Салли Гарднер

Червивая Луна

Copyright © Sally Gardner, 2012

Originally published in the English language as MAGGOT MOON by Sally Gardner

Hot Key Books Limited, London

The moral rights of the author have been asserted

© Sally Gardner, 2012

© Юрий Мачкасов, перевод на русский язык, 2014

© Livebook Publishng Ltd, 2015

* * *

Вам, мечтатели.

Тем, кого не замечали в школе.

Кого обошли наградами.

Вам, хозяева будущего.

Один

Интересно, что было бы, если бы.

Если бы мяч не улетел за стену.

Если бы Гектор не пошел его искать.

Если бы он не утаил страшную тайну.

Если бы.

Тогда, наверное, я рассказывал бы сам себе совсем другую историю. Потому что «если бы» – они, как звезды, никогда не кончаются.

Два

Мисс Конноли, наша бывшая учительница, всегда велела начинать историю с начала. Чтобы было как чистое окно, сквозь которое все хорошо видно. Хотя я так думаю, что она не это имела в виду. Никто, включая даже мисс Конноли, не посмеет сказать, что нам видно через заляпанное стекло. Лучше не выглядывать. А уж записывать это на бумагу… я не такой дурак.

Даже если бы я мог, все равно не смог бы.

Потому что я не знаю, как пишется мое имя.

Стандиш Тредвел.

Писать – затык, читать – молчок,

Стандиш Тредвел – дурачок.

Мисс Конноли одна-единственная из учителей говорила, что Стандиш стал для нее особенным, потому что он не такой, как все. Когда я рассказал об этом Гектору, он улыбнулся. И сказал, что лично он это просек в момент.

– Есть такие, которые думают по накатанному, а есть – как ты, Стандиш, – ветерок в саду воображения.

Я это повторил про себя. «А есть Стандиш, у него воображение веет, как ветерок в саду, не замечает даже скамеек, видит только, что собаки не насрали там, где собаки обычно срут».

Три

Я не следил за уроком, когда пришла записка от директора. Потому что мы с Гектором были в городе за морями, в другой стране, где здания растут и растут, и прикалывают облака к небесам. Где солнце как в цветном кино. Мир под радугой. Пусть говорят, что хотят, – я его видел, по телевизору. Там поют на улице. Там поют даже под дождем, поют и танцуют вокруг фонарного столба.

Тут у нас темные времена. Никто не поет.

Но зато мечталось мне в тот день лучше, чем за все время с тех пор, как исчез Гектор с семьей. По большей части я старался о нем не думать. Вместо этого я изо всех сил воображал себя на нашей планете. На той, которую выдумали мы с Гектором. На Фенере. Все разумнее, чем без конца дергаться, что с ним случилось. Так вот, у меня получилось замечтаться лучше, чем за все это время. Как будто Гектор снова был рядом. Мы катались в таком огромном кремовом «кадиллаке». Я даже чувствовал запах кожаной обивки. Ярко-синей, синей, как небо, синей, как могут быть только кожаные сиденья. Гектор сзади. У меня одна рука опирается на хромированный край открытого окна, другая на руле. Мы едем домой, а там – «Крока-кола» на чистенькой кухне, за столом с клетчатой скатертью, а трава в саду такая, будто ее только что пропылесосили.

И вот тут-то я понял, что мистер Ганнел произносит мое имя.

– Стандиш Тредвел. Срочно явиться в кабинет директора.

Трепать-колотить! Вот это я прозевал. Трость мистера Ганнела выбила у меня слезы из глаз, резкий удар оставил на моей руке его личную подпись. Две узких красных полосы. Роста мистер Ганнел был небольшого, но мышцы у него были стальные, как у старого танка, и руки будто танковые, хорошо смазанные. Парик на его голове жил своей жизнью, изо всех сил цепляясь за блестящую потную лысину. Да и остальные черты лица тоже его не красили. Усики у него были маленькие и темные, как грязная сопля от носа до рта. Улыбался он только тогда, когда махал тростью; улыбочка эта скручивала уголки его рта, и тогда дохлой пиявкой вылезал язык. На самом деле я не уверен даже, что это можно было назвать улыбкой. Может, его просто так крючило, когда он отдавался любимому занятию – причинению боли. Ему было все равно, куда бить, лишь бы по живому, лишь бы достать.

Потому что поют только за морями.

Здесь небо давно обвалилось.

Четыре

Но что меня больше всего задело, так это то, что я, похоже, совсем не присутствовал в классе. Не видел даже, как мистер Ганнел шел ко мне, а ведь между его столом и моей партой целая взлетная полоса. Ну, я сижу сзади, от меня до доски – как до другой страны. Слова прыгают, будто лошади в цирке. Во всяком случае, мне никогда не удавалось их остановить и разобраться, о чем они.

Единственное слово, которое я мог прочесть, – это то большое, красное, выбитое над картиной, изображавшей Луну. Такое слово, что сразу в рожу с размаху.

РОДИНА.

Я ведь дурачок, в разлинованную бумагу помещаться не умею и обитаю на задах класса так давно, что стал уже почти невидимым. Меня можно отличить от стенки, только когда у мистера Ганнела чешутся его танковые руки.

Тогда мир наливается красным.

Пять

Никуда не денешься. Я разленился. Я так привык полагаться, что Гектор предупредит меня в случае надвигающейся опасности. А мечтания заставили забыть, что Гектор исчез. Что я теперь сам по себе.

Мистер Ганнел схватил и резко выкрутил мое ухо, так резко, что у меня опять слезы на глаза навернулись. Но я не заплакал. Я никогда не плачу. Какой смысл? Дед говорит, что если начать плакать, то уже не остановишься – столько есть разных причин для слез.

Думаю, он прав. К чему эта соленая водичка, эти грязные лужицы. Слезы, они заливают с головой, встают комом в горле. От них хочется кричать, от слез. Но по правде, было непросто, с выкрученным-то ухом. Я изо всех сил старался остаться на Фенере, на планете, про которую знали только мы с Гектором. Мы собирались добраться до нее вдвоем, и тогда все поняли бы, что мы не одиноки во Вселенной. Мы вступили бы в контакт с фенерианцами, а они отличают добро от зла и разнесут и Навозников, и кожаные пальто, и мистера Ганнела до самой жопы мира.

Луну мы решили облететь стороной. Зачем туда стремиться, когда Родина и так вот-вот установит свой красно-черный флаг на ее нетронутой серебристой поверхности?

Шесть

Мистер Ганнел меня ненавидел. Думаю, по каким-то личным причинам. У него на все были личные причины. Я бросал вызов его личному разуму. Я бросал вызов его личному чувству порядка и достоинства. Чтобы всем стало ясно, до какой степени я был для него личным вызовом, он еще и стянул с меня галстук. Когда он закрыл за мной дверь в класс, на лице у него играла та самая улыбочка, с высунутым языком.

Удар тростью меня не беспокоил. И то, что моя рука все еще ныла. Меня немного напрягало вывернутое ухо. И директор меня тоже не очень-то волновал. Я пока не догадывался, что влип, да еще как.

Но может быть, первый звоночек для меня прозвенел в тот миг, когда этот прыщ стянул с меня галстук. Потому что я не умею его завязывать, и он это знает.

Мой личный рекорд по неразвязыванию галстука – год. Столько мне удалось сохранить на нем узел. Материя уже так истерлась, что петля легко раздвигалась и пропускала мою голову, а потом аккуратно затягивалась, как миленькая, шик-блеск. По крайней мере, так было задумано. Держать ее в таком виде мне удавалось благодаря Гектору. Он ни одному мальчишке не позволял меня задирать. Казалось, дни мучений остались позади. А теперь из-за этой гребаной распущенной удавки мне хотелось сползти по стене на пол, сдаться, дать наконец волю слезам. Что-что, а явиться в кабинет директора без галстука было немыслимо. Уж лучше выброситься в окно. Сказать потом, что галстук развязался в полете. И что из-за сотрясения мозга я забыл, как его завязывать.

Если честно, то, кажется, именно в тот момент я понял, что дело не в галстуке, не в том, что я потерял узел. Я не мог вынести, что я потерял Гектора. Знать бы только, куда его забрали. Знать бы только, что с ним все в порядке, и тогда можно было бы избавиться от камня в животе – камня, который с каждым днем становился все тяжелее.

Семь

Гектор говорил, что галстук обозначает вовсе не это. Что галстук – как ошейник на собаке. Носить его – значит принадлежать к чему-то большему, чем ты сам по себе. Он говорил, что школьная форма – это способ всех уравнять, сделать каждого просто цифрой, аккуратной такой цифрой в мальчишеском облике, готовой для занесения в журнал. Из Гектора аккуратная цифра не получилась, и похоже, что его просто стерли, хотя уверенным быть нельзя. Я знал, что он прав. Завязанный галстук помогал выжить.

И вот теперь мне некуда было податься: галстук развязан, рубашка застегнута не на те пуговицы, о шнурках вообще нечего говорить. Жуткий вид.

Восемь

В коридоре пахло хлоркой, молоком, мальчишеским туалетом и мастикой. Неоновые лампы светились одиночеством. Слишком яркие; от них ничего не скроешь. От них пустота казалась в десять раз более пустой; от них становилось еще яснее, что Гектора больше нет. Хлопнула стеклянная дверь, и из кабинета вышла с чашкой в руке мисс Филипс, одна из смотрительниц.

– В чем дело, Тредвел?

Голос она сделала грубый и резкий, но я знал, что она тоже стоит в очередях, как все, – чтобы ухватить хоть немного лишнего. Она взглянула вдоль коридора, потом вверх, на камеру, которая крутилась вокруг своей оси, как заведенная. Подождав, пока всевидящее око отвернется, она совершенно молча завязала на мне галстук и перестегнула пуговицы. Проверила еще раз камеру, прижала палец к губам, дождалась, пока объектив снова повернется к нам, и сказала тем же резким голосом:

– Молодец, Тредвел. Именно такого вида я и ожидаю от тебя в школе каждый день.

Никогда бы не подумал, что наша грубая мисс Филипс такая милая и нежная внутри.

Девять

Перед дверью в директорский кабинет можно сесть на длинную деревянную скамью – сиденье твердое, чтобы зад заныл, и поднято чуть-чуть высоковато. Я так понял, в этом и была великая идея: чтобы сидящий чувствовал себя таким маленьким, таким незначительным, ноги болтаются, голые коленки краснеют. Слышно только, как одноклассники за дверями стараются не дышать. Я сидел и ждал, пока зазвонит звонок, означавший «Мистер Хелман готов тебя принять». Сидел и ждал, а время утекало по капле.

Пока Гектор не пришел в нашу школу, я ее ненавидел. Я был уверен, что ее придумали специально, чтобы хулиганы с засохшим собачьим дерьмом вместо мозгов могли размазывать по стенкам таких, как я. Таких, с разноцветными глазами – один голубой, один карий. С сомнительной честью – быть единственным пятнадцатилетним учеником, не умеющим читать и писать.

Знаю, знаю.

«Стандиш Тредвел – дурачок…»

Сколько раз меня так дразнили тупорылые хулиганы, подначиваемые этим сиятельным засранцем, вожаком пыточной бригады Гансом Филдером. Важности ему было не занимать. Главный староста, любимчик учителей. Он ходил в брюках, и все остальные в его шайке – тоже. Если по чесноку, не так уж много учеников в нашей школе носили длинные штаны. А у кого они были, тот мог считать себя среди избранных. Малявка Эрик Оуэн ходил в шортах, как простой, но пытался их на себе как бы удлинить, исполняя все приказы, которые Ганс Филдер давал этому коротышке. Если бы Малявка был собакой, то терьером.

Главной его обязанностью было следить, какой дорогой я в этот день иду домой, и сообщать Гансу Филдеру и его удальцам. И тогда – раззудись, плечо. Меня подлавливали и били. Каждый гребаный раз. Вы не подумайте, я раздавал не меньше плюх, чем получал. Но куда мне было, одному против семерых.

В тот день я в первый раз встретил Гектора. Меня окружили у старого железнодорожного тоннеля за школой. Ганс Филдер был уверен, что тут-то я влетел по полной, что бежать некуда, если мне жизнь дорога: в конце тоннеля висел знак. Необязательно было уметь читать, чтобы понять, о чем он предупреждал. Крест и череп; сунешься, и ты – труп.

И в тот день, у входа в вонючий тоннель, пока Ганс Филдер и его шайка отморозков издевались надо мной, кидали в меня камни, я довольно скоро пришел к выводу, что безопаснее было бы бежать за знак, в густую траву. Чем черт не шутит? Никакой колючей проволоки там не было, никакой ограды. Один этот знак останавливал надежнее, чем все пугала на свете.

И я побежал изо всех сил, в тоннель, за знак, за которым – как я был уверен – находился военный полигон. Хотя бы не придется долго мучиться. Мамы и папы больше не было, а дед… Ну, про деда я не позволял себе думать, по крайней мере, в тот момент. Потому что дед был тогда единственным, кто еще держал меня на плаву. Я оглянулся через плечо, ожидая увидеть, как за мной мчатся Ганс Филдер и его чудозвоны. Вместо этого я увидел только разбредающиеся фигуры вдали.

Под огромным дубом я остановился. Я еле дышал, меня шатало. Только когда я привел немного дыхание в порядок, до меня дошло, что я сделал. Я выждал еще немного. Если появятся Навозники, я подниму руки и сдамся.

Я сел на землю. Сердце у меня колотилось, как яйцо в кастрюле с кипящей водой. И тут я его увидел. Красный мяч. Сдутый, но не рваный. Я запихнул его в портфель; он – моя награда за смелость. К тому же, отойдя еще чуть дальше по заброшенным рельсам, я обнаружил кусты малины, ломящиеся от спелых ягод. Я снял рубашку, связал рукава и набил ее малиной до отказа. Каждую секунду я ожидал, что мне на плечо ляжет рука Навозника.

Я стоял уже почти под стеной, проходившей вдоль рельсов. Для нее у меня было хорошее слово – неприступная. Писать я, положим, не умею, но словарный запас у меня огромный. Я собираю слова; в россыпи звуков они – как леденцы.

Наш с дедом огород примыкал к стене с той стороны, но она была такой высокой, что мы через нее ни фига не видели. Невозможно было догадаться, что за ней на самом деле дикий луг, усыпанный цветами. Бабочки выплясывали над ними, как будто природа устроила званый бал и зажала все пригласительные билеты. Я никогда раньше ничего подобного не видел, и у меня аж глаза в кучку собрались от такой красоты. Вот что я подумал: «Если завтра человечество провалится сквозь землю, по крайней мере ясно, кто будет по этому поводу праздновать».

Ну, Стандиш, что встал? Малина, мяч – тогда уж и цветы, нет?

Дебил. Тут только в мою затуманенную голову пришло, что у меня нет ни малейшего представления, как перебраться обратно через стену. Я не просто влип, я сидел в говне уже по пояс, и скоро засосет с ручками. Потому что перелезть через стену я не мог. Дело не в высоте; дело в битом стекле на верхушке, раз – и прощай, артерия. Если обе твои руки к тебе еще приделаны – значит, ты точно не лазил на эту стену.

Трепать-колотить. Одно из двух: или придется возвращаться тем же путем, что исключено, или…

Давай, Стандиш, расскажи про «или».

Десять

Кирпичная стена кончается там, где кончается наша улица, у огромного бессмысленного дворца на верхушке холма. Когда я был маленький, я точно знал, что дворец построили из великанского конструктора, настолько он был несоразмерный со всем остальным. А дед сказал, что это место – проклятое.

Что я вам сейчас рассказываю, было в самом деле. Какому-то умнику пришло в голову увековечить то ли какую-то царицу, то ли какую-то битву – неизвестно, что именно, обе уже одинаково забыты. Дед, изучивший местную историю, утверждает, что много зим назад на вершине холма был глубокий колодец, вода в котором славилась волшебными целительными свойствами, а охраняли колодец три ведьмы. Они постановили беречь это место, а кто побеспокоит его, тот навлечет на всю округу проклятие. Потом, конечно, мудрых ведьм отволокли в кутузку.

А через много лет этот старый хрыч, распухший от денег, пришел, засыпал колодец и поставил свое уродство в честь царицы или битвы.

Первый Дворец народа сгорел дотла в день открытия. Тогда, будто действие пророчества ведьм не было уже всем очевидно как на ладони, богатый хрыч отстроил страхолюдину заново. Типа показал фигу суевериям. Но дед говорил, что ведьмы – они играют с дальним заходом. Мерзкий старый дворец все еще блестел за лугом, как стеклянный глаз.

Почему я все это вспоминал, стоя по другую сторону стены, не выпуская из рук цветов, рубашки с малиной и сдутого мяча? Потому что за это время я успел успокоиться, подумать и представить в своей голове путь на свободу.

Папа – до того, как они с мамой исчезли, – говорил как-то с дедом про вырытый ими лаз, который вел от бомбоубежища в парк. Когда они заметили, что я тоже нахожусь в комнате, то перешли на прежний, чтобы я не понял.

Но я вот что обнаружил про языки: когда не умеешь ни читать, ни писать, то слова начинают раскрываться на слух. Из них можно выжать сущность, как из музыки. Надо только выкинуть все из головы, настроиться на поток речи, и тогда попадаешь в смысл на сто десять процентов.

Если по чесноку, то я чуть не завизжал от радости, когда набрел наконец на люк, открывающий тот лаз. Его было почти не разглядеть под наросшим зеленым ковром. Он так давно скрывался от глаз, что пришлось потрудиться, отнимая у природы то, что, по ее мнению, уже ей принадлежало.

Когда я сгрузил добычу на кухонном столе, я себя чувствовал Санта-Клаусом.

Дед несказанно удивился.

– Знаешь, у меня сейчас ровно два желания. Во-первых, хотел бы я знать, как делают малиновое варенье, а во-вторых, кто бы мне сказал, как мы теперь будем отбеливать эту чертову рубашку, твою единственную, между прочим.

Было время, когда я бы сказал, что кто-то услышал его молитвы. Теперь-то я знаю, что все гораздо более случайно. Семья Гектора только что поселилась в соседнем доме. Дед заявил, что они – стукачи, а коли так, то наверняка знают, как вывести с рубашки пятна от малины. И вот с этого-то все и началось.

Одиннадцать

С дедом мне всегда было спокойно. Пусть стены у нас в доме непрочные, зато непрозрачные – об этом дед позаботился. Дед у меня – хитрый старый лис. Он никогда не прогибался и любил говорить мне, что не скопил ничего, кроме собственного достоинства, а его-то не отдаст никому. Никакой вере, никакой церкви, никакому учению. Взгляд его серых глаз не упускал ничего. Видел много, говорил мало.

Когда у нас завелись соседи, он сказал, что не собирается к ним с чашкой сахара.

– Сахара? – спросил я. – С какой стати? Он же на вес золота.

Дед засмеялся.

– До войны, когда вдоль улиц стояли аккуратные, не взорванные еще дома, было принято ладить с соседями. Если у кого-то в чем-то нужда, нужно дать.

Это мне показалось разумным, но ни в одном заброшенном доме на всей нашей улице не было никого, кому можно было бы что-то дать. Дед сказал, что Лаши – стукачи. Я понял: это просто он так пытался сказать, что ему не хочется, чтобы там жил кто-то другой. Тот дом был домом моих родителей, пока они не перестали существовать. Новые жильцы делали их исчезновение еще более окончательным. Подчеркивали его, обводили жирной чертой знак вопроса, так, что от него никуда было не деться. К тому времени с исчезновения мамы с папой прошло чуть больше года. Люди часто пропадали без вести: друзья, соседи стерты, как и мои родители, имена забыты официально – никаких следов их существования.

Тогда мне пришло в голову, что в мире полно ям, таких дырок, в которые можно упасть, и больше тебя никто никогда не увидит. Я не видел, какая разница между смертью и исчезновением. И от того и от другого оставались одинаковые дыры. Дыры в сердце. Дыры в жизни. Было сразу заметно, когда они появлялись. Сначала в доме гас свет, а потом его или рушили, или взрывали.

Дед всегда подозревал, что главные стукачи в нашем районе жили в домах с алыми грудками, на пригорке в другом конце улицы, напротив дворца. В крепких, нетронутых домах, выделенных исключительно для членов движения «Матери за чистоту», как миссис Филдер и ее старухи. Они беспорочно работали на Навозников и кожаных, доносили на соседей, получая в обмен молоко для детей, одежду, всякие такие мелочи, за которыми простые полуголодные несознательные граждане вроде нас каждый день стояли в очередях.

Я спросил у деда, почему стукачи обязательно знают, как отбелить заляпанную малиной рубашку.

– Они оба – не обязательно, а вот женщина – скорее всего, – ответил он.

Я не понял, в чем тут логика, но дед вообще был какой-то раздражительный с тех пор, как эта семья поселилась у нас по соседству. Причем раздражительный по мелочам, а этого с ним почти никогда не случалось.

– У нас появились осложнения, – сказал он.

Я еще не знал, что старый лис держит хвост трубой. Он это хорошо скрывал.

Двенадцать

Это я придумал отнести соседям в подарок цветы и блюдце малины. Идея была в том, что это поможет решению вопроса с рубашкой. Но не успели мы прийти к соглашению, как прозвучал гудок на комендантский час. Мы услышали, как патрульный броневик Навозников делает первый круг за этот вечер, так что на улицу стало лучше не соваться. Единственным способом нанести визит в один из окрестных домов и остаться незамеченным было идти по Подвальной улице. На самом деле эта улица всего лишь череда проломов в стенах между соседними подвалами. Для доставки припасов. Так удобнее всего незаметно таскать из заброшенных зданий доски на дрова.

Мне там никогда не нравилось. Жутковатое место. Темно, пахнет сыростью. Можно наткнуться на много всего разного.

Мы поднялись по ступенькам к двери из подвала в дом, где когда-то жили мои родители. Мне не обязательно было открывать дверь, чтобы рассказать, что за ней. Обои с красными цветами и корзинами, ломящимися от фруктов, а низ стен на кухне обшит досками, тоже выкрашенными в красный: все потому, что как-то с грузовика упала банка с краской именно этого цвета. Лампу дед вынес из полицейского участка после того, как туда попала бомба. И это, и многое другое я знал о доме, в котором родился.

Тем не менее мы вежливо постучались.

Тринадцать

Оглушительная тишина. Потом дверь немного приоткрылась.

– Да. Что вам надо? – спросил мужской голос.

Он хорошо говорил на родном, акцент был еле заметным, но все равно понятно было, что его губы привыкли к другому. По голосу становилось ясно, что перед нами – полный гражданин Родины, без дураков. По чесноку, их не часто в седьмом секторе и увидишь – не военных, в смысле. Я был поражен. До меня дошло, что дед, может, и прав, говоря о стукачах.

Мужчина оказался тощим, как швабра, с густой копной седых волос. Кустистые седые брови отчаянно сдерживали наступление обширного лба, готового обрушить на лицо лавину озабоченных морщин.

– У нас нет ни еды, ни ценностей, – продолжал он дрогнувшим голосом. – Нам нечего вам отдать. Нечего.

Я думал, дед озлится, когда поймет, что этот – с Родины. Но он заговорил очень спокойно:

– Я ваш сосед, меня зовут Гарри Тредвел. А это мой внук Стандиш Тредвел.

И протянул руку.

Мужчина медленно открыл дверь.

За столом сидела худая красивая женщина – в точности, как сидела когда-то моя мать, а напротив нее, на моем месте, сидел мальчик моего возраста. Тоже красивый: прямая спина, русые волосы, зеленые глаза.

– Просто пришел навестить, посмотреть, как вы устраиваетесь на новом месте, – сказал дед.

Я протянул женщине цветы и блюдечко с малиной. Она взяла букет и зарылась в него лицом. Когда она снова ко мне повернулась, на носу у нее была золотая пыльца, а на щеках – слезы. Дрожащей рукой она коснулась блюдца с ягодами.

Все это время я ощущал на себе взгляд мальчика, и мне хотелось уставиться на него в ответ, но я сдерживался, по крайней мере, поначалу. Я чувствовал, как мои щеки краснеют, меня одолела неловкость, я не знал, как оценить ситуацию. Наконец я повернулся к нему с вызовом, ожидая, что сейчас и он, как и мои одноклассники, увидит мою странность, мое нечистое пятно.

Какие у тебя странные глазки.

Какие у тебя странные слова.

Но лицо его было совершенно серьезным. Он встал. Он был выше меня. И, в отличие от мужчины и женщины, он никак не выказывал беспокойства. Он уверенно подошел ко мне.

– Спасибо, – сказал он. – Меня зовут Гектор Лаш, а это – мои родители.

И я узнал его.

Но я также знал, что это невозможно. Я никогда прежде его не видел.

Дед так и не сдвинулся с верхней ступеньки. Он продолжал стоять и смотреть, усваивать увиденное. Потом внезапно развернулся и ушел обратно. А когда дошел до нижней ступеньки, то позвал и меня за собой.

Четырнадцать

Мы быстро забрали из нашего дома все необходимое, то есть папин револьвер. Роскошь его заключалась в наличии глушителя, свинченного с пистолета мертвого Навозника. Мы снова вернулись в комнату, которая была когда-то нашей кухней. На этот раз дед не постучался. Мистер Лаш увидел пистолет и бросился прикрыть жену.

Гектор только улыбнулся.

– Вы нас собираетесь убить? – спокойно спросил он.

Дед не привык к вежливости, и вся эта возня с манерами его не особо занимала. Он молча прицелился и снял первую крысу, бежавшую вдоль плинтуса, потом вторую, третью… Остановился он только тогда, когда пристрелил семерых поганцев.

Вот на цифры дед внимание обращал. С семью мертвыми крысами крысиному королю придется считаться. Убьешь одну крысу, и вся ее родня придет за тобой; убьешь семь, и им станет ясно, что ты тут не шутки шутишь.

Пятнадцать

Мы провели Лашей по Подвальной к нам домой. Дедова чистенькая кухня их поразила. У него была разработана целая система выживания. Ничего не пропадало, все собиралось и раскладывалось по полкам с библиотечной тщательностью. Я помог ему накрыть стол. Вся посуда – треснутая, побитая, склеенная, снова треснутая, побитая и снова склеенная, пока каждый прибор не приобретал собственную индивидуальность.

– Стандиш, – сказал дед, – терновую наливку.

Как только он это сказал, я понял, что Лашам он доверяет. Но прямо дед этого говорить не собирался.

Мы расселись за столом. И я, и дед вскорости прикончили суп – и вытирали домашним хлебом тарелки. Когда мы подняли глаза, оказалось, что Лаши еще и не начинали.

– Окрошка, – сказал дед. – А хлеб я испек сегодня утром. Ешьте.

– То есть вы хотите поделиться с нами? – спросила миссис Лаш. На ее прозрачном лице глаза, как рыбы, плавали в озерках слез.

– Да, – ответил дед. – И помочь вам сбежать.

– В каком смысле?

– Сбежать от голодной смерти. Вы оказались в седьмом секторе не просто так. Почему – не мое дело. Но если мы друг на друга обозлимся, и вы умрете, то выйдет, что они победили. А если будем держаться вместе, то выстоим.

– Не все на Родине одобряют все, что делается ее именем, – сказал мистер Лаш.

– Разумеется, – отозвался дед.

– Мы думали, вы станете нас подозревать. Что мы доносчики.

– Ешьте, – повторил дед и поднял стакан. – И выпьем. За новую жизнь и за покорение Луны.

Шестнадцать

Той ночью Лаши остались у нас. И впервые с тех пор, как ушли родители, я ночевал в своей прежней комнате. Гектор спал рядом, на матрасе, брошенном на пол.

Я уже засыпал, когда мне пришло в голову, что мы так и не разобрались с заляпанной рубашкой.

Ни разу с тех пор, как ушли родители, мне не удавалось проспать всю ночь. Дед уже отчаялся. Нормально спать я стал только с приходом Гектора. Мистер Лаш с дедом на следующую ночь договорились пробить проход между нашими с Гектором спальнями, чтобы нам быть вместе. Остальные проходы между домами никто уже и не обсуждал, все как-то само выходило. Я, дед, Гектор и его родители сначала стали вместе садиться за стол, а потом постепенно вместе жить. У нас получилась хорошая семья.

Мистер Лаш рассказал, что он был инженером. Он отказался работать на Родине над каким-то проектом, но не уточнил, над каким. Миссис Лаш работала врачом и отказалась уничтожать нечистых. В результате они оказались сосланными в седьмой сектор, так что тут и мне, и деду, и нечистым повезло.

Семнадцать

Как только прозвонил звонок, я сорвался со скамьи. Пригладил волосы, вдохнул глубоко, постучался и вошел. Мистер Хелман встретил меня стоя. Он щелкнул каблуками, хотя его каблуков я не видел – они были скрыты под столом.

Потом он выбросил вперед руку, прямую, как шест, и глаза его остекленели.

– Слава Родине, – сказал он.

Я нехотя начал поднимать руку, но так и не закончил, и тут услышал, как кто-то кашлянул. Не мистер Хелман. Кашлянул кто-то в углу комнаты. Кто-то в черном кожаном пальто. Его как будто построили линейкой и транспортиром – треугольники, прямые линии. На лицо надвинута шляпа. Но не под веселым таким углом, как обычно у крока-кольцев. Эта шляпа сидела как влитая, а ее полями любое вранье можно было рассечь надвое. Кроме того, на нем были темные, заливающие глазницы очки в черной оправе. В кабинете было сумрачно. Мне даже стало интересно, что он в этих очках видит. Короче, он выделялся, торчал, как заноза на ветру. Он здесь был по делу, неясно только, по какому. Или чьему.

«Что же ему тут нужно?» – думал я. Может, он проверяет работу мистера Хелмана? Хотя вряд ли. Единственное, чем был известен мистер Хелман, – это блестящими, дешевыми наручными часами. Такие выдавали семьям, в которых восемь детей. Дело в том, что в седьмом секторе часы бывают только у важных особ. Все остальные их уже давно продали на черном рынке. Откуда я знал, что часы у мистера Хелмана были дешевые? А я и не знал, пока не увидел часы мистера Лаша. Те часы нас спасли.

Прошлой зимой был такой холод, какого я и не припомню. Дед говорил, что и он не помнит такой суровой зимы, а он-то их повидал на своем веку. Он назвал ее «Месть генерала Мороза». Этот генерал был уж точно не за нас.

И если бы не часы мистера Лаша, мы бы все отдали концы. Из освещения у нас оставалась одна церковная свечка, а из еды – только картофельные очистки. И вот однажды утром, когда замерзло все, включая наше болото, мы сидели за столом на кухне. Дед пытался придумать, что еще можно пустить на дрова, чтобы разжечь печку. И вдруг мистер Лаш встал и вышел из комнаты. Потом мы услышали, как он на верхнем этаже, у нас над головой, поднимает половицы. «Если мы их начнем жечь, дом рухнет», – подумал я. Миссис Лаш молчала, только непрерывно заламывала руки. Мистер Лаш спустился на кухню и протянул деду что-то, завернутое в полотенце.

– Гарри, ты знаешь, что делать, – негромко сказал он.

Дед осторожно развернул сверток. Ох, трепать. Эти часы сияли, как солнце. Они были из чистого золота, тяжелые, как совесть.

Дед перевернул их и прочел гравировку на задней крышке. Он долго на нее смотрел и молчал. У мистера Лаша кровинки в лице не было. А миссис Лаш, кажется, и вовсе перестала дышать.

Прошла вечность. Наконец дед сказал:

– Если сточить слова, то мы сможем сбежать.

Мистер и миссис Лаш оба вздохнули и кивнули головами.

– Спасибо, Гарри, – сказал мистер Лаш.

Я потом спросил у деда, что было написано на часах. Но он мне не сказал.

Из купленных тогда на черном рынке припасов у нас до сих пор оставалось немного муки, риса, овсянки, лампового масла и мыла. Так что я знал, что часы мистера Хелмана – дешевка. За них ему не дадут и свечки, поставить на его могилу.

Восемнадцать

Мистер Хелман принялся шевелить пальцами. На кистях рук у него росли волосы, черные, как паучьи лапы.

Но это было просто так, чтобы отвлечь внимание, как и сами часы. Дело в том, что уж очень тут все не сходилось. Начать с того, что из директора исчезли буря и натиск. Он был похож на сдутый дирижабль – весь газ ушел куда-то.

Кожаный пришел за мной, намекал мне камень в животе, и я попытался как можно скорее сообразить, что же я наделал. По списку.

Починенный телевизор?

Две курицы в углу огорода?

Гектор?

– Стандиш Тредвел? – вопросил кожаный.

Я кивнул. Но вот что я скажу: я уже распрямился и стоял ровно.

– Знаешь, какой день сегодня?

Конечно, знаю – четверг, и на ужин у нас будут мясные консервы и два припасенных яйца. Но я понимал, какого ответа он от меня ждет. Нужно быть совсем тупым, чтобы не знать, какой сегодня день.

И я промолчал.

Девятнадцать

– Стандиш Тредвел.

Зачем было повторять мое имя? И что в папке, которую он держал?

– Возраст?

– Пятнадцать, сэр.

– Пятнадцать.

Не нравились мне эти повторения. Я посмотрел на директора, но тот, похоже, от участия в разговоре устранился.

– Пятнадцать, – снова сказал кожаный. – Пишешь на уровне четырехлетнего, читаешь на уровне пятилетнего. Тебе известно, что случается с нечистыми детьми?

– Так точно.

Их отсылают в другую школу, далеко отсюда. Как Майка Джонса, кривоногого. Он больше не вернулся. Дед говорил, что вдовая миссис Джонс, его мать, считай, совсем рехнулась через это. Я продолжал молчать.

– Стандиш.

Он что, сломался, этот кожаный, – все повторял и повторял мое имя?

– Странное имя.

Блин. Мне сразу захотелось, чтобы меня на самом деле звали Джон. Или Ральф, Питер, Ганс – как угодно, лишь бы не Стандиш.

– И к тому же Тредвел?

– Это из прежней страны, сэр.

А я что? Меня так учили отвечать.

– Родители умерли?

Ну, на самом деле не совсем так, но я решил не спорить.

Он вытащил из папки какое-то письмо, обернулся к мистеру Хелману и заговорил с ним на прежнем.

В грубом переводе все сводилось к тому, что приличная пригородная школа, пусть и находящаяся в безнадежной помойке, посреди развороченного седьмого сектора, не имела права меня принимать. Каким образом за все это время никто не обратил на меня внимания? На такого тупого, ни на что не годного. Хотя я прекрасно понимал все, что они говорили.

– У него были определенные успехи в классе мисс… в классе предыдущей учительницы… – начал мистер Хелман. Его даже бросило в жар. – Его отец был здесь раньше директором. И мать преподавала в этой же школе. Когда миссис Тредвел…

Я ждал, что будет дальше. Очень внимательно ждал. Скажет он или не скажет, что случилось с отцом и матерью? Ну? Нет, потому что ясно было, что даже мистер Хелман чувствовал нависшую опасность, а часы его, в конце концов, были всего лишь дешевкой из блестящего металла. Вовсе не из моркови, как часы мистера Лаша. Я раньше не знал, что золото – на вес моркови. Теперь знаю. Те, кто добывал золото из земли, наверняка тоже подозревали об этом. Что мы будем обменивать его на еду.

Кожаный снова обратился ко мне.

– Сегодня особенный день. Чем?

На этот раз он говорил медленней, видимо, чтобы до меня получше дошло. Я же тупой, а с тупыми надо разговаривать именно так.

Я знал, чем сегодня был особенный день. Трепать-колотить, да на оккупированной территории и крысы не нашлось бы, чтобы она не знала, чем этот день особенный.

Нет, не мясными консервами.

И я ответил, гордо, будто сидел за рулем кремового «кадиллака»:

– Сегодня четверг, девятнадцатое июля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, день запуска ракеты на Луну и начало новой эры в истории Родины.

Думаю, мне удалось это сказать вполне на уровне, потому что руки директора и кожаного взлетели вверх. Если бы очки кожаного не делали его лицо похожим на череп, можно было бы сказать, что у него глаза затуманились.

– Именно. Это достижение нашей державы установит ее первенство во всем мире и докажет таким образом наше полное превосходство.

Как только он сказал это, прозвенел звонок на обед.

– Бывал ли ты когда-нибудь в парке у себя за домом?

Я быстро пробежал по списку возможных ответов. Ложь, ложь и еще ложь. И я так еще и не понял, за что меня вызвали.

– Никак нет. Это запрещено.

Двадцать

Но у кожаного в глазах был рентген. Точно говорю, хотя его глаз и не было видно. Он смотрел насквозь. Чувство было, как у рыбы, когда она понимает, что из моря вытащили пробку.

Ну, я еще пошевелил жабрами, потрепыхался, а потом сказал:

– Один раз. Может, два.

Кожаный посмотрел на листок бумаги в руках и задал очень странный вопрос:

– Что значит слово «вечный»?

Иногда мне кажется, что взрослые – тронутые. Чокнутые. Съехавшие с катушек.

– Оно значит – тот, который навсегда, как наша великая Родина.

Это я добавил сверху, как варенье на хлеб. Я сам в это не верил, но какая, трепать-колотить, разница? Я верил, что надо выжить, и что когда-нибудь я переселюсь в страну крока-кольцев. А этим двоим про это знать необязательно.

– А кого-нибудь еще ты в парке видел?

Поздно. Я был уже у него в когтях. До меня дошло, что исчезновение Гектора тут было ни при чем и что я не умел читать и писать – тоже. И что мой отец был директором, и даже куры у нас в огороде – нет, тут дело было гораздо серьезнее.

Дело было в лунном человеке.

Двадцать один

Всего лишь три недели назад – три недели! как сотня лет – мы с Гектором обдумывали экспедицию на Фенеру. Пусть эти чудозвоны радуются высадке на Луну, мы-то знали, что по сравнению с нашими достижениями прогулки по Луне – дешевый цирковой номер.

Деда лунная экспедиция не трогала вообще никак. «Деньги на ветер, – говорил он, – а здесь, на Земле, люди голодают». Он был из другого поколения. Он пережил войну, а после нее не только все не исправилось, а кое-что стало даже хуже. Полетит человек в космос, не полетит – с точки зрения деда, ни малейшей разницы. Но мы-то с Гектором знали. Мы же видели будущее своими глазами. Мы не собирались, собственно, но мистер Лаш ухитрился наладить телевизор – и не только наладить, а даже принимать иногда крока-кольские передачи. У мистера Лаша руки росли, откуда надо.

И была у нас с Гектором самая любимая передача. Про одну женщину, такую всю идеальную. Она прямо сияла, стоя на кухне рядом с огромным холодильником. У телевизионной женщины были яркие губы и сиськи в форме конуса. Она все время смеялась. Я тогда подумал, что фенерианцы будут именно такие. Когда мы попадем на эту планету, вся Солнечная система станет нам уютным домом, где не будет ни голода, ни клопов. Да в одном этом холодильнике еды, наверное, на год, если не больше.

Гектору эта актриса нравилась больше всех. Картинка была черно-белая, но нас на мякине не проведешь – мы знали, что земля обетованная вся в цвете. И она придет сюда, как только наша ракета достигнет Фенеры, как только мы оставим первый след там, где никогда не было никаких следов. Я хочу сказать, что в этот самый момент тут все изменится. Войне настанет конец. В анале истории это будет событие таких невероятных размеров, что оно само по себе разделит ее на «до» и «после». Типа: «Ты родился до или после открытия Фенеры?» Оно затмит все остальное, затмит высадку на Луну.

По крайней мере, так мне казалось три недели назад.

Двадцать два

Гектора отправили в мою школу, в тот же класс. Я был офигенно рад. Не прошло и недели, как Гектор усмирил Ганса Филдера и его удальцов.

Тогда учительницей у нас была мисс Конноли. Она была добрая. Она посадила меня вперед, близко к своему столу, и всегда объясняла, если что-то непонятно. Мисс Конноли не любила Ганса Филдера и его шайку чудозвонов не меньше моего. Зато Гектор ей сразу очень понравился. Он оказался ослепительно умным, на родном говорил почти без акцента и умел играть на пианино – играть, а не бренчать «Собачий вальс» на черных клавишах. У него были очень красивые руки – узкие, с длинными тонкими пальцами. И вообще, он был худой, а голова – прекрасной формы, не то что эти затылки, плоские, как камбала. Волосы русые, густые, все время лохматились. Мне нравилось, как он их откидывал со лба.

К сожалению, мисс Конноли провалилась в дыру прямо посреди первой четверти. Никаких объяснений. Спрашивать никто не решался. Сегодня она здесь, а назавтра ее нет, не осталось даже следа, по которому можно было бы понять, куда она делась. Я же говорю, что умереть, что исчезнуть – одно и то же. Одно и то же дерьмо.

И вот тут-то появился мистер Ганнел. Никакие стоящие знания вместе с ним к нам не пришли. Одна пропаганда. Важненький такой человечек, мистер Ганнел.

В первый же день он велел Гектору остричь волосы по уставу. А Гектор не остриг. Дело в том, что Гектор подчинялся только своим собственным правилам. На все остальное его изумрудно-зеленые глаза заволакивались безразличием. Гектору удавалось заставить мистера Ганнела все время повторять сказанное, подчеркивая пустоту его слов.

Оказалось к тому же, что наш новый учитель, ярый патриот Родины, не мог сказать ни слова на прежнем. Смешно. Он никогда не мог уловить, что Гектор только что сказал. Это его злило – он понимал, что Гектор его обыгрывает.

Двадцать три

Мистер Ганнел меня сразу же невзлюбил. Мои глаза его просто бесили. Явное проявление нечистоты, за одно это меня надо вышвырнуть из школы, по его мнению. Это он еще не знал, что я не умею читать, а тем более писать. Эта тихая радость его еще ожидала. А на Гектора он наезжал просто потому, что тот видел его насквозь, до самого протухшего сердца.

В наказание нас отправили сидеть за последнюю парту. Мистер Ганнел думал, что он так ловко избавился от Гектора. Только от него не избавишься. От его присутствия, от чувства, что вот он, здесь. Гектор стал выступать против мистера Ганнела. Говорил, например: «Извините, это неправильно. В ответе должно быть…»

Лицо у мистера Ганнела багровело, под цвет букв в слове, под которым он сидел. Однажды он не выдержал. Бросился на Гектора, и было слышно, как в его танковых руках завелись моторы. Он поднял трость, изнывавшую по свежей плоти. Первый удар пришелся Гектору в плечо. Тот даже не вздрогнул. Ни разу. Не поднял руки, пытаясь защититься. Просто стоял, принимая удары, и смотрел на мистера Ганнела в упор, направив на него всю ураганную силу своих всевидящих зеленых глаз.

И под этим взглядом из рук мистера Ганнела потекло машинное масло. Пот с него тоже катился градом. Он повернулся и пошел обратно, вдоль рядов замерших от ужаса мальчишек. По дороге он выпустил трость. У Гектора было рассечено лицо, капала кровь. Он поднял трость и поднес к учительском столу. Мистер Ганнел, этот идиот, оказался к такому не готов. Слишком занят был – проверял, не отклеился ли парик, утирал лицо.

Гектор сказал негромко: «Вы, кажется, обронили это». А потом резко хлопнул тростью прямо по стопке учебников на столе. Мистер Ганнел решил, что на него напали, затрясся и прикрыл голову своими танковыми руками.

В общем, и так ясно, но я скажу: он больше ни разу не бил Гектора.

Двадцать четыре

Никогда не забуду тот день, когда явился кожаный. И запуск ракеты на гребаную Луну тут ни фига ни при чем. Мне к тому времени было уже наплевать на высадку. Собственно, всегда было. Какого черта. Вот Ганс Филдер и его удальцы – они были в восторге. Это дерьмо как раз им по вкусу.

Мы с Гектором вместо этого думали про Фенеру, про нашу планету. У нее было три Луны и два Солнца. Ее жители были мирными, добрыми и мудрыми. Они-то знали, что инопланетяне на самом деле – это Навозники и кожаные пальто. Гектор говорил, что они все пришельцы с Марса. Марсиане среди нас.

Я был уверен, что стоит нам только каким-нибудь образом дать фенерианцам о себе знать, и они сразу же прилетят и спасут весь мир, и тогда мы с Гектором сможем уехать жить к крока-кольцам. Я так Гектору и пообещал. А обещания надо держать.

Жители Родины с компостированными мозгами могли сколько угодно радоваться полету космонавта к Луне. А я – нет. А почему? Да потому, что космонавт в это время прятался у нас в подвале.

Двадцать пять

Я видел в окно, как мистер Хелман провожал кожаного к черному «ягуару». Потом машина рванула с места, и мистера Хелмана заволокло выхлопом.

Из-за вызова к директору мне пришлось пропустить школьный завтрак. Если бы еще и перемену пропустить! Перемена. Пе-ремень. Ремень этот хлещет по лицу, по костям, по душе. Переменяет человека. Ломает.

Меня так просто не сломаешь.

По какой-то неизвестной причине мистеру Хелману пришла в голову идея поставить на площадке скамейку. И не надо мне: он прекрасно знал, что будет, если эту скамейку затолкать в угол площадки и поставить диагонально. Тут даже не обязательно разбираться в математике, чтобы понять. На деревянную спинку плотно рассаживается бессловесное стадо, закрывая обзор учителям. И тогда в образовавшемся треугольничке очень удобно избить кого-нибудь – слабого, малорослого или просто неудобного, выделяющегося из общей массы.

Ганс Филдер снова расцвел, как только исчез Гектор, и больше некому было его окоротить. Все вертелось вокруг него. Он послал своих удальцов – поймать меня и затолкать за скамейку.

– Какого вдруг офицеру понадобилось от дебила?

– Ты имеешь в виду кожаного? – спросил я. Видно было, что пружина в Гансе Филдере закручена туже, чем в заводном солдатике. Он был готов к бою.

– Конечно, его, урод гребаный!

Дело в том, что Ганс Филдер с рождения присосался к молочку Родины. У миссис Филдер было восемь или девять, десять, одиннадцать детей – не знаю точно, у меня плохо со счетом безликой скотинки. Зато знаю, что они с мужем живут на подачки от Родины за патриотизм. Они гордятся своей службой, которая заключается в доносах на тех, кто не следует линии партии. Так что у Филдеров детки сыты и одеты.

У нас в школе сразу видно, чьи родители продались. Их сыновья носят брюки. Я, как и любой нищий, хожу в шортах, бывших когда-то брюками, пока они не стали мне коротки. Тогда их обрезали чуть ниже колена, а штанины мама припрятала в шкатулке с рукоделием, на случай, если понадобятся заплатки.

Ганс Филдер, обладатель брюк и нового форменного пиджака, прижал меня к стене и повторил свой вопрос. Подпевалы собрались вокруг.

Когда меня начали бить, я не отвечал.

Дед сказал однажды:

– Что бы ни случилось, Стандиш, не вздумай распускать руки. Отвернись и уйди. Если тебя выгонят из школы…

Он не закончил. Было и так понятно.

Но молчать я больше не мог.

Я сказал:

– Когда встречусь с кожаным в следующий раз, расскажу ему все про твою мамочку.

Ганс Филдер задержал удар.

– Что это ты про нее скажешь?

– Как она доносит на всех и все врет, и из-за нее людей забирают кормить червей – только бы у тебя были брюки.

Он остановился. Сомнение – оно как червяк в наливном яблоке. Не надо быть большим ученым, чтобы понять, кто тут дебил: Ганс Филдер. Ему и его молодцам все казалось, что их ждет успех. Тупое быдло, вся их гнилая компания. Никогда ни в чем не сомневаются. Почемучки – редкая порода, и в этом гурте стриженых баранов таких не водилось. Идиоты с клеймеными мозгами, им было невдомек, что и они тоже из седьмого сектора никуда не денутся. Единственный шанс для Ганса Филдера сбежать отсюда – это пойти воевать с Подрывниками, не забыв заранее забить себе местечко в крематории. Но это озарение еще ожидало его впереди.

Поэтому избиение возобновилось. Я представлял себе, что мое тело – это стена. Того меня, который за стеной, они не могут унизить, не могут достать, и под дробь, выбиваемую на моей коже, я напряженно думал про кожаного и про его черный «ягуар». Куда-то они направлялись теперь? Выяснить, где мы живем, для него не проблема. Наша улица – единственная, где оставались нетронутые дома. Я уже видел кожаного, как он находит наших кур, наш телевизор, толкает деда в подвал и обнаруживает самое страшное – лунного человека. В моей голове как будто крутили фильм с плохим концом.

– Стандиш Тредвел! – проорал мистер Ганнел. – Чем ты там занят? Звонок уже был.

Я даже не заметил. Я почувствовал вкус крови во рту, проверил нос и подумал: «Нет, не сломали».

Двадцать шесть

– Стандиш Тредвел! – снова заорал мистер Ганнел, багровея. Глаза у него выкатились, а на лбу забились две жилки, исчезающие под непослушным париком.

Я выбрался из-за скамейки и встал перед ним. Из носа у меня шла кровь, один глаз заплыл и не желал открываться. Трость мистера Ганнела похлопывала по его ладони, хлоп-хлоп, а его язычок криво высовывался из угла маленького злобного рта. И тут на меня в каком-то смысле снизошло откровение. Я же выше его. Я видел, что его танковые руки хорошо смазаны и готовы к избиению. И я видел, что ему все равно приходилось смотреть на меня снизу вверх. Как и на Гектора – снизу вверх.

– Нечего меня бить, – сказал я. – Я выше вас. Найдите кого-нибудь себе по росту.

Весь класс смотрел на меня в изумлении. Кроме Гектора никто, ни один из них, даже главный староста, не смел перечить учителю. В голове мистера Ганнела с явственным скрипом провернулись шестеренки.

– Тредвел, у тебя шнурки развязаны.

Я нагнулся, уворачиваясь от трости – она попала мне по спине. Быстро взглянул вверх, увидел нависающий надо мной подбородок и, не раздумывая, вытянулся по стойке «смирно», рассчитав движение так, чтобы удар пришелся ему в челюсть. А услышав, как клацнули его зубы, еще и выбросил в салюте руку вперед, изо всех сил, прямо ему в грудь. Я, в общем, сам удивился, откуда у меня силы взялись. Мистер Ганнел споткнулся и отлетел назад, а его парик, как вывернувшаяся из западни крыса, весело запрыгал по асфальту.

Весь класс захохотал, включая Ганса Филдера, но громче всех смеялся Малявка Эрик, белобрысый Эрик в коротких штанах. Он просто не мог остановиться, особенно когда мистер Ганнел сделал еще шаг назад и случайно наступил на собственный парик.

Двадцать семь

Я все повторял про себя: «Не смешно, не смешно, теперь мистер Ганнел меня уроет». В глазах у него светилась чистая ненависть. Он подскочил ко мне и поднял трость. Я приготовился к удару, но в последний момент он передумал. Дело в том, что Малявка Эрик все еще смеялся. Мистер Ганнел притянул его к себе за ухо и принялся избивать, сначала тростью, а когда она сломалась, то кулаками. Он не собирался останавливаться, напротив, бил все сильнее. Эрик уже корчился на земле, громко прося пощады.

Это только распаляло мистера Ганнела, теперь он бил Эрика ногами, вопя в голос:

– Не сметь надо мной смеяться! Я требую уважения!

Чем громче кричал Эрик, тем сильнее бил мистер Ганнел. Окаменев, мы смотрели, как на асфальт выплескивается кровь. Эрик Оуэн уже не двигался, а мистер Ганнел занес свой армейский ботинок высоко над его головой, и я понял, что сейчас будет.

Я бросился на этого гребаного ублюдка и толкнул его изо всей силы. Иначе ботинок наверняка бы размозжил Эрику голову. Чтобы уж точно вывести мистера Ганнела из строя, я еще и врезал ему по носу. Он взвизгнул от боли, я услышал хруст и увидел, как на его усики потекли кровавые сопли.

Мистер Хелман послал мисс Филипс узнать, почему мы задерживаемся. Все классы, кроме нашего, уже собрались в спортивном зале; через пять минут нас ожидала встреча с историей – Родина запускает ракету. Мисс Филипс сначала не поняла, что случилось, потому что мы окружили Эрика плотным кольцом.

– Мистер Ганнел, – резко осведомилась она, – в чем тут дело?

– Порядок навожу, вот и все, – ответил мистер Ганнел.

Двадцать восемь

Мисс Филипс протолкалась сквозь толпу перепуганных школьников и увидела Малявку Эрика Оуэна. Он лежал, как брошенная кукла, волосы больше не белые, а кроваво-красные, вместо лица – кусок сырого мяса. Один глаз вывалился из глазницы.

Мистер Ганнел стоял в стороне. Все молчали. Мисс Филипс нагнулась над останками Эрика Оуэна. Она попыталась найти пульс на его болтающейся сломанной руке. Потом обернулась к стаду.

– Врача, быстро.

Кто-то убежал.

– Кто это сделал? – спросила она гневно. – Какое чудовище?

– Стандиш Тредвел, – сказал мистер Ганнел.

Она обернулась ко мне.

– Стандиш, что тут произошло?

Я рассказал.

– Это сделали вы, мистер Ганнел? – спросила она изумленно.

– Я не позволю над собой смеяться, – заявил мистер Ганнел, поправляя несуществующий парик окровавленной рукой. – Я требую уважения. Никто не смеет смеяться надо мной.

К нам уже бежал мистер Хелман, а за ним – разные его подчиненные. Мисс Филипс прикрыла Эрику оставшийся целым глаз, а второй осторожно вправила на место. Она медленно встала. У нее на юбке была кровь. Везде была кровь.

– Я вызвал «скорую». В такое время это непросто, – сказал мистер Хелман, не решаясь опустить глаза вниз.

Мисс Филипс глубоко втянула своим курносым носом воздух и очень спокойно сказала:

– Он мертв, мистер Хелман.

– Притворяется, – вмешался мистер Ганнел. – Скоро придет в себя.

– Нет. Не придет.

– Это все Стандиш Тредвел виноват, – повторил мистер Ганнел.

Я молчал.

Мистер Хелман посмотрел на меня так, будто я инопланетное существо.

Я молчал.

Но к моему удивлению, заговорил Ганс Филдер, верный баран мистера Ганнела, заговорил ясно и громко:

– Стандиш Тредвел тут ни при чем. Он пытался спасти Малявку Эрика, а мистер Ганнел забил его до смерти.

– Вранье! – заорал мистер Ганнел. – Трепаное вранье!

Ганс Филдер распрямился и посмотрел на учителя в упор. Золотистые волосы, сияющие глаза, синие, как дешевый пластиковый пакет.

– Я никогда не вру, сэр, – сказал он. – Никогда.

Двадцать девять

Мне хотелось только добраться скорее до дома и убедиться, что с дедом все в порядке. Совершенно ясно, что, вздумай я бежать, то и мне, и деду, и лунному человеку была бы прямая дорога кормить червей. И самим стать кормом для гнуса.

По торжественному поводу вся школа собралась в спортивном зале. Там пахло вареной капустой, табачным дымом и тлением. Учителя нарядились в пух и страх. Гребаный стыд.

В наступившей тишине мне хотелось заорать во весь голос. Почему нет ни одного среди вас, кто стал бы нам защитой? Учителя. Слово-то какое – «учитель». Так учите же, блин, а не вышибайте из учеников мозги.

Тридцать

Плохие вести не лежат на месте. Тут и слова-то не требуются. Даже те, кто не знал Эрика Оуэна, уже знали, что он мертв.

Накрывать его брезентом пришлось школьному сторожу. Они так и бросили маленькое изломанное тело на площадке. Никто не мог пропустить истинно истерически исторический день, когда безжалостно безупречное бесчеловечество отправит человека на Луну.

Тридцать один

Всю заднюю стену спортзала занимал огромный флаг Родины. Там же, на шаткой подставке, стоял валкий телевизор. В честь великого события в каждую школу на всей оккупированной территории привезли на один день по работающему телевизору.

Мистер Мюллер, учитель математики, изо всех сил старался настроить прием. Он держал антенну то выше, то ниже, резко размахивая руками.

– Вот! Вот так! – прокричал мистер Хелман.

– Не могу же я стоять тут с задранными руками! Еще чего!

Мистер Мюллер плевался словами, и они застревали в его жиденьких обглоданных усах.

Пришлось приспособить вешалку. Очень технологичный способ решения проблем, в нашу продвинутую эпоху лунных путешественников и убийц. Телевизор все равно толком не показывал. Картинка двоилась, а иногда и вовсе исчезала.

– Всем видно? – спросил мистер Мюллер.

Никто не ответил. Мы уже и так увидели достаточно.

Тридцать два

Я с Гектором – или правильнее «мы с Гектором»? – любил устраивать кукольные представления. Сцену мы смастерили из старой коробки. Мне кажется, мистеру Мюллеру было бы проще изобразить все самому при помощи марионеток, чем настраивать эту рухлядь. Можно было бы очень неплохо справиться. Всего-то нужно тянуть за веревочку, чтобы дергающаяся ракета с космонавтами из фольги приближалась к дергающейся Луне.

Мне-то было до фиолетовой лампочки, увидим ли мы исторический момент или нет. Я думаю – хотя нет, «думаю» тут совершенно ни при чем, – Навозники и кожаные пальто, то есть, по словам Гектора, марсиане, могут отсюда лететь только в одно место – обратно на свою гребаную планетку. И не надо мне про всю эту расово чистую фигню. Чистота с этими чудозвонами и рядом не лежала.

Со стороны президента Родины было очень мило к нам обратиться. Мать всех марсиан-дебилов. Она всегда выглядела одинаково, вообще не менялась. Волосы – стальная проволока, глаза смотрят не моргая. Но меня такими штуками не обманешь. Под этой убедительной личиной у нее чешуя с красным отливом и щель на месте рта. Из этой щели вылезали слова и, как черви, вгрызались в мозги, выедали любые мысли о свободе.

– Сегодня мы, чистейшая раса, продемонстрируем полное технологическое превосходство над прогнившими государствами, поставившими своей целью уничтожение славной Родины.

Она без запинки проговорила свою обычную вдохновенную речь. В конце мы все встали по стойке «смирно» – ряды будущих оловянных солдатиков. Я заметил, что наш салют был самым дохлым из всех, что я видел в этой школе. Только рука мистера Ганнела взлетела, как деревянная, а глаза у него выкатились и застыли.

Мы снова расселись по-турецки на полу. Удивительным образом картинка перестала трястись, и мы увидели фотографии трех космонавтов. На экране промелькнули их имена. Было задумано, что эти имена запомнятся навсегда. Я их запомнить не мог. Для меня они сливались в одно длинное непонятное слово, налезающее на другие непонятные слова.

Это слово было и на групповых плакатах, расклеенных по всему седьмому сектору. Оно выглядело как «АР04СОЛЗЭЛД7». Я стал обращать внимание на это слово, только когда у нас появился лунный человек. У него на скафандре были буквы. И в телевизоре были такие же буквы. На каждого космонавта приходилось по куску бессмысленного слова.

АР04 – строгий, волосы ежиком. Рядом с ним, как всегда, СОЛЗ, с таким сияющим лицом, будто его только что отполировали. Я знал, что он был любимчиком всех женщин – «Матерей за чистоту». Последним в этой троице был ЭЛД7. Бритый череп, откормленный, накачанный. Прокачанный. И только я один знал, как он выглядит на самом деле.

ЭЛД7 – так было написано на скафандре лунного человека. Только ЭЛД7 находился не на Родине. Он находился у нас в подвале.

Тридцать три

Камера показывала теперь центр управления полетами. До этого момента я все еще надеялся, что эту вонючую кучу можно как-то обойти. Но тут стало ясно, что не выйдет. В центре было полно людей – в форме и в белых халатах. Я чуть не вскочил, послав к черту всякую осторожность. Меня и так все уже порядком достало. Я встал и прошел в первый ряд. Дело в том, что я явственно увидел среди ученых на экране мистера Лаша. Стоп. Замри, не дергайся.

Трепать-колотить, так и есть.

Ноги налились свинцом. Свинец в голове. Свинец в сердце. Вот в чем секрет. Тот секрет, который Гектор отказался мне открывать. Который лунный человек сказать не мог.

Тридцать четыре

Ракета взлетела в светло-серое небо. Мы, разумеется, смотрели черно-белую передачу, так что ведущий раскрашивал ее устно. Красная ракета, синее небо. Мне и то, и другое казалось серым. Она уходила все выше и выше, пока не превратилась в точку.

За дверями спортзала послышалась возня. Это вернулся кожаный в сопровождении впечатляющей команды сыщиков и Навозников. Сыщики все были в квадратных очках. Чтобы хуже видеть преступления, я так понял. Кожаный щелкнул пальцами в кожаной перчатке, и Навозники строем вошли в зал. Один из них выключил телевизор. Мистера Ганнела вывели в коридор. Мистер Хелман приказал нам всем возвращаться в классы. Ганса Филдера, как главного старосту, оставили у нас за старшего.

Я снова сидел у окна, но больше уже не мечтал. Слишком много действительности, она вытесняла мечты. Мне был виден выцветший, заляпанный краской брезент, лежавший поверх тела Эрика. Он был пропитан красным. Над ним висел рой мух.

Ганс Филдер явно чувствовал себя неуютно. Он сидел на месте мистера Ганнела. Все молчали. Наконец один из сыщиков распахнул дверь и выкрикнул две фамилии.

Я знал, что все к этому и идет. Ганс Филдер тоже знал. Сыщик отвел нас к скамье рядом с директорским кабинетом. Ставлю пару длинных штанов и два одинаковых носка, что Гансу Филдеру никогда раньше не доводилось на ней сиживать. А я, похоже, оказался на ней в последний раз. Я боялся даже подумать, что сделают со мной и с дедом, когда у нас в подвале найдут лунного человека.

Сначала вызвали Ганса Филдера. Он взмыл со скамьи, как летающая тарелка. Дверь за ним закрылась, и Навозник с автоматом на груди заступил охранять ее. Или меня. Не знаю точно.

Я услышал сначала голоса, потом свист трости мистера Хелмана. Потом Ганса Филдера выплюнуло обратно в коридор. Брюки у него были мокрые. Сложно было не обмочиться после встречи с тростью мистера Хелмана. А на этот раз он, скорее всего, постарался превзойти самого себя. У него не было другого способа произвести впечатление на кожаного. Понимал, небось, что только так можно надеяться сохранить свои дешевые часы.

Теперь была моя очередь.

Тридцать пять

Кожаный сидел в кресле мистера Хелмана. Мистер Хелман стоял, потирая руку. Черная краска с его волос сбегала вниз по шее вместе со струйками пота.

– Вот мы и встретились снова, Стандиш Тредвел, – сказал кожаный.

Я кивнул. Он снял перчатку с одной руки. Рука была большая и мертвенно-бледная, как снулая рыба. Перед ним на столе лежали часы мистера Хелмана.

– А я раньше и не замечал, – продолжал он, – что у тебя глаза разного цвета: один голубой, а другой светло-карий.

Это он сказал просто для красоты, или ему захотелось подчеркнуть очевидное? Что у меня два явных дефекта?

Я молчал.

– Скажи, действительно ли тебя били за то, что ты отказался рассказывать о нашем разговоре?

На это я решил ответить.

– Так точно.

– Почему?

– Потому что это мое личное дело.

Кожаный глядел на меня очень-очень внимательно.

Я напустил на себя отсутствующий вид. Слишком умные – те, кто знает больше положенного, – выделяются, как зеленое небо и синяя трава. А, как всем известно, президент Родины считает, что художников, рисующих такое на картинах, надо кастрировать.

Я ждал, изобьют меня или просто уведут.

– Стандиш Тредвел, – сказал кожаный, – я ни секунды не сомневаюсь, что ты вовсе не так глуп, как хочешь казаться.

Я проглотил язык.

– В твоей голове происходит много интересного, – продолжил он. – Тебе известно, что глупость, с точки зрения природы, – естественное состояние для всех нас, смертных? Глупый не тонет. Как говно. Глупый всплывает, как сливки. Глупый всегда делает, что прикажут. Глупый не станет ломать нос учителю, даже если тот убивает его одноклассника. Глупый будет просто стоять и смотреть. Но ты ведь не глуп, Стандиш Тредвел?

Кожаный вдруг сжал кулак и резко опустил его на часы мистера Хелмана. Они лопнула с красивым звоном, и время разлетелось мелкими колесиками по столу.

Мистер Хелман затрясся.

– Ну? Я жду, – сказал кожаный, сметая одним движением осколки времени в мусорную корзину.

– Умный, наверное, закрыл бы на это глаза, – сказал я.

– Закрыл глаза? Который из глаз, Тредвел? Голубой или карий? – Кожаный дробно хохотнул, а потом повернулся к мистеру Хелману. – А вы что скажете? – спросил он, все еще улыбаясь.

– Я скажу, – проговорил мистер Хелман сквозь намертво сцепленные зубы, – что Стандиш Тредвел больше не учится в этой школе.

– Как жаль, что это не пришло вам в голову намного раньше, – сказал кожаный.

Тридцать шесть

Я не знал, что мне теперь делать. Я в одиночестве пошел обратно в класс, хотя и был уверен, что тут какой-то подвох. На площадке первого этажа я остановился и выглянул в окно. Кожаный вел мистера Ганнела. Он остановился у тела Эрика. Мистер Ганнел был этому явно удивлен. Кожаный неторопливо достал из кобуры пистолет и приставил дуло к виску мистера Ганнела. Раздался выстрел, эхо разнесло его по площадке. Мистер Ганнел рухнул на землю.

И что? Мне было пофигу.

Тридцать семь

А в классе Ганс Филдер стоял носом в угол, держа в руках ножницы. Он изрезал свои штанины в бахрому. Не представляю, сколько миссис Филдер пришлось врать, чтобы получить эти брюки. Вряд ли она очень обрадуется, обнаружив у себя в доме маленького бунтовщика. Впрочем, это ее личная проблема. Мои проблемы по сравнению с этим – как слон рядом с мухой. Знаете, как съесть слона? По кусочку, по кусочку.

Тридцать восемь

Я сказал главному Навознику, что меня исключили. Он промолчал. Наверное, у них в уставе не написано, что надлежит делать с непослушными школьниками. Все остальные мальчики в моем классе старались не поднимать головы. В стаде баранов я был черной овцой. Я пошел обратно к своей парте. Я не знал, что мне теперь делать, и чувствовал себя довольно глупо. Тогда я поднял крышку. Внутри была пришпилена записка. Кто-то написал большими буквами, так, чтобы даже я, не умея читать, смог прочесть: «ТЫ И ТВОЙ ДЕДУШКА В ОПАСНОСТИ. НОЧЬЮ ПОДРЫВНИКИ ПРИДУТ ЗА ГОСТЕМ».

Общий смысл я уловил. Я засунул клочок бумаги в карман шорт. Больше ничего в моей парте не было. Через окно я увидел, как на площадку въехал фургон. Под надзором Навозников два фельдшера осторожно подняли тело Малявки Эрика Оуэна, потом, менее осторожно, мистера Ганнела и положили их в фургон.

Записка говорила, что на этот раз нам не сбежать.

В коридоре мне встретилась мисс Филипс. На ней все еще была та юбка, пропитанная кровью. Она прошла мимо меня без единого слова, и когда я почувствовал у себя на плече ее руку, я даже подскочил. Оказывается, мисс Филипс снова подбежала ко мне, пока заводная камера смотрела в другую сторону.

– Передай Гарри, что они знают, – прошептала она мне прямо в ухо и бросилась обратно, чтобы камера нашла ее в том месте, где и ожидала найти.

Я постарался сохранить на лице отсутствующее выражение. Учитывая, что именно мисс Филипс только что мне сказала, это было непросто.

Тридцать девять

На асфальте остались пятна крови. Один из башмаков Эрика, заношенный и потрескавшийся, так и валялся, где слетел. Подошва его прямо-таки кричала мне: «Стандиш! Проснись! Да проснись же ты, мечтатель гребаный! Или проснешься, или погибнешь, как я».

На проходной сторож даже не поднял глаза от газеты. Я собирался сказать ему, что меня исключили, но он уже нажал на кнопку, открывающую ворота. Я вышел из школы, медленно, как черепаха. Мне все еще было удивительно, что никто меня не останавливал.

Сорок

Думаете, мне впервой было видеть такие жестокие зрелища? Нет. Нам всем не впервой. Лучший способ поддерживать покой и порядок – время от времени устраивать неожиданную, наводящую ужас смерть.

Я старательно напустил на себя прежний, привычный вид – будто я замечтался и ничего не вижу вокруг себя. Мысль у меня была простая: добраться до дома.

– Стандиш!

Дед торопливо шел мне навстречу. Мы стараемся на бег не переходить, это привлекает внимание, а и мне, и деду в седьмом секторе хотелось только одного – ни малейшего к себе внимания.

Поравнявшись с ним, я спросил:

– Ты где был?

– В старой церкви, смотрел телевизор.

Только тут мне пришло в голову – не пришло, а ударило, как молния, – что кто-то, вероятно, приказал деду привести меня.

– Говорят, в школе неприятности, – сказал он.

– Да. Мистер Ганнел убил Малявку Эрика Оуэна. И меня исключили.

Он положил мне руку на плечо и сжал легонько. Это пожатие говорило: «Слава богу, что ты цел и невредим».

Мы нарочито неспешно пошли дальше, вдоль по улице, где раньше в магазинах можно было купить что-то нужное. Теперь уже нельзя. Все витрины забиты досками.

Наполовину про себя, самым тихим голосом, так, что деду пришлось ко мне нагнуться, я прошептал:

– Ловушка.

– Знаю, – ответил дед.

Как бы тяжело ни приходилось, дед всегда казался мне великаном. Но не потому, что был сделан из великанского конструктора.

Сорок один

Двое полицейских в штатском тащились за нами в машине.

Дед улыбнулся, как будто у нас и в самом деле выдался сегодня прекрасный летний день, которым можно гордиться.

– Ты слышал речь президента Родины? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Ну, не очень. Наш телевизор…

У одного в машине был бинокль. Чтобы читать по губам. Я сказал:

– А ты видел, как космонавты шли к ракете? Они просто чертовски храбрые!

– Впечатляет, – ответил дед. – И так радостно знать, что теперь с Луны можно будет выстрелить кучей ракет. Тут-то им и конец, всем врагам Родины.

– Этот кусок мы, кажется, пропустили. Наверное, это как раз когда пристрелили мистера Ганнела.

Машина прибавила ходу и уехала – то ли им наскучило с нами возиться, то ли у них нашлось занятие поважнее.

Мы пошли дальше, мимо заброшенной автобусной остановки на развороте, потом пересекли безлюдную дорогу. Только тогда я рассказал ему и про Эрика, и про записку, и про мисс Филипс. Он внимательно слушал, впитывал услышанное.

В конце нашей улицы стояли роскошные дома с алыми грудками. Для семей борцов за чистоту. Стояли как влитые, хотя и построены были на костях убитых.

А в отдалении, на пригорке, виднелось то самое омерзительное здание. Лучше бы его оставили кучей пепла, когда оно сгорело в первый раз. Оно, среди прочих декораций, создавало впечатление, что все идет по плану. Хотя, если по чесноку, вовсе нет.

И эта огромная уродина сияла огнями. Ярче звезд и прямо среди дня. Вот ведь интересно. Обитатели седьмого сектора не смели открыто спросить, почему так. Они просто не могли представить, что там делается внутри. Зачем тратить столько электричества, когда нам его доставалось хорошо, если на пару часов в день? Этот вопрос явно слышался в молчании седьмого сектора. Он полз по улицам, сочился из каждого встречного.

Хотел бы я не иметь никакого понятия, какой на него ответ, но увы.

Сорок два

Чуть подальше, где дорога ныряла немного и скрывалась между высокими деревьями, вместо домов были уже кучи щебня. Потому что в них укрывались раньше банды террористов и другие нежелательные элементы.

В то лето среди развалин, прямо на кирпичной крошке и обломках штукатурки, по заброшенным пригородам цвели белые розы. Дед говорил, что если у человечества достанет ума себя уничтожить, то по крайней мере у крыс и тараканов будут билеты в первый ряд на спектакль, в котором природа возвращает Землю себе.

Перед нашим домом стояли два черных автомобиля. Мы молча смотрели, как из дома вынесли телевизор.

– А если они найдут его? – спросил я шепотом.

– Не найдут. Его и с собаками не найти. Ни его, ни кур.

– Зачем тогда ты отдал им телевизор?

Я знал, что сияющей женщине из страны крока-кольцев настал конец.

– Потому что иначе они еще больше уверились бы, что мы что-то замышляем. Потеря телевизора – меньшее из зол.

Слабое утешение.

Сорок три

На мой день рождения, в марте после той ужасной зимы, дед преподнес мне подарок.

За восемь месяцев с появления Гектора столько всего произошло, что я и забыл про мяч. Дед его залатал и завернул в праздничную обертку из старых газет.

– А играть с ним можно? Или только любоваться? – спросил Гектор.

– С этим мячом можно играть хоть за сборную прежней страны, – сказал дед.

Миссис Лаш несколько недель собирала все нужное для праздничного пирога. Она мне рассказала, что секрет в его основе – это ее рецепты. Она их обменивала – на масло, на сахар. Миссис Лаш умела волшебным образом создавать еду из ничего. Такое умение всегда можно выгодно обменять.

Это был лучший праздничный ужин из всех, которые я помню. Я старался забыть про маму с папой. Слишком больно было о них думать. Только они все равно проламывались через звуковой барьер моих мечтаний.

Когда родители работали в школе, папа хотя бы вид делал, что следует линии партии. А мама – нет. С ней сразу становилось ясно как день: ее ученики заслуживали большего, чем слушать ерунду сутки напролет. «Матери за чистоту» ее ненавидели. Она отказывалась относиться к их отпрыскам в брюках иначе, чем к короткоштанным.

И вот однажды, ни с того ни с сего, к нам пришли Навозники и утащили маму. Она хотела зацепиться за стол на кухне, но ухватила только скатерть. Вся посуда рухнула на пол. Деду пришлось держать папу изо всех сил, а то всем нам кормить бы сейчас червей. Я никогда раньше не видел, чтобы папа плакал. Что я делал, я не помню. Может, меня там вообще не было. Маму привезли домой на следующий день.

Я подбежал к ней. Она посмотрела на меня, и было видно, что она не понимает, кто я такой. Из уголков ее рта капала кровь. Она ничего не говорила, ни единого слова, даже когда мы усадили ее за стол. Папа встал на колени и наконец уговорил ее открыть рот. Дед закрыл мне глаза рукой и увел с кухни.

Тем вечером папа пришел ко мне и сказал, что они с мамой должны уйти и что я остаюсь с дедом. И пообещал, что они обязательно за нами вернутся.

Я жду.

Сорок четыре

Дед и родители Гектора разбили огромный огород на наших участках. Мы надеялись, что он поможет нам запастись едой на всю следующую зиму. Мы даже захватили третий участок по соседству. Там ничего не росло, зато стоял небольшой сарай, где можно было делать глиняную посуду.

Из-за огорода нам негде было играть в футбол. На дороге – нельзя, потому что в четыре начинался комендантский час. Оставался только парк с той стороны от стены. Мы знали, что ходить туда нельзя, это было прямо запрещено. Я рассказал Гектору, как я нашел сдутый мяч. И что там не было Навозников. Но, к несчастью, с этим мячом в руках соблазн был слишком велик. Слишком просто было пройти сквозь лаз из убежища в парк на другой стороне. Сначала мы осторожничали как не знаю кто, но потом, когда поняли, что Навозников нет, а дед и родители Гектора не просекли, что мы затеяли, мы стали сбегать туда при каждом удобном случае.

И только когда стена в нашем саду начала расти, мы сообразили, что лучше некоторое время за нее не соваться. По крайней мере, пока она не перестанет расти. Но она становилась все выше и выше. Мы не понимали, к чему это. С этой стены упасть – и так костей не соберешь. Зачем кому-то надо возводить ее еще выше?

Мы услышали, как дед и Лаши переговаривались: «Скоро опять начнется».

Ни я, ни Гектор не знали, о чем это они.

– Что начнется? – спросил я у мистера Лаша за обедом.

Лаши вместо ответа обернулись к деду. Дед словами бросаться не любил и промолчал.

Скоро стена была высотой с наш дом, если не выше. Она заслоняла наш огород от солнца, отбрасывая длинную тень. Длинная тень тянулась от нее по всему седьмому сектору.

Сорок пять

Как-то раз, недель за восемь-девять до лунной экспедиции, мы с Гектором затеяли играть в футбол на потрескавшемся асфальте, у сарая под стеной. Игра шла просто отлично, и тут я пнул мяч слишком сильно. Дурацкий случай, я вовсе не хотел, чтобы он взлетел так высоко. Но мяч взвился и перелетел через эту гребаную стену. Мы так и застыли с открытыми ртами, не в силах поверить в случившееся.

– Ничего, – сказал Гектор. – Я сбегаю через лаз и найду его.

– Нет, – сказал я. – Слишком опасно. Все, мяча больше нет, забей.

Но Гектор, к сожалению, не смог.

Сорок шесть

На следующий день после того, как мы упустили мяч, зарядили дожди, так что ни дед, ни Лаши не поняли, что его больше нет.

Мы с Гектором переключились на строительство ракеты на чердаке. В газетах была сплошная лунная экспедиция. Заметьте: я сказал «в газетах». Я тогда впервые увидел эти листки пропаганды, как называл их дед. Гектор читал мне оттуда. Всегда одно и то же барахло. Всегда про великую Родину, про расово чистых космонавтов, покоряющих пространство. В конце концов мы решили, что бумагу следовало бы освободить от слов. Картинки, впрочем, были ничего. Их мы оставили, а остальное пустили на папье-маше.

– Стандиш, если мы собираемся в космос, то оказаться на Луне в такой компании я не хочу, – сказал Гектор.

Планету Фенеру открыл я. Я открыл ее у себя в голове, но это неважно. Гектор сказал, что это, пожалуй, самое важное открытие из всех, которые я совершил.

Я нарисовал планету. Я нарисовал фенерианцев. Я нарисовал ракету – она была больше похожа на летающую тарелку, чем на иглу, прокалывающую небеса. Гектор решил, что строить ее мы будем на чердаке. Мы оба стали подбирать необходимые материалы. Собрать космический корабль практически из ничего – нелегкое дело, особенно когда все, даже использованное, снова и снова шло в дело. О существовании мусора смешно было даже говорить.

Но в ту неделю, когда я закинул мяч за стену, в неделю сплошных дождей, миссис Лаш отдала нам старую гладильную доску. Электричества все равно больше не было, так что в глажке не осталось никакого смысла. Только зря тратить время и надежду. Если по чесноку, с гладильной доской я больше не боялся, что мы в космосе изжаримся или закоченеем.

Однажды я слышал, как мистер Лаш говорил: «Неужели эти дураки думают, что от радиации вокруг Луны можно защититься блестящей фольгой?»

Но теперь, с гладильной-то доской, беспокоиться нам было не о чем.

Я спросил у мистера Лаша, не знает ли он, как далеко от Земли до Луны.

– В среднем 356 410 километров, – ответил он.

Этот мистер Лаш – просто ходячая циклопия.

Летающая тарелка была уже почти готова, и тут Гектор заболел.

Сорок семь

Хотя миссис Лаш и была врачом, помочь Гектору она ничем не могла, а могла только ухаживать за ним. Она сказала, что врач без лекарств все равно что пианист без рояля.

Дед попытался наколдовать хотя бы немного аспирина. Легко сказать! Мы ведь были единственными, кто остался на нашей улице. Нельзя же, в самом деле, пойти за помощью в дома с алыми грудками. Дед сказал, что это прямая дорога в топку.

И как раз когда температура у Гектора как никогда высоко, явились Навозники и собрали всех обитателей седьмого сектора, кто еще был на ногах. Гектора оставили. Он даже встать не мог. Но миссис Лаш не позволили остаться с ним. Нас привели в сад у уродливого здания в конце улицы. Миссис Филдер тоже было велено явиться. Мне показалось, что это добрый знак.

– В седьмом секторе добрых знаков не бывает, – мрачно сказала миссис Лаш.

Мы все столпились в одном месте, наверное, несколько сот человек. Я увидел мисс Филипс. Она постепенно проталкивалась к нам и наконец встала рядом с дедом. Навозники пихали нас прикладами, выдергивали в первые ряды откормленных, брючный контингент. Перед нами была трибуна, а на ней – несколько человек с фотоаппаратами. Все ждали чего-то.

Подъехала машина, прямо конфетка, остановилась, и из нее вышел мужчина в плаще. Волосы у него торчали в разные стороны. Что ему тут было надо, у меня ни малейшего понятия. Он просто стоял и смотрел, как какой-то кожаный кричал в мегафон. Кожаный велел поднять руки тем, кто умел говорить на вырвирском наречии. К моему удивлению, руки подняли все, кроме нас с дедом и Лашей. Наши руки не шелохнулись. Засверкали вспышки, защелкали фотоаппараты. Я никогда раньше не слышал, что бывает вырвирское наречие. Я решил, что оно имеет какое-то отношение к всклокоченным волосам человека в плаще. Поэтому я и не поднял руку. А дед не поднял руку, потому что понял, что они так пытались сделать вид, будто мы все отдали честь Родине. А мы не отдали.

Миссис Лаш была ужасно рада, что Гектор проспал все то время, пока нас не было. Но что гораздо важнее, деду удалось раздобыть пузырек аспирина.

Гектор слабо улыбнулся, когда я рассказал ему про вырвирское наречие.

– И я подумал, – продолжал я, – что, может быть, все дело тут в ужасной стрижке этого, который в плаще.

– Стандиш, – сказал Гектор, – это был наш главнокомандующий.

– В смысле, этот плохо стриженый и есть тот человек, который управляет нашими драными берегами?

Гектор прикрыл глаза, и я подумал, что он заснул, но он тихо засмеялся.

– Ох, Стандиш. Так умеешь только ты.

Сорок восемь

Я каждый день уходил в школу и каждый день возвращался в надежде, что Гектору стало лучше. А потом температура спала, и миссис Лаш сказала, что болезнь переломилась.

Я не знал, что у болезней бывает что-то, что может ломаться.

Погода тоже изменилась. Дожди прекратились. Гектору разрешили вставать, но предупредили, чтобы он не напрягался. Но Гектор не умел не напрягаться. Он не так был устроен. К тому времени наша летающая тарелка была уже почти готова. Мы собрали все газеты, какие нашли, и покрыли космический корабль защитным слоем папье-маше. Внутри было места как раз на нас двоих. Мы сидели в середине на диванных подушках, перед панелью управления, сделанной из банок и жестяных крышек.

Честно говорю, я всем своим существом верил, что еще неделя – и мы с Гектором отправимся в путешествие к планете Фенере.

Сорок девять

Гектор был немного сам не свой. Я спросил, в чем дело, а он сказал, ни в чем. Может, это болезнь встряхнула его сильнее, чем мне казалось. Я никогда раньше его таким не видел. Я подумал, что может быть, это я что-то сделал не так.

В первый день, когда мы снова вместе шли из школы, он сказал:

– Стандиш, не обращай внимания на подначки. Не опускайся до их уровня. Этим уродам только того и надо.

– Я и не обращаю, – ответил я. – И теперь все вообще в порядке, ты же вернулся.

Он очень долго молчал.

– Кто знает, – сказал он наконец.

Пятьдесят

Потом мы все сели за обед. Вечер выдался прекрасный, и попинать немного мяч было бы в самый раз.

Дед принес к столу вареную картошку и спросил:

– А где мяч? Я его что-то давно не видел.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что мы – вернее я – перекинули его за стену, и тут Гектор сказал:

– Сейчас принесу.

Я даже перестал есть. Мне как-то расхотелось. Особенно когда Гектор вошел в дом с красным мячом в руках. Я знал, что это значит – он пробрался под стеной через лаз из бомбоубежища и увидел, что на той стороне.

Миссис Лаш и дед, похоже, не поняли, что сделал Гектор. А мистер Лаш, кажется, понял.

Пятьдесят один

Той ночью, после отбоя, я спросил у Гектора, что же оказалось с другой стороны стены.

– Спи, – сказал он.

– Не могу. Ты от меня что-то скрываешь.

Гектор сел в постели. Стены в доме тонкие. Он прижал палец к губам. Мне было очень хорошо его видно, луна плескала свой свет на струганные доски пола в нашей комнате.

Мы осторожно поднялись на чердак. Всего света здесь было – только от огарка свечи в банке. Ну, и луна, конечно.

Когда мы забрались наверх, и я втянул за собой лестницу, я снова спросил:

– Что там за стеной?

– Ничего.

– Вранье. Зачем ты мне врешь?

– Слушай, – сказал Гектор, – я же принес мяч. И хватит, ладно?

– Нет. Расскажи, что ты видел.

– Не могу.

– Почему?

– Потому. Потому что обещал, что никому не скажу.

– Кому обещал?

– Отцу, – сказал Гектор. – Я не могу нарушить обещание.

Я на него разозлился. У меня замерзли ноги, и я подумал: «Трепать-колотить, я пошел в постель».

– Стандиш, – сказал Гектор, когда я уже был у люка, – ты разве не хочешь, чтобы мы запустили ракету?

Я посмотрел на нашу ракету, покрытую папье-маше, и сказал:

– Ты думаешь, это все игра, да? Ты не веришь, что есть такая планета – Фенера. Думаешь, я все выдумал…

– Нет! Стандиш, я верю, – прервал меня Гектор. – Я верю, что самое главное, что у нас есть, – это наше воображение, и у тебя его полный мешок.

Мы сели в картонную летающую тарелку и прикрылись гладильной доской. Лунный свет полосами пробивался сквозь дыры в крыше.

– Когда-то мы жили в высоком доме, в городе Тайкер, – тихо сказал Гектор. – За нас готовили и убирали слуги. Везде пахло чистотой и деньгами. Но все это у нас отобрали, и мы оказались в седьмом секторе.

– За что?

– За то, что сделал мой отец.

– Что он сделал?

Гектор помолчал, а потом сказал:

– Тебе лучше не знать.

Тогда я сказал, что лучше запустить космический корабль прямо сейчас, пока у нас есть время. Не знаю, почему мне в голову пришла эта мысль. Пришла, и все. Мне показалось, что Гектор стоит на пороге долгого путешествия. И невыносимо было думать, что он отправится туда в одиночку.

Пятьдесят два

Я проснулся с тяжелой головой, а под веки словно песку насыпали. Я вспомнил, как мы с Гектором свернулись рядышком в нашем космическом корабле, и звезды как будто проносились мимо нас. Мы взяли курс на Фенеру, а потом нас одолел сон. Сознание возвращалось по кусочку, и с каждым кусочком приходило знание, что случилось что-то страшное. Я лежал на том же одеяле, но на чердаке было пусто. Не было летающей тарелки. Не было Гектора.

Я спустился на кухню. Дед сидел за столом, обхватив голову руками.

– А где Гектор? – спросил я.

Дед не проронил ни слова. Я обошел все комнаты, искал Гектора. Лашей нигде не было. Наконец я вернулся на кухню. Дед занимался чайником.

– Где Гектор? – повторил я громче.

Дед приложил палец к губам. Потом он показал на клочок бумаги, лежавший на столе. На нем что-то было написано. Его почерк. Я знал, что там. Мне не нужны были слова, чтобы понять. Я знал, что их забрали.

Во мне поднялся крик. Дед схватил меня, и мы вместе рухнули на пол. Мы оба плакали. Дед крепко зажимал мне рот.

Этот крик все еще сидит во мне.

Пятьдесят три

Дед поднял меня на ноги. Его рука продолжала зажимать мне рот. Крик все еще рвался из меня. Он вывел меня на улицу. Мы стояли под дождем в огороде.

– В доме, скорее всего, «жучки», – сказал он.

– Почему нас тоже не забрали? Почему? – проорал я сквозь его пальцы. Мои слова вернулись ко мне теплой волной, распаленные злостью. Ком в горле грозился меня задушить.

– Я не знаю, – сказал дед. – А ты знаешь?

– Нет. Да. То есть это секрет. Но в чем секрет, Гектор не сказал.

– Это хорошо. Идем, тебе пора в школу.

– Нет. Ни за что. Я никогда больше…

– Стандиш, ты должен. Ты должен.

Он отпустил меня. Меня больше ничего не удерживало на ногах. Ничего.

Слова деда тянулись за ним, как горячий воздух за падающим аэростатом. Дойдя до двери, он сказал:

– Так надо. За Гектора.

В дом я вошел, только когда промок до нитки. Дед включил радио, единственную станцию, которая позволялась нам, мелкой сошке. Сопли для тружеников Родины. Лейся, песня, на просторе.

Ступал ли он на серебристый песок ногой,

На новых лунах Родины следы нарушали покой,

Ей мы честь отдаем поднятой рукой.

Я пошел наверх и натянул школьную форму. Внутри меня все умерло. Рухнуло. Умерло.

Пятьдесят четыре

Дед на кухне заварил чай. Залез в неприкосновенный запас и положил в чайник полную ложку свежей заварки. Не часто мы так делали. Ну что ж, разливай. В конце концов, всего лишь забрали твоего лучшего друга. Твоего брата. Мы сидели за столом и молча пили чай.

Пятьдесят пять

Дни, которые наступили после того, как забрали Гектора? Не знаю, что и сказать. Когда человека стерли, это значит, что его никогда и не было, вот в чем дело. День, ночь. День, ночь. Сплошная тоска. Не мог спать. Не мог есть. Ходил в школу. Там со мной никто не заговаривал. Никто не спросил про Гектора. Никто не осмелился. Имя стерли из журнала. Незаменимых нет. Он родился заменимым, это такая болезнь. Разве не все у нас на Родине ею больны? Кроме разве мистера Ганнела, ему взбрело в голову, что он-то особенный. Вот ведь чудозвон.

Ганс Филдер, начальник пыточной команды, оставил меня в покое. Я стал неприкасаемым.

До тех пор, пока не появился кожаный.

Пятьдесят шесть

Помню, что после исчезновения Лашей дед с каждым днем казался все более старым, все более обеспокоенным. За нами следили. Дни сочились один за другим, как через повязку. Рана истекала болью, сколько бы «все будет хорошо» на нее не наматывали.

По вечерам мы слушали радио. Теперь, когда дед хотел что-то сказать, он писал это на листке бумаги. Словами и картинками. Свободными мы оставались только внутри своей головы. Играло радио, и мы думали, что оно заслонит от всех наши мысли.

На новых лунах Родины следы нарушали покой…

Луна… АР04… СОЛЗ… ЭЛД7.

Слова. Просто бессмысленные слова.

Скорее бы я умер.

Дед говорил:

– Стандиш, не думай о прошлом. Сделаем все, как было раньше, пока не появились Лаши.

Как было – это как? С Гектором пришел свет. Без него осталась одна тьма.

Ближе к ночи мы делали вид, будто шли спать.

– Спокойной ночи, – кричал дед в мою комнату. В которой я больше не мог спать. Мы вдвоем сидели на его постели. На улице патрульная машина билась, как оса, туда-обратно. Дед высчитал, что в полночь у обитателей этой осы наставал перерыв. Поссать, съесть что-нибудь. Тогда мы с дедом тихонько спускались на Подвальную.

Пятьдесят семь

До войны – не помню уже, какой, их было офигенно много, и все заканчивались победой великой Родины, – в общем, до войн дед был главным художником по декорациям в оперном театре, в первом секторе. Или тогда не было секторов? Неважно. Важно то, что когда-то, в начале войн, дед рисовал на земле самолеты. С воздуха они выглядели совершенно как настоящие. А когда та война кончилась, Родина впервые организовала лагеря перевоспитания. Деда отправили туда за то, что он рисовал самолеты. Некоторые из его друзей отказались. У других оказалось не то происхождение, не та национальность, не тот цвет кожи. Их перевоспитывать не стали. Навозникам нужно было чем-то кормить червей. А дед прошел. Еле-еле.

Их всех – его, бабушку и маму с папой – отправили сюда как раз перед тем, как я родился.

Ну, это, в общем, так просто, к слову.

Пятьдесят восемь

А вспомнил я про деда и декорации потому, что внизу, на Подвальной, дед построил и раскрасил стену. То есть дед нарисовал безукоризненную иллюзию идеальной стены. Пригнанной так, что даже щели не оставалось, а перед ней росла инопланетная штуковина вроде гриба, мерцающая в темноте странным светом. Росла и воняла, как строчки гимна великой Родины.

А в ее ароматных упругих складках скрывалась крохотная защелка, и если ее правильным образом повернуть, стена уходила вбок. И только когда вошедший плотно закрывал ее за собой, в потайной каморке загорался свет. Это мистер Лаш приспособил старую автомобильную батарею.

Именно из-за этой разрисованной стены дед начал проводить много времени на лужайке перед домом после того, как забрали Лашей. Как будто он ухаживал за белыми розами. А на самом деле он устанавливал систему оповещения, чтобы знать, если кто-нибудь войдет в дом, пока мы с ним сидим в кладовке на Подвальной.

По самому-самому чесноку, там, внизу, было так пустынно, что жуть. Слышно только, как крысы переговариваются. Эти домашние крысы – упрямый народец. Мне всегда было интересно, как это они жиреют, когда мы тощаем.

Пятьдесят девять

Неделю назад я вернулся из школы. Опять я грезил. На этот раз – как наша летающая тарелка приземляется на Фенере. Все равно что собственный кинотеатр в голове. Я смотрел, как Гектор спускается, а фенерианцы ожидают его, улыбаясь. Они все одеты…

Войдя на кухню, я остановился. Деда там не было. Трепать-колотить, где он? Меня захлестнуло ужасом. Ничего не видел, ничего не соображал, голова готова была вот-вот взорваться. Я выбежал во двор, под дождь. Он в огороде. Он непременно в огороде.

Тут я увидел, что дверь в бомбоубежище приоткрыта.

Нет! Только не это. Только не в лаз. Он не стал бы. Не стал бы, правда ведь? Я не мог вздохнуть. Мысли путались. Еще немного, и я развалюсь на кусочки.

И вот тут-то я заметил огромные башмаки, торчащие из сарая.

Шестьдесят

Я помчался обратно в дом. Дед был уже на кухне, стягивал с себя старую шинель. Говорить я не мог, так что просто потащил его к сараю. Там, внутри, этот гребаный лунный человек, дергаясь всем телом, отчаянно пытался снять космическими перчатками огромный запотевший шлем.

Дед сказал:

– У тебя есть дело на огороде.

– А как же…

– А это я сам.

Трепать-колотить. Я принялся копать, изо всех сил показывая, что речь шла об ужине, а не о нашей жизни. Я знал, чем дед занят в сарае. Надо снять шлем с лунного человека. Если этого быстро не сделать, то копать придется не огород, а могилу. Наконец я услышал хруст и чье-то судорожное дыхание.

Немного погодя дед вышел из сарая и прикрыл за собой дверь. Мы вместе пошли на кухню и врубили радио – погромче, чтобы резало уши.

Ступал ли он на серебристый песок ногой,

На новых лунах Родины следы нарушали покой.

Я услышал сквозь рев, как дед прошептал:

– Придется подождать, пока станет совсем темно.

Мы ждали и ждали, и вот ночь проткнула пыльный воздушный шарик солнца.

И тогда мы смогли привести лунного человека на кухню.

Он показался мне огромным, гигантским, неуклюжим. Очень странно было воочию наблюдать лицо, знакомое по плакатам. Вот он, ЭЛД7; только надежда на лунную высадку выжата из его лица. Вместо нее – глубоко въевшиеся морщины. Задорное выражение глаз погасло, где была нагловатая усмешка – перекошенный рот. Мы усадили его в кресло и дали чаю. Он пил осторожно, уголком губ, как будто каждый глоток отдавался в нем болью.

Лунный человек ничего не говорил. Потом он открыл рот. Там не было языка, говорить ему было нечем.

Я догадался, что то же самое сделали и с моей мамой.

Шестьдесят один

Именно в тот день, когда мистер Ганнел убил Малявку Эрика Оуэна, в день, когда ракета полетела к Луне, я и понял окончательно, что мы с дедом никогда не покинем седьмой сектор. В смысле, живыми. Одного телевизора было вполне достаточно, чтобы нас обоих послали на перевоспитание.

Мы подошли к дому и обнаружили вышибленную входную дверь. Зачем – непонятно: мы ее никогда не запирали, так что какой был смысл? Внутри поработали на совесть. Не осталось ничего, что бы не сдвинули или не опрокинули. Я был не столько против того, что все переломано, сколько против самих ломавших. Я посмотрел на деда. Он обнял меня за плечи.

Сначала мы пошли в огород и там спасли, что смогли, а потом убирались в доме при свечах.

Дед так и не снял с окон светомаскировку, так что нас, по крайней мере, никто не видел, но было понятно, что сыщики вернутся. Мы выпили чаю и пошли наверх, в постель. Задули свечку и стали ждать. Прошел час – долгий и голодный. Мне в полусне виделись мясные консервы. У нас бурчало в животах. Только после полуночи мы решились наконец спуститься в подвал, прихватив консервы и хлеб.

Дед сложил крысоловки с добычей за день у лестницы, ведущей в наш дом. Потом мы пошли, можно сказать, в самый дальний угол Подвальной. Тут в нос шибало сильней всего. Поэтому-то собаки кожаного и не смогли унюхать нашего лунного человека. Этот инопланетный гриб все перекрывал своей резкой вонью. Он даже светился в темноте, выглядел почти живым, голодным, пожирающим сырость и тьму подвала, обгладывающим фундаменты до костей.

Мы отодвинули стену. Ох, и рад же я был увидеть лунного человека. Не говоря уж о курах и о радиоприемнике, который мистер Лаш подкрутил так, что мы могли время от времени слушать утешительные слова разных мировых империй зла.

Лунный человек встал и обнял деда. Я отошел собрать яйца, покормить кур и проверить, не забрались ли к нам крысы. Потом я зажег спиртовку и поставил чайник. Мы пили чай и ели хлеб с консервами. Пировали.

Лунный человек пытался объясняться с нами при помощи рисунков. Не таких точных, как у деда, но смысл был понятен. Я вполне уяснил, что творилось сейчас за стеной.

Дед встал, вытер рукой рот и стал настраивать радио. Оно трещало и шипело. Он крутил его до тех пор, пока не послышался Голос – единственный, которому дед доверял. Который говорил правду, если осталась еще такая штука. Сложно быть уверенным, когда вокруг так много лжи.

Шестьдесят два

Голос заговорил.

«На чудовищной Родине утверждают, будто они запустили ракету к Луне. Однако наши ученые уверены, что подобная экспедиция невозможна и не будет возможной еще несколько лет. Уровень радиации вокруг Луны не позволяет людям высадиться на нее. Никакая пропаганда не заставит нас сдать позиции. Что бы ни было, мы продолжаем борьбу. Я призываю всех Подрывников оказывать содействие наступающим силам союзников. Пусть ваш сон будет легким. Не бойтесь, что Родина получит возможность атаковать с поверхности Луны. Берегите силы для последней битвы. Когда она закончится, мы будем жить в свободном мире».

Зазвенел звонок, замигала красная лампочка. Дед вскинулся. Я тоже. Мы оба знали, что это значит. Кто-то проник в наш дом. У нас было меньше минуты, чтобы замести следы.

Страх – странная штука. Бывало, я метался в панике, бывало, меня рвало, но на этот раз все, что я чувствовал, – это ледяная ярость.

Мы быстро подобрали крысоловки. Дед взял две, я – одну.

– Что вы там делаете? – спросил мужской голос.

– Крысы, – отозвался дед.

Я был ближе к подножию лестницы на кухню. Фонарик светил мне прямо в лицо. Луч ослепил меня, я поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и случайно нажал рычажок на крысоловке. Крыса выскочила и помчалась вверх по лестнице, мимо гостя и на кухню. Раздался выстрел.

Дед уже был рядом. Он поднялся по лестнице первым, держа в руках две клетки с крысами. За сломанным столом на кухне сидел человек, которого я никогда раньше не видел. Он отложил револьвер и закурил. В углу валялась мертвая крыса.

– Мистер Тредвел, – сказал он, – я пришел забрать посетителя с собой. Там ему будет безопасно. У нас мало времени.

Нам с дедом было ясно, что если бы этот человек действительно был из Подрывников, он ни за что не стал бы стрелять в крысу. На пистолете не было глушителя. На улицу шум выкатился, как на блюдечке. Сыщики в машине должны быть или глухими, или тупыми, или и то, и другое, чтобы не услышать и не примчаться тут же.

Фальшивка.

Шестьдесят три

А еще посетитель был одет слишком уж хорошо. Слишком чистенький, слишком сытый. Как наши крысы.

– Не знаю, откуда вы, – сказал дед, – но здесь вам не место. Уходите лучше. Стандиш, выйди, скажи сыщикам, что у нас тут Подрывник.

Мужчина поднял револьвер.

– Я хочу вам помочь.

– Сомневаюсь, – отозвался дед.

– Мне кажется, – сказал я, – вы – один из тех, кто сегодня вломился к нам в дом. И ничего не нашел.

Это его задело. Он вытянул еще одну сигарету. Нечасто такие встретишь. Табак – это для избранных. И ни один повстанец никогда не станет курить такое курево. На пачке выбит герб Родины. Только полный козел мог рассчитывать, что мы такое проглотим.

Шестьдесят четыре

На улице было темно, хоть глаз выколи. Только уродское здание сияло в конце улицы, как россыпь звезд, упавших на землю. Я подкрался к машине, в которой сидели двое сыщиков. Они оба прямо подпрыгнули. Один опустил запотевшее стекло. У него был полный рот колбасы. Они сильно напердели там в машине.

– У нас в доме нарушитель, – сказал я. – Идите скорее.

Так называемый Подрывник сделал вид, что убегает.

Машина развернулась в три приема и поехала за ним. Жалкое зрелище. Даже нам было понятно, что они друг друга знают. «Подрывник» пожал плечами. Задняя дверь осиной машины открылась и закрылась за ним.

Вот что: если бы он был всамделишный, они бы из него на месте сделали решето.

На кухне дед стоял уже в шинели.

– Ты куда? – спросил я.

Он покачал головой и приложил палец к губам.

– Пойду вынесу крысу.

Я-то знал, что он идет не за этим. Он ушел. Куда – не знаю. Понятия не имею. Я хотел вцепиться в его шинель и умолять остаться. Но он бы не остался. По глазам было видно, что он все равно пойдет, куда решил, что бы ни случилось.

Шестьдесят пять

Я задремывал и снова просыпался за кухонным столом, положив голову на руки. Я не решался сдвинуться с места. Возможно, из-за какого-то суеверия. Окончательно проснулся я уже наутро, около шести. Было светло – и уже давно светло. А дед все еще не вернулся. Если по правде, все мое гребаное спокойствие ушло и сменилось полным ужасом.

Из подвала поднялся лунный человек и обрадовался, увидев меня. У него на ногах все еще были свинцовые башмаки, хотя у нас тут притяжения вроде достаточно. Даже слишком. На самом деле было бы славно, если бы его было чуть поменьше.

Я приготовил ему чай, а он прополоскал рот соленой водой. Никакого другого лекарства у нас для него не было. Только вода, соль и немного аспирина. Я видел, как он кривился от боли. Конечно, нельзя было ему сюда подниматься, слишком опасно. Но я не хотел, чтобы и он тоже ушел. Не хотел остаться ждать в одиночестве. Он сел рядом. Мне все еще было тяжело смотреть на то слово, вышитое на его скафандре: «ЭЛД7».

Он написал: «Дед», – и я ответил:

– Он ушел.

Я понимал, что его беспокоит. Честно сказать, меня беспокоило то же самое. Но я даже не собирался перебирать все «если бы».

Шестьдесят шесть

Мы с лунным человеком сидели молча. Я знал, что он не может говорить, но молчание тоже бывает разное. Не знаю, понятно ли я выражаюсь. Если по чесноку, то мир, в котором я родился, – это гребаный кошмар. И покинуть его я мог только у себя в голове. В моей голове живут крока-кольцы и ездят «кадиллаки». Там же есть и планета Фенера, и Гектор, который всех нас спасет.

Я чуть не выпрыгнул из собственной кожи, когда услышал какой-то шум в огороде. Лунный человек сразу же испарился, ушел на Подвальную. Я быстро вымыл и убрал чашки.

Кажется, я вообще перестал дышать. И тут голос деда сказал:

– Открой.

– Где ты был? – спросил я, открывая заднюю дверь. Лицо у него было все закопченное, рубашка рваная, в подпалинах. Ни шляпы, ни шинели на нем не было. Нет. Они были на мисс Филипс. Она стояла за его спиной. Похоже, ее довольно сильно избили.

– Что случилось?

Дед молча поставил чайник и заварил чай. Мисс Филипс трясло.

– Ее дом подожгли. Я так и предполагал, – сказал он. – Это был вопрос времени.

Я налил воды в миску и принес к столу. У мисс Филипс был офигенный кровоподтек.

Дед приподнял подбородок мисс Филипс и начал осторожно стирать копоть с ее лица. Я смотрел, и мне казалось, что-то в этом такое было.

Она поморщилась, и он тихо сказал:

– Ничего, милая.

Кажется, я понял. Ну, то есть я так думал, что понял, но не был уверен, потому что ни фига ж себе.

Я поставил чай на стол рядом с ней.

Она обняла чашку обеими руками и уставилась в столешницу. Дед отошел к раковине, вымыть руки и лицо. Я снова включил радио. Передавали музыку для тружеников Родины.

– Спасибо, – негромко сказала она.

Шестьдесят семь

Дед снова подошел к мисс Филипс. Он снял с нее шляпу. Волосы у мисс Филипс всегда были длинные, и она собирала их в аккуратный пучок. Но теперь от них остались клочья, запачканные кровью.

Знакомая прическа. Я знал, что она означает. Так метили Подрывников. Раздевали догола, отбирали одежду, кромсали волосы. Женщин даже не убивали. По крайней мере на месте. Оставляли молодым голодным стервятникам. Гансам Филдерам и ребяткам из пыточной команды.

Более медленная смерть, зато важный урок убийства. В «Союз молодежи Родины» брезгливых не брали. Среди «Матерей за чистоту» считалось зазорным, если детки не овладели искусством разделки туш до выпуска из школы. Ну, как обрат, через который надо пройти. Отделить хлюпиков от жлобов. Жлобу хватило бы пяти минут, чтобы вышибить дух из мисс Филипс. Что он смог бы сделать за пару часов – страшно даже подумать.

И только тут я догадался, что мисс Филипс, должно быть, защищала меня в школе. Когда, например, мистер Ганнел хотел записать весь класс в «Союз молодежи». Именно мисс Филипс указала ему, что таким, как я, в «Союзе» не место – я ведь даже шнурки не мог толком завязать. И она же, наверное, говорила мистеру Хелману, что я делаю успехи у мисс Конноли. Как я раньше-то до этого не дошел?

Я вылил грязную воду и налил чистую.

Дед повернул ее лицо к себе и поцеловал. Чего-чего, а этого я не ожидал. Ну, ведь дед же уже староват для такого? Когда тебе за пятьдесят, это все как-то уже прекращается, нет? Еще одна иллюзия разбита в дрязги. Дед обнял мисс Филипс за плечи, а она склонила голову ему на грудь.

– То есть вот так, – сказал я. Они посмотрели на меня, как будто только что увидели. – В смысле, давно вы… встречаетесь?

Они оба улыбнулись.

– Три года.

Вот так номер выпал. Три года.

– С тех пор как исчезли Лаши, это было непросто, – добавил дед.

И то, что я каждую ночь, как пес, устраивался поверх его постели, тоже, наверное, не способствовало.

Мисс Филипс сказала:

– Гарри рассказал мне про лунного человека. Мы пытаемся связаться с Подрывниками и передать информацию по цепочке наверх. Но седьмой сектор отрезан от внешнего мира.

Музыка кончилась, и вступил Голос Родины.

– Вожди злобных империалистов дали согласие на встречу в Тайкере, нашей великой столице. Они смогут увидеть наши славные достижения своими глазами. Вся планета станет свидетелем самых первых кадров, снятых в отвоеванных нами новых владениях – на Луне. Славься, Родина.

Шестьдесят восемь

Я безошибочно распознал какофонию, раздавшуюся снаружи. Топот сапог по асфальту, хлопанье дверей машин, крики. Впрочем, в оркестре ужаса не хватало одного инструмента. На этот раз не притащили собак. Я прирос к полу. Попались. Все кончено.

Потом дед яростно прошипел: «Стандиш, шевелись!» – и я снова смог двигаться.

Мы спрятали мисс Филипс наверху, в огромном гардеробе спальни папы с мамой.

– Первым делом они заглянут именно сюда.

Дед молча потянул дверцу шкафа и оставил ее приоткрытой.

– Нет. Навозники и так-то глупые. А теперь еще и свежих навезли.

Дед отправился к себе, и тут я вспомнил про шинель. Я побежал обратно, забрал ее у мисс Филипс и помчался вниз по лестнице. На улице завизжали тормоза еще одной машины.

Я повесил шинель, окинул взглядом стол и успел открыть дверь, прежде чем ее снова собрались вышибить.

Кожаного я увидеть не ожидал. Он остался во вчерашнем дне. И вот что больше всего удивило меня при нашей встрече: до этой минуты ноги подо мной гнулись, как тростник, и готовы были вот-вот подломиться. Но как только я увидел этого прыща, я тут же изо всех сил закусил дела.

– Это уже входит в привычку, – проговорил кожаный. – Что ни день, то Стандиш Тредвел. Где твой дед?

– Спит, – ответил я. – А что вам от него надо?

Он вытянул меня по лицу кожаной перчаткой.

– Вопросы задаю я.

Он снова разговаривал со мной, как с дурачком. Я подыграл ему и ответил медленно:

– Так точно.

За ним стояла группа Навозников в ожидании приказа.

– Мистер Тредвел, – сказал кожаный.

Я повернулся и увидел деда, распрямляющего больную ногу. Он очень медленно проковылял вниз по лестнице, зевая, в старой пижаме и залатанном халате.

– Зачем вы пришли? – спросил он. – Вы вчера уже и так все переломали.

Видно было, как в кожаном булькает жидкая ярость, словно в чайнике, который вот-вот закипит. Он уселся на сломанный стул. Стул зашатался. Мне так хотелось, чтобы чертова конструкция под ним подломилась. Он принялся похлопывать перчатками по столу, хлоп-хлоп.

Дед испустил вздох, исполненный утомления.

– Я старик. Мы с внуком пытаемся выжить здесь кое-как, вот и все. Что вы к нам прицепились? Мы ничего не сделали.

Кожаный не ответил. Он махнул Навозникам. Вот тут дед оказался прав – они были очень молодые. Всего лишь немногим старше меня. Побежали вверх, вниз, в подвал. Налетели.

«Ну вот и все, конец, – подумал я, – теперь только плач и скрежет зубовный».

Солдаты заглушали даже крыс в перекрытиях. Стены превратились в листы бумаги. Половицы тряслись.

Кожаный так и сидел, похлопывая перчатками по столу, хлоп-хлоп. Прервался он только на то, чтобы вытащить сигарету и закурить.

Наконец он сказал:

– Я требую, чтобы вы сказали мне, где он.

– Кто? – спросил дед.

Кожаный попался в ловушку вопроса, на который не могло быть ответа.

Потом перчатки снова опустились на стол, прервав долгое молчание. Кожаный сказал:

– Из этого дома мы вынесли телевизор.

– Да, – отозвался дед. – Было время, когда они не были запрещены.

Я догадался, что дед, должно быть, раскрутил этот телевизор, чтобы никто не догадался, что мы видели страну крока-кольцев, где все было в цвете.

Кожаный загасил сигарету об стол. Осталась круглая прожженная дыра. Возможно, именно это дыра и зародила во мне мысль. Дело в том, что она напомнила мне камешек. И идея спланировала мне в голову.

Навозники поднялись из подвала. Судя по их виду они выполнили задание на все сто. Мундиры у них были серого, а не обычного болотного цвета. Я знал, что лунного человека они не нашли, потому что иначе были бы слышны победные вопли. Вместо этого они принесли наши крысоловки.

Главный над Навозниками спустился с верхнего этажа. Когда он зашептал то, что должен был зашептать, на ухо кожаному, выглядел он довольно несчастным.

– Ничего? Ничего?! Уверен? – закричал кожаный.

– Так точно, ничего.

Стоя так близко к краю пропасти, я ясно видел, что мы с дедом, как ни странно, уже заранее примирились с падением. Как будто играет здесь судьба, а мы ни при чем. Ее очередь сдавать карты. Думаю, тут-то я и понял, что делается за стеной нашего сада. В том уродливом здании, которое раньше называли Дворцом народа, устроили Луну.

Моя идея преобразилась в план. Я обдумал его со всех сторон. Он вырисовывался так ясно, что я еле сдержался, чтобы не выйти из комнаты.

– Вы оба находитесь под домашним арестом.

Кожаный прервал ход моих мыслей. Я разозлился, потому что в голове у меня уже крутилась объемная картинка.

– Стандиш Тредвел, ты расслышал, что я сказал?

Я так действую на людей. Им кажется, что я их не слушаю, а я на самом деле слушаю.

Кожаный думал по накатанному, и для него я казался пустым. Мистер Ганнел любил называть меня пустышкой. На самом деле я только выгляжу пустым. Мы с Гектором положили кучу времени, отрабатывая этот вид. Если выглядеть умненьким, на зады класса не попадешь.

– Тебя и твоего деда заберут ровно в шесть тридцать завтра утром. Вам предлагается спасение от забвения. Вас обоих переместят в лагерь для перевоспитания.

Ни фига подобного. Все вранье. Нас распылят. Пустят на корм червям.

– С собой можно взять по одному чемодану на каждого, – продолжал он. – Ни под каким видом не позволяется покидать помещение.

Урод. Это он про дом так говорит, про наш дом.

Навозники ждали, пока кожаный догуляет до своей черной стрекозиной машины.

Мы стояли на пороге, я и дед, как будто провожали друга, заглянувшего на чашечку чая. Смотрели, как последние Навозники забираются в грузовик. Потом все уехали, осталась только машина с сыщиками. Они следили за нами, загородившись темными стеклами очков.

Если бы я был фенерианцем (а я, увы, не он), я бы просто взял и спас мир. А так у меня был только план. Он вырос из истории, которую я слышал когда-то, про одного великана, про мальчика моего примерно возраста и роста и про камень. Всего один камешек из пращи, попавший великану прямо в лоб. И этот великан рухнул и умер, вот так. Точно говорю, идея была такая дикая, что я был в ней абсолютно уверен.

Мисс Филипс спустилась вниз. На ней были дедовы брюки и его же рубашка.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Один из Навозников сказал, что если бы в шкафу кто-то прятался, то непременно закрыл бы дверцу.

Я подумал, что в моем плане есть одна сложность: надо убедить деда и мисс Филипс, что он может сработать. Чтобы победить Родину, нужен всего лишь один камешек.

А бросать его буду я.

Шестьдесят девять

В тот день я про деда много узнал. Начнем с того, что у него кроме мисс Филипс был еще и передатчик. Все-таки у меня до сих пор в голове не умещается, до чего я наивно думал о них обоих. Передатчик, насколько я понял, сломался с год назад. Такие вещи не отнесешь в мастерскую на починку. А мистер Лаш его не только починил, но еще и устроил так, что даже если на Родине перехватят сигнал, он все равно будет зашифрован.

Всего лишь за день до этого я не знал, что за обшивкой стены на кухне находится передатчик, и считал деда старым. А сегодня он – чернобурый лис, хвост трубой.

Семьдесят

Мисс Филипс сидела в потайной комнате на Подвальной. Ох, ну и умная же она. Она могла читать записки лунного человека, несмотря на то, что он писал на восточном. Дед в этих записках не разбирал ни рыла, ни уха. Он сидел на табуретке рядом с ней, в наушниках, и терпеливо пытался передать сообщение Подрывникам. В мертвый эфир.

И к обеду тоже ничего.

Наконец дед прекратил попытки. Мы пообедали омлетом с засохшим хлебом. Мисс Филипс к еде почти не прикоснулась. Потеряла аппетит. Я думаю, что из-за записок лунного человека. Он тоже ничего не ел.

– Что там написано? – спросил дед, взяв руку мисс Филипс.

– Сейчас, я только пройдусь по ним еще раз.

Я понимал, что она тянет время.

– Они устроили во дворце огромный павильон, изображающий Луну, так? – спросил я.

– Да, – сказала мисс Филипс. – Там они будут снимать посадку и первые шаги по поверхности. А потом всех, кто работал над этим, ликвидируют. Включая ученых, рабочих и космонавтов. Общие могилы уже вырыты.

Я перебил ее.

– А как лунный человек нашел наш лаз?

Он написал что-то, и мисс Филипс прочла. Я видел, что ей не хотелось переводить мне его ответ. Я и так знал, но все-таки сказал:

– Ну скажите же.

Мисс Филипс все медлила. Я сказал:

– Он увидел Гектора, да?

Семьдесят один

Лунный человек кивнул и снова принялся писать в блокноте. Чем дальше он писал, тем тревожнее выглядела мисс Филипс.

– Милая, читай, пожалуйста, – сказал дед.

Голос у нее был хороший. Но то, что она читала, не прочтешь хорошо никаким голосом.

– Сначала я думал, что действительно участвую в космической экспедиции. Но потом один из ученых, построивший первую модель ракеты, признался мне, что в поясе радиации вокруг Луны мы бы изжарились заживо. Вскоре этот ученый исчез. По непонятным мне причинам меня прислали сюда, в седьмой сектор, и я узнал, что тот ученый был прав. Это величайший обман в истории человечества. Я задавал слишком много вопросов, и тогда они заставили меня замолчать. Но мое лицо все еще было им нужно. Я твердо решил сбежать. Я гулял у подножия стены, где разросся кустарник. Там я увидел красный мяч. И тотчас же, как мне показалось, прямо из земли появился мальчик. Я его знал. Он знал меня.

– Откуда? – снова перебил я.

Мисс Филипс перевела:

– Это был сын того самого ученого, который построил первую модель и сказал мне, что послать человека на Луну невозможно.

– Лаш? – уточнил дед.

Лунный человек кивнул.

– Они там? – спросил дед. – Они живы?

Лунный человек сложил пальцы в виде пистолета. Думаю, никто из нас не хотел знать ответ, который он написал.

Мисс Филипс прочла его запись, и голос ее упал до шепота.

– Миссис Лаш застрелили немедленно по прибытии, на глазах у ее мужа и сына. Мы все это видели.

– За что? – закричал я. – За что?

Вопрос повис в воздухе.

Дело шло медленно, ведь мисс Филипс приходилось переводить написанное лунным человеком в понятные нам слова.

– Наказание за непослушание.

– А Гектор?

Казалось, прошла вечность, прежде чем мисс Филипс сказала:

– После убийства миссис Лаш ему отрубили мизинец и сказали отцу, что если тот откажется выполнять любой отданный ему приказ, за этим пальцем последует еще один, а потом еще.

– Гектор жив?

Лунный человек кивнул. Потом он поднял девять пальцев.

– То есть, он потерял только тот один?

Лунный человек снова кивнул.

Дед чуть не пропустил писк, раздавшийся из передатчика. Наконец-то. Кто-то где-то нас услышал. Попискивание напоминало стук сердца цивилизации, которую мы почти записали в погибшие.

Подрывники передали нам приказ подготовиться к уходу к одиннадцати вечера. Мы должны были прибыть в самый дальний конец Подвальной по направлению к красногрудым домам.

И тут я сказал:

– Я не пойду.

Семьдесят два

– Так надо, Стандиш, – сказал дед. – Здесь нельзя оставаться.

– Я спасу Гектора, – сказал я. – Швырну камень в лицо Родине. Покажу всему миру, что высадка на Луну – обман.

– Стандиш, ты опять замечтался.

Тогда я рассказал им свой план. Я объяснил, что если бы у меня получилось пробраться к павильону, где космонавт будет делать первые шаги, я бы сбежал из толпы рабочих и вышел на лунную поверхность, на виду у камер. Я поднял бы листок бумаги с надписью «ЛОЖЬ». И весь свободный мир узнал бы, что это обман.

– И что дальше? Тебя застрелят на месте, – сказал дед. На лице у него собиралась гневная буря.

Если честно, я не думал про то, что будет дальше, после того, как я покажу свой плакат. Я что-нибудь придумаю по ходу дела. Эта деталь, кажется, не очень хорошо поддавалась планированию. Слишком много «если бы», как всегда.

– Если великана получилось повалить одним камнем, то и я смогу тоже.

– Нет, – сказал дед. – Нет. Идиотская затея.

К моему удивлению, вмешалась мисс Филипс.

– Гарри, может быть, он в самом деле мог бы проникнуть туда и что-то сделать…

– А заодно и сдохнуть, чего уж там, – прервал ее дед. Он ужасно разозлился. И не только из-за моего плана, это было ясно. Тут было еще и то, что случилось с Лашами, с Гектором. – Я потерял семью. Я потерял друзей. Я не собираюсь жертвовать еще и внуком.

Мисс Филипс накрыла его руку своей.

– Вероятность, что нам удастся сбежать, и так крохотная, – сказала она. – Если нас просто убьют, кому от этого какая польза? Никто никогда не узнает, что все это на самом деле – обман. Представители свободного мира проглотят эту ложь, и сделают таким образом Родину всесильной.

Видно было, что дед изо всех сил старается ее не слушать.

– Гарри, – мягко добавила мисс Филипс. – Что бы ни случилось, один ты не останешься. Я обещаю.

Это меня очень успокоило. Мне хотелось говорить еще, но все, что я смог выдавить, было:

– Мисс Филипс правильно говорит. И я от тебя тоже никуда не денусь, хоть я пойду сегодня с тобой, хоть нет.

Деда трясло так, будто у него в пупке разразилось землетрясение. И слезы, те слезы, которые он обещал никогда не лить, покатились лавиной ярости вниз по его лицу. Я его обнял. На это силы у меня еще были.

Он прижал меня к себе. Это я буду помнить до самого конца, когда бы он ни наступил.

Потом он отпустил меня и отвернулся. Плечи у него тряслись, он старался подавить рвущееся из него всхлипывание.

И все равно я был уверен, что смогу бросить камень.

Лунный человек подошел к деду и положил руку ему на плечо, придал ему силу тяжести, чтобы все не разлетелось в разные стороны. Потом он нацарапал что-то в блокноте и передал его мисс Филипс.

Она медленно прочла написанное.

Деду не хотелось этого слышать. И мисс Филипс тоже, как она ни храбрилась.

– Стандиш – наша единственная надежда.

Семьдесят три

Остаток дня я провел с лунным человеком и мисс Филипс. Дед ушел наверх. Не мог больше слушать. Я его не виню. Но мне было нужно продолжать. Я собирался бросить камень.

Лунный человек теперь записывал не в блокнот, а прямо мне в голову. Я точно понимал, что происходит за стеной. У меня была подробная карта. Я знал.

Семьдесят четыре

Теперь я иду наверх, ждать вместе с дедом, пока не настанет время уходить. Мисс Филипс и лунный человек остаются на Подвальной.

Дед вырезает человеческие силуэты в натуральную величину. Зачем – понятия не имею. Он сидит на полу, уставившись в пространство, а вокруг валяются обрезки картона. Похоже, его все это переполнило. Если честно, меня тоже.

Я сажусь рядом с ним. Слова тут не нужны. Даже его мысли, и те звучат слишком громко. Чтобы заглушить их, я пересказываю самому себе все, что произошло. До этого самого момента. До того, как мы с дедом сидим здесь на покоробившемся линолеуме. Я делаю снимок камерой, встроенной в мою голову. Его я унесу с собой. Я пытаюсь различить, как он выглядел молодым, пока не оброс коркой старости и забот. У него большие руки; как корни деревьев, изношенные, натруженные. Эти руки могут расписывать стены, обманывая Навозников; могут чинить все, что сломано. Я ухожу от этих рук. Я знаю, о чем дед думает. Он пытается понять, достаточно ли в нем силы, чтобы меня отпустить. Я пытаюсь понять, достаточно ли силы во мне, чтобы попрощаться с ним.

А что, если мы просто так и будем сидеть здесь, тихо-тихо, не двигаясь? Может, время оставит нас в покое, обойдет стороной?

Занавес.

Титры.

Конец.

Семьдесят пять

Трепать-колотить! Тук-тук-тук; время вздрогнуло и пошло снова, наши сердца пробежали круг по стадиону. Мы оба поднимаем головы. Я вскакиваю. Сыщики обычно так не церемонятся. Стучаться не в их привычках. Но нет, тут совсем другая хрень. Они зашли проверить, на месте ли мы, и велят снять светомаскировку. Напоминают, что наутро к шести тридцати мы должны быть готовы.

– Да, – отвечаю я, а сам надеюсь, что они не углядели деда на линолеуме, с пустым выражением лица, в компании двух картонных силуэтов.

Я закрываю дверь, и дед медленно поднимается на ноги.

– Пора, – говорит он. – Стандиш, нам пора.

Он прикрепляет силуэты к спинкам двух сломанных стульев. Теперь понятно, что он задумал. Они выглядят в точности, как мы с дедом. Блин, он такой хитроумный, всегда думает на один ход дальше. Он знал, что сыщики будут нас высматривать. Уже сумерки, и пламя свечей дрожит, делает свое дело: картонные фигуры смотрятся совсем как настоящие. Сыщиков они, по крайней мере, обманут, те будут думать, что мы покорно ожидаем своей участи.

Около десяти мы проползаем по полу через кухню к лестнице. Я вдруг понимаю, что за последние пять часов дед сказал всего четыре слова: «Пора, Стандиш, нам пора».

Семьдесят шесть

В комнате, где раньше была спальня моих родителей, дед вручает мне полосу картона. Она заправляется под одежду, как пояс. На обеих сторонах дед вывел своим чудесным почерком слово «ЛОЖЬ». Знаете, что? Я теперь думаю, он именно этим занимался, пока я сидел в подвале. Силуэты – это уже потом, на закуску.

– Пращи у меня для тебя нет. Придется обойтись этим, – говорит он.

Я решаю не говорить то, что просится на язык. Наверное, так лучше.

Я натягиваю на себя лохмотья, которые нашел для меня дед. Их постыдилось бы и пугало. Дед приносит старую мамину косметику. Он осторожно накладывает мне на лицо высохшие белила, углубляет тенями глазницы, натирает руки глиной.

Из зеркала в огромном гардеробе на меня смотрит призрак. Мой собственный.

Семьдесят семь

Мисс Филипс пришла наверх с Подвальной и сидит теперь в тени на верхней ступеньке.

Я знаю, зачем. Прощаться. Сказать то, что сказать нельзя.

Дед открывает заднюю дверь и поворачивается к ней.

Лицо мисс Филипс, обычно такое жесткое и неприступное, теперь изранено и смягчено слезами. Она кивает.

Мы выходим. Луна уже взошла над стеной. После появления лунного человека дед разобрал бомбоубежище. Остатки он сложил в поленницу, скрывающую вход в лаз. Дед снимает верхний лист гофрированного железа. Когда я пролезу, он положит его обратно, чтобы никто ни о чем не догадался.

Вот и моя могила, уже готова, ждет. Назад хода теперь нет. Я на ничейной полосе, на чужой земле. На такой земле, на которой ни одному идиоту быть не захочется.

Целую деда.

Я не ожидаю, что он заговорит.

Он говорит:

– Стандиш, я тобой горжусь.

Семьдесят восемь

Я уже мертв. Вопрос только в том, как я умру.

Я вижу то, что увидел Гектор, когда пролез насквозь. Люк совершенно исчез среди зарослей терновника и крапивы. Я умудрился разодрать шорты и расцарапать ноги, пробираясь через всю эту перепутанную природу.

Я стряхиваю с себя землю, как могу, а остаток втираю в тело. Я весь в грязи, ноги окровавлены. Я лезу наверх, где раньше был луг. Теперь раненая земля ведет там битву с колеями от колес грузовиков. Вдалеке виднеется тот безобразный дворец, уставился на меня своими стеклами.

Я знаю, куда идти. Карта лунного человека выжжена у меня в голове. Сортиры, впрочем, дальше, чем я представлял. Так светло, что можно почти поверить, будто на улице яркий полдень, хотя на самом деле надвигается ночь.

Забавно: когда придумываешь, все кажется так просто. Я все рассчитал. Я проберусь внутрь, отыщу Гектора, швырну камень, а потом мы вместе сбежим. Но гребаная реальность всегда вмешивается в планы. Я иду к сортирам, которые оказываются неподалеку от уродского здания. Можно закрыть глаза, и не ошибешься – так разит говном. Включается прожектор, как ищущий глаз в вышине. Спокойно, Стандиш. Спокойно.

– Стой! – кричит охранник. Луч прожектора прикалывает меня к земле.

Звук бегущих ног. Два Навозника хватают меня и тащат. Передо мной человек, лица которого я не могу разглядеть – слишком яркий за ним свет.

«Это только начало, – думаю я, – и только бы прямо тут не настал конец. Только бы не кожаный». Я зажмуриваюсь.

– Отверните свет, – приказывает человек.

Теперь он обведен по контуру желтым. Я выдыхаю. Это офицер, но не кожаный.

– Какого тебе тут надо, мля? – орет он.

Отвечаю, собрав весь свой родной:

– Посрать вышел, сэр.

– Прямо здесь?

– Не в сортире же. Там от вони даже крысы дохнут.

Ожидаю немедленной пощечины. Вместо этого он говорит:

– Хорошо посрал? Видать, неплохо, по твоим ногам судя. – Он смеется. – Не нравятся, значит, удобства?

На это лучше не отвечать. Он выглядит неуравновешенным – не офицер, а граната.

– Дневная смена?

Я киваю.

Офицер отводит меня к сараю. Там на стуле сидит огромных размеров женщина. За ней – кусок мешковины, скрывающий то, что внутри. Женщина встает. Стул встает вместе с ней. Он прилип к ее заду и торчит под углом.

На ней белый халат и шапочка, но речь вряд ли идет о милосердии.

Офицер радостно принимается орать на толстуху. Можно даже не трудиться переводить – общий смысл и так ясен. Зато у меня появляется время заглянуть наконец в открытые двери дворца.

За ними Луна врезалась в седьмой сектор.

Семьдесят девять

Лунный человек сказал мне, что тут работают тысячи голодных. Я вижу множество силуэтов на обратной стороне Луны. Внимательно изучаю павильон, построенный для съемок самого главного фильма – того, который изменит жизнь каждого из нас, перепишет историю. Скормит всему миру огромную несъедобную ложь. И только я, Стандиш Тредвел, знаю, что надо делать.

Толстуха возвращается на свой пост, бормоча проклятия в спину уходящему офицеру. Я замечаю, что на полу валяется кнут, который она обронила, и меня подмывает отбросить его подальше ногой. Удерживаюсь.

– Номер? – орет она.

– Э… Плохо у меня с номерами этими, – отвечаю я. Тупость здесь должна сыграть мне на руку.

Она отводит занавеску. «Подходите, не стесняйтесь, добро пожаловать в приемную ада», – думаю я.

Нары, сплошные нары, всего по две доски под каждую спину, никаких одеял, ничего. Все спят, не снимая ни одежды, ни даже ботинок. Одни ссохшиеся трупы, и только одежда напоминает еще, что в заполнении ее был когда-то смысл.

Свободного места нет.

Я уже собираюсь заползти под ближайшие нары, как раздается женский голос:

– Детка, иди сюда, ляжем вместе.

Она болезненно худа, глаза ввалились.

– Откуда ты? – спрашивает она.

– Заблудился.

– Да, мы все заблудились.

Жестокая страна, эта чудовищная Родина. Удивительно, как ее, сучку, еще никто не придушил.

Восемьдесят

Дальше я ничего не помню до того, как включился свет. Раздается звонок, обитатели нар спускаются вниз. Все стоят навытяжку. У Навозников рвутся с поводков злобные овчарки. Мы выстраиваемся в очередь перед водоразборной колонкой.

Женщина, приютившая меня на своих досках, говорит:

– Пей воду. Лучше утри лицо чем-нибудь еще, но напейся, сколько сможешь.

Легко сказать. Охранники следят, чтобы никто не пил. Мы снова выстраиваемся. Каждый получает по кружке черного чая, накрытой куском хлеба. Мы строем отправляемся во дворец, а навстречу нам, еле волоча ноги, маршируют фигуры, которые я видел вчера. Они идут спать на тех досках, с которых мы только что встали.

Трепать-колотить. Только войдя в это кошмарное здание, только увидев Луну собственными глазами, понимаешь, что она заполняет собой всю эту огромную уродину. Белые халаты снуют туда-сюда, производят замеры.

Сегодня нам приказано натянуть задник, изображающий небо, и развесить звезды в нужных местах. Родина, она очень любит точность. Бумажки и точность. Мы выстраиваемся. Если честно, вид фантастический. Город лунных рабочих. По крайней мере, я не буду выделяться среди огромной толпы. Как утверждает лунный человек, единственный способ оказаться близко к декорациям – вызваться добровольцем. Этого никто никогда не делает по одной простой причине: если не справишься или не приглянешься одному из офицеров, тебя ожидает пуля в затылок. А с ней уже не поспоришь.

Похоже, мне надо немного собраться с мыслями, прежде чем вызываться добровольцем. Храбрость моя еще спит, не проснулась вместе со мной. Надеюсь, деду, мисс Филипс и лунному человеку удалось сбежать. Потому что я, кажется, не смогу.

– Эй, ты, – слышу я чей-то голос.

– Я?

– Да, ты.

Меня вытаскивают из толпы. Я стою на краешке Луны, касаюсь ее серебристой пыли своим дырявым башмаком.

– Ты слышал меня или нет?

У офицера в руке револьвер, который явно нуждается в небольшой пристрелке. Теперь понятно, почему мистеру Ганнелу так хотелось стать одним из этих, поставляющих корм червям.

– Да, – отвечаю я.

Потому что я, хотя, несомненно, и думал о чем-то совсем другом, в то же время еще и слушал. Требуются добровольцы. Вот только одно я упустил – добровольцы для чего. Какая жалость.

Я поднимаю руку. Офицер, со своим револьвером и желанием разрядить его в чей-нибудь затылок, выглядит разочарованным. Один из Навозников отводит меня в сторону.

Восемьдесят один

Еще два мальчика моего примерно возраста не поднимали рук. Их все равно выдергивают. Я слышу женский голос, выкрикивающий чье-то имя. Старший из мальчиков вздрагивает, услышав его. Нас уводят от лунной декорации. Трепать-колотить. Надо было слушать внимательнее. Что, если я добровольно вызвался чистить эти вонючие сортиры? Мы выходим под яркое солнце, прямо к стоянке. На ней – серебристые длинные леденцы, фургоны, о которых нам с мисс Филипс рассказывал лунный человек. Да, дело в том, что когда тысячи лунных рабочих закончат свою работу, наградой им будет долгожданный кусок мыла и долгожданный газовый душ.

Чем больше я вижу, тем меньше у меня надежды, что я, Стандиш Тредвел, способен стать здесь чем-то иным, чем все остальные – то есть кормом для червей. Остальные двое мальчиков настолько худые, что я выделяюсь на их фоне. Не к добру. Они вовсе не такие скелеты, как многие другие. Почему-то меня это не утешает. Вдруг это ловушка? Вдруг кожаный обнаружил вчера ночью лаз, арестовал деда, мисс Филипс и лунного человека, и знает теперь, что я здесь? Тут на каждом шагу Навозники и офицеры. Никогда не видел их так много в одном месте. Как будто залез в их гнездо.

Нас ведут мимо сортиров, мимо фургонов. Это хорошо. То есть надеюсь, что это хорошо.

От голода все видишь четче. Так жить нельзя. И умирать так нельзя, в этих серебристых леденцах.

Восемьдесят два

Над лабораторным корпусом реет огромный флаг Родины, осеняя собой это эффективное уродство. Я знаю, что здесь производят эксперименты. Так сказал лунный человек.

Нас проводят вверх по лестнице, потом по длинному коридору. Потом измеряют наш рост и вес. Естественно, я вешу больше двух других. Надеюсь, это не вызовет подозрений. К нам прикалывают номера и вталкивают в узкую длинную комнату. В конце нее – зеркало, скорее всего, двустороннее. Нам велят повернуться лицом, потом боком. Бесплотный голос за зеркалом выкликает номера, пока не остаюсь я один.

Или я победил, или – прощай, номер пятый. Я стараюсь видеть хорошую сторону тонущего корабля. Но страшно до усрачки.

Охранник ведет меня по коридорам. Двойные двери с врезанными круглыми иллюминаторами, качнувшись, впускают меня в просторное помещение с высоким потолком. Поверху протянут рельс, с него свисает веревка. На полу мешки с песком. В противоположной стене – окно. За мной кто-то наблюдает, но мне его не видно. На секунду проскакивает мысль: «Блин, сейчас меня повесят, а я так никогда и не пробовал “Крока-колы”, никогда не водил “кадиллак” и никогда, никогда не целовался с девчонкой». И эти «никогда» – все, что мне останется взять с собой.

Веревка заканчивается карабином, на котором висит обвязка. Меня пристегивают к ней. Потом прикрепляют мешки, которые тянут меня вниз. В комнату входит кто-то в скафандре и магнитных башмаках – совсем как у нашего лунного человека, только гораздо чище. Его лицо скрыто золотым сиянием зеркального забрала. Его тоже к чему-то прикрепляют. К чему именно, мне не видно.

Один из белых халатов говорит мне:

– Будешь тянуть веревку, вверх или вниз, по команде.

Я пробую, и становится понятно, почему выбрали именно меня. Мои ноги отрываются от земли. На другом конце веревки с помощью тонких, почти невидимых струн подвешен космонавт. Не совсем понятно, каким образом, но, прикладывая к веревке свой вес, я приподнимаю его над полом – достаточно для того, чтобы казалось, будто он находится в невесомости. Веревка скользит по рельсу туда-сюда.

Скоро меня одолевает такая жажда, что я не могу продолжать. Уж поверьте мне, в этой обвязке жарко. Я перестаю прыгать вверх-вниз. Ко мне подходит охранник. Выглядит он как брат-близнец мистера Ганнела, если бы у него был брат-близнец. Только без парика. Выражение лица точно такое же: «Щас убью». И затылок такой же плоский.

– Шевелись.

Он тычет в меня. Как в тушу, подвешенную для распотрошения.

Космонавт стоит в ожидании. А мне все равно. Я хочу пить.

Восемьдесят три

«Ты что вообще думаешь?» – спрашиваю я себя. Потому что охранник готов меня порубать на фарш. Единственный шанс был у моего плана, один-единственный шанс был у меня показать дедовы слова всему миру, и я его загубил. Идиот. И за что? За стакан воды.

Вот что я вообще думаю. Космонавт выходит из комнаты. Появляется белый халат. Он подзывает охранника. Охранник тоже выходит, и я остаюсь наедине с белым халатом. Он стоит, уставившись на меня в упор – нет, все-таки немного искоса, я бы сказал, – как будто я представитель иноземной расы. Меня подмывает сказать, что я прибыл с Фенеры. Удерживаюсь. Смотрю вместо этого в бетонный пол.

Он заговаривает, и я поднимаю глаза.

– Ты первый, у кого получилось. Ты здоров, в отличие от остальных.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– Обладаешь выносливостью.

– Я из нового набора.

Он не отвечает. Не стоило, наверное, этого говорить.

Честно сказать, у меня отлегло от сердца, когда я увидел, что охранник вернулся со стаканом воды и ломтем черного хлеба.

Хлебушек черный,

Прощай, заключенный.

Пью. Ем.

Я изо всех сил стараюсь не принять хлеб и воду за добрый знак. Знак, что меня опять пристегнут к обвязке. Потому что уже не пристегнут. Охранник – тот, что выглядит как близнец мистера Ганнела, – уводит меня. Куда? От неизвестности у меня трясучка. Стоит начать думать, и голова раскалывается. Я уже убедил себя, что кожаный обнаружил лаз, а дальше ему было все ясно как дважды два пять. Может, белый халат меня заложил. Но мы хотя бы все еще идем. Наверное, это все-таки добрый знак. Мы идем обратно к лунному павильону. Тут только до меня доходит. Трепать-колотить! Должно быть, из меня получился плохой противовес на другом конце силы притяжения, и меня отправляют к тысячам рабочих, разравнивающих лунный грунт. Утешаюсь тем, что из такого положения может быть удобнее ринуться под камеры с моим плакатом, чем вися в обвязке.

Так, этой идее можно помахать ручкой.

Меня подводят к траншее, скрытой в складке лунной поверхности. Траншея длинная и узкая, и исчезает где-то за поворотом. Глубины ее достаточно, чтобы скрыть меня целиком.

В ней стоит кто-то в коричневом комбинезоне. Меня опускают в траншею и пристегивают спереди лямки, как у рюкзака. Я наблюдаю, как коричневый комбинезон с этим справляется. Потом он прикрепляет к лямкам тонкие невидимые струны.

Мне отсюда ни хрена не видно. Вдруг мои ноги отделяются от земли. Комбинезон двигает меня, как марионетку.

Я, собственно, и есть кукла. Болванка, обеспечивающая космонавту видимость невесомости. Болтаюсь туда-сюда по траншее, пока не выбиваюсь из сил окончательно.

Восемьдесят четыре

Кажется, дело уже к вечеру. У меня слишком кружится голова, и я больше ни на что не гожусь. Наконец меня отстегивают. Я делаю заметки у себя в голове. Карабин с невидимой струной – его не так уж и сложно снять. Теперь меня волнует, каким образом можно достаточно быстро вылезти из этой гребаной траншеи. Если это не получится, то не получится и поднять плакат. И мир так ни о чем и не узнает.

До меня начинает доходить, что идея вызваться добровольцем была не самой удачной в моей жизни. И тут, к моему огромному облегчению, коричневый комбинезон указывает мне на ступеньки, вделанные в стену траншеи. Я их раньше не замечал. Запоминаю, где они, и пытаюсь подсчитать, сколько времени нужно, чтобы по ним взобраться – после того, как избавлюсь от невидимой струны. Тогда все, что мне останется, – это успеть выбежать на поверхность Луны, пока я буду снимать пояс.

Планов на «а потом» у меня так все еще и нет. Пусть хотя бы это удастся. Уже будет достойно упоминания.

Выхожу из траншеи, где меня поджидает доппельгангстер мистера Ганнела.

Восемьдесят пять

– Повезло, – говорит охранник. – Помер тот, что до тебя был.

Он сводит меня вниз по железной винтовой лестнице. Она все крутится и крутится, без конца. У подножия – бесконечный белый коридор, в потолке по центру утоплены лампы, отбрасывающие на стены треугольники ослепительно яркого света. По обеим сторонам тянутся металлические двери с иллюминаторами толстого стекла. Мы шагаем. Мне не очень понятно, в чем тут везение. Стальные набойки на сапогах охранника стучат за целую армию. Но если не считать звука наших шагов, здесь до жути тихо. Коридор выглядит заброшенным. Меня как будто замуровали здесь заживо. Пахнет железом и землей.

Мы всё шагаем.

Интересно, что все-таки имел в виду охранник. Мне конец, или завтра будет новый день? Я не спрашиваю его. Заметно, что он с большой радостью не ответит мне на этот вопрос. Он останавливается у одной из дверей, совершенно такой же, как и все остальные, отпирает ее и открывает пинком. За ней только темнота. Может быть, я прав – меня бросят гнить здесь, и всем будет пофигу.

Охранник толкает меня внутрь, и дверь за мной захлопывается. В щелчке замка мне слышится вечность.

Я изо всех сил стараюсь разглядеть что-нибудь в непроглядной тьме. Я не знаю даже, какого размера камера. Я чувствую только ее прокисшую темноту. До меня не сразу доходит, что я тут не один. Что здесь есть кто-то еще.

Кто-то еще заговаривает со мной.

– Твоих родителей тоже забрали? – спрашивает этот кто-то. – И как, они тебя очень любят?

Я не отвечаю. Голос сломан, но я все равно узнаю его.

– Последнего мальчика любили не очень-то сильно. Поэтому он теперь мертв.

Я двигаюсь вперед, выставив руки перед собой.

– Не подходи, – говорит он. Я продолжаю идти. – Я сказал, не подходи!

Не останавливаюсь, пока мне не кажется, что я уже рядом с ним и что он сможет расслышать мой шепот.

– Гектор. Это я, Стандиш.

Восемьдесят шесть

Я не вижу Гектора. Я только слышу его голос. Гектор сгорбился неясной тенью в углу.

Я сажусь рядом. Он придвигается ближе.

Я знаю, что ему больно.

Я знаю его лучше, чем самого себя.

Я знаю, что он думает. Он думает: «Какого хрена здесь делает Стандиш?»

– Что они с тобой сделали? – спрашиваю я.

– Ничего страшного. У меня осталось еще целых восемь пальцев.

– Должно быть десять.

– Мизинец достался моему папе, как только застрелили маму.

Слабый голос. Я едва могу его расслышать.

– Не понимаю, – говорю я. – За что?

– Они хотели доказать папе, что на этот раз шутки кончились. Что если он опять откажется подчиняться руководителям, то меня тоже убьют. Только медленно.

Он дышит с трудом.

– А чем занимался твой папа?

Он медлит. Это секрет, об этом нельзя говорить. Хотя я и так знаю. Но поверю, только если Гектор сам мне скажет.

– Он был ученым, работал на правительство, – шепчет он. – Мечтал послать человека на Луну. Эта мечта понравилась президенту. Но потом папа отказался работать на президента, он был против того, как Родина обращается с теми, кто для нее трудится.

Голос Гектора прерывается, ему надо выровнять дыхание.

– Таких, как мой папа, называют спящими агентами. Мы понимали, что когда-нибудь его разбудят. Что он снова понадобится.

Да, пожалуй, устроить фальшивую Луну, чтобы она выглядела как настоящая, а потом снарядить космический корабль для высадки на нее и космонавта для прогулки по ее поверхности – тут без парочки ученых не обойдешься.

Гектор тихонько заканчивает:

– Если папа будет выполнять все, что ему прикажут, то мне будут давать еду и менять повязки. А если нет, то отрубят еще один палец.

Восемьдесят семь

Свет включается внезапно, как удар. Гектор открывает глаза. Думаю, нас подслушивали. Не слишком ли много я сказал? А Гектор? Так ярко, что на мгновение я снова ослеплен. Гектор отодвигается. Когда мне удается проморгаться, я вижу, что он смотрит на меня, как на видение.

– Я надеялся, что ты мне снишься, – говорит он. – Хороший сон, посланный мне в утешение.

Теперь я могу его разглядеть. Он худ до прозрачности. Грязные бинты, сквозь которые сочится свежая кровь. Но он поправится. Я уверен, что он поправится. Я притягиваю его к себе и крепко держу. Если я его не отпущу, он поправится.

– А деда они тоже арестовали? – спрашивает он.

– Нет, – шепчу я.

– Только тебя? Почему?

– Я пришел сам, забрать тебя домой.

– Ты пришел… Что? Через лаз?

– Да.

– Ты что, чокнулся?

– Может быть.

Он смеется. Хриплый смешок. Ну, я хотя бы его развеселил.

– Стандиш, что ты задумал? Какую безумную храбрую выходку?

– Отличную.

Однако придется признать, что охранник был прав, когда сказал, что мне повезло. Самое большое везение – найти здесь Гектора. Может быть, это знак, что все получится. Все, что мне теперь нужно, – поверить, что это возможно.

– Я о тебе много думал, – говорит Гектор тихо.

– Я заберу тебя в страну крока-кольцев, – говорю я. – Помнишь? Будем кататься в таком огромном «кадиллаке».

– Какого цвета? – спрашивает он. Плохо дело. Гектор должен помнить. Мы так часто об этом говорили.

– Небесно-синего, – отвечаю я.

Он кашляет. Нехороший кашель. Слишком глубокий. Слишком могильный.

Почему это гребаное человечество так жестоко?

Почему?

Восемьдесят восемь

Свет выключается.

– Тут так все время – то включат, то выключат. Говорят, от этого теряешь разум. Кажется, похоже на правду.

Я не хочу, чтобы он предавался мрачным мыслям. Но в этой темной жестянке мало что покажется радостным.

– Болит? – спрашиваю я. – Рука.

– Да. Нет, – говорит он.

Он склоняет ко мне голову. Он весь горит. Я собирался рассказать ему про свой камешек, но теперь я могу думать только о том, как нам отсюда сбежать. Надо найти мистера Лаша. Гектора нужно лечить.

Как жаль, что я не вижу его лица. Только слышу, как гремит дыхание у него в груди.

Слова его заглушают.

Я говорю:

– Когда ты ушел, осталась огромная дыра. Не мог же я продолжать как ни в чем не бывало с такой дырой в самой моей середине.

Он не отвечает, но я знаю, что он слышит меня. Слова – единственное лечение, которое у меня есть.

– Ты придаешь смысл бессмысленному миру. Ты дал мне магнитные башмаки для прогулок по другим планетам. Без тебя я не знаю, куда идти. Не знаю, где право, где лево. Без тебя нет завтра, только нескончаемое вчера. Но теперь мне все равно, что будет дальше, потому что я нашел тебя. Вот зачем я здесь. Я пришел за тобой. За своим лучшим другом. За братом. За тем, кого люблю.

– Не надо мне было тогда идти искать мяч, – говорит Гектор сонно.

Мне нечего возразить. Я вижу зияющие пустоты между его словами.

Его голос затихает. Заснул. Остался только звук судорожного дыхания, шершавый, как напильник.

Восемьдесят девять

Вздрогнув, просыпаюсь. Какое-то время я не понимаю, где я. Свет снова включен. Дверь распахивается. Охранник, похожий на мистера Ганнела, вносит поднос с едой и ставит его передо мной. Настоящая еда – у меня от запаха слюнки текут.

– Ешь!

Несу поднос в угол, к Гектору.

– Нет! Только тебе.

– Не буду, – говорю я. – Только если и ему тоже.

Охранник дает мне пощечину.

– Ешь. Это приказ.

Кажется, сейчас будет серьезная трепка. Гектор забивается еще дальше в угол, вжимается в стену. Видно, что охраннику не терпится проломить мне голову. Я различаю все мыслишки, мечущиеся в его вялом мозгу. Но готов спорить, что разрешения на это ему еще никто не давал. Это откладывается на после того, как космонавт высадится на Луну. После того, как весь мир прожует то, что ему скармливают. Только когда охранник выходит, забрав поднос, мое сердце снова начинает биться. Дверь громко защелкивается. Чарующий запах еды остается.

– Ты что, охренел? – говорит Гектор.

– Или мы едим оба, или нет.

– Стандиш, здесь не кормят никого. Это тебе не гребаный дом отдыха.

– Думаю, у меня тут есть кое-какое влияние.

– Эх, Стандиш, что-то голова твоя снова замечталась.

И тогда я рассказываю Гектору про веревку, про то, как с моей помощью космонавт может гулять, не обращая внимания на силу притяжения. А потом рассказываю про великана и камешек.

Гектор молчит, уставившись на меня.

– Помнишь, мы построили ракету? – продолжаю я. – Мы собирались лететь на Фенеру. У нас почти получилось. Если бы тебя не забрали, мы бы сейчас были уже там.

Сначала кажется, что Гектор снова скажет, будто я сошел с ума. Но он молчит. Откидывает голову к стене. Я вижу, как по его лицу текут слезы.

– Ты прав, – говорит он. – В той ракете мы могли сбежать. Это я виноват. У меня не получалось верить с такой же силой, как верил ты. Картон заслонял мне обзор. Но теперь… Теперь я верю тебе, Стандиш. Я верю тебе всем своим существом. Если кто и может швырнуть камень, это ты. Если кто и может спасти меня из этого кошмара, это ты.

Девяносто

Мы слышим шаги. В замке поворачивается ключ. Блин, что теперь будет? Может, охраннику наконец дали разрешение вышибить мне мозги?

Охранник номер один пришел не один, а в сопровождении другого. За ними входит кто-то щуплый, с головой, будто швабра на длинной рукоятке. Он в белом халате. Они рывком ставят Гектора на ноги. Ноги под ним подкашиваются. Охранник, которому явно хочется переломать меня пополам, вместо этого перебрасывает Гектора через плечо.

– Куда вы его? – кричу я. – Оставьте его в покое, не трогайте!

Белый халат поднимает руку.

– Положите! – ору я. – Оставьте его, мля, оставьте! Если с ним что-нибудь случится, я ничего не стану для вас делать!

Я – протестующее насекомое. Второй охранник отпихивает меня с такой силой, что я лечу мешком в угол, где лежал Гектор. На полу лужа. Он обмочился. За ними захлопывается дверь. Я поднимаюсь, бьюсь в нее, снова и снова.

Свет выключается.

Девяносто один

Темнота. Меня покинуло даже время. Я понятия не имею, сколько я тут сижу. Сколько мы тут сидим – я и музыкальная шкатулка в моем желудке. Я думаю про деда, мисс Филипс и лунного человека. Интересно, успели ли они сбежать. Я думаю о Гекторе и перестаю бояться слез. Темно же, кто их увидит. Голова идет кругом от бесконечных перестановок в игре «если бы». Стараюсь не плакать. Правда стараюсь. В горле стоит ком, но это меня душит ярость.

Спокойнее. Нельзя ей поддаваться. Еще не пора. Спокойно. А то станешь лунатиком.

Идиоты лунные.

Вот сейчас, именно сейчас, кем бы я хотел быть? Я бы хотел быть фенерианцем. Тогда с помощью своих лазерных глаз я бы спас Гектора и все те тысячи людей, которые работают здесь. Только одна проблема. Сдается мне, что тут не справился бы даже фенерианец. Что тут не справился бы даже я.

Нет, так нельзя.

Но что, если я и в самом деле ошибался? Если у меня недостаточно сил швырнуть свой камень? Это будет не первый раз, когда все оказывается не по-моему. Завтра они найдут вместо меня другого мальчишку, забитого и послушного, и подвесят его к карабину.

Но это меня не волнует. Не очень волнует. Мне до смерти страшно представлять, как Гектору отрубают еще один палец.

Девяносто два

Я вскидываюсь. Включился свет, и входит охранник номер один. Наверное, я теряю разум, потому что чуть не выбалтываю, зачем я здесь на самом деле. Это накопившийся ужас выталкивает из меня слова. Они уже в горле, меня сейчас ими стошнит. Закрываю глаза. Если он пришел меня убивать, то лучше не смотреть.

Слышу, как в камеру что-то втаскивают. Решаю подглядеть. Охранники раскладывают на полу два тоненьких матраца. Потом они вводят Гектора. На руке у него свежая повязка. Одежду тоже сменили.

Он ложится на матрац. Его трясет.

Охранник вносит два подноса с едой и одеяло. Заворачиваю в одеяло Гектора. Он жалуется, что мерзнет. Но я чувствую его тело. Он горячий, как утюг.

– Ешь, – приказывает охранник.

Жареная рыба с жареной картошкой. Рыба, картошка и огромный кусок лимона. Так кормят только в первом секторе. Я никогда в жизни не видел настоящего лимона. Нюхаю его. Он пахнет солнцем. Единственное пятно цвета в серой камере. Доев, облизываю тарелку. Гектор к своей порции даже не прикоснулся.

– Хоть что-нибудь, – прошу я. – Тебе станет полегче.

Я ломаю для него еду на кусочки. Он берет самый маленький.

– Лучше ты поешь за меня, Стандиш, – говорит он.

Я так и делаю. Я ужасно голоден. Пытаюсь не думать, как сильно Гектор болен. Просто не могу, и все. Он отворачивается и закрывает глаза. Ем. Кажется, могу съесть и тарелку тоже.

Охранник забирает подносы. Закрывается дверь, выключается свет.

Остается только сияние Луны.

– Мне так холодно, – говорит Гектор. Обнимаю его, в надежде, что он перестанет дрожать. Что он перестанет сгорать.

– Я видел отца, – шепчет Гектор мне на ухо.

– Это хорошо.

– Он знал, что ты здесь. Он спрашивал, добрался ли до вас лунный человек.

– Нет, – говорю я.

С прежним Гектором мне такое ни за что не сошло бы. Я от него никогда ничего не скрывал, это первый раз. Мне стыдно. Но что, если бы он знал все то, что знаю я, и его потащили бы отрубать еще один палец? Про себя могу сказать точно: я бы все выболтал. Так что уж лучше я придержу это при себе.

Я думаю, что Гектор спит, но он говорит вдруг:

– Не верю.

Девяносто три

Все неважно, кроме Гектора. Сейчас только он. Он – это и есть сейчас. Он – это и есть всегда.

– Поцелуй меня, – тихо говорит он.

Я всегда представлял себе, что целовать в первый раз я буду девочку. Но теперь уже неважно. Целую его. Он целует меня в ответ, тянется ко мне. Тянется к жизни, которой у него уже не будет.

– Я тебя так люблю, – шепчет он. – Храброго, безумного, беззаконного тебя.

– Гектор, только не уходи. У меня без тебя ничего не выйдет.

– Я с тобой, – отвечает он. – Я никуда не уйду. Обещаю. Я всегда держу свое слово.

Засыпаем, завернувшись друг в друга.

Я просыпаюсь в ужасе. Кто-то пытается нас растащить. Два белых халата. Они стаскивают меня с матраца. Отхожу, оглушенный. Они наклоняются над Гектором, прослушивают его легкие.

– В чем дело?

– Отойди, – говорит белый халат.

Я не обращаю внимания. Один из них говорит другому что-то на родном. Не обязательно понимать, о чем они говорят. Я и так знаю, что дело плохо. Я вижу, что дело плохо. Для этого достаточно просто взглянуть на Гектора, на его посеревшее лицо.

– Гектор…

– Стандиш…

Он еле дышит.

За мной пришел охранник. Белый халат останавливает его. Я опускаюсь на колени рядом с Гектором. Он шепчет мне прямо в ухо.

– Я обязательно найду тот кремовый «кадиллак».

Я не успеваю ответить. Терпения у охранника не больше, чем у мухи. Он рывком ставит меня на ноги. Я отбиваюсь. Мне насрать, что со мной сделают.

– Гектор! – кричу я. – Стой! Не уходи без меня…

По коридору бежит мистер Лаш. Кажется, он меня не видит. Он выглядит постаревшим лет на сто. Седые волосы стали совершенно белыми. Он обнимает Гектора уже на пороге камеры.

Я знаю, что Гектор делает. Сбегает отсюда со всех ног. Если честно, я знал, что этим кончится. Я его нисколько не виню, просто жаль, что он не дождался меня. Потому что если мир устроен таким образом, мне в нем тоже не место.

Девяносто четыре

У каждого из нас в календаре обведен кружочком день, в который все кончится. Хорошо, что мы не знаем, когда именно. Но вряд ли кто-нибудь думал, что этот день будет выглядеть вот так.

Надо мной висит большая серебристо-красная летающая тарелка. Я знаю, зачем. Нужно быть глухим, слепым и тупым вдобавок, чтобы этого не знать. Она была в газетах по всему миру. Это спускаемый аппарат. Он отделится от ракеты на орбите и сядет на поверхность Луны, в седьмом секторе.

Впечатляюще бессмысленная штука.

Меня отводят в ту же самую траншею, что и вчера, в той же самой складке лунной поверхности. Камеры уже наготове – огромные, неуклюжие.

Тот же самый вчерашний коричневый комбинезон пристегивает ко мне лямки, потом мешки с песком – чтобы придать мне нужный вес. Хоть бы у меня хватило сил отстегнуться в нужный момент. Вокруг моей талии притаился в ожидании картонный пояс. Как я буду его доставать, я еще не придумал. Это меня сейчас волнует больше всего.

С операторского крана, парящего у нас над головами, раздает приказы режиссер. Через час или даже раньше, картинка полетит в мир. Как и вчера, сегодня перед коричневыми комбинезонами в траншее стоит по небольшому телевизору, для наблюдения. Это хорошо.

Красная летающая тарелка, крутясь, спускается на земную Луну. Струйки сжатого воздуха разбрасывают песок. Безупречная посадка. Если бы все это происходило на самом деле, сидящий внутри космонавт изжарился бы. Казалось бы, свободное человечество могло бы и само это понять, но, похоже, оно предпочитает жуткую до дрожи выдумку, будто человеку подвластно все.

Девяносто пять

Рывок, и я чувствую вес на другом конце веревки. Мои ноги отделяются от земли, и космонавт легко выпрыгивает из люка.

– Снято! – кричат с крана. – Где след?

Перепуганный рабочий выносит слепок подошвы. Начинается кань и тень – надо приложить его в точности к нужному месту. Люди в матерчатых бахилах поверх обуви производят замеры и оставляют наконец отпечаток там, где магнитный башмак космонавта впервые коснется поверхности. Комбинезон указывает мне, в каком месте траншеи я должен быть в тот момент, когда космонавт покинет спускаемый аппарат. Я повторяю движения – еще и еще раз. Снова возня: ищут правильное место для флага. Этот флаг – гвоздь всего предприятия, уж вы мне поверьте.

Комбинезон тянет мою веревку вверх-вниз, для разминки, чтобы я немного привык. Передо мной разложены метки, указывающие, где надо подпрыгнуть, а где опуститься. Выясняется, что из-за шлема космонавту не видно дырку, проверченную для флага. Тогда пересечение координат отмечают камнем. Флаг валится. Обыкновенная красно-черная тряпка, вот что.

– Снято! – кричит режиссер.

Девяносто шесть

Ну, пора. Я в жизни так не волновался. Если не выгорит, то значит, все было зря. Космонавта подсаживают обратно в спускаемый аппарат, и вся конструкция снова взмывает под затемненный потолок. Хорошо, настоящая Луна этого не видит – покатилась бы с неба от смеха. Хотя смеяться тут нечему. Я все еще дергаюсь, как у меня получится выпростать пояс из-под одежды. И все еще так и не придумал, что я буду делать дальше, после того, как покажу свой плакат всему миру.

Моя душа уходит в дырявые подметки моих башмаков. За стеклами диспетчерской появилась знакомая фигура. Это кожаный. Я знаю, что он пришел за мной. Это значит одно из двух: или попался кто-то из троицы дед – мисс Филипс – лунный человек, или же они сбежали, и кожаный нашел лаз.

Пригибаюсь в своей траншее. Коричневый комбинезон, приставленный ко мне, лезет наверх. Замечаю, что на это у него уходит совсем немного времени. Он выступает против использования вентилятора – на Луне якобы нет атмосферы, и флаг не должен развеваться. Отчаянно пытаюсь высвободить дедов плакат, найти завязки, чтобы в нужный момент просто выхватить его. Узел поддается, и я снова могу дышать. Дед все продумал. Завязка теперь прямо под рукой. Вижу ботинки охранника. Он за мной не следит, хотя наверняка в этом и состоит его работа. Нет, ему слишком интересно, как лебедки тащат спускаемый аппарат на исходную позицию. К ботинкам присоединяется пара начищенных сапог. Поднимаю взгляд на диспетчерскую, но кожаного там уже нет. Вот он, здесь, стоит спиной ко мне. Спрашивает у охранника, не видел ли тот здесь мальчишку лет пятнадцати с разноцветными глазами.

Трепать-колотить. Почти у цели – и так попасться.

– В чем дело? – орет комбинезон на кожаного. – Всем уйти с поверхности Луны!

– Не скрывается ли здесь мальчишка по имени Стандиш Тредвел? Мы обнаружили остатки подземного хода.

Теперь подошел один из рукойводителей.

– Вон отсюда.

– Двое арестованных исчезли, и есть подозрение, – продолжает кожаный, – что пропавший космонавт с ними.

Рукойводитель говорит:

– А здесь вам тогда что надо?

Моя душа поет. Они сбежали.

– Десять минут до готовности, – гремит с крана режиссер.

– Так идите и поищите их, – говорит рукойводитель.

Кажется, он еще и щелкнул пальцами. Как бы там ни было, кожаные сапоги кожаного исчезают.

Не верю, впрочем, что он совсем убрался. И трясусь, как дубовый лист.

Девяносто семь

– Это президент, – говорит подошедший к рукойводителю Навозник. В руке у него телефонная трубка на длинном шнуре.

Рукойводитель берет трубку, вытягивается по стойке «смирно» и отдает салют Родине. Не говорит ни слова, только выбрасывает руку вперед, а потом протягивает трубку охраннику.

– Приказ президента, – объявляет он. – Флаг должен развеваться на ветру.

Подтаскивают вентилятор. Все занимают места. Начинается отсчет.

Я вдруг чувствую, что Гектор где-то рядом.

– Не бойся, Стандиш, – говорит он негромко. – Давай вместе. Как всегда.

– А если они тебя поймают? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Не поймают.

Я и сам знаю.

Девяносто восемь

Блин, и как я, по-вашему, буду отцепляться, когда и охранник, и коричневый комбинезон с меня глаз не спускают?

– Камера! – кричит сверху режиссер.

Весь мир глядит сейчас на нас. На экран выплывает нечеткая картинка лунной поверхности.

Спускаемый аппарат совершает безукоризненную посадку, взрывая серебристый песок. Сжатый воздух пустили еще сильнее, чем раньше, так что получилась небольшая буря. Коричневый комбинезон заворожен этим зрелищем.

Люк спускаемого аппарата отъезжает в сторону, и мы видим космонавта. Он порхает по ступенькам. Ошибка: нога опускается в сантиметре от отпечатка, но этого никто не заметит.

Утвердившись на поверхности обеими ногами, он говорит: «Пусть враги Родины удостоверятся: наша мощь вечна».

Настала пора для прогулки по Луне, которую мы так тщательно репетировали. Я смогу. Я точно смогу. Я уверен в этом с тех пор, как… как призрак Гектора подошел и встал рядом со мной.

Космонавт не то парит, не то шагает. Я прыгаю вверх-вниз, вверх-вниз, наступаю на все метки по очереди.

Должно быть, это и убеждает Навозника и комбинезон, что за мной можно больше не следить. Они прилипли к телеэкрану.

Космонавт разворачивает флаг. Еще один прыжок, и он на месте.

Гектор говорит:

– Пора, Стандиш. Пора.

Тут я и отстегиваю лямки. Тут я и ловлю мгновение.

Девяносто девять

Космонавт, убаюканный ложным чувством невесомости, поворачивается, спотыкается, падает, роняет флаг. Похоже, есть секунд тридцать, пока меня не поймали. Карабкаюсь по ступенькам из траншеи наверх. Плакат уже у меня в руках.

Гектор рядом со мной. Становлюсь перед камерой и расправляю плакат, чтобы дедовы слова было лучше видно. Может быть, их видно даже ему. Хотелось бы верить.

Начинается с одинокого голоса.

На этот горный склон крутой

Ступала ль ангела нога?

Потом подхватывают другие. Вскоре голоса всех работников заполняют здание бойни.

И знал ли агнец наш святой

Зеленой Англии луга?[1]

Сто

Навозники, кожаный, рукойводители – все они на мгновение окаменели. Это и есть мое мгновение. Не минута, а миг. Но может быть, чтобы повернуть ход истории, одного мига достаточно. Я стою на Луне. Я – камешек. Червивой Луне пришел конец.

Просыпаются пулеметы. Гильзы брызжут, как метеоры. Хоть бы мир успел меня увидеть. Хоть бы у меня получилось бросить себя в этот кошмар, называемый Родиной. Внутри уродского здания беспорядочно носятся люди. Вижу, что Гектор машет мне – он нашел выход. Подбегает мистер Лаш.

– Вы его видите? – спрашиваю я. – Вон там.

– Кого?

– Гектора.

Мы петляем, пробираемся сквозь обезумевшую толпу. Гектор наконец указывает на дверь. Налегаю на рукоятку, и вот мы снаружи, вышли в рассвет нового дня. Из тумана на нас выплывает седьмой сектор.

Мистер Лаш держит меня, но не знает, что делать дальше.

– Бегите за Гектором, – говорю я и машу в сторону холма. Мы бежим, катимся вниз по склону, бросаемся в траву. Только тут я замечаю кровь. Кровь идет из меня.

– У меня получилось, блин, получилось ведь?

– Да, Стандиш, получилось, – говорит мистер Лаш. – Держись.

Знаю, что дело плохо. И еще мне кажется, что я уже достаточно продержался.

– Стандиш, держись, все будет хорошо.

Его голос доходит до меня как с другой планеты.

На ноги меня поднимает уже Гектор. Он отыскал-таки нам машину, огромный кремовый «кадиллак». Чувствую запах кожаной обивки. Ярко-синей, синей, как небо, синей, как могут быть только кожаные сиденья. Гектор сзади. У меня одна рука опирается на хромированный край открытого окна, другая на руле. Мы едем домой, к миссис Лаш, к чистенькой кухне, к столу с клетчатой скатертью, к траве в саду – такой, будто ее только что пропылесосили.

Потому что только в стране крока-кольцев солнце – как в цветном кино. Жизнь под радугой.

Сноски

1

Уильям Блейк «Новый Иерусалим» (перевод С. Маршака). В начале XX века это стихотворение было положено на музыку Хьюбертом Перри, с тех пор оно часто используется в качестве неофициального гимна Англии (примеч. перев.).

Content

Салли Гарднер
Червивая Луна

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

Пятьдесят пять

Пятьдесят шесть

Пятьдесят семь

Пятьдесят восемь

Пятьдесят девять

Шестьдесят

Шестьдесят один

Шестьдесят два

Шестьдесят три

Шестьдесят четыре

Шестьдесят пять

Шестьдесят шесть

Шестьдесят семь

Шестьдесят восемь

Шестьдесят девять

Семьдесят

Семьдесят один

Семьдесят два

Семьдесят три

Семьдесят четыре

Семьдесят пять

Семьдесят шесть

Семьдесят семь

Семьдесят восемь

Семьдесят девять

Восемьдесят

Восемьдесят один

Восемьдесят два

Восемьдесят три

Восемьдесят четыре

Восемьдесят пять

Восемьдесят шесть

Восемьдесят семь

Восемьдесят восемь

Восемьдесят девять

Девяносто

Девяносто один

Девяносто два

Девяносто три

Девяносто четыре

Девяносто пять

Девяносто шесть

Девяносто семь

Девяносто восемь

Девяносто девять

Сто

Сноски