто исключительно важное, затем произнёс: — Мой дружеский совет дорогому Наместнику: начните с приветствий и пожеланий процветания Валинору. Затем сообщите о верности рунского народа свободе и народоправию. Однако признайте, что пока рунцы неразвиты для того, чтобы самостоятельно пользоваться благами упомянутых свободы и народоправия. Укажите, что рунцы нижайше просят помочь им в просвещении и в приобщении к добру и свету. Ну и следует также проявить в письме горячее желание отдать в дар плоды земель ваших, добро домов ваших, труды подданных ваших… в размерах, какие правителям Валинора будет угодно указать.

Нисколько не сомневаюсь, что правители Валинора, благосклонно примут просьбы и обещания даров. И, безусловно, с помощью богов и духов возложат на себя бремя тяжкое бремя попечительства над Рунью, защитят её подданных. Достойных защиты, конечно.

Слабый румянец вновь исчез с покрытой редкими волосёнками лысины Зуда, она приобрела обычный серо-синий оттенок. Побелели пальцы, вновь впившиеся в бархат.

— Вот как! — возгласил Крысень. — А подумали ли достопочтенные послы, что скажут рунцы, узнав о таком договоре? Да его тут же начнут зачитывать в шайках мятежников, в доказательство того, что Рунь продана Наместником водяным и лешим? Это только умножит число бунтовщиков! Возмущение станет всеобщим и всё будет потеряно в считанные дни!

Финальгин успокаивающе повёл рукой: — Отнюдь! Никаких потерь не будет! Права и привилегии друзей для нас были и остаются священными и неприкосновенными! Мы не лишаем верных нам наместников власти, но укрепляем её! Ваша частная собственность, равно как добро верных нам рунцев никак не пострадают. Зато вы навсегда избавитесь от тревог и хлопот, ничего не утратив в правх и богатстве. Воцарится покой, посланные нами стальные рати закатных стран сломят чёрных недобитков. Я сказал. Имеющие уши — слышали и поняли.

Крысень задумался. Жизнь наместника, поставленного лешими и водяными над рунцами вовсе не была безоблачной и безмятежной. Зуд был издёрган непрестанным недоверием ко всем окружающим, озлобленной подозрительностью и постоянным ожиданием предательства. В каждом из окружающих он — отнюдь не без причины — видел завистников и изменников. У него не было и быть не могло бескорыстных друзей и помощников. Крысень страстно мечтал о спокойствии, о сытой безопасности, обо всем, что столь проницательно разгадал валинорский посол. Острое желание любой ценой сохранить своё положение, получить ощутимую и вещественную помощь заморского исполина вспыхнуло с невиданной силой. Он останется Наместником! Он сохранит отобранные у народа богатства. Пред ним по-прежнему будут толпиться внимающие приказам чиновники.

После краткого многозначительного молчания он подал знак Хорю Головастику. Тот просеменил к красной дверце в расписанной золотом и киноварью стене и распахнул створки. В палату вошли советники и приказные, подобострастно вытянулись у стены. Глядя поверх их голов, Зуд Крысень заговорил, значительно подчёркивая каждое слово:

— Именем большерунского народа, тяжкое бремя управления которым я несу, да будет так!

— Внимаем и повинуемся! — отовзвалась чиновная свора.

— Кто осмелится утверждать, будто рав-ноправные соглашения с друзьями нашими, водяными и лешими, ведут к утрате независимости Большерунья? — неожи-данно Крысень сорвался на визг. — Так могут говорить только придурки или предатели, которых просто следует топить в уборных! Я вкалываю, словно раб на галерах, чтобы укрепить Больше-рунское независимое народоправие в тяжелую годину. Только благо-даря мне Большерунье может пережить лихие времена и снова будет блистать мудростью и богатством, как при славных предках! Разве не так?!

— Воистину так! — проблеяли чиновники.

— Никто не может возразить мне! Вы получили большие полномочия, достигли высот власти — разве за это не имею права потребовать от всех верности преданности?

— Имеете право, о, Наместник!

— Так не забывайте же о том, что моя сила — ваши жизнь и процветание! Нам помогут справиться с временными затруднениями Валинор и народы свободного мира. Об этом только что достигнуто соглашение! В этом заверили меня послы! К вам обращаюсь: всячески укрепляйте власть Наместника, который с помощью валинорских друзей удержит вкупе все области державы, защитит народоправие и частную собственность! Прав ли я?

— Совершенно, о, Наместник!

Хотя речь Крысеня была как всегда почти бессоодержательной и туманной, приглашённые смекнули, что произошло нечто очень важное. Возможно, даже означающее отмену последних призрачных остатков независимости Руни.

Финальгин, Элеамон и Галадрол всё так же широко и доброжелательно улыбались.

Поздним вечером в пиршественном зале дворца начался пир в честь дорогих гостей и послов. На столах блистали золотые и серебряные блюда, кубки, украшенные зазныбскими самоцветами. Жареные лебеди, чёрная и красная икра, вяленые с приправами кабаньи окорока сменялись заливными стерлядями и острыми соусами. Лились рекой выдержанные вина всевозможных цветов и запахов.

2.

— Что прикажешь с тобой делать?! — негодовала Внята. — Один, без телохранителей, на совершенно пустом берегу!

— Посидите рядом. — попросил Бран, не обращая внимания на возмущение главы Управдения разведки и охраны и на полное согласие с ней Мсты Упрямицы. — Последний раз я был тут сорок лет назад. Море совершенно не изменилось. Берег — тоже. Но посмотрите: там прежде стояли дома, в них жили люди. Ели, спали, ссорились, справляли праздники, ходили друг к другу в гости. Вон там жили мы с мамой, левее — дед Стоян и баба Липа, справа — Стара Качка с мужем, забыл, как его звали…

Внята и Мста переглянулись и сели на краю невысокого обрывчика по обе стороны от Брана. Он оцепенело смотрел в морскую даль.

— А теперь от посёлка не осталось и следа. — продолжал Бран. — Глядите, яблони-дички проросли сквозь кучи мусора, прежде бывшие белёными хатами под камышовыми крышами. А старые сливы и груши, по которым я лазал с мальчишками, наоборот, погибли. В густой траве даже не определишь, куда вела улица, верно? И мне страшно. Когда увидел это, показалось, что корни проросли через самое сердце. Жутко… Но сижу и никак не могу оторвать взгляда…

Бран говорил негромко, безжизненно, без выражения. Мста закусила губу. Внята осторожно подсунула руку под его локоть: — Не надо… Вспомни что-нибудь другое… Ну, например, как ты купался с теми же мальчишками. Наверное здесь?

— Нет, — покачал головой Бран, — там за мысом чище песок и меньше ракушек, босые ноги не резали.

— А рыбу удочками ловили?

— Мне не нравилось. — слабо усмехнулся Учитель. — Терпения не хватало. Больше по ежевичным зарослям лазал. Двойное наслажденье: расцарапанное брюхо и расстройство желудка.

Внята поднялась и Бран, которого она держала под руку, тоже был вынужден встать. Мста внутренним чутьём поняла замысел Вняты.

— А давайте пройдем на мыс. — беззаботно предложила она. — Оттуда можно покидать камешки в воду? Ну, так, чтобы «блинчики» по воде пошли. Ты-то, наверное, разучился?

— Я?! — оскорбился Бран. — Хотя… не знаю, может быть и разучился…

Первый же камешек, пущенный рукой Учителя, позорно булькнул. Брошенный Внятой оставил на солёной воде с полдюжины следов. Коварно хихикнув, Мста «испекла» полтора десятка «блинчиков».

— Ах так?! — завёлся Бран и зашарил по земле в поисках подходящего камня. Мста и Внята понимающе переглянулись.

Когда Бран, наконец, выравнял счёт и начал обыгрывать Мсту, позади послышалось грозное: — Ага!

Они обернулись и увидели Ласуню, у ног которой шумно чесался Рыжий.

— Жду-жду, а они тут моря булыгами засыпают! Ну-ка, бегом за стол.

Бран торопливо и потому неудачно пустил последнюю гальку и заспешил вверх по склону. Отстав от него, Внята шепнула Мсте на ухо: — Девочка и в пять лет — женщина, а мужчина и в пятьдесят — мальчишка! Мы — молодцы!

Беззвучно смеясь, Мста кивнула: — А я ему нарочно проиграла!

3.

— Сколько? — спросил Бран.

— Двадцать четыре. Вастакские наёмники Крысеня, нелюди… — доложил из-за его спины Стрёма Кулак и украдкой отёр кровь на скуле, рассеченной скользящим ударом стрелы.

— Заразу занести хочешь? — не оборачиваясь, сердито осведомился Бран. — Исчезни здесь и возникни у лекарей.

— Чего там, царапина…

— Бегом к врачам, тебе сказано! Да пришли ко мне Найдёныша.

Прозвище приклеилось к Ставу не случайно. Два года назад воины наместника подобрали парня неподалёку от посёлка, дотла разорённого вастаками. Его отец погиб, когда мальцу было лет семь, так что он остался единственным помощником для матери и воспитателем для младшей сестрёнки. На этот раз нечисть напала, когда Став отправился нарубить прутьев для плетня. Услышав вастачьи визг и вопли, Став с топором сгоряча бросился было к посёлку. Но, видно, судьба хранила его (а, может быть, и предсмертные молитвы матери) — подвернул ступню, упал головой на пень и обеспамятел. В себя пришёл только к утру. Верный ослик стоял рядом и, слава Полной Луне, молчал. Парень, сжимая зубы, стянул полосами разодранной рубахи распухшую, словно полено, ногу, с трудом взгромоздился на Ушастого и поехал к посёлку. Там уже всё было кончено. Вастаки разграбили всё, что было возможно, разделали тела убитых односельчан Става, часть сожрали на месте, часть взяли с собой, подожгли избы и скрылись. Став с трудом опознал то, что осталось от матери и сестры, похоронил страшную находку как мог и отправился к ручью. Там-то и обнаружил его разъезд. Ослик героически пытался загородить собой юного хозяина, ревел и лягался, пока не убедился, что вооружённые люди не хотят им зла. Парень метался в горячечном бреду и всё просил прощения у родных, за то, что не был с ними рядом. Става врачевали, потом вывезли в Матюкалинский приют имени Пьюна Громоздилы, туда же пристроили на работы Ушастого. Прошли два полуголодных года кулачного самоутверждения среди воспитанников. Когда Найдёныш узнал, что его серого друга собираются продать за гроши на живодёрню, ночью вывел Ушастого из стойла и направился на север. К Братству он примкнул накануне штурма Поползаевска.

Найдёныш сразу стал своим в одном из отрядов лучников, куда его поначалу зачислили учеником. Ни на что не жалующегося, никогда не устающего, молчаливого, надёжного и старательного Става очень хвалил отрядный: — Еще немного и меня сменит! Способности у мальца к ратному делу.

— Не к этому у него способности. — возразил Бран.

Чуть позже Внята Тихая захотела взять его к себе в Разведку и Охрану.

— Умница парень. — сказала она. — И жизнью битый. Обучим, будет хорошим разведчиком.

— Не будет. — и на этот раз не согласился Бран. — Став отравлен ненавистью, она его ослепляет, а вам нужны люди холодные и расчётливые. Зато за грязную работу сам возьмётся с восторгом.

— Это за какую же? — с подозрением спросил Злат Удатной.

Бран не ответил. Но вскоре выяснилось, что он имел в виду. В плен к лучникам попал вастак. Его крепко связали, заткнули кляпом пасть и бросили до утра в сарай. Никто из бойцов не заметил, как ночью в сарай скользнула тень с блеснувшим под луной лезвием в руке…

— Да-а-а… — протянул наутро отрядный. Даже его, видавшего виды, крепко мутило. — Кто ж его так уделал?

— Я. — коротко сознался за его спиной Став. Отрядный повернулся и долго всматривался в лицо Найдёныша. Впервые он видел обычно угрюмоватого парня таким умиротворённо-счастливым.

После этого случая Бран определил Найдёныша в исполнители.

— Да чего уж там — в палачи. — ворчал Видимир Обстоятельный. — Зачем лицемерить, без них всё равно не обойтись. А то — «исполнители» какие-то…

— В исполнители. — настойчиво повторил Бран. — И не вздумайте его обзывать палачом. Никогда.

С той поры Став приступил к выполнению «особых заданий».

Ушастый был мрачнее мрачного. Ему только что дали поесть, но вместо неторопливого и вдумчивого наслаждения вкусом овса, пришлось полдничать быстро и без всякого удовольствия. Хозяин торопил: — «Живей! Бран ждёт. Есть работа!». Потом навьючил хотя и не тяжёлый, однако изрядно поднадоевший тюк с «железками». Они вышли из лагеря и направились к загону, от которого за версту несло ненавистным и ослику и хозяину вастачьим смрадом.

— Сколько? — спросил Став.

— Двадцать четыре. — Бран погрозил исполнителю пальцем. — Отпустишь не меньше двадцати! Заставить повторить, или понял?

— Понял. — коротко кивнул Став. — Два десятка.

Бран уехал. Парень проводил его повозку задумчивым взглядом, вздохнул, привязал Ушастого. Снял звякнувший тюк с ослика. Почесал того между ушей, надел на морду торбу с морковкой: — Прости за спешку, дружище! Это тебе в виде утешения, жуй. А меня ждёт работа.

Став приблизился к загону. Почти с нежностью оглядел сидящих в грязи вастаков.

— И это всё моё. — сказал он тихо и мечтательно. — Вонючая нелюдь. Горные ублюдки. Твари.

Охрана молча покосилась на него. Никто из воинов Братства не испытывал, разумеется, к дикарям ни малейшего сочувствия, но то, что должно было сейчас произойти тоже не обещало хорошего настроения.

— Слушать меня, дерьмо горное. — голос Става зазвенел от наслаждения. — Великий Учитель сохранил жизнь двадцати из вас. Что до остальных, то они будут посажены на колья. Здесь же. Сейчас же. Вами же. Приступайте.

Став бросил в перемешанную с навозом грязь сучковатые стволики осинового сухостоя. Вастаки угрюмо и злобно молчали.

— Ну? — удивился молодой исполнитель. — Не хотим, не будем? Маленький, но гордый народ, а?

И тут же загон взорвался верещаньем и ором, во все стороны полетели комки смердящей грязи. Стража с копьями наперевес попятилась от плетня, за которым безумствовали вцепившиеся друг в друга горцы. Трудно было разобрать что-то в сплетении дёргающихся тел и конечностей. Через минуту из общего гама выделился истошный визг и в загоне, качаясь, поднялся первый кол, на котором трепыхался насаженный вастак. Став задорно рассмеялся, позвякивая друг о друга острыми топориками. Горцы коловали еще двоих, потом установили кол с последним. Драка прекратилась.

— Хорошо! Теперь заткните хлебала наколотым и захлопните свои, — распорядился Став, — а то меня не услышите.

Тут же пасти казнимых были забиты туго скатанным в кляпы тряпьём. Вастаки, оскалившись, исподлобья глядели на Става.

— И шьто, брат, а-а? — угодливо спросил мелкий горец, измазанный грязью и кровью. — Ты говорил — отпускать, да-а? Ромэнильд-хай шамрым грык! Я нигде ни винава-ат. Мамой клянусь, уйду на горы, ни увиди-ишь никагда, да-а! Вери-ишь, брат?

— Верю. — с глубокой задушевностью ответил исполнитель. — Верю, что вы на пути к новой, чистой и невинной жизни. Вернётесь в родные горы и норы, будете глядеть на горные цветочки и писать стихи.

Стоявший рядом с ним ратник поёжился.

— Хотя нет, — сокрушённо признался Став, — насчёт цветков и стишков, это я, пожалуй. погорячился. Извиняйте. Нечем будет ни писать, ни ножи держать. Ведь выйдете отсюда с отрубленными лапами. Нечем также будет смотреть ни на цветочки, ни человеческие муки. Потому как выпущу всех, выколов глаза. Нет, не всех — я непозволительно добрый и оставлю одноглазого поводыря. Даже еще добрее — языков ни у кого вырезать не стану, хотя поганые они у вас: братом меня кто-то посмел назвать. Языки пригодятся: у себя в горах расскажете о том, как кончились рунские терпение и добродушие. Те самые, которое вы, нелюдь, принимали за глупость и слабость. Однако, заболтались мы. Приступим.

4.

Сегодня, в день остатник тридцать четвёртого зреленя, Учитель проснулся в час шестой свечи. Было темно. На столе. как всегда, имели место оставленные кухаркой склянка бурого кхандского масла и ложка в безукоризненно чистой холщовой тряпице. Ласуня возвела в нерушимый обычай принятие Браном ложки масла натощак сразу после пробуждения. Бран задержал дыхание и проглотил масло. Судя по отвратительному вкусу, полезность и целебность его были выше всех возможных пределов. Рыжий, естественно, опять не сумел проснуться раньше хозяина и улизнуть. За что и поплатился — был схвачен за шиворот и затолкан в озерцо. И пока Учитель умывался, псу не разрешалось выйти из воды. Вытирая угрюмо-покорного Рыжего, упорно считавшего ежедневное мытье в мокрой противной воде извращённым образом жизни, Бран услышал потрескиванье яиц на сковороде — Ласуня проснулась и принялась за обычные хлопоты.

— Доброго ранку! — пожелал Бран, входя в шатёр, где уже упоительно пахло свежим хлебом, яичницей, вяленой рыбой, нарезанным зелёным луком и сладким медово-травяным взваром. Он не отказывал себе в удовольствии поболтать с «царицей поварих» на её родном малорунском наречии. — Як спалося?

— Та спасибi, добре. Сiдай снiдати.

Осень в Южной Руни всегда была очень мягкой. Да что там осень — и зимы-то не шли ни в какое сравнение с зазныбскими снежными месяцами. Вот и сейчас в шатре даже не разжигали огня в очаге: хватало — и даже с избытком — жара Ласуниной переносной железной печи. Но какой бы замечательной ни была погода, природу никто не мог обмануть, день неумолимо сокращался, ночи растягивались. Вот и сейчас, светильник задули лишь к концу завтрака.

Колыхнулся полог у входа.

— Нечего лезть! — прикрикнула Ласуня. — Поесть человеку не позволят, не терпится им!

— Да всё уже, — откликнулся Бран, торопливо допивая взвар, — пусть входят. Спасибо, дорогая, всё очень вкусно. Добавки бы, да ведь не дашь…

— Не дам. — согласилась кухарка. — Сколь надо было съесть — съедено. Учителю негоже трясти брюшком. Некрасиво и нездорово.

Бран сокрушённо вздохнул, однако, когда Ласуня собирала посуду со стола и готовилась её мыть, проворно стащил кусок хлеба. За что получил ложкой по руке, но успел сжевать добычу.

— Ну малой и малой, честное слово! — в сердцах пожаловалась кухарка топящейся печи. — Дитё!

— Можно? — в шатёр заглянул Видимир Обстоятельный.

— Давай. — пригласил Учитель.

Начинался обычный день:

— Видимиру переданы расчёты движения светил по небу с календарными поправками, которые тот обещал, переписав, отправить учёному люду Братского Подворья;

— разосланы с почтовыми воронами ответы на письма, поступившие из городов и сёл, освобождённых Братством;

— отданы для печати сочинение «О лекарственных травах Руни» и учебник «Рассказы о минувшем»;

— выслушан отчёт Вняты Тихой о борьбе с лазутчиками лешелюбов;

— рассмотрен и подтверждён список переселяемых в Чистоград детей-сирот, отличившихся успехами в учёбе и примерным поведением;

— отведён под постой отряда чертей Шайхара городок Приморск, оказавший упорное сопротивлние Рати Братства;

— проведено военное совещание и утверждены направления дальнейшего наступления на Мохну;

— Рыжий с засунутыми в зажимы на ошейнике распоряжениями обежал палатки полковников.

После чего всё та же неумолимая Ласуня отогнала от шатра терпеливо ожидавших приёма посетителей и усадила за длинный обеденный стол Брана и Учеников. «Завтрак съешь сам, — говаривала она, — обед раздели с друзьями, ужин отдай собаке!» Последняя часть утверждения вызывала у Рыжего неистовое одобрение. Вообще пёс стал любимчиком Ласуни и, по правде говоря, этим беззастенчиво пользовался. Когда Рыжий скромно усаживался в уголке и молитвенно возводил на кухарку томные обожающие глаза, ему были обеспечены, самое меньшее, мозговая косточка или миска с молоком. А собачья подстилка вообше перекочевала в угол у плиты.

После обеда по крыше шатра зашуршал мелкий дождик, однако работа продолжалась:

— получено сообщение о скором прибытии послов из далёкого Харада;

— распределено продовольствие для безнадзорных стариков и увечных;

— состоялась беседа с Карром, до того собравшим ежедневные донесения крылатой разведки;

— прошла беседа с рыбаками, подписан договор о закупке у них уловов и восстановлении заброшенных коптилен;

— принято решение об открытии через неделю Чеканного Дома в Белгороде-У-Залива и выпуске новых серебряных денег;

— обсуждено начало учебного года в обучалищах Зазныбья;

— утверждены «основные направления перестройки Чистограда».

После ужина, состоявшего для Брана из булки с молоком, он пригласил Злата Удатного для разговора с глазу на глаз.

…Бран неподвижно сидел с опущенной головой, уставясь в чисто выскобленную сосновую столешницу. Молчание затягивалось и сидящий напротив Учителя Здат не выдержал.

— Муравей ползает? — дружелюбно поинтересовался он. — Обнаглели, мерзавцы! Весь стол истоптали.

— Смешно. — согласился Бран, медленно поднял голову и пообещал: — Сейчас расхочется смеяться.

По выражению глаз Учителя Удатной мгновенно поверил ему.

— Что-то случилось? — встревожился Злат.

— В том-то и беда, что нет. — фыркнул Бран. — Что может случиться? Чудо дивное, диво чудное? Ха! Вот как сожгли Кольцо Всевластья в Огнедышащей Дыре, так волшебства и прекратились. Надеяться не на что. А хорошо бы, кабы чудо содеялось. Раз — шли-шли и нашли в лесу кучу новеньких кольчуг и шлемов на всех наших бойцов. Два — упали в наш лагерь с неба тыща мешков муки с полтыщей бочек с солониной для прокорма рати. Три — объявилась у нас дюжина приручённых боевых драконов. Четыре… Тьфу, пропасть!

Он хватил кулаком по исписанной бумаге, чернильница подпрыгнула, из неё выскочила тростниковая ручка и скатилась на пол.

— Ну, вот если бы так! — рявкнул Бран. — Так нет же, дела идут как следовало ждать, то есть всё из рук вон, всё мерзко! Народ поднимается, это славно, да ведь нет ничего! Нужны обувь для армии, одежда, палатки, а в стране не осталось ни ткачей, ни кожевников: мастера вымерли, сбежали на закат, оставшиеся ленивые неумёхи — спились. Поля заросли бурьяном, развалины торчат вместо скотных дворов, мы скоро с голода дохнуть начнём. Где грамотеи-книгочеи? Хорошо, коли каждый десятый буквы разбирает, да по пальцам считает… Где врачеватели, где снадобья? Лекари всякой дрянью зашивают раны — льняных ниток не найти. Но всё бы ладно, всё бы полбеды, братья — низкий им поклон — понимают обстоятельства, готовы драться босыми-раздетыми, больными-израненными. Настоящая же беда в ином. Оружия нет! Голыми руками много не навоюешь…

Злат насторожился. Бран никогда не созывал Учеников для того, чтобы просто пожаловаться. А уж когда он говорил вот так быстро, с лихорадочно блестящими глазами, это означало одно: принято какое-то решение. И, поскольку Учитель ни разу не ошибался, сейчас следовало, не перебивая, внимательно слушать. Что Удатной и сделал. Он торопливо придвинул лист бумаги и схватил остро отточенный угольный карандаш. Бран покачал головой и отобрал карандаш.

— Не надо записывать. Запоминай. Давай порассуждаем… Сами лешие да водяные вряд ли в Рунь полезут. Не дураки — понимают, на каждого из них десять наших бойцов поляжет, да одиннадцатый зубами в лешачью глотку всё-таки вцепится. А погибать-то бессмертной плесени ой как не хочется.

Бран скрежещуще хохотнул.

— Так что остроухих на расстоянии длины копья вряд ли увидим. Не та сволочь. А вот верхом на орлах летать будут, это как пить дать. И с воздуха братьев безнаказанно бить. Луки-то у них, сам знаешь какие: мухе в глаз со ста шагов угодить можно. А чем нам оборониться? Драконов бы хоть парочку… Или хотя бы тех крылатых тварей, на которых летали Кольценосцы Черного Владыки… Эх, мечты мечты! Драконов истребили, кладки летучих чудищ разорили. Даже рунские копьемёты для стрельбы вверх еще при Пьюне Громоздиле попилили на дрова. Правда, Видимир предложил шить большие шары из холста, да наполнять их горячим воздухом. А в привязанные к ним корзины сажать самострельщиков. Шары, стало быть, подымутся в небо и встретят орлов честь по чести.

Злат ухмыльнулся: — Точно, страшная штука получится. И орлы, и лешаки до единого передохнут. От хохота, едва те шары завидят.

Бран неопределенно пожал плечами.

— А ведь водяные с лешими не уймутся, нет! Пока всех холуев до последнего на нас не спустят с цепи — не угомонятся. Натравили первую свору, с нею мы вроде как успешно справляемся, собственных рунских лешелюбов изрядно приголубили. Да ведь освобождение Руни — только начало! Иностранные холуи леших зашевелились! В первую очередь Каменьградский король своих прихвостней подымает. Вот, смотри, каких вестей понатащили вороны.

Бран ткнул пальцем в ворох испещрённых мелким бисерным почерком записок: — Две тысячи конницы и три с половинй тысячи пехоты во главе с градоправителем выставил сам Каменьград… Три сотни мохноногих лучников-карликов идут к Большой Реке. Поскольку нет никаких упоминаний о их вооружении, думаю, их вооружение состоит из лука, кинжала, кожаного или стёганого доспеха (вряд ли кольчуга столь необходима для лучника), открытого шлема… Четыреста всадников из Рохана… Триста копьеносцев Собраны в Озёрном Городе… Двести семьдесят пращников из Полешья… Из удела Лоссарнах пришли бойцы с …не разберу, что написано… ага, с «огромными боевыми топорами». Такое вооружение означает только одно: воины дерутся в рассыпном строю, махать такими секирами в строю просто невозможно. А вот еще, и ещё. …Здесь упоминается «полное вооружение».

— Что же теперь делать? — осторожно спросил Злат. — Ведь знаешь же, а? Не может быть, чтоб не знал.

— Сказания про Большую Паучиху помнишь? — внезапно спросил Бран.

От неожиданности Удатной поперхнулся.

— А при чём…

— А при том. — ответил Учитель. — Излагай.

Уроки Брана

О Большой Паучихе

Большая Паучиха (Унголианта — ungw? — «тьма», liant? — «паук», на всеобщем языке —. Gloomweaver, на языке леших — Gwerlum, на наречии водяных — Wirilom?)

Древние сказания говорят о Большой Паучихе как об исчадии темноты. Она выступила из тьмы, окружающей Вселенную вместе с прочими духами и воплотилась в облик громадного паука. Бог покоя и мрака Мелькор привлёк её на службу одной из первых.

Мученьем Паучихи стал постоянный и неутолимый голод. Именно обещанием гасытить её Бог покоя и мрака привлёк Паучиху к нападению на Обетованную Землю водяных: «…если всё исполнится, голод твой уймётся, я дам тебе полной горстью всё, чего пожелает твоё вожделение».

Под завесой мглы, напущенной Паучихой, Бог мрака невозбранно проник на Обетованную Землю водяных, пронзил чёрным копьём светящиеся деревья. Паучиха высосала светоносный сок и искрящуюся росу, погрузив мир в кромешную тьму. При этом она до такой степени разрослась, что её стал опасаться сам бог покоя и мрака.

— Все точно. — задумчиво покивал Бран. — Не зря в обучалище скамью штанами полировал. А где именно подохла Паучиха? Показать сможешь?

Он подвинул землеописание по столу к Удатному. Тот изумленно воззрился на Учителя.

— Так с тех пор же все сто раз переменилось! Один Великий Потоп чего стоил!

— Верно, верно… — нетерпеливо покивал Бран. — Но всё-таки, хотя бы примерно, а?

— Ну… наверное… где-то…

Бран снял с разрисованной очертаниями рек и гор бумаги неопределённо ползающую по ней ладонь Злата.

— Смотри. — сказал Учитель. — Вот отроги Харадримского Мелового хребта. Это пустыня Хара-Тору. Маленькое горько-солёное озеро Кулькуль. А вот — внимание! — ущелье Унхольчу. Там Паучиха и сожрала сама себя.

— Ух ты, правда? Так что с того? Когда ж это было!

— Давно. Очень давно. Да видишь ли в чём дело… — Бран устало потёр лоб. — Пожирая себя, паучиха истекала ядом. От неё самой ничего не осталось, а вот яд за тысячелетия окаменел и сохранился в виде… ммм… блестящих чёрных булыжников. Или, скорее, — больших кусков оплавленного непрозрачного тёмного стекла. В общем, ежели хорошенько поискать, полагаю пуда четыре собрать можно.

— Так, наверное, всё давно собрано. Не может быть, чтобы не нашлось желающих. Те же харадримцы, к примеру. Далеко ходить не надо — на их землях.

— Желающие сыскались бы. Кабы знали, что такое сокровище существует и ведали, где оно находится. Однако тайна сия велика есть… Даже Чёрному Волшебнику не было известно об этом. Да и Радагаст Карий прознал совершенно случайно, а от него… гм… я… Понимаешь, к чему клоню?

— Ещё бы! В умелых руках камешки окажутся страшным оружием…

— …против лешелюбов. — подхватил Бран.

— Так что же, собираюсь? — поднялся Злат.

— Куда?

— B ущелье… как его… Унхольчу. Полмесяца — туда, столько же времени — обратно. Держу на примете полдюжины надёжных и смышлёных парней, объяснишь, что надо сделать, думаю, справимся.

— Чушь! Хотя бы приблизительно представляешь, насколько это опасно?!

— Значит, решено. С помощью Вняты к завтрашнему утру приготовимся и поедем.

5.

Харадримец выглядел необыкновенно внушительно: невозмутимый, представительный, полный, в вишнёвом шёлковом халате, расшитым золотыми узорами и цветами. Он говорил по-рунски безукоризненно чисто, лишь иногда делая едва заметные остановки в поисках слова.

— Харад с бесконечным пониманием и сочувствием относится к борьбе Братства, горячо и искренне желая ему победы. — говорил посол. — К великому прискорбию Харад лишён возможности вступить в священную войну на вашей стороне против лешелюбских полчищ Заката. Однако наш народ просит позволения у Брана Учителя оказать рунским витязям посильную помощь.

Бран внимательно слушал.

— После поражения в Войне Кольца Хараду было запрещено использовать мумаков на войне и передавать их какому-бы то ни было соседнему народу. — тонко улыбнулся харадримец. — Однако — ах какая неприятность! — из наших стад сбежали тридцать тягловых мумаков… Ц-ц-ц, так нехорошо! Когда животные совершенно случайно добегут до вашего стана и вы, присвоив их, начнёте использовать на войне, конечно же Харад будет совершенно не при чём, не правда ли?

— Безусловно! — с такой же улыбкой подтвердил Бран. — Во всём будет виновна исключительно подлая рунская душа.

— Счастлив, что мы понимаем друг друга с полуслова! — восхитился смуглолицый посол. — Кроме того Харад дарит Братству сотню больших бамбуковых труб… водопроводных… А уж если ратники Братства начинят их разрывным порошком и направят на неприятеля…

— Тогда и это произойдёт неожиданно для Харадского правительства и вопреки его миролюбивой натуре.

— Ну, и наконец хотелось бы сообщить, что сегодня-завтра в расположение вашей Рати прибудет караван с продовольствием и лекарствами. — сообщил харадримец. — Если вы забудете возвратить верблюдов и повозки, то мы совершенно не заметим этой мелочи.

Бран встал и поклонился: — Заверяю досточтимого посла Цзи-Цзая, что о добросердечном отношении Харада Братство не забудет, пока будет существовать.

…Когда посла проводили с всевозможными почестями, Стрёма с подозрением заметил: — Скользкие, словно рыбы! Всегда хотят чужими руками жар загрести! «Харад лишён возможности вступить в священную войну».

— А вот я их не осуждаю. — пожал плечами Видимир. — Каждый — сам за себя. Сейчас харадримцам выгодно всемерно поддерживать Братство. Знаешь их поговорку: «Враг моего врага — мой союзник»? Так что же, надо отказываться от поддержки Харада?

— С чего бы? — удивился Бран. — Тридцать мумаков — сила, о какой и мечтать не приходилось. Да и «бамбуковый дракон» не помешает.

6.

— Может, все же заглянете вечером в гости? — спросил Благовид. — Посидим за пирогом, побеседуем. Ко мне друг обещал зайти, славный человек, литейщик.

— В самом деле, — поддержала его жена, — ведь мы теперь соседи.

— Нет-нет, — помотал головой Влас Кротич. — Спасибо сердечное, но пока некогда. Мы ведь лишь позавчера въехали, надобно осваиваться в новом жилье.

— На работу идёте?

— Первый день. — ответил Влас. — Буду работать в гончарно-трубной мастерской. Еще раз благодарю за приглашение, до свиданья.

Хорошо, что вышел заранее, подумал Влас, можно будет глянуть на Чистоград при свете рассветного солнца. Говорят, что после освобождения город за считанные месяцы очень изменился. Посмотрим. Окунемся в жизнь утреней столицы Братства.

Через четыре дня после освобождения брановой Ратью Матюкалинска Ячень и Смурень Близнецы объявили о наборе мастеров, желающих переселиться в Чистоград. Таковых набралось около восьми десятков, однако после испытаний на образованность осталось только восемнадцать. Среди них оказались Кротич с женой и обеими дочерями. Еще через день им пришлось отвечать на вопросы, составленные лично Браном для проверки будущих чистоградцев.

— Дело долгое. — предупредила серьёзного вида девушка в круглых очках. — Вот бумага. Видите строчки? Их пятьсот пятьдесят пять — по количеству вопросов. В нужной клетке мледует проставить крестик, согласно выбранному ответу. Итак, приступим…

Потом Власу сообщили, что проверка пройдена и его семья может приходить с вещами к месту сбора. Шесть отобранных семейств погрузились в повозки и через сутки пути оказались в Чистограде.

— Эти места при лешелюбах называли в насмешку «нищей слободой». — приветливо рассказывал провожатый. — Потому что селились здесь одни толстосумы.

Слева и справа виднелись чистые кирпичные стены домов с большими окнами.

— Вот в этом доме вам и предстоит жить. Прежде тут в восьми комнатах обитала какая-то ростовщическая мразь. Кажется, её Самусем Лядащим кликали. Потом мразь сгинула, жильё поделили на два четырёхкомнатных помещения, починили и очистили. Левое — ваше. Получилось удобно, сами увидите.

…Влас, выйдя из дома, отчего-то вспомнил разговорчивого и улыбчивого провожатого. Прямо от резного крыльца через густую высокую траву вела мощёная красным кирпичом тропинка. Шагах в десяти дорожка скрывалась в зарослях сирени и барбариса. Влас миновал живую изгородь из пышных разноцветных мальв. За кустарником росли стройные высокие сосны и густые тёмно-зелёные ели.

— Замечательно. — с наслаждением отметил Влас, сунул руки в карманы и решительно двинулся по тропке. Она вывела его на Светлую улицу.

Мимо Власа, мелко стуча подошвами туфелек по новенькой булыжной мостовой, пронеслись три школьницы в белых рубашках и ярко-синих юбках. Он удивился — что-то рановато им в обучалище. Одна ив них выронила книгу из сумки, ойкнула, остановилась, чтобы поднять её и бросилась догонять подружек.

На Светлой было шумно. Дорожники трудились по ночам, чтобы не мешать проезду и теперь торопливо сворачивали работу. Посрели улицы стоял мумак, запряжённый сразу в три огромных грузовых телеги цугом, и недовольно сопел. Видимо зверю пришлось простоять довольно долго, пока разгружали гранитные бруски для мостовой.

— Всё-всё, — успокоил его веснушчатый погонщик с русой чёлкой, — уже идём завтракать. Вот пока пожуй морковки.

Мумак перестал сопеть, оживился, подхватил хоботом корзинку и аккуратно отправил морковь в пасть. Погонщик едва успел спасти корзинку от участи моркови и погрозил зверю пальцем. Дожёвывая, мумак вразвалку зашагал, потянув телеги за собой. Погонщик шёл рядом, почёсывая за ухом зверя длинной палочкой.

Со Светлой Кротич свернул на Берёзовую. Здесь начинали свою работу каменщики. Старые трущобы были снесены и теперь предстояло заменить их удобным жильём для чистоградцев. Здесь деловито пахло кирпичом и бетоном, замешанным по бранову составу, а еще чувствовался задорный запах свежих опилок и стружек.

На углу Берёзовой и Медвежьего проезда спорили двое пожилых чистоградцев в рабочей одежде зодчих. Один совал под нос другому разрисованный тушью лист: — Где твои глаза? Две пяди лишних! Это ж какой перерасход облицовочной плитки!

Второй отпихивал расчёты: — Пёс с ним, с перерасходом! Погляди, насколько прочней и красивей получилось!

На каждом свободном месте по левой стороне улицы темнели круглые ямы. А по правой в них уже были высажены молодые сосенки.

Влас обогнал идущих под руку чистоградца и чистоградку. Горожанин увлечённо повествовал: — …Все книги удалось восстановить. Перебирали по страничке, представляешь! Просушили, почистили, с завтрашнего дня начнём перепечатывать. Что за бумагу привезли из Кренделёвки: белую, гладкую — залюбуешься! А потом издадим книгу Брана «Указатель богатств Рунской земли».

Спутница смотрела иа него с влюблённой улыбкой.

Влас вышел из городских ворот. Сосны по обе стороны дороги были здесь какими-то призёмистыми и тёмными. Через некоторое время он увидел полосатый столб с указателем: «К гончарно-трубной мастерской». И свернул на немощёную, но укатанную колёсами до каменной жёсткости дорогу. Она вела к большой впадине, из которой поднимались черепичные крыши и большие трубы. Над трубами струился лёгкий сизый дымок. Достигнув края впадины, Влас невольно попятился. Перед ним открылся обширный двор, уставленный повозками. С одних сгружали глину, в другие, прокладывая соломой, укладывали оранжевые трубы. Что-то громко шипело, слышалось чавканье и бульканье, потрескивало колесо водяного двигателя.

— К нам? — спросили сзади.

Кротич повернул-ся и увидел нескладного рослого мужчину лет сорока, одетого в испачканную глиной серую одежду. Его русые волосы перехватывал витой шнурок.

— Вообще-то я получил назначение… — нерешительно сказал Влас.

— А, догадываюсь! — обрадовался русоволосый и протянул руку. — Тот самый мастер из Матюкалинска? Влас, да? Я — тут старшинствую, но все зовут меня просто Здравом, без чинов. Пойдём, расскажу и покажу.

Рукопожатие Здрава было крепким и уверенным. Он подхватил Власа под локоть и повлёк его вниз по склону.

— Ещё полгода назад здесь были развалины старой горшкодельни. Бран указал, где в болотах находится горючий воздух. Ну, мы сделали временные деревянные трубы, подвели по ним этот воздух к старым печам, зажгли, наделали кирпичей и черепицы. Потом снесли ветхие стены и печи, выложили новые, опять же по расчётам Брана. Видишь — всё новенькое.

Влас кивнул.

— Ну вот, потом заменили деревянные трубы нашими глиняными, большего размера. По ним горючий воздух поступает круглосуточно, так что не надобно ни дров, ни древесного угля. Никакой копоти, оцени!

Последние слова Здрав произнёс такой гордостью, что Влас не выдержал, рассмеялся и ещё раз с удовольствием кивнул.

— А сколько у нас работы! Большой, ответственной, весёлой и трудной! Оказалось, что наших труб не хватает всем! Горючий воздух постепенно поступит в каждое здание Чистограда. Будем на нём готовить, освещать им улицы. Да что там, постепенно дома станем отапливать. А для этого нужно много-много наших изделий. Строители бань требуют труб для подведения чистой воды и для слива грязной. Дорожникам нужны они же для борьбы с ливневыми затоплениями. В общем, работаем в три смены! Все соревнуются, кто произведёт больше. Пока на первом месте Белая смена. Но Синяя наступает им на пятки.

А вон там, смотри, столовая. Во время перерыва бесплатно кормим наших тружеников.

Он говорил настолько увлечённо, что Власу нестерпимо захотелось тут же взяться за дело.

— Какая смена отстаёт? — спросил он.

— Да Зелёная. — усмехнулся Здрав. — Но угрожают догнать и перегнать. Кстати, они как раз сейчас работают, видишь зелёный флажок с листиком клевера на шесте?

— Можно меня к ним зачислить? — нетерпеливо спросил Влас. — Догоним и перегоним!

— Наш! — с восторгом сказал Здрав. — Наш человек! Ай, молодец! Пойдём к зелёным, познакомлю тебя, выдадим рабочие сапоги, штаны и рубаху, сразу и приступай.

Глава 10

Изнеможение и боль

1.

Рать Братства очень быстро продвигалась вдоль реки Руни по направлению к Мохне. Однако союзнические войска лешелюбов под командованием верховного воеводы Громыха Жучилы подходили туда с неменьшей скоростью.

За двенадцать дней Жучила сумел сблизиться с Ратью. Он вознамерился загнать отряды Брана в речную излучину, где не было бродов, мостов и переправ, чтобы разгромить там восставших.

Оба войска оказались друг против друга.

— Видишь зарево? — спросил Брана поздним вечером Ждан Ратник. — Костры в стане лешелюбов.

На третьи сутки выжидательного противостояния в час второй свечи все отряды Громыха Жучилы — за исключением часовых — крепко спали. Внезапно в шатёр Жучилы вошёл денщик осторожно разбудил его и сообщил, что пойман ратник Братства. При задержании брановец не оказал сопротивления, безропотно позволил себя обыскать и обезоружить. После чего заявил, что он не соглядатай, а желает поговорить с каменьградским военачальником о чрезвычайно насущных делах.

Громых тут же вскочил с постели. Сказывалась военная выучка: для сна ему хватало часа-двух, чтобы чувствовать себя великолепно. Он быстро оделся и приказал денщику привести к нему перебежчика.

Тот был щуплым молодым человеком с вытянутым и бледным до синевы лицом.

— Меня зовут Пуст Чесотка. — сказал перебежчик, огляделся, увидел складной табурет и сел.

— Тебе не позволяли садиться. — не повышая голоса заметил верховный воевода союзного войска.

— Так я разрешения и не спрашивал. — безмятежно возразил ратник.

Громых усмехнулся, упёрся кулаками в стол и пристально посмотрел перебежчику в глаза: — Мы вешаем рунских выродков, последышей Чёрного властелина. Ловим и вешаем. Захотел облегчить нам работу — сам явился? Что ж, оценено и зачтено. Вздёрнем на свежей, чистой верёвке.

— А еще пару тысяч вздёрнуть не хотите? Могу устроить.

Громых Жучила отпрянул в угол палатки и, заложив руки за спину, недоверчиво оглядел Пуста Чесотку.

— Если злоумышляешь, — внушительно выговаривая каждый слог, сказал он, — предупреждаю: простым повешением не отделаешься. Меня не проведешь, здесь дурачков нет.

— Да полным-полно! — с дерзкой ухмылкой обнадёжил перебежчик. — Кишмя кишат. Думаешь, ежели ты в чинах-наградах, значит всё и всех насквозь видишь? Ха, вот и первая твоя ошибка — в этом деле с Браном тягаться и не думай.

— А ну короче! С чем пришёл?

Чесотка злобно оскалился: — Впервые в жизни хотел оказать услугу оборонцам свободы и разносчикам народоправия и — нате вам! Во, приём, а! Во, признательность!

— За что благодарить, кроме прерванного сна? — раздраженно прошипел Жучила. — Удавить мерзавца!

— Эй-эй, не торопись, дядя! — Пуст сбросил с плеча цепкую руку денщика. — Я, видишь ли, состою в мелкой прислуге при Ждане Ратнике, лучшем воеводе Брана. Слышал о таком? Ну как же, тот самый, который твоих непобедимых витязей чехвостил в хвост и в гриву…

— Короче! — нетерпеливо повторил Жучила, глядя на Пуста Чесотку с недоверием.

— Так вот, оказался я при Братстве совершенно случайно и вовсе не по убеждениям. Пожалели они меня, жизнь сохранили, хе-хе… До того пришлось поболтаться в шайке Хохаря Ражего. Там занимался подделкой денежных бумажек, долговых расписок всяких. Дар у меня, понимаешь, необыкновенный — любой почерк изобразить могу.

— Дальше, дальше!

— Да не гони, дяденька начальник, не на скачках! Известно, что у Брана в гонцах — вороны? Они таскают приказы, донесения всякие, я много раз видел, когда посуду мыл и тряпки стирал около Ждановой палатки. Так вот, могу в лесу какую-нибудь случайную ворону подбить, прицепить к её лапе бумажку, накатанную почерком Брана. Ну, вроде как его приказ быстро сниматься и топать затем-то и туда-то. Вот, мол, не долетела до шатра птичка двух шагов, геройски погибла, но я её нашел и принёс тебе, дорогой Ждан. А в указанном в подделке месте ты устроишь засаду.

Громых больше не перебивал Чесотку, слушал того со всё нарастающим вниманием, не спуская с того пристального жгущего взгляда. Когда изменник закончил, плеснул в кубок вина из кувшина, придвинул его по столу Пусту, раздумчиво произнёс:

— А ведь вся эта болтовня — Бранова ловушка. Разве не так? Где ручательства, что ты сказал правду?

Пуст Чесотка в несколько глотков осушил кубок, вытер губы: — Я сам — ручательство. Совру — шкуру с меня снимешь.

Громых Жучила осклабился: — И это коварная выдумка Брана. Жизнь тебе не дорога, ты согласен ею пожертвовать во имя победы Братства. Учитель подсказал, как это сделать. Не так ли?

— Еж тебе в зад, начальник, спятил совсем, не иначе! Никому нельзя доверять, ясное дело, но это уж чересчур. Какую возможность упускаешь!

Верховный воевода союзного войска молча смотрел на Пуста.

— Ладно. — сказал тот. — Сдаюсь, дядя. Вынудил-таки всё рассказать до конца. Слушай. Завтра-послезавтра разведка донесёт тебе, что основные силы Рати под началом Брана двинулись по направлению к Мохне. А Ждан останется здесь, у холмов. Какой удобный случай разбить врага поодиночке, правда? Вы броситесь на Ждана, ввяжетесь в сражение. А брановы отряды, которые вовсе никуда не собираются уходить, ударят вам в спину. Полное окружение и…

— Отлично придумано! — одобрил Жучила. — Просто замечательно.

— Ещё бы.

— Ничего у них не получится.

— Не сиди я пред тобою — получилось бы. Так вот, тут-то и сработает мой замысел. В записке, которую якобы принес ворон будет содержаться приказ Ждану отвести свои отряды от холмов к излучине Руни, до которой не меньше трёх-четырех часов пути. Там их и будете поджидать. Нападёте внезапно, пока братья-ратники не построятся в боевой порядок. Именно этих нескольких часов вам должно хватить для полного разгрома ждановцев. Бран просто не успеет выручить своих.

Верховный воевода гордился тем, что сохранял невозмутимость при любых обстоятельствах. Но сейчас он не скрывал безмерного удивления. Бывший преступник, жалкий человечишко предлагал ему изощрённую военную хитрость.

— Ладно, дяденька… Допустим, я вру. Что в этом случае ты теряешь? Ну, придётся сразиться не поодиночке с Браном и Жданом, а с объединенными силами Рати… Разве ты не к этому изначально готовился?

— Что ж, — словно разговаривая сам с собою, сказал Громых Жучила. — Надо подумать… Если всё произойдёт именно так, благодарность свободных народов Заката тебе обеспечена.

— Да на кой ляд мне благодарности свободных народов Заката! — злобно огрызнулся Чесотка. — По серебряному за каждую голову побитых ждановых вояк. То есть около двух тысяч. И ни грошом меньше.

Громых подумал еще немного, затем сказал:

— Ну что ж… Не то, чтобы я поверил… Но мне в голову пришли кое-какие мысли, на случай возможной ловушки, подстроенной тобою. Даже если это так, в неё не попадусь. Что ж, попробуем. А награду в случае успеха — получишь.

— Договорились. — подытожил Пуст Чесотка. — Налей еще винца и распорядись, чтобы меня вывели отсюда понезаметней. Твоё здоровье, дядя!

На следующий день верховный воевода союзного войска действительно получил донесение от разведчиков о движении войска Брана в направлении Мохны и о том, что подчинённые Ждану отряды остались на месте.

— «Гм, — задумался Жучила. — Пока что всё идет в соответствии с замыслами Пуста. — Неужели не врал?»

Чесотка не врал.

На следующую ночь Ждан внезапно поднял своих бойцов по тревоге, вызванной ложным «приказом Брана». После скорых сборов они двинулись к излучине реки Рунь. Лешелюбы, готовые к такому повороту событий тут же последовали по пятам. Когда через некоторое время ворон из стаи Карра вернулся к Брану с не снятой с лапки запиской и сообщил, что не нашел ждановцев на месте, Учитель всерьёз встревожился. Он поручил Карру отправить на поиски двух необъяснимым образом исчезнувших полков всю стаю, а также привлечь к этому окрестных птиц.

Четыре часа спустя полторы тысячи пехотинцев и пятьсот конников Ждана дошли до того места, где река Рунь огромной подковой охватывала плоскую солончаковую равнину. Когда Ждан отдавал приказ остановиться и начать укрепляться в соответствии с «приказом Брана». Внезапно он услышал крики:

— Тревога! Враг! Лешелюбы!

Перед ними быстро разворачивалось в боевой порядок войско Громыха Жучилы. Ждан проявил величайшее самообладание. С холодной рассчётливостью настоящего полководца он построил пехоту, упер её левым крылом в непроходимое болото и прикрыл правое крыло конницей.

Не предлагая ратникам Братства сдаться, на них сомкнутым строем двинулись вчетверо превосходящие числом союзники.

Яростные вопли бьющихся и стоны умирающих, скрежет оружия и лошадиное ржание нарушили извечную тишь этого пустынного места. Сражение было ужасным, пленных не брали, раненых добивали, пощады не просил никто.

Когда в бой вступила конница восставших, Ждану даже показалось, что ряды врага дрогнули. Но Громых бросил в бой последние подкрепления и те, окружив всадников Братства, полностью их истребили.

Невзирая на чудеса мужества и стойкости, проявленные воинами Ждана, бой закончился менее, чем в два часа. Ждан Ратник, уже в начале сражения заподозривший неладное, бился пешим в первых рядах: Вороной был убит под ним в первые минуты. Отбивая удары вражеских копий и нанося ответные, он заметил как птичья стая сделала несколько кругов над полем битвы. Когда сломался моргульский клинок, Ждан бросил наземь бесполезную рукоять, отступил в задние ряды сражающихся, поднял лицо к небу и прокричал: — Передайте Учителю, что ему не успеть! Пусть он не надрывает сердца печалью, а отплатит за нас! Жестоко отомстит! Летите скорей!

Он вытер с лица слезы, смешавшиеся с кровью и вскричал:

— Братья! Покажем, как надо погибать!

Военачальник Братства прикрылся щитом, выставил вперёд захваченное в бою вражеское копьё с окровавленным наконечником, с рычащим хохотом устремился на неприятеля.

Нанося удары, каждый из которых оказывался смертельным, Ждан хрипел:

— Эй, трусливые лешелюбы, убиваете, а сами умереть боитесь?! А вот мне весело! Посмеёмся вместе, а?

На какое-то время вокруг Ждана образовалось пустое пространство, союзники пришли в замешательство, боясь приближаться к витязю, который казалось, преобразился в духа смерти. Кольчуга Ждана стала багровой от крови, лившейся из многочисленных ран. Он дышал всё тяжелее. И вот у него не хватило сил вырвать оружие из тела поверженного неприятеля. Тут же враги забежали сзади и, ударив в спину, подняли на полудесятке копий.

— Учи… — простонал Ждан.

Последние сорок израненных и утомленных пехотинцев были прижаты к самой реке.

— Хватит махать мечами. — приказал раздражённый Громых. — Расстрелять их!

Ратники Братства, увидев, как союзнические лучники окружают их, сомкнули щиты в «черепаший панцирь». Но изготовленные лешими вражьи луки славились силой и точностью выстрела. Градом посыпались стрелы с шипастыми жалами и все ратники легли бездыханными.

Когда птицы сообщили Карру, а тот передал Брану, что произошло, бой в излучине Руни был закончен.

— Да будь же всё проклято! — прошептал известково побледневший Учитель. — Немедленно к реке!

Он повернулся к Шайхару и прерывающимся голосом произнёс:

— До сих пор я никогда не приказывал урукк-хаям, только просил. Но сейчас приказываю: немедленно веди всадников вслед за птицами, они покажут дорогу. Победить лешелюбов не стремись — вас слишком мало. Главное — не дайте им уйти до того как мы прибудем туда.

Чёрт плотоядно оскалился.

— Не подведём! — пообещал он и выскочил из шатра. Тут же послышался топот сотен лап и вой уносящихся прочь варгов.

Громых Жучила распорядился счесть павших ратников Ждана и свои потери. Выяснилось, что уничтожение двух тысяч ждановцев стоило его воинству тысячи пятисот пятидесяти трёх человек убитыми и полутора тысяч ранеными.

Уставшие и угрюмые, раздражённые потерями, обозлённые сопротивлением противника союзники погрузили своих павших на телеги. Тела воинов Братства оставили на поле боя.

Верховный воевода союзного войска тут же продиктовал письмо Зуду Крысеню, в котором подробно повествовал о победе. Превознося свой полководческий дар, Жучила заверял Наместника, что мятежники подавлены, растеряны, лишены воли к сопротивлению и несомненно будут отступать. Он же намеревается окружить ватаги бунтовщиков и уничтожить всех до последнего. Однако преследование разбегающихся во все стороны мерзавцев требует большого числа воинов, а посему нужны подкрепления.

Буквально через несколько минут после отправки гонца с письмом к Громыху подбежал денщик с вытаращенными глазами:

— Там… там… — заикаясь и тыча пальцем в направлении холмов на востоке, бормотал он.

— Ну? — прикрикнул Жучила, однако денщику ничего не пришлось объяснять. Зловещий вой варгов возвестил о прибытии всадников Шайхара. Они выскочили на вершину холма и дерзко пронеслись мимо растерявшихся лешелюбов, обдав их стрелами. Черти великолепно стреляли на всем скаку, причем с удручающей неприятеля меткостью.

Шайхар увидел, что броня прикрывает грудь и спину врагов. Руки же и ноги оставались слабо защищёнными. Черти описали круг и сыпанули стрелами, метя ниже. Раздались вопли, десятки вояк Жучилы попадали на солёную землю, сквернословя и вопя от боли. Раненых сажали на телеги прямо на трупы сотоварищей.

Пяток чертей подскакал совсем близко к строю, лихо развернул варгов, которые, скребнув лапами на повороте, осыпали каменьградцев жесткой солончаковой пылью. Один из чертей при этом умудрился одновременно пустить две стрелы. Кое-кто даже вспомнил предание, что это мастерство черти переняли у леших.

Жучила приказал воинам построиться для упорядоченного отступления и прикрыться щитами. Но его пехотинцы могли успешно биться лишь с такой же составленной в плотные ряды пехотой. Против верховых стрелков Шайхара они оказались бессильны. Даже наиболее бодрые и самоуверенные, не боявшиеся кровавой рукопашной схватки, опасались жал чёртовых стрел.

Топоча лапами и воя, варги унесли верховых чертей за холм. Но едва союзники отправились в путь, как нападение повторилось.

Верховный воевода лешелюбского войска рычал от бессильного гнева.

— Прикажи коннице атаковать! — требовали начальники отрядов, но он лишь отрицательно крутил головой, прекрасно понимая, что это означает лишь быстрое уничтожение остатка его потрёпанного конного отряда.

Воины лихорадочно переговаривались:

— У чертей стрелы заражены неизвестной отравой.

— Раненые погибают в страшных мучениях за день, а противоядия не существует.

— Я нанимался воевать, а не дохнуть от яда!

Хриплый вой и топот лап варгов не стихали, стрелы сыпались с правой стороны строя, не прикрытой щитами. Беспощадный свист стрел ввергал в страх, заставлял крутить головой, отвлекал и до крайности замедляли движение вперед.

При очередном налёте брошенный каменьградским воином дротик вонзился в спину чёрта. Рёв торжества огласил ряды лешелюбов, однако тут же сменился ошеломлённым молчанием. Чёрт наклонился, рычащий варг повернул голову, не снижая скорости бега, зубами вырвал дротик из раны хозяина и унёс всадника прочь.

— Вью! — взвизгивали стрелы. — Вью!

И каменьградцы не выдержали. Несколько человек вырвались из строя, побежали на чертей с копьями наперевес. Хрипло ревущие варги сбили их с ног, поверженным с хрустом откусили головы и со страшной добычей исчезли за холмом. Вопли негодования послышались из рядов лешелюбов.

— Вью! Вью!

Падали убитые и раненые.

Внезапно черти исчезли.

— Наконец-то! — радостно простонал денщик Жучилы. Союзнический военачальник с раздражением посмотрел на него. В наступившей тишине он узрел плохое предзнаменование и не ошибся. Всадники Шайхара выполнили свою задачу — задержали противника до подхода основных сил Братства, плотные ряды которых показались на вершине длинного холма и тут же беглым шагом двинулись по склону.

— Поворот направо! — вскричал Громых. — К бою! Соратники, нам нужно не просто победить, но победить быстро! Каждая минута промедления может нас погубить!

Это понимали все, поэтому лешелюбы встретили нападающих так яростно, что те не смогли прорвать вражеского строя первым ударом.

Казалось у неба не было сил смотреть на непрекращающуюся сечу, мрачные тучи слились в плотную непроглядную пелену, заморосил мелкий дождь. Второй бой на солончаках также был необычайно кровопролитным, однако сейчас обе стороны дрались с молчаливым ожесточением, по окрестностям разносился только лязг оружия. Теперь всё решали не число сражающихся, а их бесстрашие и упорство.

— Отбиваясь, отступать! — приказал Жучила. — Главное сейчас сохранить строй.

Надо отдать должное союзникам, они проявили необычайную стойкость, многократно усиленную отчаянием. Судьбу сражения решил удар отрядов Шайхара, но на этот раз в тыл ударили пешие черти вооруженные секирами. Увидев это, Громых Жучила упал духом. Союзники дрогнули и обратились в бегство. Шайхар испустил злорадное рычание и закрутил широким мечом над головой. По этому знаку перестроившиеся и приведшие себя в порядок всадники чертей вновь обрушились на бегущих врагов. Последним на поле боя прибыли самострельщики дружинного Хмары, так как шли обходным путём через овраг. Умный, рассудительный и опытный Хмара отдал приказ занять вершину одного из холмов, мимо которого бежали лешелюбы и совершенно безнаказанно расстреливать бегущих.

— Произведу в десятники того рядового, который уложит больше всех! — пообещал он.

Но Громыху Жучиле и нескольким десяткам его личной охраны удалось прорваться.

Побоище на солончаках оказалось беспримерным: свыше семи тысяч союзников-лешелюбов было убито, а около восьмисот взято в плен. Отряды Брана потеряли пятьсот пять человек и двадцать одного чёрта убитыми, ранения получили свыше тысячи бойцов.

Приказав вязать пленённых неприятелей, снимать одежду, сапоги и доспехи с убитых врагов, перед тем, как сбросить их трупы в реку, Бран проскакал на коне туда, где полёг отряд Ждана Ратника. Синюшно-бледный с прыгающими губами он смотрел на солончаковую пустошь усеянную телами павших. Бран тяжело сошел с коня, побрёл по полю смерти, с ужасом узнавая убитых. Он увидел мрачноватого Жмыха Голоту, повергнутого множеством ударов в грудь. Храбрый Славко Клешня лежал на боку, сжимая в похолодевшей руке сломанное древко копья. Бран заметил жизнерадостного шутника Выся Мухомора с разбитой конскими копытами головой.

Наконец Учитель опустился на колени перед телом Ждана. Он долго молчал, раскачиваясь из стороны в сторону, смотрел на залитое кровью, но безмятежно-спокойное лицо главного воеводы Братства.

— Клянусь, брат мой, — хрипло сказал он, — лешелюбам дорого обойдётся твоя смерть!

Тело Ждана омыли в речной воде, уложили, обёрнутым в ковёр на повозку, Мста и Внята пообещали всё подготовить для похорон.

К ночи Рать Братства вернулась в свой стан. Бран дал воинам отдохнуть до следующего полудня. По его распоряжению на завтрак выделили вдвое больше продовольствия, раздали тем бойцам, одежда и обувь которых пришла в негодность, добычу, снятую с лешелюбов. После обеда Рать построилась широким кольцом вокруг высокой поленницы, покрытой ковром, на которой лежало тело Ждана в захваченных блестящих доспехах Громыха Жучилы. У самого костра стоял большой котёл, в котором блестели две тысячи тридцать девять серебряных из захваченной войсковой казны разгромленного врага. Бран, пришедший в себя, но всё еще бледный, с закушенной губой взял факел и поднёс его к облитому смолой и маслом полену. С гудением и треском запылал погребальный костёр. Тут же круг ратников расступился и стали вводить взятых вчера в плен врагов. На огне раскаляли железные клейма и прижимали их к лбам пленников, выжигая трёхбуквенное клеймо — «раб».

— Благородные воины! — кричал Бран, перекрывая треск огня и визг пленных. — Вы пришли сюда с достойной целью — уничтожить нас, злобных врагов света и народоправия. Но забыли спросить нашего согласия. А мы вот не согласны! Вам сохранили жизнь, чтобы не на досуге — не будет у вас досуга — а непрестанным трудом благодарили за эту милость.

Напоследок к догоравшему костру подволокли Пуста Чесотку.

— Справедливость — превыше всего. — мёртвым голосом сказал Бран, глядя мимо изменника. — Прочти бумагу, её подписали пять свидетелей. Они удостоверяют, что в этом котле ровно столько денег, сколько было обещано лешелюбами за предательство. Так получи же, что причитается. По сребренику за жизнь каждого нашего друга. Всё до последнего гроша — твоё. Купайся в богатстве!

Голову истошно визжащего Пуста Чесотки окунули в расплавленное серебро.

… — Как будешь хоронить твоих бойцов? — безжизненно спросил Бран. — Хочешь положить их тела в могилы, либо предать огню на кострах рядом с павшими братьями?

Шайхар вздрогнул.

— То есть ты хочешь сказать, Учитель людей, — медленно выговорил он, — что согласен положить погибших урукхаев на погребальный костёр бок о бок со своими ратниками?

— Конечно.

— А проходящие мимо костров войска воздадут почести также и им?

— Как же иначе? — глаза Брана влажно заблестели, он отвернулся. — Все дрались отважно, все гибли достойно. Никто не должен быть забыт и обделён в последнем пути.

— Никто… — помед-лив согласился чёрт. Уже на выходе из шатра он повернулся и сказал: — Хочу, чтобы ты знал, Учитель людей, урукхаи, конечно, предпочитают победу смерти. Но, если понадобится, умрут за твоё дело без колебаний. Не по принуждению, не из корысти, нет. Потому что твоё дело стало нашим.

2.

После продолжительного раздумья, учитывая все осложнения, вызванные потерей полков Ждана, Бран выбрал наступление в обход Мохны. Захват столицы Большерунья Учитель считал совершенно бессмысленным. Итак, на следующий же день после похорон Ждана Рать Братства оставила излучину реки Руни и двинулась по правому берегу к Лапотному лесу. Его достигли через девять часов и разбили стан в удобном месте. На следующее утро Бран предложил назначить верховным воеводой Рати Стрёму Кулака. Предложение утвердили единогласно. Первым делом Стрёма приказал вырубить весь сухостой и соорудить плоты для переправы через реку. Так он переправил своих воинов на правый берег и занял ключевые высоты, господствовавшие над Битым Шляхом, и установил на них камнемёты и огнемёты. Бран одобрил действия Стрёмы и в свою очередь переправил вторую половину Рати чуть севернее.

Противник не замедлил предстать перед глазами. В полдень следующего дня со стороны Мохны, на холмах, окаймлявших долину реки Руни, напротив Лапотного леса, появились боевые повозки Шестого Котомуровского бронеполка, брошенного в бой по личному приказанию Зуда Крысеня. Стрйма уже успел разместить свои войска и приготовиться к обороне. Началось сражение. Беспощадный и кровавый бой длился до заката. Ратники Братства оборонялись доблестно, бесстрашно и остановили натиск окованных железом повозок. К ночи лешелюбы, потерпев полное поражение, в беспорядке отступили, оставив более двадцати подбитых из камнемётов и сожжённых бевых возов.

Свыше пятисот вояк Наместника пало в этой битве при Лапотном лесе. Более трёхсот раненых угодили в плен, в том числе сам бронемастер. Пленных обратили в рабство и отправили под охраной в Зазныбье. Братья в этом сражении потеряли девяносто шесть человек убитыми, двести сорок получили ранения различной тяжести.

Зуда Крысеня охватило бешенство, перемешанное с отчаянием, едва он услышал донесение о гибели Шестого бронеполка. Опасаясь нападения Брана на Мохну, которому он не мог бы противостоять, проклиная злосчастную судьбу, кляня своих хозяев-водяных и ненавистного Учителя, Наместник назначил ответственным за разгром мятежников Хоря Головастика.

Двенадцатого числа месяца желтеня Зуд Крысень получил письмо короля Объединённого Королевства Северного и Южного Средиземья, повелителя Арнора и Гондора Араторна Второго. В учтивых выражениях тот сообщал Крысеню о том, что войска Объединённого Королевства пересекли границы Руни и движутся на помощь Наместнику, дабы из искреннего человеколюбия помочь искоренить бунтовщическую заразу и восстановить свободу и народоправие по всему несчастному Большерунью.

Уроки Брана

О Камнеземелье

Камнеземелье (Gondor от Gon-земли и — dor — камень), испокон веков заселённое убеждёнными лешелюбами княжество в устье Великой реки. Жители этих земель в основном высокорослые, темноволосые и сероглазые. Они разговаривают они на одном из наречий всеобщего западного языка, но хорошим тоном считается пользоваться языками леших и водяных. Часто даже названия горам, рекам и крепостям они дают лешачьи.

В разные времена, границы княжества колебались, то раздвигаясь далеко на север и запад, то прижимаясь к южному побережью. Наибольшего расширения Камнеземелье достигло по окончании Войны Кольца, поставив в зависимость от себя (а, значит и от своих заморских хозяев — леших) своих союзников и безжалостно подмяв разгромленных противников.

Долгое время княжеством правили престолохранители, поскольку правящий род княжества пресекался. Представители его влачили жалкое существование, один из потомков боковой ветви камнеземельских князей был вообще известен под многозначительными прозвищами: Бродяжник, Колоброд, Шатун. После победы в Войне Кольца и разгрома Чёрного Союза Бродяжник начал править под именем Элессара, короновавшись разукрашенным драгоценностями шлемом. Он объявил не просто о восстановлении себя в княжеском достоинстве, но о превращении своей власти в королевскую. Он же заявил о «воссоздании Объединённого королевства Северного и южного Средиземья». Разумеется, Бродяжник-Элессар был послушной игрушкой в руках леших и водяных, которые даже снисходительно разрешили правителю «воссозданного королевства» жениться на одной из своих девиц.

В настоящее время Камнеземельем правит Араторн Второй Полулеший, сын скончавшегося в ставосьмидесятилетнем возрасте Элессара-Бродяжника,

Державными знаками Камнеземельского королевства считаются вышеупомянутая корона-шлем и белый жезл с золотым набалдашником.

Особого знамени у Камнеземелья нет до сих пор, обычно пользуются черной хоругвью короля на котором нарисовано белое дерево в цвету под семью звёздами и короной Элендиля. Изображение Дерева можно видеть и на государственной печати, а также на лицевой стороне монет. До сих пор во дворе королевского дворца в столице растёт нечто, горделиво именуемое Белым Древом.

Строго секретно!

Неразрешённое прочтение карается смертью!

Лично в руки Наместнику Большерунийского Независимого Народоправия

Его Высокопревосходительству Зуду Крысеню.

Личного осведомителя Наместника «Око-007»

Донесение

Настоящим сообщаю, что известие о вторжении камнеземельских войск в Рунь встречено с огромным возмущением. Большинство рунцев относится к этому, как к открытому захвату страны. Братство намерено не только бороться с камнеземельцами силой оружия, но и разлагать их войска подмётными письмами. Одно их них прилагаю ниже:

«Камнеземельцы и их союзники!

Вы опрометчиво считаете, что весь рунский народ — последняя шлюха, которую можно нанять, помахав перед носом парой грошей, а потом вообще не заплатить?

Не обманывайте сами себя.

Не весь.

Не судите обо всём рунском народе по продажным и трусливым чиновникам, по мясистым и наглым разбойникам, по тупым и жадным торгашам. Что, у вас нет взяточников, казнокрадов, мошенников только от того, что вы о них не любите говорить? Не судите о рунских воинах по больным и голодным мальчишкам которых отобрали у матерей на два года и которые тупо терпят унижения, строя загородные дома тысячникам вместо войсковой службы. Не полагайте, что рунский народ полностью обезумел от пьянства и ваших безмозглых зрелищ.

Есть ещё люди, которые скорее умрут, чем будут стоять на коленях. Да, нас, называющих друг друга братьями, мало, но мы не хотим отдавать рунскую землю и удобрять её своими трупами. Мы не желаем быть рабами ни своих лешелюбов, ни ваших камнеземельских. Мы сказали: „Велика Рунь, а отступать некуда — позади могилы предков“.

Вы были уверены, что продажная, трусливая, издевавшаяся над народом власть ваших ставленников будет вечна? А мы её сметаем и скоро совсем сметём. Пока что у вас есть выбор. Хотите защитить её? Что ж, попробуйте, но потом не ищите у нас жалости. Оставите нас в покое? Тогда и сами живите, как хотите, мы вас не тронем».

Прошу сообщить, оплачена ли моя служба за истекший месяц.

Личный осведомитель Наместника «Око-007»

2.

Восстание в Зазныбье воодушевило Малую и Среднюю Рунь. Блестящие победы, одержанные Братством, прославили его, имя Брана сделалось грозным и прогремело по всей Руни. Блеск повстанческого оружия озарил рунский мир, заставил часто забиться тысячи сердец. Духота, грязь и безысходность перестали казаться вечными. В избах пахарей, у пастушьих костров появлялись люди, рассказывавшие шепотом о Бране Всезнае, Бране Учителе, Бране Мудром, поднявшим народ на восстание против правителей-предателей, против богатеев-лешелюбов, против чиновной сволочи. Это звучало так заманчиво, так желанно, что невозможно и высказать!

Рунь ожила, зашумела.

Непокорные стали мастерить оружие, захватывать его у стражи и карателей. Люди старшего поколения, с тоскливой слезою вспоминавшие «проклятые времена чёрного рабства» не выдержали первыми. Они отказывались признать над собою владычество ставленников водяных и леших. Самые отчаянные возглавляли отряды повстанцев. Они оказались бедны оружием, однако крепки воинским духом.

В малорунских степях появились отряды конницы, налетавшие под чёрным знаменем с серебряной луной на города и посёлки, истреблявшие лешелюбов и вновь исчезавшие в клубах поднятой копытами пыли. Ветер разносил по степи боевые песни и грозные покрики. Из среднерунских лесов выходили молчаливые, заросшие бородами до глаз мужики с черными, украшенными лунным кружком повязками на рукавах, громили лешелюбские учреждения и опять скрывались в чащобе.

Задорные и шумливые малорунцы первыми пожелали направить послов к Брану, дабы просить о помощи. Их поддержали сдержанные и рассудительные среднерунцы.

Посланцы малорунских областей, оторванных от Руни в тяжкую годину её погрома, явились в ставку Учителя с дружелюбным достоинством. Впереди шел вождь восставших малорунцев Спивай Пивень, вислоусый и бритоголовый, со свисавшим с темени длинным чубом. Правую руку он держал на сердце, а левой придерживал саблю в красных ножнах. Накануне, по прибытии в ставку, он долго наставлял спутников, как надо вести себя при встрече с предводителем Братства.

Однако же встреча вышла вовсе не такой благочинной, как того желал Пивень.

Завидев улыбающегося Брана и его учеников, посланники разразились приветственными криками:

— Хай живе Бран Учитель! Перемоги вам, браття! Геть лешелюбiв!

Не соблюдая никаких церемоний они бросились обмениваться рукопожатиями с хозяевами, тут же потащившими прибывших за обеденный стол.

Раскрыв рты, они завороженно слушали Учителя, который держа чашу, обратился к ним с приветствием на чистейшем малорунском наречии:

— Щиро, вiд усього серця вiтаємо рiдних братiв!

Поздравив малорунцев с прибытием, он задорно призвал их подналечь на угощение, не посрамив славы малорунцев, как лучших едоков по всей Руни. Пивень самодовольно ухмыльнулся и подкрутил ус.

— Общая у нас цель, — говорил за столом Пивень, мягко, по-южному выговаривая согласные, — очистить страну отцов наших от лешелюбской плесени. Выгнать, казнить изменников! И жить без их скотьих обычаев.

— Куда как лучше! — растроганно отвечал Бран, взволнованный этой встречей. — Единой Руни кто страшен? Поможем друг другу, возвратим народу его права и земли, будем жить достойно, как наши прадеды!

— Одно погано, — помрачнел Спивай, крутя ус, — зброї… ну, то есть оружия маловато. Воевать нечем, дубины да самодельные луки. А у закатных воях, и у наших лешелюбов, что врагу зад лижут, кольчуги да мечи стальные!

— Оружия у нас самих недостаточно. Однако, пособим, чем можем. Поделимся взятым в бою!

Бран договорился с малорунцами о соместных действиях и последующем воссоединении рунских земель. Спивай Пивень предложил совершить бросок в Дунланд: — Тамошние хлопцы спят и видят, как бы вцепиться в лешелюбские глотки и вернуть отобранные у дунландцев отчие земли. Так полагаю, нас бы встретили с восторгом.

— Да. — мечтательно согласился Бран. — Было бы славно!

3.

Сигнал трубы созвал полковников Рати на совещание при Учителе. Бран говорил:

— Итак, против нас пятью полками выступили камнеземельцы. Что ж, следовало ожидать. Лешелюбы испугались и объединяются. Назначенный командующим лешелюбских сил Хорь Головастик получил под начало три полка, а также набирает добровольцев среди вастакского дикарья. Необходимо немедленно разбить их порознь, прежде чем, они объединятся под Мохной. После чего следет, минуя Мохну, наступать, на Чернокаменье.

Уроки Брана

О Чернокаменье

Чёрнокаменье (Mordor) — бывшие владения Чёрного Властелина, большая область на юго-востоке Нашего Мира к востоку от Великой реки Андуин.

Природа Чёрнокаменья неповторима благодаря трём огромным горным хребтам (Пепельные горы, Изгарные Горы, Жжёный Кряж), окружающим его с севера, запада и юга и надежно ограждающих эту землю от нападения Узкая Удунская долина в северо-западной части Чёрнокаменья была единственными воротами для прохода войск. Там же, на стыке Пепельных и Изгарных гор стояли Чёрные Врата Мордора. Башни, помещённые у Врат, называли Клыками Чёрнокаменья. Перед воротами лежит огромное Битвенное Гнилополье.

Главная крепость Чёрного Владыки (Барад-Дур) стояла в предгорьях. К юго-западу от неё простиралось засушливое плоскогорье Горгорот. Юго-восточнее, у солёного моря Нурнен, лежит ещё одно крупное плоскогорье — Литланд. Там встречались последние растения, сумевшие выжить в суше и сумраке: низкорослые деревца, пучки жёсткой серой травы, сморщенные мхи, заросли ежевики, у которых были длинные острые шипы и крючковатые колючки.

Здесь же находится ныне погасшая Огненная Гора.

Проход в узкий перевал, через Изгарные горы охраняла крепость Минас Моргул (ранее Минас Итиль). Там же, в подземельях близ крепости обитала паучиха Шелоб.

Когда Бран закончил говорить, воцарилось тягостное молчание. После чего один из полковников, потупившись в глубоком смущении, вполголоса вымолвил:

— Ясное дело, камнеземельцев надо нещадно лупить. Понятно, Хоря Головастика давно пора раскатать в лепёшку. Веди в бой, Бран, и в нас не сомневайся. Всё правильно… Но, прежде не взяв Мохны, в Чернокаменье мы не пойдём.

— Что? — будто не расслышав, спросил Бран. — Что ты сказал?

— Он сказал, что Рать хочет овладеть Мохной! — ответил другой полковник, не глядя на Брана.

— Что семь полков, — добавил третий, — требуют взятия столицы.

— Но зачем?! — поразился Бран. — Там же не осталось ни одной кузни, ни единой ткацой мастерской, одни ростовщические конторы и кабаки, провонявшие брагой и трубочным зельем! За каким псом вам это сборище бездельничающих лешелюбов? Отрезанные от всей страны, кровь и соки которой они сосут, мохничи разбегутся через три… через два месяца и полупустой город сам свалится в наши руки. Вот только ума не приложу, что с ним делать…

Только невразумительный ропот послышался в ответ на его страстное восклицание. Ученики Брана положили ладони на рукояти моргульских клинков.

— Клянусь Полной Луной! — ровно выговорил Ингхель после короткого молчания. — Либо вы умалишенные, либо изменники!

— Пр-ридурки! — рявкнул Шайхар.

Полковники всё так же роптали. Председательствующая на совещании Внята сказала после минутного молчания:

— Сейчас перед нами враг, и вы все будете повиноваться Брану, пока не разобьем Головастика. Затем снова созовём совет и решим, что следует предпринять на благо Братства. А теперь ступайте.

Повелительным жестом она отпустила воевод. Когда те выходили из шатра, прибавила зловещим шёпотом: — И чтобы — ни малейшего неповиновения в походе и сражении! Слово даю: первый, кто пикнет или шелохнётся вопреки воле Брана, не успеет даже пожалеть, что родился на свет.

Начальники в угрюмом молчании отправились к своим полкам.

Рать двинулась к Мохне-реке, куда, идя всю ночь, пришла за час до восхода солнца. Войска Хоря Головастика заняли два высоких холма, обнеся стоянку частоколом и рвами.

Около полудня Бран двинул Рать в бой.

Положение, занятое вояками Хоря, была очень удобно для обороны, однако ярость, с которой воставшие бросились на врага, очень скоро заставила лешелюбов обратиться в беспорядочное бегство. Почти все сторонники лешелюбской власти пали в этой битве, а остальные были разогнаны и разметаны по округе. Хорь трусливо бежал еще до начала схватки.

Все военное снаряжение противника попало к победителям и было передано Спиваю Пивню, который, преисполнившись благодарности, повёз его землякам.

Строго секретно!

Неразрешённое прочтение карается смертью!

Лично в руки Наместнику Большерунийского Независимого Народоправия

Его Высокопревосходительству Зуду Крысеню.

Личного осведомителя Наместника «Око-007»

Донесение

Особо срочно!

Сообщаю, что завтра состоится общий сход Рати Братства, на котором будет решаться вопрос о походе на Мохну. Какой-либо возможности повлиять на итог схода у меня, разумеется, нет, но о принятом решении будет уведомлено незамедлительно.

Не сомневаюсь, что оплата моих скромных услуг производится без перебоев.

Личный осведомитель Наместника «Око-007»

Мельница Братского Подворья

…На следующий день после победы все полки Рати построились на равнине вдоль реки Руни. Им предстоял выбор: наносить ли удар в закатном направлении, как настаивал Учитель, либо же свернуть правее и осадить Мохну.

Никогда прежде Бран не был столь красноречив. Он горячо доказывал соратникам реимущества и целесообразность похода на закат и пагубные следствия, неизбежно вытекавшие из предстоящей осады многолюдного гнезда лешелюбов. Учитель напомнил, что ни один из прежде поданных им советов не причинил делу восставших никакого ущерба, напротив, всё было уместно и полезно. Он говорил об этом не из тщеславия, но лишь желая переубедить товарищей.

— Рвы под стенами Мохны превратятся в нашу братскую могилу. — страстно говорил Бран. — как они стали могилой для племён Халет, для вастаков Сыр-Кизяка, для балланагарцев, и прочих чужеземцев, которые неосмотрительно завязли у города.

Конечно, всё будет по вашей воле. Я подчинюсь воле большинства, буду всегда сражаться рядом с вами и, если не будет иного выбора, умру с вами под Мохной. Но выбор-то есть — наступать на закатные страны и побеждать!

Полки после речи Брана взволнованно загудели, и, вероятно, если бы сразу после того началось голосование, замыслы Учителя были бы одобрены подавляющим большинством. Но победы, одержанные восставшими, сделали их излишне самоуверенными.

Совершенно неожиданно сторонником взятия города оказался Видимир Обстоятельный. Выступив сразу после Брана, он начал с того, что в пояс поклонился Учителю и сказал, что делает это от лица всех воинов без исключения в знак безграничной благодарности. Полки шумно одобрили поступок Видимира.

— Однако, — продолжал он, — положение лешелюбов в Руни безнадёжно! Они не смогут сопротивляться страшному удару Рати силою в одиннадцать тысяч отважных мечей. Говорят, что Хорь Головастик невесть где спрятался, ходят слухи что Зуд Крысень бежал прочь в бабьем платье. Нельзя упустить удобного случая овладеть столицей. На Мохну!

— На Мохну! — взревели ратники, потрясая оружием. — Смерть лешелюбам!

Подсчитав голоса, выяснили, что большинство воинов желает взятия столицы. Единогласно поддержали предложение Брана лишь ангмарцы, черти, погонщики боевых мумаков, камнемётчики и зазныбская конница.

Сказать, что Бран был ошеломлён и подавлен — значит ничего не сказать. Он стоял, угрюмый, хмурый и безмолвный. Наконец, подняв перекошенное душевной болью лицо, Учитель горько сказал Видимиру, на которого потрясённо смотрели прочие Ученики:

— Полная Луна! Не ждал… Вот как…

Затем, обращаясь к полкам, замершим в безмолвном ожидании, Бран крикнул:

— Что ж, я, разумеется, подчиняюсь решению Братства! Вы пойдете на Мохну! Но поведёт вас другой, тот, который не будет считать этот поход самоубийством.

— Никогда! — взревел Ровенька Одноглазый, воевода Белгородского полка. — Кроме Брана некому вести Рать! Где сыскать равного ему?

— Учитель! Учитель! — неистово подхватили ратники.

— Как может предводительствовать тот, кто не верит в победу? — возмутился Бран.

Ясень Близнец подал знак, что хочет говорить. Шум стал стихать.

— Я полностью согласен с Учителем! Он как всегда прав. А вы — нет! Но даже если вы тысячу раз неправы, даже если одержимы безумием, Бран не бросит полностью потерявших разум братьев. Он останется полководцем, ведь правда?

— Правда… — горько ответил Бран. — Обещаю сражаться рядом с братьями и умереть с ними. Побед не сулю, на успех надеюсь мало. Но что смогу — обещаю сделать. Выступаем на Мохну.

— Раб сердец… — прошептала Мста.

— Слава Брану! — прогремело над равниной. — Слава Братству!

4.

Не раз рунскую столицу захватывали иноземные враги, не раз она успешно отбивалась от внешнего неприятеля, но лишь однажды к её стенам подходили восставшие рунцы. Это было пятьсот лет назад, когда крестьянские отряды Бывайлы Болотника едва не овладели Мохной. И вот теперь сторонники предусмотрительно бежавшего Зуда Крысеня стояли на краснокирпичных стенах и тревожной тоской смотрели на людские ручьи, стекающиеся к городу. Топот тысяч лошадиных копыт, шаги пехоты, скрип тележных колёс, шум голосов сливались в недобрый гул. Пахнуло «походным духом», к котором различались запахи дыма костров, конского пота, дёгтя. Страшный шум и боевые клики воинов Братства наводили ужас на горожан.

Мохну народ называл «раковой опухолью Руни» и никогда особо не любил за жадность, бездушие и надменность. Ратники Братства недобро косились на обгорелые руины предместий, на чёрные пожарища с ещё не остывшими головешками. Все, что могло стать укрытием от холода и снега, выжгли по личному приказу Зуда Крысеня: «Чтобы мятежникам негде было укрепиться и нечем поживиться!»

Пошёл дождь и штурм «с ходу» не состоялся.

Назавтра с первыми лучами солнца Рать двинулись к стенам Мохны. Всех мохничей, способных носить оружие, вывели на стены и башни. Дети и женщины жгли дрова под котлами со смолой и маслом.

Застучали настенные камнемёты, изготовленные ещё при Чёрной власти. Куски стен разломанных для этой цели кирпичных зданий полетели в идущих на приступ ратников. Иногда многопудовые обломки попадали в ряды наступающих. Те отвечали крутой солёной руганью.

Защитники Мохны увидели, как на далёком расстоянии от стен, вне досягаемости их камнемётов, осаждаюшие укладывают на наклонные помосты толстенные бамбуковые стебли «харадримских драконов». Пустотелые стволы были начинены харадримским же избретением: разрывным порошком из серы, селитры и древесного угля. Огонь добежал по фитилю до заднего торца первого «дракона». Тот с диким грохотом сорвался с помоста, оставив дымный след, описал длинную дугу, ударил в крышу Склизкой Башни. Раздался мощный взрыв, во все стороны полетели битая черепица, балки, клочья тел защитников. Второй «дракон» перелетел через стену и взорвался в воздухе над домами. Так начался знаменитый обстрел Мохны.

Защитники лили смолу и горящее масло на нападавших, дождём сеялись стрелы из луков и самострелов, летели свинцовые шарики.

Бран болезненно мычал и бессильно сжимал кулаки при виде больших потерь. Он видел нестройность, слабую боевую выучку главных сил Рати, призванных по набору. Конечно, лучшие отряды добровольцев Братства воевали умело и слаженно, но их было слишком мало.

Мохна яростно огрызалась, прекрасно понимая, что её ожидает в случае взятия. Больше того, столица очень больно кусала Рать.

Вечерами хоронили убитых. Бран пропадал до полуночи в лекарских палатках, зашивая раны, вправляя суставы, смазывая ожоги. Он был раздражителен, зол и нераговорчив.

Учитель ещё раз предложил не тратить силы на приступы, а взять Мохну измором. Ученики поддержали его, включая Видимира, угрюмо признавшего былую неправоту. Однако сходка полковников единодушно отвергла его предложение, настаивая на новом яростном усилии.

Шли дни. Со стены продолжала литься горячая смола. Сыпались камни. Ломались под сброшенными брёвнами лестницы. Падали в рвы тела осаждающих с вывороченными внутренностями, с перебитым хребтом, с размозженным черепом. Раненые и обожженные по-звериному стонали, корчась в агонии и прося добить.

Тридцать шестого дня желтеня месяца Бран снова потребовал уйти из-под Мохны и продолжить поход на запад. Он убеждал полковников, кричал на них и, наконец, выйдя из себя, заявил, что теперь точно оставляет Братство. Совет был бурным и шумным, тем не менее, воеводы услышали звякание посуды. Заглянув за полог походной кухни, увидели Ласуню, деловито упаковывавшую кастрюли.

— Что за дела? — изумился полковник Ровенька Одноглазый.

— Мои дела одни — кухонные. — отрезала Ласуня. — На советах не выступаю, разумом не дошла. Но если Учитель не с вами, то я — с ним. Собираюсь!

— Прекращайте спорить. — сказала Внята, торопливо читавшая только что доставленное донесение. — Бран, как обычно, был прав, а вы обгадились, братья полководцы. Надо отходить: в наш тыл вышли камнеземельцы. Их конница движется на Белгород-У-Залива.

5.

Чужеземные разорители ворвались в Белгород-У-Залива благодаря огромному перевесу в численности и вооружениях. Ворота были взломаны, «разносчики свободы и народоправия» начали свою кровавую работу на улицах приморского города. Пылали камышовые крыши, шумно рушились глинобитные хаты. Жители бежали в отдаленные от крепости переулки, однако их везде отыскивала смерть. Жуткий гул и треск пламени, бешеные вопли сражающихся, рыдания женщин и истошный детский плач сливались в звук, от которого волосы шевелились на голове.

Братство оставляло город не сразу. Дни и ночи ратники рубились на улицах и площадях. Ингхель со своими ангмарцами перегораживал улицы, рыл волчьи ямы с острыми кольями на дне на пути неприятельской конницы.

— Следует во что бы ни стало сохранить выход из Белгорода через Главные Врата. — втолковывал он воинам.

Где-то за стенами города яростно дрался полк Смуреня Близнеца. Он создал угрозу левому крылу камнеземельских войск, так что ангмарцы, ожесточённо огрызаясь, отступили и присоединились к ратникам Смуреня. Однако Стрёма Кулак с не сумевшей пробиться частью войск был осажден в крепости.

Яростные бои шли круглые сутки. Озверевшие камнеземельцы легко забыли о своём «благородстве» и «достоинстве», которым всегда кичились. Попавших в беспамятстве в плен раненых ратников Братства добивали на месте или тащили к Заливу, где бросали в раскалённые печи для обжига извести. В крепости стало невозможно дышать из-за тяжёлого, жирного смрада горелого мяса, что лениво тёк по улицам.

Роханский военачальник повелел двинуть в бой латную конницу, приказав с налёту преодолеть завалы. Ратники Стрёмы, охваченные лихорадкой сражения, не отступили перед яростным напором камнеземельцев, но подготовили им достойную встречу. Когда конница с горделивыми боевыми кличами: «Гондор! Ауле и Гондор!» ворвалась на узкие околокрепостные улицы, то все хаты вокруг и предусмотрительно наваленные кучи горючего мусора оказались облитыми огневухой. Полетели горящие стрелы, взревело беснующееся пламя.

— Жечь людей любите? Испробуйте же на себе, мразь лешелюбская! — кричали ратники, наблюдая страшную картину. Несколько десятков камнеземельцев сгорели с конями и оружием. Успевшие выскочить из огненной преисподней, после нескольких диких прыжков, падали на булыжную мостовую, корчились в диких муках, безспешно пытаясь погасить тлеющие под раскалённой кольчугой одежды. Несчастные кони с горящими хвостами и гривами, свыжженными глазами бились о пылающеие заборы и хаты, жалобно ржали.

И вот ратники Стрёмы нанесли встречный удар. Они, окатив себя водой, выскочили из крепости, окутанные паром преодолели раскалённые кварталы, пробежали по боковой улице и ударили в тыл камнеземельцам.

— Веселись! — кричал Стрёма, чёрный от сажи и крови. Он прерывисто дышал, оскалив зубы, его немигающие глаза, налитые кровью, выискивали очередную жертву. Кулак выглядел истинным духом войны. — Гуляй, братья!

Камнеземельцы дрогнули, смешались, не ожидая яростной вылазки. Пользуясь замешательством, бойцы Стрёмы в неистовой ярости убивали их мечами, крошили топорами, стараясь не столько убивать, сколько калечить, наносить неисцелимые увечья: — «Чтобы мучились и помнили!»

Свирепость Стрёмы, свист его топора и удары, дробящие роханские черепа, внушили врагам такой ужас, что роханцы начали пятиться.

— Лучники! — истошно взывал камнеземельский военачальник. Он мысленно проклинал день, когда ступил наненавистную рунскую землю. Лёгкой прогулки с насаждением света и свобод среди неразумных рунцев не полчилось. По белгородским улицам было невозможно пройти, иначе как по мёртвым телам своих и рунских воинов. — Камнемётчики, проклятье вам и вашим матерям, где вы?!

Лучники и камнемётчики не дремали. Они успели укрепиться у Чеканного Дома и обрушили на тающий отряд Стрёмы ливень стрел и увесистых кусков известняка.

Через полчаса все ратники Братства полегли. Тело Стрёмы среди изуродованных камнями тел опознано не было.

Белгород-У-Залива оказался в руках камнеземельских захватчиков. Но ужасной ценой! И борьба еще далеко не кончилась..

Часть 3

Бытие

Глава 11

Луну с неба не снять!

1.

Говорят, что в прежние времена робы славились своим единством и воистину муравьиной сплочённостью. Оторваться от своего рода было делом немыслимым и изгнание считалось куда более страшным наказанием, нежели смертная казнь. Однако, всё это в прошлом. Ныне робы-одиночки встречаются в человеческих деревнях, где строят кузницы и поселяются навсегда. Можно также натолкнуться в глухом горном ущелье у ручья на землянку роба-золотоискателя. Бывает, отделившиеся от родных общин робы сбиваются в бродячие побратимства, промышляющие чем придётся: кузнечным и плавильным делом, вытёсыванием на заказ колонн и арок для различных построек, прокладкой подземных ходов и водопроводов. Предводителем такого вольного побратимства был Гвалин, угрюмого вида роб с необычно коротко подстриженной бородой.

— Предлагаю, многоуважаемый Гвалин, следующее… — негромко говорил Бран. — Знакома ли тебе вот такая руда?

Он протянул робу глиняную тарелку с пригоршней серо-жёлтых камешков.

— Бесполезная дрянь. — презрительно фыркнул Гвалин. — Встречается очень-очень редко. Ни на что не пригодна.

— Из этой бесполезной дряни можно выплавить ещё более бесполезную дрянь. — устало усмехнулся Бран. — Нечто среднее между серебром, свинцом и платиной. Мягкое вещество, не пригодное для изготовления ничего стоящего. Вдобавок, это вещество испускает невидимый глазом смертоносный свет, от которого заболевает и чахнет всё живое.

— Слыхивал, слыхивал… — покивал Гвалин. — И впрямь — заболевает и чахнет. Но для робов это не столь опасно, мы отделываемся только сыпью, а вот вам, людям, незримые лучи освещают короткий путь в могилу.

— Поэтому и обращаюсь к тебе, мастер Гвалин. Мне срочно нужно это вещество.

— Добыть и выплавить — не вопрос, справимся. А вот быстро отыскать залежи… Тут годы могут уйти.

— Не уйдут. — сказал Бран. — Укажу со всей мыслимой точностью, где находятся месторождения руды. Отсюда кстати — сутки пешего хода. Вам останется со всей осторожностью отлить из добытого вещества пять вот таких табличек…

Бран выложил на стол деревянные дощечки с вырезанными на них непонятными надписями.

— Каждую из таблиц сразу после изготовления следует уложить в свинцовый толстостенный ларец. Ларцы по одному доставите нам. По одному! И ни в коем случае не складывать табличек рядом! Ни при каких обстоятельствах, понял ли?

— Уж не знаю, зачем может быть нужна эта редкостная гадость… — задумчиво проворчал Гвалин, шевеля косматыми бровями. — Но в чужие дела не лезу, тебе видней, не случайно же прозван Премудрым. Что ж, согласен, берёмся за работу. А чем будешь платить?

— Обоз с лучшим продовольствием из пяти телег.

Роб оскорблённо выпучил глаза.

— Шесть пудов золота.

Гвалин облегчённо перевёл дух.

— И, наконец, укажу место, где спрятан клад змея Двухвиста.

Роб подпрыгнул на скамье, его маленькие глазки вспыхнули красным: — Тот самый? Взаправду?!

— «Бран не лжёт» — слышал присказку?

— Но отчего сам не забрал сокровище, если знаешь, где оно?

— Братству клад не нужен. — равнодушно пожал плечами Бран. — Зато потребно другое — то, о чем мы договорились.

— По рукам! — торопливо сказал роб. Бран после рукопожатия затряс кистью.

— Поосторожнее, досточтимый! — охнул он. — Чуть пальцы не раздавил. Ну и силушка!

— Не жалуемся. — самодовольно ухмыльнулся роб.

Уроки Брана

О Рохане

Рохан (Rohan, Riddermark, Ridenna-mearc) — на словах независимое, на деле — холуйски покорное Камнеземелью «королевство». Жители этого степного края зовут себя рохиррим или Эорлинги, то есть «потомки короля Эорла». Собственный язык рохиррим — рохиррик. Кроме рохиррика в Рохане часто говорят на всеобщем языке. Все правители Марки знали его и произносили слова на камнеземельский манер.

Земли Рохана часто описывают как «море травы», Это плоские, продуваемые ветрами степи. Лето в тех местах жаркое, зимы — холодные, но короткие. Естественными границами Рохана служат речушки Изен и Адорн на западе, где Рохан граничит с Изенгардом и Дунландом, Белые Горы — на юге, а также река Андуин и дельта реки Древесниковая Купель на востоке.

Люди Рохана — рослые, худощавые (за что их дразнят сушёными карасями), бледнокожие, зеленоглазые, с волосами рыжегои почти белого цвета. Почти все мужчины-рохиррим бородаты. По характеру они безжалостны, подозрительны и властны.

Стольным градом Рохана считают крепость Эдорас, что на холме у Белых гор.

Рохиррим известны как непревзойдённые в Закатных странах конные воины, равными которым были только кхандцы. Они вооружены длинными копьями, мечами и круглыми щитами, снаряжены в лёгкие шлемы и кольчуги.

Рохиррим — не коренные жители этой страны. При переселении на эти земли они разгромили Ангмарское королевство, ограбили робов, отняв у тех сокровища дракона Скаты, и, наконец, выгнали исконных обитателей страны — дунландцев — в неплодородные горы.

Роханский королевич Эоред жаждал отличиться. Он был младшим сыном короля Эомера. А по обычаям Рохана престол доставался старшему. Как там в старинной сказке: «Умирая, мельник оставил старшему сыну мельницу, среднему — осла, а младшему — кота»… Впрочем, кот-то из сказочки как раз и оказался сущим кладом: себе сапоги раздобыл, а хозяину — аж целый замок. Эоред именно так и рассматривал своё положение: как окольный, но верный путь к княжескому венцу.

С раннего детства ледащий зад старшего братца приучали к трону, а из Эореда воспитывали военачальника, разумного и храброго помощника брата. Эоред делал всё, чтобы воины Рохана признали в нём не просто королевского сынка, правом рождения поставленного во главе отрядов, но одного из своих. Обливался потом и покрывался синяками, упражняясь с лучшими фехтовальщиками королевства. Дневал и ночевал в конюшнях, постигая тонкости ухода за боевыми лошадьми. Мёрз под осенними ночными ветрами, учась определять пути по звёздам. Ел из одного котла с роханскими витязями, терпеливо усваивая премудрости походного быта. И был совершенно огласен с воинской поговоркой: «Меч предводителя вынимается из ножен рядового».

Эоред во всех мелочах представлял себе тот день, когда храбрецы в начищенных шлемах и зелёных плащах поднимут его на щите и по обычаю предков трижды выкрикнут правителем Рохана. И пусть кто-либо посмеет пикнуть хоть слово против! Переворот? Да, но так что с того? Не первой будет смена правителя, не первой, в Роханской истории такое уже случалось… Эоред ведь не только метать дротики на скаку обучен, рассказы наставника-летописца слушал ох как внимательно. Знает, знает…

Но чтобы и войско, и народ единодушно признали справедливость насильственных перемен, надо снискать уважение воинов и любовь народа. А что может быть лучше добытой в бою славы?

Из невероятно далёкого Руна приходили весьма странные новости. Из них следовало, что Братство, созданое этим прохвостом Браном, сумело одолеть верных ставленников леших и водяных, преданых закатным странам людишек. Разгром «лешелюбов», как их презрительно именовали «братья», был сокрушительным, а последовавшая вслед за тем резня побеждённых — тщательной. (Впрочем, как раз это Эоред находил вполне разумным: неприятелю можно даже воздать посмертные почести, если он бился мужественно и честно, но вот дарить жизнь нельзя ни при каких обстоятельствах.)

Когда Камнеземельский правитель принялась скликать зависмых князьков на подавление взбуновавшегося на востоке рунского быдла, Эоред не раздумывал ни мига. — «Рохиррим всегда готовы! — пылко заявил он совету знатных под его одобрительный рокот. — Отважнее наших богатырей в мире нет! Ничего для нас, кроме победы!»

Его «королевствующий» братец кисло сморщился, потер надавленное тесным венцом редковолосое темя и нехотя дал согласия собрать отряд из добровольцев. Под зелёное знамя со вздыбленным белым конём встали две тысячи молодых, задорных бойцов, так же неистово, как их воевода, ищущих славы и чести. Их-то и собирался вести Эоред в сторону восходящего солнца.

Эоред допускал, что с отрядами Братства придётся повозиться, но он решительно отказывался признать хотя бы какую-то вероятность окончательной победы сторонников Брана. Пусть, им удалось нанести поражение нестройным толпам рунских «лешелюбов». И что? Смешно даже представить, будто они справятся с кольчужной конницей Рохана!

Потом Рать восставших после неудачи под Мохной поятилась назад. Но неприятностей не только не стало меньше, но изрядно прибавилось. Полыхнули восстания обиженных лешелюбами народов на самом Западе. Вот взять, к примеру, тех же дунландцев. Роханские богатыри отобрали у тех тысячу лет назад их земли, загнали в горы, но не истребили под корень, хотя собирались было… С тех пор дунланды пользовались малейшим поводом, чтобы припомнить накопившиеся за последние десять веков обиды против Роханского королевства.

Поход на Рунь пришлось отложить и ограничиться карательным набегом на дунландских недобитков. Тем более, что они на этот раз поднялись под началом прибывшего из Руни Ученика Брана… как его… Видимира, вроде бы…

В лёгкой победе Эред был уверен. Хотя… Накануне сражения ничто не должно смущать полководца. А королевича скребло воспоминание о вчерашнем случае. Когда он после обычного вечернего совещания отпустил воевод и стал готовиться ко сну, на крыше шатра захлопали крылья. В дымоход заглянула воронья башка, блеснула глазками-бусинами, выронила что-то из клюва на стол, исчезла. Послышался шум улетающей птицы. Остриём кинжала Эоред осторожно придвинул маленький бумажный свёрточек, разрезал стягивавшую его нитку, развернул. В записке разборчиво, чёткими рунами на всеобщем западном языке значилось: «Королевич Эоред! Пишу лишь из жалости к вашим коням, они не должны платить жизнями за тупость хозяев. Пока что у тебя есть возможность выбора. Вернись домой, не трогай дунландцев. Если захочешь — подскажу, как побыстрее занять место брата. Бран». Побагровев, Эоред смахнул бумажку в очаг. Неприятно, когда кто-то заглядывает в душу. Ну да ладно, сейчас главное — хорошенько выспаться перед завтрашним боем.

В это же самое время в тридцати верстах от стана роханцев за Гребенчатым Хребтом горели костры и там пока что ко сну отходить не собирались.

Закончив вечернюю трапезу молодые дунландские дружинники схватили щиты и топоры и построились боевым клином на вымощенной камнем площадке. По знаку верховного старейшины Дунорикса они враз враз подпрыгнули, грянули обушками топоров в щиты и одновременно вскрикнули. Многократное горное эхо повторило грозные топот, лязг и крик.

Стоявший первым воин начал боевой танец, его движения повторяли стоявшие позади. Воинственную пляску сопровождала боевая песнь, от которой «трескаются скалы, леденеют ручьи и цепенеют враги». Видимир завороженно вглядывался в танец. Он не понимал слов давно забытого языка, но песня очаровывала, пробуждала чувство силы и уверенности.

Загудели барабаны, зрители ударили в ладоши в лад движениям воинов. Ду-дуд-ду! Ду-дуд-ду! Сапоги дружинников дружными ударами заставляли землю гудеть, казалось она подпевает.

— Можно ли спросить старейшину, — произнёс Видимир, — отчего он так внимательно наблюдает за танцем?

Дунорикс изумился: — Что говоришь, ты, почтенный рунский посланник? Это не развлеченье, а объявление войны по заветам пращуров. Наши дружинники тануют подобно их отцам, дедам и прадедам. А невидимые духи предков радуются, глядя на них и завтра будут незримо помогать в бою, укрепляя дух отваги и возбуждая жажду победы. Юноши, не участвовавшие в общем танце, не дружинники, а слепые щенки. Они нерешительны и слабы, ибо не ощущают поддержки прародителей.

Видимир с уважением выслушал Дунорикса.

— Достойно восхищения, — признал он после окончания танца, — ваше отношение к искусству. Быть может, выслушаешь моё скромное творенье?

— С удовольствием! — любезно ответствовал старейшина. Видимир настроил гусли и ловко перебрал серебряные струны:

Дунландец был повержен на колени.

Ему сказали злобные враги:

— «Навеки прозябай в грязи и тлене,

Помыслить, чтоб подняться, не моги!».

Но надо знать дунландскую породу,

Чтобы понять — борьба у них в крови!

Останови струящуюся воду,

Пылающий огонь останови!

Дунландец — в круговерти боя!

Дунландец устремляется вперед!

Дунландец умирает стоя,

Дунландец на коленях не живёт!

Старейшина в неописуемом восхищении воздел руки.

— Я постиг мудрость Брана, наречённого Учителем! — вскричал он. — Вот зачем он отрядил к нам посланца! Одна такая песнь стоит воза с оружием. Видимир Звонкопевец, останься в дунских краях, они станут тебе родными, а уважение к тебе на будет знать меры. Самая красивая и достойная девушка войдёт твоею супругой в построенную нами для тебя хижину. А ты будешь дарить песни, зажигающие в сердцах отвагу!

— Невиданной щедрости дар. — задумчиво ответил Видимир. — Дом, жена, уважение, родина… Но позволь поговорить об этом после завтрашнего боя.

Остаток ночи прошёл быстро. Перед рассветом немногочисленная дунландская пехота спустилась на равнину, казалось бы, нарочно подставляя себя под удар столь грозной в чистом поле роханской конницы. Но у Видимира были собственные соображения по поводу предстоящего сражения, которыми он накануне поделился с Думнориксом. Он успел заметить, что местность изобиловала глубокими оврагами, препятствующими движению конницы.

— Впереди во-он того оврага поставим желторотых юнцов. — предложил он. — Пусть усиленно суетятся и прикрывают собой провал. А при нападении врага — разбегаются врассыпную.

— Эээ… Ого! А ведь должно получиться… — изумлённо протянул старейшина. — Нет, достойный рунец, никуда мы тебя не отустим! Будешь моим названным сыном!

Воеводы предложили Эореду нанести удар совместно с союзной пехотой, когда кулак тяжеловооружённой роханской конницы таранным ударом взломает оборону дунландцев, а потом в разлом вражеского войска выплёснется из середины конного строя пехота. Но он отказался — зачем же делиться славой? Справится и один — дунландскому отребью не миновать быстрого и позорного поражения. Не иначе, как по совету незадачливого рунского посланца они поставили своих плоховооружённых пехотинцев в самом низу покатого склона. Это ж надо было из всех возможных мест выбрать для боя самое непригодное! Конная лава рохирримов разгонится, ударит и восемь тысяч копыт вобьют шипастыми подковами в землю дунских тупиц, поверженных степными воинами.

Но Эоред не успел отдать распоряжения о порядке атаки. Рохирримы, углядев сквозь утренний туман смутно темневший строй дунландцев, издали боевой клич. Ярость хозяев тут же перешла к коням, те закусили удила, принялись с визгливым ржанием рваться вперед. Копья с зелёными лентами у наконечников склонились наперевес, вдруг все всадники ринулись вперед, увлекая друг друга. Блестящая громада кольчужной конницы с гулом пришла в ускоряющееся движение. Неплодородная земля предгорья вздрогнула от громоподобного топота кованых копыт. Это походило скорее на лавину, нежданно слетевшую с горного склона.

Казалось, нет и не может быть ничего, что могло бы противостоять удару разъяренной стены боевых коней и свирепо завывающих роханцев.

Видимир стиснул зубы и считал в уме мгновения. Решив, что пришла пора, махнул рукой Дунориксу. Тот отдал приказ и молодые дунландские воины устремились назад. Они прыгали вниз, хватались за заранее спущенные веревки и товарищи вытаскивали их на другую сторону оврага.

Так Видимир заставил противника нацелить свой главный удар в направлении оврага. Это было смертельно опасно, разгадай неприятель его замысел. Но этого не случилось. Помог туман. Все, что смогли разглядеть роханские конники — непонятное шевеление в рядах врага, что было воспринято как ожидаемое проявление ужаса в дунландской дружине. О военной хитрости никто не думал.

Дунорикс расплылся в хищной ухмылке.

— Ну же! — пробормотал он. — Быстрей, ещё быстрей!

Возьми роханцы правее или левее, все рухнуло бы. Но теперь дунландский старейшина был уверен, что задумка Видимира удалась.

Первые ряды конницы кувырком полетели в провал.

— Га-ады! — успел крикнуть Эоред, с ужасом завидев, что его лошадь заваливается вниз. Хотел повернуться в седле и предупредить воинов, однако не сумел. Да ничего и невозможно было сделать…

Последнее, что мелькнуло в сознании Эореда были слова из записки Брана: «Пишу лишь из жалости к вашим коням, они не должны платить жизнями за тупость хозяев.» Лавина человеческих и лошадиных тел обрушилась в самой природой подготовленную общую могилу. Что-то сумасшедшее было в этой диком, жутком, несуразном самоистреблении людей и животных. Овраг стремительно заполнялся. Кони бились и вскакивали, кроша шипастыми полковами черепа и груди людей и тут же гибли, задавленные жертвами, продолжавшими валиться сверху. Мясорубка смерти работала с леденящей рассудок бойкостью.

Лишь малый отряд роханцев уцелел, на полном скаку вышел на обратную сторону оврага и ударил в копья, небольшая доля дунландцев из личной охраны Дунорикса пала, остальные сыпанули стрелами, дротиками, камнями из пращей и быстро уничтожили безрассудных.

Дунорикс недвижно лежал ничком на земле.

— Предводитель, — осторожно обратидся к нему дружинник, — наших погибло девятнадцать… то есть двадцать.

Старейшина поднял перекошенное горем лицо, мокрое от слёз и грязное от пыли.

— Подобрать тела. — треснутым голосом распорядился он. — Все будут погребены в родовых могильниках. А моего названного сына, великого певца и полководца везите к скальной гробнице Дунориксов. Придёт час, я упокоюсь рядом с ним. Но прежде позабочусь о душе Видимира. Женить его я не успел, зато наложниц в мир теней отправлю за ним много, ой, много! И все будут лучшими роханскими девками… Горе проклятому племени!

— Горе! — отозвалась дунландская дружина.

3.

От Зора Меньшого — Брану Учителю.

Приветствую! Здоровья и счастья в делах!

По твоим наставлениям и по предложениям Мсты в Чистограде открыты обучалища Братстсва для выбранных нами одарённых сирот. Все расположены в Липовой слободе, где богатеи-лешелюбы строили свои роскошные особняки. Расселили в них учителей и ребят: тысячу мальчишек и триста девчонок. В других домах оборудовали учебные помещения. Пошили и в годовщину начала нашего восстания выдали всем особую одежду: повседневную и праздничную.

Учим их, воспитываем в духе Братства и служения рунскому народу. В полночь при свете сотен горящих факелов Ученики приняли присягу: „Клянусь вам, старшие братья, быть верным и отважным. Клянусь усердно учиться и честно трудиться во благо Руни. Да поможет мне в этом Полная Луна!“

Городской Совет решил, помогать молодым, которые решат создать семью в возрасте от 25 до 30 лет. Для них будем выделять жильё в Поречных Новостройках. Помнишь, где прежде стояли халупы бедноты? Так вот всё уже снесено и начато возведение кирпичных домов.

Открыли Свадебную светлицу, где будем торжественно вносить имена молодожёнов в Бархатную книгу. А в Шёлковую станем вписывать имена новорожденных.

Вчера наиболее отличившиеся строители получали на Круглой площади почетные мастерки и серебряные значки. Всё было душевно, празднично, к вечеру как-то само-собой переросло в танцы и гуляния до утра.

Однако, не думай, что мы тут прохлаждаемся, пока вы воюете. Докладываю: вместо тридцати камнемётов высылаем сорок два. Вместо двухсот самострелов — триста три. В целом всего, что намечали, произвели больше. Да ты сам убедишься, когда прибудет обоз.

Всего доброго —

Зор

4.

… — Полная Луна! — ахнул Бран. — Да как же вы… Да что же это… Лекарей сюда!

— Ладно, Учитель… — прохрипел Радомир Лунь. — Не трать время на пустое. Мне дышать осталось всего ничего, надо успеть доложить…

Ратник забился в удушливом сипящем кашле, лицо его посинело. Схватил трясущейся рукой протянутую Браном фляжку с водой, жадно отхлебнул.

— Внутри горит… — пожаловался он. — Пусть все отойдут.

Бран обернулся, махнул рукой. Ждан оцепил воз с сухим камышом, на котором неподвижно лежал Лунь, полусотней самострельщиков. Ученики, исключая Вняту, вышли за пределы круга.

— Мы всё сделали, как было указано Златом. — торопливо заговорил Радомир. — Беспрепятственно добрались до ущелья Унхольчу. Начали поиски камней. Злат объяснил, как действовать при их обнаружении: страшно ядовитые… всё прочее… Короче говоря, первый чёрный булыжник нашли три дня спустя. Потом на целую неделю — как отрезало. И вдруг совершенно случайно увидели полузанесённую песком пещеру, а в ней — целую россыпь окаменевшего яда. И — куча костей… звериных и человечьих. Кто туда заходил, уже наружу не выбирался: один вдох и… Вот почему никто об этом месте не знал… Ну, мы надели мокрые маски и принялись подцеплять отраву крючьями. Наверх вытаскивали со всеми предосторожностями, приближались только с наветреной стороны. Злат зорко следил, чтобы никто не пострадал, так что отделались головной болью, да жжением в горле… Дайте ещё попить…

Радомир гулко глотая, допил воду.

— Перестало болеть. — устало сказал он. — Значит, сейчас умру… В общем так… Всё тщательно упаковали в полдюжины бочонков, сложили на телегу, укрыли вязанками камыша, повезли. Никаких приключений, перестали болеть головы, дышалось легко. А на самой рунской границе… ну, там где овраги на Харадримском Шляхе, под вечер налетели орлы. То есть, даже не налетели, сначала кружили высоко-высоко… а потом посыпались стрелы… Без промаха бьют, сволочи… Водяные, одно слово. Четверых наших как не бывало, вола в упряжке и одного сменного убили. — «Перепрягай!» — орёт Злат. Да какое там «перепрягай» — оставшийся в живых бык кровь учуял, мычит, дёргается. Колесо хрустнуло, один бочонок выпал, да прямо об камень. Чёрный пар из трещины — наружу. Еще двое упали. Злат бросился заделывать. Заделал… а сам тоже… Поднял я бочонок, положил на место, чувствую, что отравился, но сколько-то еще протяну. Похоронил Злата и остальных наших в овраге… Сутки пути отсюда… Учитель, прошу, пошли людей, пусть настоящее надгробие сделают, там легко найти — я имена всех вырубил на сухом дереве, сразу увидите…

Бран в отчаяньи склонил голову.

— Вот, вроде бы, всё. — едва слышно сказал Радомир Лунь. — О сестрёнке позаботься, Учитель, ладно? Она в Семихолмье живёт… Прощайте… победы нам…

Бледный Бран осторожно закрыл невидящие глаза мёртвого Луня, повернулся к Вняте.

— Какие люди! — сказал он с непередаваемой болью. — Какие же у нас люди! Если бы я мог что-то… Похороним Радомира со всеми воинскими почестями. А о сестре, пожалуйста, позаботься, проследи лично, чтобы переселили в Чистоград, устроили.

Внята кивнула.

— Что делать с грузом? — спросила она.

— Он теперь наш главный козырь. — ответил Бран. В его сузившихся глазах не оставалось ничего, кроме скорби и беспредельной расчётливой злобы. — И, полагаю, в скорости его выложим: — «Привет от Большой Паучихи!» Сегодня вечером расскажу тебе, где до поры будем хранить бочонки с ядом и как их используем. Вот, значит, как оно… Орлы, стало быть, появились…

Бран застонал, обхватив голову руками: — Но Злат-то, Злат, как мы без него…

5.

Закончилось совещание при Бране. Ласуня расставила перед Учениками и воеводами кружки с тёплым молоком и тарелки с пушистыми лепешками.

— Скоро от вас кроме ввалившихся глаз да щёк ничего и не останется. — вздохнула она, косясь на пустующие места, прежде занимаемые Жданом, Видимиром, Златом и Стрёмой. — Поешьте хоть по-людски, с маслицем.

— Вот спасибо, хозяюшка наша! — обрадовался Смурень Близнец, хватая румяную лепёшку.

— Много у лешелюбов бумаги. — хмыкнул Ясень. — Видно, и переписчиков хватает. Бойцы десятками тащат нам подмётные письма, жгут в кострах. Все одинаковые, вот такие, поглядите-ка.

Бран брезгливо, двумя пальцами, взял длинный листок, исписанный по рунски, но кудрявой вязью, обычной для закатной письменности.

— «О, так называемые ратники пресловутого Братства! — прочёл он вслух. — Каждый из вас должен знать о намерениях свободных народов, вековечных защитников добра и света. Никто из нас не хочет причинять рунцам ни малейших неприятностей! Мы проникнуты дружелюбием и уважением к Руни. Однако с прискорбием замечаем, что вы коварно обмануты Браном Лжеучителем. Он искусно извратил светлые понятия разума и справедливости, наполнил их проотивоположным содержанием, обратил народ к злу и тьме.

Так сложите же испачканное мятежом оружие, отрекитесь же от вероломного лжеца и коварного искусителя, осознайте, что обмануты и искупите содеянное сожалением и смирением.

Знайте, что если Бран Лжеучитель сойдёт с пути совращения, распустит злокозненное Братство и удалится в уединённое место для покаяния, мы не будем преследовать бывших „братьев“. Силы добра и света — человеколюбивы и незлопамятны».

Ясень желчно хохотнул.

— Ну, когда-нибудь доведётся принимать их условия. — спокойно сказал Бран. — Придётся мне уйти.

— Что? — вскинулся, словно ужаленный, Смурень Близнец. — С ума сошёл?!

— Так я же не говорю, что это случится сию минуту. — грустно улыбнулся Учитель. — Сейчас еще рано уступать лешелюбам даже в самой малости. Всякая жертва будет напрасной, они примут её, а потом вновь нападут, требуя всё новых уступок. Нет-нет, мы еще изрядно поизмотаем их, доведём до полного изнеможения, чтобы они не смогли нарушить заключённого соглашения. Вот тогда можно будет пожертвовать мною.

— Кто вообще назвал его мудрецом? — потрясенно развёл руками Ясень, обращаясь куда-то в пространство. — Оторопь берёт от несусветных глупостей! Бред сивого мерина!

Смурень раздражённо зафыркал, упёрся ладонями в стол и посмотрел в глаза Учителю: — Будем считать, что ты ничего не говорил, а мы не слышали. И давай условимся — никогда и никому больше не вздумай внушать таких мыслей! Ты — залог наших успехов! На тебе держится всё наше дело! «С кем Бран, у того есть завтра!» — вот какая присказка ходит в Рати.

— Но ведь даже Чёрный Властелин не смог одержать победы! А я лишь человек!

— Нет-нет, — Ясень прихлопывал по разбросанным на столе бумагам, перья и карандаши подпрыгивали, — с первой минуты нашей борьбы ты перестал быть просто человеком. Стал мечтой, верой в будущее, знаменем, силой Братства! Каждый из братьев видит в тебе возрождение Руни, благополучие обездоленных, уважение униженных. На безграничные знания Брана надеются, на безошибочность решений уповают. Пока Учитель среди нас, каждый будет счастлив выполнить любое его расоряжение, ибо знает — оно ведёт к лучшей доле. С Учителем Рать будет делать переходы по тридцать вёрст в день, терепеливо переносить любые невзгоды, терпеть боль от ран и голод. Веря в Учителя, будут драться насмерть бок о бок рунцы и ангмарцы, люди и черти. Но если — об этом даже думать не желаю! — Учителя не станет, то через неделю не будет Братства, а через месяц — всей Руни. Учитель — это победа!

— Веруешь в победу? — с вымученной усмешкой спросил Бран.

— А как иначе? Для чего тогда мы поднялись?

— В Рати — двенадцать тысяч бойцов. — вздохнул Бран. — Это как раз те самоотверженные борцы, о которых ты только что столь проникновенно говорил. Всего же в Братстве — около шестидесяти тысяч. Стальных братьев и сестёр с золотыми сердцами. Тех, кто живёт верой в будущее Руни, для кого иной жизни не надо, кого безумно люблю, уважаю, ценю, жалею. Что мы говорим им? «Вас ждут сегодня кровопролитные бои в защиту Родины, тяжёлый труд по возрождению загубленной Руни. Затра взрастут плоды этих усилий. И лишь послезавтра придёт пора сбора урожая». И они, всё понимая, самоотверженно сражаются и увлечённо работают. Слава им и великая честь! Однако все ли таковы?

Знаете ли вы, Близнецы, какова доля рунцев, не вступивших в Братство, но сочувствующих ему и поддерживающих? Одна десятая. Они отличные мастера своего дела, прекрасные мужья и жёны, отзывчивые соседи, но не борцы и не созидатели нового мира. Пусть не братья, однако добрые соседи по общему дому. Уважение им и поклон! Что ж, на первый взгляд немало.

Однако, ведомо ли вам, сколько за двадцать пять лет развелось среди рунцев таких, кому нравятся лешелюбские порядки? Молящихся кошельку. Не вынимаюших дымящихся трубок из зубов и не выпускающих из трясущихся рук корчаг с брагой. Жестоких головорезов и бессердечных чиновников, торгашей разной толшины, менял и ростовщиков. Получающих немалое жалованье стражников, карателей, судей и палачей. Сколько их, гнусных нелюдей, непримиримых врагов наших? Двое из десяти, Близнецы. И этого слишком много.

А теперь — главное. Давайте-ка вспомним об оставшихся семерых на десяток, семидесяти на сотню, семистах на тысячу. О тех, кто покорен всякой власти, трусцой спешит в любой хлев и на любую бойню, какой бы пастух их туда не гнал. О тех, для кого безразлично, какие знамёна подняты над их страной, какие провозглашены смыслы жизни или таковых смыслов нет вовсе. О тех, для которых тёплое стойло и полная кормушка и есть Вселенная. Пока мы владеем их городом или деревней, они будут эхом повторять наши слова и даже кивать с понимающими лицами. Но едва лишь вернутся лешелюбы, как семь десятых покорно сунет шеи в их ярмо. Их сердца ничем невозможно согреть. Их невозможно вывести из хмельной дремоты. Мы предлагаем беспокойно жить, сражаясь и работая, а лешелюбы дают возможность безмятежно вымирать, пьянствуя, куря и бездельничая. Каков будет выбор? То-то…

Вот почему трусливые лешелюбы так сильны, а отважное Братство так слабо, Близнецы. Вот почему мы не можем победить окончательно, сокрушив весь гнилой и подлый Закат. Ежели существует надежда на победу, то лишь частичную. Обескровить лешелюбов, заставить их провести границу между ними и нами, отделив те земли, где мы построим свой мир, куда у них не хватит сил сунуться.

Теперь понятно, отчего, едва наша Рать занимает город или деревню, Мста и Внята принимаются за свою тяжкую работу? Теперь ясно, отчего они так тщательно делят жителей на «своих» и «чужих», тут же отправляя «своих» в Зазныбье, в Чистоград? Туда, где основывается наш мир и для нас.

Многие из братьев уже погибли. Многим предстоит погибнуть, в том числе — мне. Главное — чтобы кровь, пролитая нами за святое дело, не была расплескана без толку, чтобы наши деяния послужили потомкам. Для этого и собирается по крупицам то здоровое, что ещё сохранилось в рунском народе, для этого и сберегается…

Мста подняла взгляд к холщовому потолку старого, видавшего виды шатра Учителя. На грубой серой ткани темнела пара десятков тщательно положенных заплат. Следы налётов орлов. Три дня подряд огромные птицы появлялись в ясном небе на такой высоте, что казались неясными точками. Совершенно очевидно, что на их спинах сидели водяные, острота зрения и меткость которых вошла в поговорку. Стрелы пробивали островерхую крышу шатра, с треском вонзались в стол, уходили по самое оперение в земляной пол, втыкались в сундуки с бумагами. Внята настояла, чтобы Бран днём работал по очереди в палатках полковников, а Ласуня кухарничала в лекарской. Только с наступлением темноты она разрешала Учителю возвращаться в шатёр. Нет, водяные превосходно видели и стреляли даже во тьме, однако их пернатые переносчики по ночам не летали. Тем не менее, над постелью Брана был устроен навес из выкованных робами стальных пластин.

На всю Рунь непонятно как уцелели четыре высотных стреломёта, предназначенных именно для борьбы с воздушными нападениями. Всё остальное было безжалостно уничтожено во время лешелюбских «устремлений к миру» и «отказа от бремени вооружений». Стреломёты были устаревшими, еще времён Чёрного Властелина («О, знакомые штуки! — сказал Бран, завидев их. — В молодости при таких состоял!»). Надежда на меткое попадание оставалась призрачной, но всё же — хоть что-то…

Послышалось хлопанье крыльев, шатёр слегка дрогнул. Карр подал голос из угла.

— Конечно же, пусть влетает! — ответил Бран. — Всегда рады видеть!

В оконце под крышей заглянула ушастая башка крупного филина. Птица оглядела Учеников немигающими круглыми глазами, перевалилась внутрь, тяжело спрыгнула на стол.

— Лучший ночной разведчик и самый быстрокрылый гонец! — с уважением представил Бран. — Никому с ним не сравниться.

И, осторожно пригладив встопорщившийся хохолок на голове филина, снял с его шеи кожаный мешочек на ленте. Когда Бран внимательно читал донесение, Ученики с молчаливым ожиданием смотрели на него

— Добрые новости с юга, братья и сёстры! На лешелюбов поднялся Кханд!.

Уроки Брана

О Кханде

Кханд (Alarab, Khandi, что значит — «пыльная») — страна, лежащая между Чернокаменьем и Харадом. Заселена варьягами (warjags, hriorigi).

Жизнь кхандского племени проста и сурова. Общественные жилища варьягов сложены из огромных каменных глыб и более напоминают большие угрюмые склепы, а не человеческое жилье. Главное их предназначение — укрыть от ненастья. В середине такого жилья размещён в поперечнике не менее десяти шагов. Одновременно сидеть у него и жарить дичь может целая община числом в полсотни сородичей. Из очажного помещения ходы ведут во внутренние тёмные ходы сложного жилища. Там спят семейные пары с детьми, там хранят они скромные пожитки и оружие. Но варьяги почти всё время проводят под открытым небом, работают, отдыхают, празднуют. Кхандские девушки живут в отдельном общем доме под надзором Старшей Матери. Юноши большей частью находятся в крепостцах, оберегая рубежи племенных владений.

Когда наступает брачный период, старейшины по своему усмотрению соединяют юношей и девушек в пары. Молодые супруги обретали жильё и право на рождение детей. Все женатые воины получали право голоса на общем собрании, и были обязаны участвовать во всех походах и набегах ополчения.

Варьяги были верными и постоянными, но беспокойными союзниками Чёрного Властелина. Часто воевали с Каменьградцами, однако почти всегда бывали разгромлены. Несколько раз нападали на Рунь и Харадрим, за что каждый раз бывали наказаны Чёрным Волшебником, не терпевшим усобиц среди подвластных ему народов.

Основной силой варьягов была конница, не уступавшая знаменитой роханской. Варьяги помимо прочего платили Чёрному Владыке дань лошадьми. Именно они вывели знаменитых вороных коней для девяти кольценосцев.

Надо сказать, что Чёрный Волшебник очень ценил варьяжских всадников и — в отличие от чертей — старался не расходовать их силы без особой на то необходимости. Так, в Войне Кольца они лишь после смерти предводителя кольценосцев были брошены в последний отчаянный бой.

Единства среди варьягов никогда не было, никому из их вождей Чёрный Властелин не выделил кольца. А после низвержения Чёрной власти варьяги вообще впали в непрекращающиеся междоусобицы.

Два варьяжских вождя Судай-Дам Хас эс'Хас Айнани и Мур а'Мераху Кайкас Даф-и-Фи заявили, что никогда не подчинятся власти водяных и леших. Каждый из них сумел сплотить своё племя, не допустил его разорения. При них были построены бесплатные обучалища, подготовильни и уничтожена безграмотность, каждой семье выстроили новое жильё. Разбои были искоренены, воровство жестоко каралось. Лешие и водяные объявили обоих вождей жестокими тиранами, врагами свободы и народоправия.

Владения непокорных были подвергнуты нападениям орлов с воздуха. Подкупленные кхандские лешелюбы выдали Судай-дама водяным и он был повешен. Мур а'Мера затоптала пьяная толпа.

6.

— Вот как, значит… — задумчиво протянул Зор Меньшой. — Желаете добровольцами в Рать, стало быть… Считаете, что ваше место в рядах бойцов… Сталь, так сказать, и натиск, битвы и подвиги…

Лапчик и Веснушка торопливо закивали.

— Я училась. — торопливо сказала Веснушка. — Буду сестрой милосердия. Могу перевяязывать раны, ухаживать за выздоравливающими. Еду готовлю неплохо…

— А я занимался стрельбой. — гордо заявил Лапчик. — лук, самострел. На тридцати шагах кладу стрелу в красный кружок. Метание дрота и ножа тоже…

— А! — уважительно произнёс Зор. — Ну, коли в красный…

— И потом, — добавила Веснушка, — мы же учились у самого Брана! Вместе с Мстой, кстати!

— Да-да… А родители о ваших намерениях знают?

— Мы совершеннолетние. — после некоторого замешательства сообщил Лапчик.

— Безусловно. Иначе бы и разговора не было. Не знают предки, как понимаю… Угу… да вы садитесь, чего столбами вытянулись. Я-то вот почти всё время сижу: с той поры, как пытками лешелюбы ноги выкрутили, так и норовлю зад к скамье прижать. В шестом обучалище сейчас трудитесь, да, ребятки?

Лапчик и Веснушка кивнули.

— Отзывы о вас — самые хвалебные. — голос Зора начал плавно перетекать в медовые оттенки. — Малышня ходит за вами гужом, слушает с разинутыми ртами. Лапчик и Веснушка для них — самые что ни на есть образцы для подражания. В словах папы и мамы усомнятся, а Веснушке и Лапчику верят безоговорочно.

Юноша и девушка зарделись от смущения.

— Нет ни одного учителя в шестом обучалище Чистограда, — вкрадчиво ворковал Зор, — который не отзвался бы о вас с величайшею похвалой.

Веснушка и Лапчик насторожились. Что-то было не так, но что именно?

— И каждый учитель утверждает самым решительным образом — заменить молодых некем!

Ловушка захлопнулась. Лапчик и Веснушка в растерянности моргали.

— Поймите, ребята. — Зор говорил теперь с обезоруживающей задушевностью. — Пасть в бою — проще простого. Думаете, я не переживаю по поводу того, что Бран — на поле битвы, а я — здесь? Считаете, что я не чувствую собственной ущербности, не ненавижу искалеченные пытками пальцы, не способные держать меч? Э-эх…

Оглянитесь, милые мои. Ради чего бьются наши братья? Ради чего жертвуют жизнями? Для того лишь, чтобы здесь в Чистограде родилась новая Рунь. Здесь, а не там идёт главная битва за будущее, неужто не соображаете?

— Нет, ну оно, всё конечно, так… — неуверенно промямлил Лапчик. — Однако…

— Как хорошо, что вы меня поняли. — сердечно молвил Зор. — А теперь давайте поговорим о том, что требуется шестому обучалищу. Клянусь — сделаю всё возможное. Итак…

Он взял лист бумаги и карандаш.

7.

Смерть, разрушение, мрачные картины похорон и поминок, топот лошадиных копыт и лап варгов, измученный вид поредевшего населения. Вот какой стала Рунь. Страна встретила весну мрачным запахом горелого мяса и свистом ветра в печных трубах, торчащих на пожарищах.

Некому было хоронить павших, вынести с поля битвы раненых. Рунцы бежали из городов и деревень, собирались на дорогах в нестройные толпы, мешая движению и вражеских войск и Рати Братства.

Смерч гибели и разрушения преследовал беженцев. «Доблестные защитники света и свободы» из закатных войск не разбирали ни правого, ни виноватого. Для них все были «порождениями зла и тьмы». Закованные в броню каменьградцы в броне, конные роханцы в кольчугах, арнорцы в островерхих шапках, воины из Серебристой Гавани и Форноста, люди, разные на вид, но одержимые святым стремлением «очищать мир от зла», врывались в селения и буднично «истребляли тьму»: рубили, резали, стаскивали тела жертв в избы и сжигали, «дабы не распространять заразу». Устав, отдыхали, трапезничали и шли дальше. Обозники деловито сгребали добычу, скрупулёзно учитывали её и отправляли укутанные парусиной повозки на закат.

Одичавшие собаки стаями пробивались в ту сторону, где восходит солнце. Там был Бран, заключавший нерушимые договоры со зверями, твм было Братство, соблюдавшее эти договоры, там отыскались бы хозяева, которые понимали собачью душу, которым можно было преданно служить и которые нашли бы для пса миску с едой.

8.

Серебристая гавань (Мифлонд на языке водяных) к описываемой поре переживала не лучшие времена. Ещё пятнадцать лет назад она находилась под владычеством одного из князей леших — Сэрдана Корабела. Отсюда он успешно провожал в плавание к Земле Обетованной, к Валинору последние ладьи с лешими, бежавшими из Нашего Мира на закат, после чего и сам уплыл восвояси в направлении заката.

И вот уже полтора десятилетия население Гавани, сплошь состоявшее из отъявленных лешелюбов, существовало исключительно на присылаемые из-за моря продовольственные и одёжно-обувные подачки. Горожане только и делали, что целыми днями рассуждали о великом прошлом Гавани и об её светлом будущем, о всемирном значении и предназначении. Горланили в пивных, стуча кружками:

Ещё Гавань не погибла,

Пока мы живём!

Именно в Мифлонд вчера вечером въехали пятнадцать внушительного вида возов, каждый из которых тащила четвёрка сытых арнорских волов. Возы представляли собой окованные клёпаным железом коробы на мощных колёсах.

Повозки прогремели стальными ободьями по булыжной мостовой Кошелькового въезда и остановились перед Сокровищницей — самым надёжным хранилищем ценностей Нашего Мира.

В подвалах этой неприступной гранитной крепости лешелюбские князьки и корольки хранили награбленное у народа, не опасаясь за сохранность добра.

Зуд Крысень недели за три до подхода Рати Братства к Мохне счёл благоразумным перевезти в Гавань присвоенные им за годы наместничества деньги, каменья и украшения общей стоимостью на четырнадцать миллионов девятьсот сорок три тысячи шестьсот три золотых. Более всего Крысень опасался, как бы охрана обоза не присвоила ценностей и не разбежадась с ними, обеспечив роскошную жизнь себе и потомкам до прапраправнуков включительно. Поэтому охране было объявлено, что по прибытии в Мифлонд каждый получит по сто тысяч золотых в награду за верную службу, да ещё ежемесячное содержание до конца жизни. До конца жизни… хе-хе-хе… После вчерашнего обеда сопровождающих обоз крысеневых вояк свалило в неудержимый сон, пробуждения после которого не последовало. Жена Крысеня и трое её верных слуг, потея и пыхтя, оттащили тридцать два бездыханных тела в сырой овражек и обрушили на них подмытый ручьём песчаный склон. Правда, вести вчетвером обоз последние вёрсты до Гавани оказалось сущей мукой. Но ничего — довели: своя ноша не тянет…хе-хе-хе…

Когда ларцы с сокровищами были установлены в подвалах Сокровищницы, когда громко клацнули хорошо смазанные засовы и замки робской работы, Зудова жёнушка вздохнула с облегчением. Сам же Наместник «вольного и народоправного Большерунья» обещал прибыть со дня на день.

9.

— Что за рёв? — сердито спросил Бран. — С ума посходили?

— Варги буянят. — ответил Ясень Близнец. — Шайхар пытается их в доспехи обрядить, а они возражают.

— Ничего себе — возражают! Оглохнуть можно. Рыжий, идём.

Пёс вопросительно взглянул на хозяина.

— Как это — «куда»? Варгов увещевать. Толмачить будешь.

Рыжий зябко поёжился. Варги вроде бы приходились ему отдалёнными родичами по волчьей линии, однако пёс предпочитал обходить огромных зверюг стороной. Поговаривали, что даже черти-всадники стараются их не сердить. Ещё бы — небрежным усилием челюстей матёрый варг перекусывал как древко любого копья, так и лошадиную шею.

В шайхаровом стойбище рык и вой варгов как нельзя лучше сливались с замысловатым сквернословием чертей. Бран, заткнув уши пальцами, влез на гружёную бочками телегу и попытался знаками привлечь внимание. Тщетно. Тогда, рассвирепев, он наклонился, схватил длинный шест, и перевернул им котёл, в котором что-то трещало в кипящем масле нечто тёмное. Масло пролилось в костёр, столб пламени и смрадного дыма с жутким уханьем рванулся вверх.

Черти и варги оторопело уставились на Учителя.

— Слушать меня, доблестные варги! — рявкнул тот, пользуясь мигом тишины. — Переводи, Рыжий!

Пёс послушно залаял.

Воцарилась изумлённая тишина.

— А ну. посмотрите на меня. Внимательнее глядите. В глаза! Что видите? Правильно, боль! Мне больно, когда кого-то из вас поражает вражеское оружие. Вы ответите: а вам, дескать, не больно, варг презирает смерть и раны! Да кто же усомнится в этом? Нет никого храбрее варга в бою! Всем известны обычаи отважных бойцов вашего племени! Вы скажете, что гордитесь шрамами и рубцами, считая их доказательством бесстрашия и стойкости. И потому сейчас отказываетесь от шитых для вас кожаных защит? Что ж, и в этом есть смысл. Но я не хочу и не буду платить вашей кровью за победы! Потому что если даже варг утянет за собой в могилу сто неприятелей, их ничтожные жизнишки не будут стоить и капли крови варга! Очень прошу вас, побеждайте, не погибая! Берегите себя! И пусть в этом помогут сшитые чистоградскими мастерицами доспехи.

Бран остановился, чтобы передохнуть. Рыжий тоже прекратил взлаивать. Слышалось только шумное дыхание огромных головастых собак, напряжённо слушавших Учителя.

— А если кто-либо из вас будет уклоняться от ношения доспехов — жестоко накажем!

Варги тут же напряглись.

— Будем мыть два раза в день. — внезапно улыбнулся Бран. — С мылом от блох! Спросите у Рыжего, он знает.

Пес обиделся, но перевел. Внезапно варги осклабились и как-то странно затряслись.

— Гх! — пронеслось среди них. — Гх-гх-гх!

— Ну, Учитель людей, ты даёшь! — поразился у него за спиной Шайхар. — Первый, кто рассмешил варгов! А доспехи они теперь позволят надеть перед боем.

10.

Строго секретно!

Неразрешённое прочтение карается смертью!

Лично в руки Наместнику Большерунийского Независимого Народоправия

Его Высокопревосходительству Зуду Крысеню.

Личного осведомителя Наместника «Око-007»

Донесение

Особо срочно!

Сообщаю, что волшебные ларцы, о которых я уже докладывал, будут везти в стан Брана по Улитьей Дороге. По моему мнению, самое удобное место для засады каменьградцев — у моста через Ракитянку.

Напоминаю, что на два моих последних донесения не воспоследовало ответа. Кроме того, мною не получены доказательства вознаграждения за осведомительскую работу. В связи с этим приостанавливаю донесения вплоть до подтверждения оплаты.

Личный осведомитель Наместника «Око-007»

— Ну? — нетерпеливо спросил Бран.

— Нашла это в дупле. — усмехнулась Внята. — Списала, принесла тебе прочесть.

— А саму-то бумажку оставила?

— Обижаешь! Положила в дупло в точно том же виде, словно не трогали.

— Замечательно! — лихорадочно блестя глазами бормотал Бран. — Значит, клюнуло… Превосходно! Великолепно! У моста через Ракитянку? Внята, дорогая, подбери для сопровождения груза самых толковых ребят из своих служб. Их задача: при нападении лешелюбов безукоризненно изобразить испуг, суматоху и растерянность, броситься врассыпную за мост, позволив противнику захватить последние три ларца с табличками. Да поосторожнее там, чтоб никто из парней не пострадал.

Глава 12

Последний бой

Уроки Брана

О Минас-Тирите

Минас-Тирит (Minas Tirith — «Крепость стражи») — столица Камнеземлья (Гондора). Изначально её называли Минас Анор (Minas Anor — «Крепость Солнца»). Вместе с Минас — Итилем город служил не более, чем крепостью, защищавшей многолюдный город лешелюбов Осгилиаф. Но после жуткой чумы в Осгилиате и вымирания всех его жителей, включая короля, крепость становится столицей Камнеземлья. Тогда-то её и переменовали в Минас Тирит.

В город никогда не ступал враг. В 3019 году во время Войны Кольца город был осажден силами Чёрного Властелина и его союзников: Харада, Кханда, Руни и прочих. Осада завершилась кровопролитной битвой на Пеленнорских полях, в которой победу одержали воинств алешелюбов.

По воцарении Арагорна-Элессара город вновь перенарекли в Минас-Анор.

Минас Тирит выстроили на отроге высокого горного хребта на семи огромных ступенях, каждая из которых примыкала к склону горы. Каждую ступень охватывала стена с воротами и высокими башнями. Главные ворота выковали из закалённой из стали робские мастера. После их уничтожения вов ремя Войны Кольца врата заменили роскошными створками из истинного серебра — мифрила. Вход на вторую ступень был сдвинут к югу, третьего — на север, и так до самого верха. По этой причине главная улица вела к дворцу зигзагами. На самом верху скалу окружала обзорная площадка. С неё прямой ход вёл к седьмым воротам, за каковыми находились Верхний двор, знаменитый водоём с фонтаном, Белая башня, где разместился Дворец Наук.

Вплоть до Войны за Кольцо на территорию Минас Тирита

Стены города были выстроены из того неразрушимого же камня, что и знаменитая Башня-Игла Белого Волшебника Лепогласа, и отличались только светлым оттенком.

1.

В начале часа пятой свечи во Дворце Наук многолюдного города Минас-Тирита, столицы страны Гондор, называемой по-рунски Камнеземельем, открылось заседание Королевского Совета Мудрейших.

— Высокочтимые мудрецы Соединённого Королевства Севера и Юга! — произнёс председатель Совета Эльфиль и голос его гулко раскатился под высокими сводами. — Позвольте мне поведать о причине, по коей пришлось срочно собрать вас в полном составе во дворце Наук у Круглого Стола.

Думаю, никому не надо напоминать, что наше королевство вступило в святую очистительную войну с рунскими бунтовщиками, безрассудно вознамерив-шимися возродить Тьму и Зло. Понятно, что они обречены и победа будет за нами, убеждёнными защитниками Света и Добра. Но не менее очевидно и то, что безумцы, возглавляемые пресловутым Браном Учителем, перед неизбежным поражением смогут причинить немало вреда.

Мы все до сей поры полагали, да и сейчас твёрдо уверены в том, что с уничтожением Кольца Всевластья чародейство исчезло в нашем мире. Однако разведка его величества добыла сведения о том, сто Брану непостижимым образом удалось приобщиться к волшебству.

— Немыслимо! — воскликнул седовласый старец в сером балахоне, усеянным нашитыми звёздами. — В то, что Бран не уступает нам в знаниях, можно поверить, но — колдовство! Решительно невозможно! Чушь! Бред! Ради этого нас собрали?!

Собравшиеся согласно загудели.

— Полагаю, вы правы. — Эльфиль примирительно поднял руки. — Однако лучше уж вы сочтёте меня легковерным и трусливым глупцом, чем будет совершена роковая ошибка. Не завещал ли нам великий чародей Гэндальф Серый не пренебрегать никакими известиями, даже самыми невероятными?

— Но в чём дело?

— Королевская разведка получила от Зуда Крысеня, Наместника Большерунийского Независимого Народоправия, сведения о том, что неведомым путём Бран узнал о существовании пяти свинцовых шкатулок, некогда изготовленных по приказу Чёрного Властелина. В каждой из них лежит таблица с некими надписями. Соединив таблички, можно прочесть указание, ведущее к победе в войне. Что Бран и намерен сделать.

— Полная бессмыслица!

— Поначалу и я ответил руководителям разведки его величества то же самое. Но они показали мне свинцовый ларец, похищенный в одном из рунских городов. Через некоторое время при разгроме отряда мятежников в наши руки попала ещё одна шкатулка. И, наконец, одиннадцать дней назад при перевозке удалось захватить сразу три сундучка.

Собрание зашумело.

— Ну, и где же эти сокровища? — насмешливо вопросил старец в сером. — Нельзя ль взглянуть?

— Именно за этим я и собрал вас. — Эльфиль хлопнул в ладоши, два десятка слуг — по четыре на ларец — внесли тяжёлый груз в сводчатую палату и удалились.

— Давайте же прочтём надписи и убедимся, что никакой угрозы они не содержат. В этом случае я почтительнейше попрошу у собравшихся прощения за то, что побеспокоил по пустякам. Но если мы заметим хотя бы малейшую опасность для страны и народа, постараемся устранить её. Приступим же!

Эльфиль с кряхтеньем откидывал крышки ларцов.

— Не странно ли, что столь великую тайну рунские бунтовщики хранили так небрежно? — задумчиво произнёс седовласый старец. — И еще подозрительно, что ларцы блестят, словно вчера выплавленные…

Эльфиль выкладывал на бархатную скатерть, укрывавшую круглый стол, тяжёлые тёмно-серые пластины, испещрённые непонятными письменами.

Первую, рядом — вторую, бок о бок — третью, затем — четвёртую. Когда же он, запыхавшись, поднёс к ним пятую, никто даже не успел ужаснуться.

2.

Аисты уже неделю жили у этой речной старицы. Вообще-то, грех жаловаться, лягушек тут водилось полным-полно, а лис, наоборот, не было. Но всё равно, не аистиные это места, нет… Их держал тут лишь строжайший приказ Карра: издали наблюдать вон за тем большим гнездовьем людей, под жабьим названьем «Минас-Тирит», что виднеется на горизонте. И незамедлительно сообщить, когда там произойдёт, что-то необычайное. Что именно, Карр не мог объяснить: — «Сами догадаетесь. Рассудительные ведь птицы, не сороки заполошные какие-нибудь».

«Необычайное» случилось сегодня. В людском гнездовье ослепительно сверкнуло, быстро образовался чудовищный огненный шар. Даже отсюда, за много вёрст, было ясно видно, насколько он огромен. Земля сотряслась под лапами и аисты поспешно взлетели. Можно и нужно было покидать место наблюдения. Набирая высоту, они видели, как шар из пламенного оранжево-красного превращался в дымный багрово-бурый, медленно взмывал в небо, приобретая очертания исполинского гриба. До рассудительных птиц донёсся далёкий гул.

3.

— Обедала сегодня? — подозрительно спросил Бран.

— Да. — чересчур торопливо ответила Мста.

— Врёшь. — заключил Бран. — Каша еще горячая, а в наказание за враньё положу дополнительный кусочек масла с чесноком. Не морщись, чеснок полезен, а в следующий раз не будешь обманывать. Мой руки, садись, вот ложка, сейчас мятного отвару вскипячу. Ласуня за продовольствием отправилась, так что я за неё хозяйничаю, как видишь.

— Учитель, — с набитым ртом спросила Мста, — спросить хочу… Вся рать гудит, будто ты волшебник. Воины удивляются: как же так, вроде бы чародейства быть не должно, а тут такое творится! Говорят, что вражью столицу словно драконы выжгли, на её месте одни опаленные развалины остались.

— Не болтай за столом, поперхнёшься. — строго сказал Бран. — Колдуном, стало быть прослыл? Гм… Неплохо это, совсем неплохо. Конечно, на самом деле никакая здесь не волшба. Знание природы… Подкинул я лешелюбам пять подарочков, которые вместе ну никак нельзя было соединять. А они, остолопы, привезли их в стольный град на рассмотрение, да по подброшенной им подсказке сложили вместе. Вот и получилось… то, что получилось… Только, смотри никому не проболтайся, доченька.

— Ни за что! — помотала головой Мста, замерла, медленно положила ложку: — Как ты меня назвал сейчас?

— Как?

— Ты сказал — «доченька»? — прошептала Мста.

— Обиделась? Извини, дурака старого! Ясное дело, маму никто не заменит…

Мста отрицательно качала головой. По её щекам текли слёзы.

4.

Во время ужасающего взрыва сгубившего Минас-Тирит — столицу Соединённого Королевства Севера и Юга — погибли двухсотлетний король Арагорн-Элессар, прозванный в Руни Подлешком и его жена-лешачка. Их сын и наследник Араторн Второй в тот день находился далеко на севере в арнорских землях. О произошедшем он узнал лишь через четыре дня, когда его отыскал громадный орёл с преисполненным отчаяния письмом. Еще неделя ушла на бешеную скачку, когда, загоняя роханских коней насмерть, королевич — точнее, отныне уже король — нёсся на юг.

Развалины Минас-Тирита он узрел серым дождливым полднем.

Никогда — даже в волшебном прошлом — человеческое воображение не могло представить подобных размеров причинённого урона и подобной жестокости. Сложенные вместе таблички взорвались с ослепительной вспышкой. Исполинский огненный клуб и невидимые, но смертоносные лучи принесли горожанам молниеносную смерть и обратили древний город в пепел. Мостовые и развалины стен оплавились, покрывшись стеклянной коркой. Люди, животные, деревья были умерщвлены страшным образом. Они в мгновение ока превращались от страшной жары в твердый уголь, вспыхивали и исчезали. Не то, чтобы спасать — хоронить было некого: от жертв не осталось ничего — взрыв буквально испарил горожан. Через полчаса на оплавленные руины пролился черный дождь из кипятка, который даже не затушил пожаров.

Молодому гондорскому государю, оставшемуся в одночасье без стольного града, сообщили, что ничтожные остатки чудом выживших горожан стремительно гибнут. Без какой-либо внешней причины люди теряют аппетит, их охватывает горячка, затем начинают выпадать волосы. Появляются по всему телу багровые пятна, вроде ожогов от кипятка. Затем следует кровотечение из ушей, носа и рта и как следствие — смерть.

— Ваше величество, — деликатно кашлянув, обратился к нему воин личной королевкой охраны, — простите за то, что прерываю скорбные размышления, однако…

— Что? — вздрогнув повернулся к воину Араторн Второй.

— В развалинах дворца ваших матушки и батюшки всё обратилось в прах и оплавленные глыбы. Почти ничего не удалось отыскать.

— Почти?

— Да. Вот это совершенно не пострадало. — телохранитель обеими руками поднял завёрнутый в серый плащ тяжёлый предмет, положил на ноздреватый камень.

Араторн отбросил ткань и увидел шар, с первого взгляда кажущийся стеклянным.

— Палантир! — вырвалось у него.

Молодой правитель Объединённого Королевства Севера и Юга провел по шару ладонью и отдёрнул руку, когда в глубине холодного хрусталя замерцал холодный жёлто-коричневый клубочек. Мерцание усилилось, клубочек стал распутываться в нить. Она, в свою очередь превращалась в строки, на всеобщем языке, выплывавшие на поверхность палантира:

Араторну, недавнему королевичу Камнеземелья, ставшему моими стараниями королём, от Брана Учителя привет.

После уничтожения Кольца Всевластья, в шарах-дальновидах остался запас волшебной силы на один разговор. Предлагаю воспользоваться возможностью побеседовать. После чего дальновиды превратятся в ненужные куски стекла, которые можно будет просто выбросить. Для начала беседы достаточно некоторое время подержать шар в ладонях. Единственное моё условие — разговор должен протекать с глазу на глаз. Обращаюсь к Вашему величеству с надеждой на взаимное понимание, полагаясь также и на ваш разум.

Бран.

Араторн с омерзением скривился, замотал палантир в плащ и приказал спрятать в седельную сумку.

4.

Яр рассказывал Брану, Ясеню и Смуреню, как он с большим трудом выкроил один день при поездке в Чистоград и на Братское подворье для того, чтобы завернуть в Большие Смердуны.

Староста встретил его с распростёртыми объятьями. Потащил в баню сдороги и основательно отхлестал душистым веником. Затем они сидели в большой семикомнатной избе-новостройке. Там было дивно: светло, чисто, спокойно. Невообразимо чудесно пахло свежеиспеченным хлебом, копчёным салом и крепким чаем. Они неторопливо пили чёрное бархатное домашнее пиво, ели тушёное мясо с хрустящими малосольными огурчиками. За этим последовали всяческие салаты, а лишь затем, после передышки, старостиха внесла необъятный пирог к чаю.

— Не могу… — жалобно простонал Яр, однако староста бвл неумолим: «Ничего, сейчас по саду прогуляемся, утрясём, место и появится.»

Когда они неспешно прогуливались под яблонями, староста задумчиво говорил:

— Спасибо Брану, жить теперь вполне можно… Поставили мы тут чтыре барака. В двух поселили пожизненно воспитуемых и рабов из военнопленных, за ними, конечно, глаз да глаз требуется. Применяем их на тяжёлых работах. А в двух других живут отправленные на разные сроки перевоспитания. Ну вот, получаю, к примеру, сегодня пятнадцать лоботрясов, начинаю взращивать в них совесть созидательным трудом, себя, понимаешь, не жалея… Бывало, новички ерепениться пробовали, да мы народ простой, деревенский, сразу — по сопатке с размаху. И тут же доходит, знаешь ли… Зато одеваем их, кормим от пуза тем же, что сами едим, да и бараки вполне приличные. Мы ж не кровопивцы лешелюбские какие-то там. Урожаи теперь вдвое выше прежнего, скотом обросли. Треть для Рати отправляем и всё равно в амбарах полно. Пить бросили… А для чего, коли в жизни смысл появился? Детвора — учится, родители — трудятся. Смысл, Яр, это ж великое дело, скажу тебе!

А при прощании, когда Яр устраивался в повозке, набитой подарками смердуновцев Брану, староста умоляюще произнёс: «Только держитесь, братцы, не пустите сволочей сюда». И мотнул головой в сторону задорно вопящей стайки малышей.

— Значит, в Смердунах хорошо… — покивал Бран. — Денёк-другой бы там отдохнуть. По грибы выбраться…

Яр внимательно смотрел на Учителя. Тот здорово сдал за минувший месяц: впали щёки, несмотря на все усилия Ласуни, опухли веки. Внята рассказала, взяв с Яра клятву молчать, что три дня назад кухарка и она обнаружили Брана лежащим в беспамятстве. Час его не могли привести в себя. Учитель метался в горячке, произнося лишь жалобное: «Мама… мама…» А когда очнулся, тут же засел за незавершенные рукописи.

Яр вздохнул. Безусловно, надо что-то делать. Поговорить с Браном, насесть на него всем вместе, заставить заботиться о здоровье.

В углу шатра послышался странный шелест.

— О, проснулся палантир! — утомленно поразился Учитель. — Новый король Камнеземелья вызывать на переговоры изволит. Извините, братья, однако при свидетелях он не будет беседовать. Разумеется, обо всём потом расскажу вам. Но пока…

Бран жестом попросил Яра и Близнецов удалиться, и, подвинув шар-дальновид поближе, произнёс: «Приветствую ваше величество, короля Объединённого Королевства Севера и Юга!» В шаре возникло изображение, сначала мутное, затем ставшее совершенно отчётливым. Араторн Второй коротко кивнул, блеснув венцом, сухо ответил: «Привет и вам, о Бран, прозванный Учителем.»

Оба предводителя некоторое время молча смотрели каждый в свой шар, разглядывая один другого. Араторн отметил про себя, что он был ростом на целую голову выше Брана. Его крепкая шея, благородно посаженная голова, стройные и мужественные формы отлично сложенной фигуры явно выигрывали в сравнении с Браном, человеком среднего роста и совершенно заурядного телосложения. Однако крайне неприятным было для камнеземельского короля то, что он никак не мог избавиться от чувства уважительной настороженности, какое ему помимо воли внушал этот человек.

Первым заговорил Бран:

— Ваше величество, не сложилось ли у вас впечатления, что война губительна для наших народов?

Король покусал губу, ответил не сразу:

— Безусловно, в мире жить намного предпочтительнее.

— Тогда, быть может, мы придём к согласию и прекратим кровопролитие?

Араторн Второй сжал губы в тонкую линию, его ярко-голубые глаза (наследие матери-лешей) сверкнули яркой искрой, он мгновенно спросил:

— Вы знаете пути к миру? Я их пока не вижу.

— Но отчего, ваше королевское величество? Они же очевидны — заключение перемирия, приостановка боевых действий с обеих сторон, переговоры, обсуждение условий мира, подписание его обеими сторонами и честное соблюдение.

— Досточтимый Бран, — возразил Араторн с плохо скрываемым превосходством, — мир заключают между собой воюющие государства, а ваше Братство таковым не является. С точки зрения права и морали свободных народов вы — мятежники, стремящиеся свергнуть законные правительства, посягающие на частную собственность, свободу и жизнь людей.

— Я мог бы отметить, что ваше величество сначала упомянули частную собственность и лишь потом жизнь. — с едва уловимой насмешкой ответил Бран. — Но не буду придираться к мелочам. Правившие Рунью шайки казнокрадов, взяточников, насильников и головорезов, действительно были признаны «правительствами» со стороны лешелюбов и их заморскиих хозяев. Однако же теперь они потеряли весьма и весьма сомнительное право именоваться нашими правителями. Отныне Братство управляет страной, следовательно решает вопросы войны и мира.

— Что ж, — ледяным перезвоном прозвучал ответ короля, — Братство хочет мира. Чудесно. Как же оно собирается предварительно возместить весь ущерб, нанесённый вами свободным народам Заката? Без этого немыслимо даже обсуждать возморжность переговоров. Не собираюсь перечислять всех обид, боюсь их оглашение займёт не один день. Упомяну лишь дикарское уничтожение неведомым способом моей столицы Минас-Тирита.

Бран побледнел от гнева. Он открыл было рот, чтобы выдать отповедь Араторну, но сдержался. Провел левой ладонью по лицу, словно снимая севшую паутинку, затем улыбнулся:

— Если мы будем считаться обидами, боюсь список претензий Братства окажется во много раз длинее. Стоит ли, говоря о мире, перечислять то, что мешает его заключению?

— Но как же мы забудем о причинённой вами боли? Как смиримся с памятью о ней? Даже сам Чёрный Властелин не смог нанести нам столь коварным способом столь болезненных ран. Надо родиться в Гондоре, чтобы ощутить весь позор подобного мира. Вы, уважаемый Учитель, к своему несчастью, не родились в одной из свободной стран Заката, — хотя заслуживаете это, уверяю вас, — и не можете полностью осознать и измерить боль и унижение, которые причинили Соединённому Королевству.

— А разве так называмым «свободным народам Заката» безмерное чванство, которым вас заразли лешие и водяные, не затмевает глаза? Вы, видя нашу жестокость умудряетесь не замечать собственного бездушия и причинённых вами страданий. Не мудрено: ведь лешие приучили вас считать народы Восхода стадами низших существ, более близких скоту, нежели людям. «Они — всего лишь рабы Чёрного Властелина, тупые и безропотные»…

На некоторое время воцарилось молчание. Наконец Араторн Второй вздохнул и сказал, потирая подбородок:

— Братство выдыхается. Да, благодаря беспримерным дарованиям Брана, оно смогло нанести нам очень болезненые удары, признаю. Но не можете же лично вы с вашим воистину удивительным умом не понимать того, что Братство обречено. За нашей спиной стоит заморский Валинор, мир водяных и леших с его неисчерпаемыми силами. Да и здесь, у нас в Средиземье большая часть жителей — не на стороне Братства. Вам не победить, что мы оба сейчас ясно понимаем… Но каковы же мирные условия Братства?

— Гм, полагаю, ваше величество несколько самоуверенны… В Рати Братства сейчас четыре тысячи добровольцев и около двенадцати тысяч призванных. Полагаю, нет смысла говорить об их храбрости и стойкости, которыми шестнадцать полков с лихвой возмещают нехватку боевого мастерства. В Нашем Мире еще десятки тысяч готовы подхватить оружие павших ратников и заменить их в строю. Они беспрерывно пополняют и будут пополнять Рать. Или хотя бы биться в союзе с ней. Умбар, ваше величество, Кханд, Дунланд — вспомните о них… Так что говорить о том, что силы Братства тают, преждевременно. Мы утомились, но не изнемогли. Да, у лешелюбов перевес в вооужениях. Однако и мы оказались способными оснаститься. Более того — изобрести новое, прежде не используемое оружие. Конечно, вы перенимаете его, но прежде, чем успеваете сделать это, мы ощутимо треплем им ваши войска. — «Минас-Тирит уничтожен чудовищным взрывом!» — возмущается ваше величество в скорби и гневе. А твёрдо ли вы убеждены, что у Брана Учителя нет в запасе ничего подобного? А уверены ли, что сами ваши покровители, водяные и лешие, неуязвимы в их заморском логове? И, наконец, главное: не думалось ли вашему величеству о том, что, падая в могилу, Братство, которому нечего терять, утянет туда же врагов? О том, что победителей в войне не будет? О том, что у вас не останется подданных?

Араторн Второй непроизвольно закусил губу: Бран прочёл мысль молодого короля, которую тот старательно загонял вглубь сознания.

Овладев собой, правитель Соединённого королевства спросил: — Хочется узнать условия предполагаемого мира.

— Первое: возврат к границам государств и народов, существовавшим до начала Войны Кольца и признание этих границ вечными и нерушимыми. Второе: полный отказ леших и лешелюбских держав Заката от какого-либо вмешательства в дела народов и государств, входивших прежде в Чёрный Союз и ответное невмешательство последних в жизнь ваших стран. Третье: полное право всех, нежелающих жить нашими порядками, переходить к вам и наоборот. Четвёртое: роспуск всех вооружённых сил с обеих сторон и отказ от решения спорных вопросов силой.

— Миру на таких условиях, — твердо и раздельно выговорил Араторн, — предпочитаю лечь в могилудаже в общую, бок о бок с Браном.

— Возможно, у вашего величества имеются собственные соображения?

— Брану, его ученикам и еще сотне человек по их выбору даруется свобода и право проживания в любом месте вне Руни. Остальные служители тьмы и зла безоружными сдаются силам добра и света без всяких условий. Обещаю, к сдавшимся будет проявлено обычное для нас милосердие.

Бран смертно побледнел.

— Предательство? — произнёс он с тем же, что и собеседник. выражением. — Подлость? Никто из Братства на это не способен. Жаль, что не удалось договориться.

— Жаль.

— Прощайте, ваше величество.

— Прощайте, Бран.

Шар-дальновид налился тёмным багрянцем, помутнел и остался таким навсегда.

5.

Дружинный Хмара и отрядный Водь спешились. Почти полдня в седлах! Пока старый Водь, бурча что-то грубовато-ласковое, тщательно осматривал лошадей и привязывал их у крыльца, Хмара прошелся, разминая ноги, до колодца и назад.

Собственно, поначалу дело казалось ясным, как летнее солнышко, особого разбирательства не предвиделось. В деревушке Крысюки стояли три пехотных отряда. Дозор и прикрытие в общем-то безопасного направления, откуда появления врагов не предвиделось. Бран распорядился давать такие задания недавно исцелённым и вновь вставшим в строй после ранения: — «Пусть братья отдохнут немного, еще успеют топорами намахаться!» Однако же под Крысюками всё пошло наперекосяк. Почтовый воронок принёс оттуда записку: — «Замечена конница врага, около ста копий». Дозору отдали приказ в бой не лезть, себя не открывать, отступить, не теряя из вида врага и ожидая подкрепления. Но распоряжение не было выполнено. Налицо — вопиющее нарушение главного правила Братских Ратей: беспрекословного и мгновенного повиновения приказам военачальников. Хмару направили для краткого разбирательства и строжайшего наказания виновных.

Но уже в дороге Хмара понял, что всё обстоит куда сложнее. Ратники выведали, что вражеские всадники движутся прямо к беззащитным обозам и лечебницам. Последствия было нетрудно предугадать. Единственный пригодный для конницы путь пролегал вдоль речного обрыва. С другой стороны круто вздымались поросшие скользкой травой склоны холмов. Другого пути у неприятеля не было. Убедившись в этом, ратники затащили в кусты на вершинах холмов телеги с соломой, затаились, в ожидании противника. Когда они увидели, что на дороге появились конники под чёрным вымпелом с белым деревом и семью звёздами, солома была подожжена, повозки столкнуты вниз. Сколько недругов было снесено в реку с обрыва бешено несущимися пылающими таранами, трудно сосчитать. Оставшиеся мало что успели сообразить. Ратники обстреляли их из кустов из луков и самострелов, а затем дружно бросились в атаку с копьями наперевес. Потери врага в итоге составили сто шесть камнеземельцев и одного вастака-проводника убитыми. Взята добыча: оружие, доспехи, семнадцать коней и знамя. Из наших двое ранены тяжело, двенадцать — легко. С одной стороны — победителей не судят, три десятка пеших одолели сотню конных, это вам не кошка чихнула. С другой — закон есть закон, налицо ослушание и самовольство, коих поощрять и поважать никак нельзя. Так что прикажете делать? Наградить перед казнью? Казнить по награждении? Тьфу, пропасть!

— Ждут парни, брат дружинный. — доложил Водь. — За избой построились.

Хмара вздохнул. Ну, вот почему послали именно его? Дали бы под начало самострельщиков, да бросили на взятие какого-нибудь моста… Хотя, с другой стороны, должен же кто-то и здесь разобраться.

Они стояли в три ряда по росту и смотрели дружинному в глаза, не отводя взглядов. «Утренняя Луна! — подумал Хмара. — Опытных-то всего… три… пять… нет, всё-таки семь бойцов. Из тридцати трёх. Остальные — мальчишки. Ну конечно, совсем сопляки. Вот этот белобрысый малорунец, к примеру. Усы, видно, безуспешно пытается отпустить, подражает бывалым. А этот нескладный верзила… Сколько ему? Лет семнадцать, поди. Вымахал на голову выше меня, а плечи толком не развернулись. Двойной паёк ему надо, тогда настоящим богатырём станет. Что же с ними делать?!»

Молчание затягивалось.

— «Ну да. — сумрачно подумал Хмара. — Конечно. Разумеется. Следовало ожидать. Любое наказание мы примем беспрекословно и с готовностью, но виноватыми себя не считаем.»

Белобрысый быстро переглянулся с верзилой. Тот едва заметно кивнул, набрал воздуха в грудь и рявкнул:

Над нами пусть кружат вороны,

Туман и тучи, мгла кругом —

Непобедимые знамёна,

Неодолимые знамёна

Всё так же реют над полком!

Белобрысый подхватил неожиданно высоким голосом:

Всё так же плещутся над ратью

И осеняют нашу рать.

Пусть судьбы наши хрупки, братья,

Пусть жизни наши, кратки, братья,

Но будет Рунь века стоять!

— Отставить. — вяло сказал Хмара.

Запели все. Строй дружно ударил коваными подошвами сапог по утоптанной земле, отбивая такт сочинённого Видимиром Обстоятельным марша:

Забыты кровь, мозоли, раны.

Ушла усталость, голод стих!

Мы помним лишь заветы Брана,

Мы знаем лишь приказы Брана

И тотчас выполняем их!

Хмара покосился на стоящего слева и чуть позади Водя. Лицо старого воина просветлело, утратило всегдашнее «отрядное» придирчивое выражение. Он не совсем в лад, но вдохновенно подпевал:

Тяжка военная работа,

Но нет нам жизни без неё.

Шагает Братская пехота,

Чеканит шаг наша пехота,

И разбегается вражьё.

Дружинный вздохнул и его голос вплёлся в хор:

В степи под пылевым покровом,

В раскисших от дождя холмах

Подошв солдатских топот ровный,

Полков железных топот ровный

Врага повергнет в дикий страх.

Пройдём мы сквозь огонь и воду

Сквозь жёсткий снег и едкий дым

Добудем счастье и свободу

Добьёмся счастья и свободы

И победим! И победим!

6.

— Не зря ночь не спал! — тихо и устало говорил Бран. — Вот, закончил, наконец-то… Представляешь, учебник для чистоградских обучалищ…

Он, шлёпнул ладонью по обложке пухлой рукописи повернулся к Яру Хмурому и замер. Тот безмолвной статуей стоял во входном проёме шатра, по тёмным щекам медленно текли слёзы.

— Что? — прошептал Бран. — Кто?

Яр тяжело, словно держа в руке пудовую гирю, поднял сжатый кулак, из которого торчала смятая бумага. С трудом разомкнув пальцы, молча отдал её Учителю. Это было донесение отрядного Водя.

— «Простите за горькую весть, не знаю, как писать…

В день продолжник с отрядом самострельщиков я возвращался с задания по Сухой дороге. На третьей версте у брода через речку Хилую мы обнаружили восемь повозок. Они выехали из Плывухи предыдущей ночью и должны были прибыть в Сурково сегодня утром. Но, очевидно, произошла какая-то задержка, так что рассвет застал их на броде. Там поезд и подвергся нападению с воздуха. Сначала уничтожили коней, потом были расстреляны сорок два ребёнка, которых отправляли на учёбу в Чистоград. По стрелам, извлеченным из тел, и по меткости попаданий можно уверенно утверждать, что налетели орлы с водяными и лешими на спинах. Все раны нанесены в сердце. Погибла сопровождавшая ребят Мста Упрямица.

Плачем вместе с тобой, Учитель. Умоляем, пошли нас в бой, и позволь не брать пленных!

Твои братья из Третьей дружины самострельщиков.»

— При… привезли… — хрипло выдавил Яр из пересохшего горла. — Здесь…

Бран отстранил его, пошатываясь выбежал из шатра. На сходной площадке стояли повозки окружённые быстро увеличивающейся толпой воинов. Ратники расступились перед Учителем. Тот приблизился к первой повозке, откинул зелёный плащ с бледного лица Мсты.

— Дочка, да как же так… — беззвучно прошевелил непослушными губами. — Как же я… как же мне теперь…

Склонился и поцеловал Мсту в ледяной лоб. Когда Бран медленно выпрямился, тяжело и хрипло дыша, глаза его полыхали ртутным блеском.

— Правильно, что не вынули стрелы из детских сердец. — раздельно выговорил Учитель. — Пусть братья пройдут мимо повозок, увидят всё, пусть простятся с Мстой.

И вдруг закричал, потрясая сжатыми кулаками: — Памятью матери своей, памятью Мсты, памятью этих детей, памятью всех павших братьев, жизнью своею клянусь воздать за всё! Изгоните меня из Братства, презирайте, плюйте на меня, если лешие и их холуи не заплатят за это!

Бран рухнул навзничь. Яр и прочие Ученики бросились к нему, подняли на руки, унесли в шатёр. Ратники взревели.

7.

— Готовы? — спросила Внята Тихая.

— Так точно, сестра. — коротко ответил Быль Топотун. — Ждём лишь приказа.

Внята протянула ему запечатанный свиток. Топотун сорвал печать, прочёл, задумчиво хмыкнул, кивнул.

— Сколько потребуется времени?

— Час. Главное, чтобы вражьи орлы не обнаружили и не налетели…

— Вряд ли. — Внята огляделась. — Мгла продержится ещё долго, в такую погоду они не летают. Приступайте.

Топотун надул щёки и изо всех сил дунул в костяной свисток. Почти сразу же послышался шум и из затянувшей всё вокруг пелены тумана стали появляться одевающиеся на ходу люди. Они торопливо построились у стены высокого и длинного дощатого сарая.

— Настал наш час. — громко объявил Быль. — Вспомните, чему вас так долго и тщательно учили, действуйте быстро слаженно и чётко, братья.

Строй рассыпался, завизжали вырываеме из досок гвозди, затрещали подпорки. Стены сарая рухнули, являя взорам тёмную массу его содержимого.

— Сейчас будет опасно. — предупредил Быль. — Лучше отойти.

Внята лишь отрицательно покрутила головой: — В чём опасность?

— В той большой землянке стоят пятиведёрные стеклянные пузыри с кислотой. Много, полторы тысячи. Из горлышка каждого тянется трубочка. Сейчас повернут колесо — ого, скрипит, значит, уже поворачивают! — и в каждую бутыль посыплется серый порошок, доставленный робами. Что-то вроде железных опилок, но точно — не железо. Лучше к землянке в это время не подходить, в горле будет жечь со страшной силой. Кислота забурлит и из неё начнёт выделяться особый лёгкий воздух. По трубочкам он потечёт вот в эту трубу, а из неё — в оболочку, надувая её.

Послышалось громкое шипение. В тумане зашевелилась, начала расти огромная округлая туша. Внята подошла к ней вплотную, потрогала рукой пропитанную каким-то пахучим составом, распираемую изнутри «лёгким воздухом» шёлковую харадримскую ткань. Шёлк с шорохом расправлялся, поднимался вверх, приобретал очертания огромного шара. Многочисленные шёлковые канаты шли от шара к лежащеё под ним лодке-корзине, сплетённой из ветвей молодой рунской ивы.

— Загружайте. — распорядилась Внята.

— Да ведь шар еще не наполнен…

— Пока загрузите — наполнится.

Она придирчиво проследила за тем, как с бесконечными предосторожностями в лодку-корзину были перенесены и старательно закреплены в особых гнёздах по правой стенке шесть небольших чёрных бочонков. По левой стенке в таких же гнёздах установили бутыли с кислотой.

— Где продовольствие?

— Несут. — ответил Топотун. — Да вот оно, в холщовых мешочках. Двухдневный запас на двоих. Укладывайте, братья. А кто полетит?

— Я. - сказала Внята.

— И?..

— Я.

— Но…

— Выполняй, брат. Знаешь же — приказ не обсуждается.

Распёртый «лёгким воздухом» шар висел над корзиной, удерживаемый верёвками, привязанными к вбитым в землю кольям.

— Ещё немного — и можно отправляться. — доложил Топотун. Он сомнением поглядел на Вняту. — Пойми правильно, сестра, не хочу обидеть, но… Хорошо ли представляешь, что тебя ждёт? Готова ли к полёту?

— Не знаю… — ответила Внята. — Только вот выбора уже нет.

Она влезла в корзину, осмотрелась: — Что тут?

— Тёплые вещи. — ответил Быль. — Там наверху может быть зябко.

— Спасибо. Что ж, будем прощаться. Вы свою службу выполнили образцово, низкий поклон за это от всего Братства. — сказала Внята. — Собирай всех и уходите к Чистограду, через день-два сюда подойдут лешелюбы. Позаботьтесь о моём коне. Прощай! Режьте привязи!

Быль махнул рукой, одновременно ударила дюжина топоров, перерубая верёвки. Шар взмыл вверх, увлекая на натянутых шёлковых канатах поскрипывавшую плетёную лодку.

— А Бран уже в Чистограде? — крикнул Топотун вслед исчезающему в тумане шару.

— Нет больше Брана. — послышался удаляющийся голос Вняты.

— Нет Брана?! — беззвучно прошептал Быль.

Шар вынырнул из тумана, быстро набрал высоту и, влекомый ветром, полетел на закат. Внята надела шерстяную одежду, уложенную в корзину, натянула вязаную шапочку. Она достала сложенный вчетверо большой лист бумаги, развернула его на коленях, поводив карандашом над извилистыми синими линиями рек и коричневыми разводами гор, отметила начало пути.

Земля выглядела сверху настолько непривычно, что Внята родившаяся и выросшая в равнинной Руни и ни ни разу не бывавшая в горах, поначалу не отрывала завороженного взгляда от проплывавших далеко внизу лесов, полей и речушек. Но потом, устав, легла и почти сразу уснула.

— Война — войной, а обед — по расписанию. — пробормотала она, проснувшись и нашаривая рукой холщовый мешочек с едой.

Первые сутки полёта прошли спокойно. Ночью ей показалось, что шар несколько снизился. Внята осторожно засыпала в стеклянную бутыль с кислотой серый робский порошок. В бутыли забурлило, «лёгкий воздух» по трубочке потёк в шар. Когда бурление прекратилось, Внята выбросила бутыль с помутневшей жидкостью из лодки и удовлетворённо хмыкнула, заметив, что шар уверенно пошёл вверх.

Утро вторых суток застало Вняту над Великой Рекой (Андуином). Она довольно долго определяла в каком именно месте находится шар, наконец провела по бумаге карандашную черту. Больше всего она опасалась встречи с орлами, однако водяные и лешие, очевидно и предположить не могли, что неприятель появится в этих местах, да ещё в воздухе. Лишь однажды неподалёку проплыла стая диких гусей, медленно помахивая крыльями.

Зато ночь приготовила Вняте жестокое испытание. Спать ей не пришлось — холод одолевал до крупной дрожи, несмотря на вторую шерстяную накидку, надетую поверх первой. Внезапно Внята испугалась до того, что забыла о холоде: ей показалось, что шар падает, что вот-вот корзина ударится о землю, которая была совсем рядом. Приглядевшись, Внята поняла свою ошибку. Шар не потерял высоты, он просто пролетал над Мглистыми Горами, в скалистые вершины которых действительно могла врезаться плетёная лодка-корзина. Непослушными пальцами Внята Тихая срывала крышку с бутыли, ссыпала порошок в кислоту, дожидалась, пока «лёгкий воздух» уйдёт в шар, выкидывала бутыль и приступала к следующей. Когда не оставалось ни одного стеклянного пузыря шар поднялся в облака, некоторое время находился в непроглядной сырой и холодной мгле, затем вынырнул над облачным одеялом.

— «Наверное никто из людей не видел туч под ногами… — безучастно подумала Внята. Поражаться этому зрелищу и любоваться им уже не хватало сил, из ушей и носа пошла кровь, заледеневшие пальцы не гнулись. — Пролетаю сейчас над страной мохноногих карликов… Один из них донёс Кольцо Чёрного Властелина до Огнедышащей Горы, где оно и погибло. А вместе с ним — всё волшебство Нашего мира. Зато сами мохноногие получили возможность сколько угодно жрать колбасу, вдосталь пить пиво, безмятежно курить табачное зелье на крылечках своих нор. Вот оно, счастье коротышек-недоумков… Хорошо бы опростать им на головы один из бочонков… Нет, нельзя, слишком мало чёрного содержимого, всё должно достаться водяным и лешим. Они-то думают, что за морем их не достать…»

Прошло еще несколько часов. Внята почувствовала себя совсем плохо, поднесла к губам баклажку с огневухой, заставила себя опустошить её несколькими глотками.

— «Мерзость! — брезгливо содрогнулась Внята. — Но на какое-то время этого должно хватить. Говорят, согревает…»

Подползла к бочонкам, бережно вынула из плетёного гнезда маленькую просмолённую пузатенькую тушку, вытащила пробку, положила на край корзины. Из бочонка тонкой струйкой посыпалась наружу чёрная пыль. Это был обнаруженный по указанию Брана, привезенный из ущелья Унхольчу и перемолотый в тончайший порошок яд великанской паучихи Унголианты. Опустевший бочонок полетел вниз, Внята беззвучно посмеялась, представив себе, как отравленная посудина хлопнет по башке какого-нибудь мохноногого недомерка и что будут по этому поводу говорить его туповатые соотечественники. Когда все шесть бочонков были опустошены и выброшены, сплошное одеяло туч под шаром выглядело грязно-серым и чернело с каждым мгновением. Бран, как всегда рассчитал все совершенно безошибочно. Ужасный яд попал на большую площадь туч, они перемешивались, заражая друг друга, ветер гнал их всё дальше на закат. Тучи пролетят над морем, набухнут и прольются смертоносным всеистребляющим дождём, оказавшись над заморским обиталищем водяных и леших, над ненавистным и проклинаемым Валинором, где остроухие считают себя неуязвимыми. Что ж, недолго им заблуждаться! «Ни один человек никогда не сможет достигнуть валинорских берегов!» — чванливо повторяли они. И не надо! Достигнет посланная Братством кара.

Внята закашлялась. Наверное, какая-то убивающая пылинка всё же осталась в лодке. Однако теперь это было уже не важно, как не имело значения и то, что шар начал медленно снижаться. Задуманное Учителем было исполнено, можно было не заставлять себя жить. Внята сползла на плетёное дно корзины, в её широко раскрытых стекленеющих глазах, отражалось ледяное солнце заоблачных высот.

8.

Вчера утром в столицы всех лешелюбских «держав» Заката прибыли орлы. Они принесли строжайший приказ Араторна Второго прибыть к нему на совещание. Убедительной причиной неявки признавалсь только скоропостижная смерть. Проклиная всё, «независимые правители» громоздились на спины пернатых хищников. Преодолевая тошноту и головокружение (далеко не сегда успешно), страдая от высотобоязни и боли в заложенных ушах, они неслись в заоблачной выси к назначенному месту: водопадам Рэрос на реке Андуин.

Король Араторн Второй прибыл на назначенное место последним. Он выглядел хоть куда — подтянутый, изящный, словно и не проделал такого же изнуряющего воздушного пути, как и прочие. Еще бы — всё-таки полулеший по материнской линии. Повелитель Соединённого Королевства Севера и Юга пренебрежительно оглядел перекошенные зелёные физиономии холуйствующих перед ним «самодержцев» и усмехнулся уголком рта.

— Я созвал вас столь срочным образом, — начал он, — дабы уведомить об исключительно важном событии. Сегодня завершается война с мятежными исчадьями зла и мрака, восставшими на восточных окраинах.

Собрание загудело.

— Да, да! Вы не ослышались, государи мои, именно так. Договорённость достигнута. Согласно ей и выполняя её, Бран исчез. Оставшись без своего Учителя, Братство откатилось в Зазныбье. В свою очередь наши союзные армии прекратят боевые действия в Рунских, Кхандских, Дунландских и Умбарских землях и вернутся домой.

— Как же так? Сейчас, когда мы побеждаем мятежников!

— Мы их не побеждаем. — Араторн цедил слова сквозь зубы. — Ещё не остыли оплавленные развалины моей столицы, процветавшей две тысячи лет. Я ещё не оплакал отца и мать сожженных в ней заживо. Непонятно, что творится в Валиноре, но, судя по всему, нечто ужасное. Поэтому никакой помощи оттуда ждать не приходится. А ведь она была нашим главным упованием! Орлы боле не поддерживают нашего наступления с воздуха. Умбарские морские разбойники хозяйничают в море и на побережьях. Кхандцы опустошают набегами южные окраины. Занозой сидят в теле королевства дунландцы. И, наконец, очень неприятно выжидает своего часа Харад. Да, государи мои, враг обескровлен, но мы — не менее, неприятель при смерти, однако мы — также. Нужна ли победа, которую некому будет праздновать?

— Но что случилось с Браном? Как это — «исчез»? Где он, ваше величество?

— Не знаю. — жёстко сказал Араторн Второй.

— А не обманет ли он? Не вернётся ли к Братству?

— Нет. Ибо тогда и мы не будем соблюдать соглашений и возобновим войну. А мятежники остро нуждаются в мире. Не менее нашего. Хочу заметить, государи мои, что королевское решение, о котором вы только что узнали, не обсуждается. Обсудить можно лишь наиболее приемлемые пути его исполнения.

9.

Закончилось скорбное молчание, которым помянули память павших вчера Близнецов. Дрогнувшим голосом Яр попросил собравшихся на Совет сесть.

— Сказать… — хрипло попросил Славута Рьяный, встал, вцепился в ворот рубахи, потеребил. Деревянная пуговица оторвалась, упала, покатилась по столу. — Мы все знаем, что такое Братство. Это начало. Это завтра. На нас с надеждой смотрят все страны Восхода. Мы все — воины правого дела. Мы отдали Братству всю свою жизнь. Мы отдали ему любовь, веру и надежду. И созданное братьями и сёстрами, принадлежит, по сути дела, уже не им… не нам… Это достояние всех жителей Восхода. Один из главных заветов Учителя гласит: земля должна принадлежать тем, кто на ней живёт и работает. Вторая заповедь — жить и работать люди должны по своим обычаям и нравам. Вот что самое главное для нас — борьба за право трудно жить по-своему, а не беззаботно вымирать по-чужому. И если мы хотим, чтобы завтра пришло, надо решить правильно, даже если это «правильное» — отступать.

Славута замолк, опустив веки. Лицо его побледнело, щека дёрнулась: — Нет, не знаю, не вижу, как… У Брана бы спросить…

Он сел обмякший и жалкий.

Все безмолвствовали. Молчали старые усатые ратники, помнившие еще Войну Кольца. Молчали мастера, отлично знавшие, что такое их труд, и чересчур хорошо ведавшие, что будет с той частью Руни, которую по договору покинет Братстсво. Молчал, громко сопя и потупившись, Шайхар. Молчал Ингхель. Молчали приехавшие из Зазныбья на Совет Зор и Славута — последние из Учеников, которых Братство считало считали самыми ответственными.

Яр прекрасно понимал, что все думают. Очень не хочется отступать. Немыслимо жалко потраченных сил и пролитой крови. До слёз жаль людей, которые не захотят оставаться под лешелюбами, которым предстоит брести в Зазныбье и там обустраиваться. А ему — решать. Ох, до чего же это невыносимо — принимать решение! Ведь он же — не Учитель. Он может и ошибиться, хотя не имеет на это права. Да, решить и объявить всем громко и спокойно, что все будут делать. Нечеловеческая ответственность перед самим собой и всеми, кто в тебя верит. Страх, ужас, боязнь ошибиться, а потом корчиться от нестерпимого стыда, шипя себе: «Дурак! Безмозглая тварь!»

— «Решай!» — приказал себе Яр.

Он встал и глубоко вздохнул: — Славута предлагает сделать правильный выбор. А как иначе? Только вот нет его, выбора-то. Все уже выбрано за нас судьбой. И уход Брана — тому подтверждение. Ведь Бран не ошибается… Уж простите меня, но раз сейчас вы доверили мне право решать самостоятельно, то…

Повисло короткое молчание.

— …отступаем. — тяжело уронил Яр.

— Знаю, что и для урукхаев Братство выделит земли. — прохрипел Шайхар. — Уверен, что наших баб и мелюзгу там никто не обидит. Пэтому и отдал орде приказ об откочёвке в Зазныбье. Туда же отвезут щенков варгов и их молодняк. Только вот ни один мой воин и ни один взрослый варг не попятятся! А чтобы никто не обвинил Братство в нарушении договора, мы объявим, будто подняли мятеж, перестали вам подчиняться и откололось от Рати. В это легко поверят — ведь мы же необузданные дикари, х-ха!

— Что задумал, необузданный? — угрюмо полюбопытствовал Яр.

— Длинными ночныии переходами, прячсь днём от лешелюбов и не вступая в бой, кинемся к Мглистым горам. Есть там мало известный перевал, о которм говаривал отец. Переберемся через хребет, а там лапой подать до страны мохноногих карликов. Попробуем, каковы они на вкус. — Шайхар оскалил крепкие жёлтые клыки.

— Оттуда никто не вернётся. — предостерег Ингхель.

— Да! — рыкнул чёрт. — Эо будет последняя охота Шайхара! Зато — какая славная! Она стоит смерти!

— Что ангмарцы? — Яр в упор посмотрел на Ингхеля.

— Мои люди верны Братству. Согласны отступить, поселиться на окраине Зазныбья и исправно нести пограничную службу. — ответ Ингхеля был как обычно чёток и исчерпывающ.

— Пехота?

— Отойдем.

— Конница?

— Подчиняемся…

10.

— Ах, мои маленькие лешелюбчики, — облизывая клыки, шипел на ломаном всеобщем языке Шайхар, — ах, мои мохнолапенькие, до чего ж вы мне по вкусу, х-ха! Даже сырые, а уж зажаренные или копчёные, так даже слов нет! Вот и займёмся копчением да жареньем. Хотя да, ваши норы так просто не поджечь, под сырой землёй живёте, недомерочки.

Он огляделся. Отряд чертей захватил одиннадцатую по счёту деревню Хоббитании, в которой, как и везде их не ждали. Хотя слухи о вторжении стремительно распространились среди хоббитов, покидать насиженных мест они не спешили. Сказались долгие годы спокойного, безмятежного сосисочно-пивного и табачного благополучия. Всякий раз всадникам Шайхара никто не оказывал сопротивления.

— Сытые кролики! — порыкивал вождь чертей. — Даже тошно давить таких!

Шайхар уставился на толпу перепуганных, жмущихся друг к другу упитанных карликов. Заметил, что в ней только взрослые. Ага, значит детвору попрятали в укромных уголках своих нор, запретив высовыать носы. Надеются, что чертям будет неудобно, согнувшись в три погибели, обыскивать подземные жилища, которыми так славилась Хоббитания. До чего же тупы! Никто и не собирается лазать по их семейным закоулкам. В запасе у шайхаровых ребят совсем иное развлечение. В его предвкушении черти ухмылялись.

— Ладно уж. — внезапно благодушно сказал Шайхар. — Перепугались? Что, и впрямь думаете, что вас жрать будут? Ну, люблю постращать, грав у меня такой. Но продовольствие отряду, действительно, требуется, его мы в деревне возьмём, уж не взыщите. Даю полчаса на то, чтобы половина ваших кладовых была вынесена на площадь и сложена у моих ног. После чего клянусь памятью отца, всех сдавших хлеб, сыр, мёд и прочее отпущу домой, волоска на лапах не тронув. Время пошло.

Хоббиты разбежались и вскорости перед Шайхаром начала расти груда бочонков, мешков, крынок и корзин. Когда выкуп был собран, Шайхар еще благожелательнее объявил: — Что, хоть кто-то пострадал? Нет? Вот видите — слово урукхая прочней стали: сказано — сделано. Расходитесь.

Когда карлики метнулись врассыпную, вожак бросил через плечо помощнику с большим рубцом на щеке:

— А теперь — как всегда!

Послышался жуткий рёв это трубила входившая в деревню пара мумаков. Сидевшие на их спинах погонщики направляли серых великанов на горбящиеся травяными холмиками крыши подземных круглооконных хилищ. Свернув хоботы в кольцо и мерно покачивая бивнями, мумаки неспешно восходили на крышу, та с треском обрушивалась, хороня под обломками истошно верещащих недоросликов. Черти хохотали до слёз, приседали, хлопали друг друга по закованным в кольчуги спинам, тыкали пальцами в сторону мумаков. Мумаки с той же неторопливостью взбирались на следующий зелёный холмик, оседавший под их тяжестью.

— Какой я честный… — сокрушенно вздохнул Шайхар. — Аж самому противно. Сказал — отпущу по домам и отпустил.

Окружавшие его черти зашлись в новом приступе смеха. Даже варги неумело растягивали пасти в жутких улыбках.

Когда деревня была разрушена, Шайхар воскликнул: — Самое сладкое в мире — это месть! Получите же за всё: за кольцо Чёрного Властелина, за оскопление мира по своему подобию, за погибель урукхаев, за Учителя людей!

— Не обожраться бы сладкого, вожак. — предостерегающе заметил подбежавший к нему чёрт. — У балки замечена роханская конница.

— Собирайте припасы и отходим. — скомандовал Шайхар. — Рано умирать, мы только начали наводить здесь порядок. Да, и мумаков осмотрите, не поранили ли ног. Надеюсь, зверюги еще не раз понадобятся…

Послесловие

Ласуня несла в привратную комнатку горшочек с тёплой просяной кашей на сливочном масле..

Сразу после памятнго Совета, когда Братство решило принять условия врага и отступить в Зазныбье, кухарка попросила разрешения переехать на Братское Подворье. Славута Рьяный воспринял её просьбу с бурным восторгом:

— Собирайся, дорогая наша! Завтра же с утра и поедем! Будешь мою учёную братию пирожками подкармливать. А то знаешь, они всё о духовной пище разглагольствуют, а за обе щеки норовят телесной навернуть!

Так Ласуня оказалась на Подворье. Молодые бородачи — звездочёты и растениеведы, зверознаи и землеписцы, вычислители и измерители — встретили её так радостно, что на какое-то мгновение даже притупилась боль, вызванная уходом Учителя. Ей выделили спальню на втором этаже угловых покоев, а под кухню отвели просторное помещение с печью при Столовой Палате. Там Ласуня разместила всю свою утварь, там же предложила поселиться Рыжему и Карру. Но пёс и ворон облюбовали крохотную комнатку в привратной башне. Славута тут же рапорядился устроить удобные места для их ночлега, приказав, чтобы никто туда не входил и не мешал друзьям Брана. Иногда в лесу раздавалось призывное скрипучее уханье, тогда пёс и ворон покидали Подворье, чтобы поговорить с древопасом. Но по большей части Рыжий целыми днями лежал на подоконнике и, не отрываясь, смотрел на дорогу, ведущую к Подворью. Карр примащивался рядом, прижимаясь к собачьему боку.

В точно таком же положении Ласуня застала друзей и сейчас.

— Поели бы… — предложила она, раскладывая по глиняным плошкам упоительно пахнущую кашу. — Всё хозяина ждёте, ребятки? Эхе-хе…

Рыжий вяло лизнул её руку.

— Яр Хмурый прислал свою книгу об Учителе. — сказала Ласуня. — «Прямое Слово» называется. Здесь будем печатать. А еще вместе с книгой письмо от Зора получили, в Чистоград зовёт. Пишет, что города не узнать, какой красивый стал. Или, может, в Большие Смердуны на лето съездим, а?

Она замолчала. Внезапно ей вспомнился сегодняшний сон. Неприятно чёткий, словно и не сон вовсе, а явь. Ей привиделось, будто между холмами дотлевали огромные погребальные кострища. От них поднимались в серое хоббитанское небо последние струйки смердящего горелым мясом дыма. Это было всё, что осталось от Шайхара, его пятидесяти девяти бойцов, стольких же варгов и двух харадримских мумаков.

Приложение

Полярная Звезда

Андрей Черкасов

ВЕЛИКАЯ ЛОЖЬ ПРОФЕССОРА ТОЛКИЕНА

http://zvezda.ru/prn_264.htm

При использовании материалов сайта ссылка на сетевой журнал «Полярная Звезда» zvezda.ru обязательна

12.07.2004

На самом деле истинный смысл трилогии «Властелин Колец» отражен в сцене, когда в день годовщины гибели Кольца Всевластья Сэм обнаруживает лежащего без сознания Фродо Бэггинса.

«…Фродо лежал откинувшись, судорожно сжимая цепочку с жемчужиной [жемчужина заменяла сгинувшее Кольцо], и был, как видно, в бреду.

— Навсегда оно сгинуло, навеки, — повторял он. — Теперь везде темно и пусто».

Это одна из самых сильных и трагичных сцен эпопеи. Не смотря на ее краткость и проходной характер, именно в ней заложен ключ к пониманию того, о чем на самом деле хотел рассказать английский профессор. Ведь повествует она совсем не о хоббитах и эльфах, драконах и троллях, не о волшебстве и магии и не о походах и битвах.

И даже не о победе добра над злом, не о торжестве справедливости, красоты и мудрости. Рассказ идет совсем о другом. На самом деле произведение «Властелин Колец» — это книга Утраты, это произведение о завершении Золотого Века. Когда-то в мире присутствовал Абсолют, он соседствовал с каждым, дышал общим воздухом, Именно его наличием объясняется вся Магия, Красота и сакральный Смысл Средиземья, которые мы чувствуем, читая это произведение. Но к концу книги прекрасная эпоха уходит, чьей-то волею безвозвратно утрачивается.

Поэтому и мучается Фродо, потому что Великий Смысл ушел, то, что делало из него — ограниченного хоббита, не мыслящего дальше границ своей Хоббитании и дольше ближайшего приема пищи, героя, причастного к великим свершениям, безвозвратно утрачено. То, что объясняло и оправдывало его жизнь, без чего он становился никчемным пожирателем пудингов, навеки сгинуло.

Красота и мудрость эльфийского народа, мрачные тайны и секреты мастерства древних гномов, стойкость и благородство человеческой расы — все это ушло в прошлое, уничтожено. Великий Миф ушел, сгорел в огне битв и побоищ, уплыл за далекие моря, пропал в многотомных фолиантах исторических хроник.

Не правда ли, как похоже это на настоящее положение человечества? У этой книги нет счастливого конца. Горечь и тоска охватывает после ее прочтения, тоска по древним знанию и смыслу, утраченным современными людьми.

Дочитав книгу, мы оставляем Средиземье опустевшим, потерявшим свою Магию, свое Волшебство, свое Очарование и возвращаемся в наш мир, который уже давно пережил эту потерю и, существуя в своей максимальной обыденности и десакрализации, утратил Смысл, выхолощен и опустошен. Но стоит открыть книгу на первой странице, чтобы снова окунуться в повествование о мире, где все дышит волшебством, тайной, красотой, чтобы вернуться в мир, в истинность которого нам так бы хотелось верить.

Не в этом ли заключается секрет популярности произведений профессора филологии Толкиена — в том, что он показал в своих книгах отблеск древней Традиции, эхо древнего знания, следы прежних великих эпох?

Напряжение между реальностью, с которой мы встречаемся ежедневно, и вымыслом, представленным на страницах книги, между красотой придуманного и уродством действительного, между благородными истинами эпоса и похабной правдой настоящей действительности заставляют нас хоть на час отвернуть лицо от этого мира и заглянуть в мир нереального.

Все мы тоскуем по своему Изначальному истоку, глядя на звезды, прислушиваясь к вою ветра, наблюдая полет облаков, все мы пытаемся, может быть, неосознанно, вспомнить нечто истинное, красивое, изначальное. Именно поэтому тянет нас к местами затянутой и занудной, изобилующей излишними описаниями и подробностями эпопее о странствии девяти путников, их скитаниях и невзгодах, битвах и победах.

Именно это тянет многих к деревянным мечам и щитам, накидкам и плащам и праву носить гордое имя «толкинутых». Это делает столь популярным которое десятилетие жанр «фэнтези», родоначальником которого по праву является Толкиен. Тяга к волшебству, магии, невероятным возможностям и превосходящее человеческое перспективам объясняет популярность слабеньких произведений про Гарри Поттера, повсеместное увлечение доктринами «нью эйджа». Стремление к Традиции, к древнему Началу является этому причиной.

Заслуга Толкиена в том, что он угадал истинное биение традиции, где оно заключается и как его обнаружить — в исландских сагах, древнегерманских эпосах, скандинавских сказаниях, финской Калевале.

Толкиен активно эксплуатировал, в хорошем смысле этого слова, предания, сказания, легенды. Он не открывал ничего нового, он просто перетолковал мифы, пересказал заложенные в них архетипы. Он достаточно точно передал содержание древних сказаний, отойдя в чем-то от буквы, превратив эльфов из порхающих человечков в прекрасных мужей, а гномов из подземных скряг и упырей — в упорных воинов и тружеников — но сохранив дух. Вроде бы, сохранив.

Он создал целую Вселенную, отдельный мир со своим богами и демонами, героями и злодеями. Для него он создал языки, сочинил генеалогии, нарисовал карты. И вместе с тем эта его Вселенная является копией той Вселенной, которая живет в наших сказках, мифах, стихах. Именно этим и объясняется его успех. Он просто пересказал то, что мы уже знали, и представил нам в новой красивой обертке. Впрочем, насколько точно?

Трилогия Толкиена апеллирует к Традиции, там она черпает свои идеи и образы. Именно к тому же источнику обращались Вагнер, европейские оккультисты, германские нацисты, и Толкиен вполне заслуженно имеет право стоять в этом ряду. Потому что его трилогия (и об этом мало кто задумывается) обладает ярко выраженным расистским духом.

Трилогия — не просто история про маленьких друзей-хоббитов, не история войны, не описание волшебного мира Средиземья. Эта книга повествует о войне рас — о войне эльфов, людей, гномов, орков и троллей. Расовая принадлежность сразу же определяет положение персонажа в книге, орк не может быть хорошим, он — негодяй и подлец. Эльф — всегда положительный или даже идеальный; а если герой совершает подлость, то это ошибка и недоразумение. Трилогия практически повторяет нацистскую идеологию: есть сверхлюди, избранные, белокурые бестии — это эльфы и маги, обладающие нордическим характером и преданностью Рейху, то бишь Валинору, есть обычные люди, которые могут ошибаться, могут предать, но, в принципе, имеют право на жизнь, и есть недочеловеки, унтерменши, которые должны быть уничтожены, которые, несмотря на кажущееся наличие у них личностей, свободы воли, обречены быть гадкими, ничтожными и подлыми, и их единственное будущее — если не уничтожение, то стерилизация. Стоит обратить внимание, что их недочеловечность даже объясняется происхождением этих рас. Тролли — это недоразвитые, неудавшиеся онты, а орки — это недоэльфы.

Не удивительно, что все положительные герои «Властелина Колец» — высоки, ясноглазы, белокуры, ну, иногда, брюнеты. Все отрицательные герои — типичные представители цветных рас: орки — низкорослые и узкоглазые, типичные монголоиды, предатели-люди — здоровые и черные, если не негры, то уж точно арабы. Особенно наглядно расовые отличия орков и людей показаны в современной экранизации трилогии «Властелин Колец».

Вполне возможно, что в современную эпоху тотальной политкорректности здоровый заряд расизма не помешал бы, и такую книгу вполне можно было бы приветствовать. Если бы взгляд периодически не натыкался на определенные несуразности, несоответствия, а кое где — и на очень подозрительные места. И начинаешь задумываться, откуда торчат уши расизма, проповедуемого профессором Толкиеным?

Как известно, стороны света имеют свою качественную наполненность и выстраиваются в определенную иерархию: сначала обращенный к Полюсу бытия Север, затем порождающий солнце Восток, затем Запад и Юг.

Иерархия очень простая, даже аксиоматическая — по мере деградации нашего мира сакральный центр меняет свое местоположение по убыванию значимости направлений сторон света в соответствии с нарастанием степени этой самой деградации. С Севера переместился на Восток, оттуда на Запад, ну и так далее.

Читая же Толкиена, мы сталкиваемся с совсем другой географией, можно сказать, перевернутой. Иерархию сторон у него возглавляет Запад — как часть горизонта, где находится священная земля валаров, и куда устремлены все помыслы эльфов. На более низкой ступени сакральности в Средиземье стоят восточные земли. На Восток — в земли Мордора устремляется Саурон и там воздвигает свою державу, туда оборачиваются герои, ожидая беду. В одной из сцен конца книги с Востока на Средиземье надвигается тьма, и восход солнца становится для героев Средиземья символом рокового проклятья. Север тоже не в почете. На Севере выстраивает подземелья Ангбада, бросивший вызов Творцу, Мелькор-Моргот, идентичный христианскому Люциферу.

В такой перевернутой перспективе совсем по-другому выглядит сама война сил Запада-объединения эльфов и людей и к ним примкнувших, и Востока-Мордора с союзниками. Ведь это в действительности война Запада и Востока нашего мира. И сражение на реке Андуин — это ни что иное, как отраженные в невероятно кривом зеркале, с переворачиванием реалий и перестановок слагаемых, события второй мировой войны.

На это намекает сам автор: местность вдоль реки, за которой начинается страшный Мордор, и у которой идет кровопролитное сражение, называется Итилия. Рядом находится захваченный город, прежнее название которого — Минас-Итиль. Между тем, Итиль — это одно из названий русской реки Волги, где в 1942–1943 годах развернулась Сталинградская битва. На Волге, на Итиле решилась судьба мира, там сразились восточная и западная державы.

Что такое Мордор? Жители его уродливы, живут в нищете и грязи, представляют собой ужасную толпу, управляемую жестокими надсмотрщиками. Работают они под кнутами и все, что они ни сделают, у них отбирается. В конце трилогии Толкиен описывает, во что превратилась Хоббитания, подпав под власть мерзких выходцев с востока, и это описание очень схоже с описанием плановой экономики, которое бытовало тогда в умах советологов. Страна с плановой экономикой, населенная безмозглыми тупыми азиатами, далеко на Востоке на реке Итиль — все это ни что иное, как Советский Союз.

Именно так выглядели Советы с их социалистическими лозунгами в глазах благовоспитанных англичан. А Сталин — это ни кто иной, как Саурон, порождение другого ужасного демона — Моргота-Ленина. С этой точки зрения сразу становится понятным, кого имел в виду Толкиен, описывая Сарумана. Опытный маг, борец с демонической угрозой с Востока, он не сумел удержаться от тлетворного влияния социалистических идей, правда, видоизменив их по своему — это же Гитлер. И даже описание мастерских Сарумана, его планы индустриального развития очень напоминают заводы Круппа, Сименс и ИГ Фарбениндустри, которые являлись серьезными конкурентами английских промышленников. Правда, действительность несколько отличалась от художественного вымысла Толкиена: Германия и СССР оказались врагами, и на Итиле сражались именно они, хотя в период 1939–1941 годы перспективы их союза были вполне реальными. При этом в глазах англосакса Германия и СССР имели больше подобия, чем различия, должны были быть союзниками, а не врагами.

Эльфы, хоббиты и люди — это демократические державы Запада. Они добропорядочны, они прекрасны, они живут почти в демократии, а царскую династию Гондора можно сравнить с монархией Великобритании.

Надо обратить внимание, что США не сразу вступили в военные действия (если не считать события на Тихоокеанском театре военных действий) и долго ограничивались лишь экономической поддержкой. Это напоминает действия эльфов, которые особо не стремились к непосредственной войне с Мордором, а планировали просто свалить на Запад, за океан.

Впрочем, тут возможно и другое прочтение — не является ли Валинор, куда стремятся эльфы, символом США, на которые равняются и с которыми соотносят свою политику англичане?

Сама трилогия — это ни что иное, как апология англосаксонского расизма, провозглашающая идеи «Нового Мирового Порядка». И возрожденный Гондор — это ни что иное, как новый Запад, построенный после победы над Востоком. Не случайно экранизация книги состоялась именно перед войной в Ираке, открывшей новую эру присутствия западных сил на Ближнем Востоке. В образе эльфов Толкиен нам описал типичных представителей атлантистской цивилизации. Они ориентированы на Запад, они тоскуют по морю и привыкли покорять безбрежные океаны, они чужие на суше и стремятся ее покинуть ради далекого Валинора (не считая малочисленных и незначительных для повествования эльфов Лихолесья или Квитлориэна, да и последние, в конце концов, тоже уплывают на свой любимый закат). И борьба Светлых сил Средиземья против Темных — это действительно борьба Запада против Востока, борьба представителей моря с защитниками суши, как это ни странно звучит в этом контексте, атлантистов Моря против евразийцев Средиземья.

Повторимся, что происходит в трилогии? Некая группа шествует к некоему вулкану для уничтожения некоего кольца. В кольце хранится сила некоего злобного чародея, который хочет подчинить себе мир.

Расплавив кольцо, герои планируют его победить.

Правда, по ходу произведения получается, что уничтожение кольца приведет не только к уничтожению Саурона, но и к разрушению прекрасного волшебного мира Средиземья, к разрушению всей его магии, его красоты и смысла. Кольцо Всевластья — это сакральный артефакт, изначальная реликвия, на которой держится вся суть магического континента. Получается, что трилогия ведет речь ни о чем другом, как об уничтожении сакральной силы Средиземья. Кольцо — это ни что иное, как символ Абсолюта, поэтому после его гибели уходит эпоха, уходят маги и эльфы, уходит волшебство и красота. Об этом повествует трилогия — о разрушении Сакрального Начала.

Чтобы читатель не обращал на это внимание, автор постоянно третирует Кольцо, принижает его значение и искажает его сущность. Он рассказывает о том, как оно изъедает души людей, как оно подчиняет себе умы, как оно притягивает всякую нечисть и темные силы. Попутно вместе с Кольцом Толкиен дискредитирует само понятие власти, придает ему разрушительный характер, описывает как некую силу, к которой могут тянуться только неразвитые, слабые, отсталые личности. Таковы в его описании Боромир, наместник Дэнетор, маг Саруман. Эта тяга их и губит. Им противостоят Арагорн, скромный бродяга, который и не помышляет о царской короне. Но если надо — так и быть, он готов, если люди попросят. Словно власть — это должность в домоуправстве. Постоянно подчеркивается отвращение и неприятие власти Гэндальфом. Этот вообще ходячая «Армия спасения» вперемешку с Гринписом. Более-менее властным выглядит повелитель эльфов Раздолья Элронд, и из-за этого в некоторых сценах он не всегда выглядит положительно в глазах читателя. Кстати, надо отметить, что в этом трилогия «Властелин колец» кардинально отличается от «Сильмариллиона», который более эпичен, более пафосен, где сущность власти показана более адекватно. Впрочем, современной демократической общественности такой подход не по вкусу. Не случайно «Сильмариллион» менее популярен чем «Властелин Колец».

Во имя кого разрушается Кольцо? Во имя новых героев, несущих новую магию, новый сакральный смысл в Средиземье? Нет. Во имя тех, от чьего лица ведется описание эпопеи — во имя хоббитов. В своем роде занимательные существа. Невысокие, постоянно размышляющие о еде, сне и прочих прелестях уютной комфортной жизни. Существа, которые ничего не хотят знать о том, что происходит за пределами их деревни.

Существа, которые и погубили магию Средиземья.

Это обыватели, «последние люди» Фридриха Ницше, основа и человеческий идеал либерального общества. Именно они остаются торжествовать свою победу, сытно кушать, сладко спать и размножаться, когда последние свидетели легенды — эльфы, маги, орки и тролли, каждый своим путем, покидают Средиземье. Именно в их честь написана эта трилогия, как бы мы ни восхищались и ни очаровывались Арагорном, Гэндальфом или Галадриэль. Именно они победили в той великой войне, и когда схлестнулись две великие нации на Земле, и в тысячелетнем противостоянии в Средиземье.

Трилогия Толкиена — это история о крушении магии, о потере сакрального смысла этого мира, ею можно очаровываться, но нельзя забывать, что ведет она не туда. Под образом древних мифов, задевающих струны в душе каждого человека, она повествует совсем о другом, о том, чему мы должны противостоять, она повествует об утрате Абсолюта, потере Священного смысла бытия, повествует о Конце Света. И утрата эта происходит благодаря действиям героев.

Но возникает вопрос, зачем они это делают? Толкиен отвечает — для того, чтобы преодолеть нашествие Востока, несущего мрак, разрушение и смерть. И действительно, свет с Востока — EX ORIENTE LUX, свет Традиции и Духа — несет гибель современной западной цивилизации, цивилизации «последних» людей, цивилизации либерального фашизма, цивилизации удовольствия и комфорта. Для Запада неясна иерархия и авторитет, они воспринимают это как рабство, для него неясен примат воли и власти, они воспринимают это как тиранию, для него неясен аскетизм и презрение к сиюминутным благам, они воспринимают это как нищету, для него неясен сверхчеловеческий смысл бытия, они воспринимают это как жестокость и разрушение. Поэтому для того, чтобы защитить свой мирок, они готовы уничтожить все ценности, все традиции, все миры, которые несут иную весть, которые содержат другое понимание мира и человека. Это и есть однополярный мир, его неудержимую экспансию мы наблюдаем ежедневно. И происходит это потому, что те, кто осуществляет экспансию, готовы уничтожить все, в том числе и Кольцо.

И вот Кольцо уничтожено, Мордор повержен, Гэндальф победил. Кто знает, что будет дальше — уплывет ли Фродо с Бильбо на Запад на корабле в сопровождении эльфов? Или, возможно, все будет по-другому?

Так, как даже профессор Толкиен не предполагал? Кто знает, в кого преобразится Гэндальф Белый после победы, кто знает, какое новое Кольцо будет выковано, чтобы прийти на смену прежнему? Свято место пусто не бывает.

Кто знает, что произойдет, когда Запад, достигнув высот своего могущества, откажется от иллюзий и мифов общечеловеческих ценностей, демократии и так называемого либерализма. Какой лик он тогда явит?

Не будет ли это возрожденная деспотия Карфагена, где «орки» и «тролли» из восточных земель будут уничтожаться как нелюди, «хоббиты» будут существовать в комфорте и сытости, а высшие создания земли, истинные повелители «эльфы» будут наслаждаться сверхчеловеческими удовольствиями?

Не будет ли это эпоха «нового варварства»? И какую роль в подготовке его идеологии сыграет господин Толкиен и жанр фэнтези с его белокурыми бестиями, монстрами и кровавыми битвами?

Примечания

1

Робы идут! Робы идут! Дрожит гора Баразинбар!

Content

Александр Лукьянов
Раб сердец
Фэнтези-псалом

Часть 1 Учение

Глава 1 Три харчевни в трёх городах

Глава 2 Поползаевский детовод

Глава 3 Непрошенный дар

Часть 2 Основание

Глава 4 Начало

Глава 5 На Чистоград

Глава 6 Зимние сумерки

Глава 7 Восходящая Луна

Глава 8 На юг!

Глава 9 Полнолуние

Глава 10 Изнеможение и боль

Часть 3 Бытие

Глава 11 Луну с неба не снять!

Глава 12 Последний бой

Послесловие

Приложение

Примечания