Алексей Куликов

Дорога к дому

«…из кости родилось лезвие, из плоти — рукоять, жар моей боли расплавил их и слил воедино, кровь моя охладила их и, впитавшись, вновь стала частью меня…

Так родился клинок, имя которому — Чака од Тагор…»

Чёрный гремор Ночи Ворона. Оригинал неизвестен. Автор неизвестен.

«…двери Крепости отворяет не время. Двери крепости отворяет клинок…»

Белый гремор Дня Волка. Оригинал неизвестен. Автор неизвестен.

Пролог

Если есть хоть один шанс, что что-то пойдёт не так, значит, что-то обязательно пойдет не так.

Из дневника Ноэр ди Вирза, последнего симб-капитана «Золотого города».

Верховный Патриарх Аорон де Брасс-Тэрин медленно подошёл к окну. Сцепив руки на груди и угрюмо ссутулившись, он устремил невидящий взор глубоко посаженных карих глаз к далёкому горизонту, теряющемуся за нагромождением туч в закатном небе. Он не видел ни огромного сумрачно-серого внутреннего двора крепости, заливаемого струями яростного дождя; ни раскинувшегося за стенами цитадели многолюдного и многоголосого — даже в этот недобрый час — города; ни далёких холмов; ни соснового бора за ними. Блуждающий взгляд скользил по лоснящимся от воды корпусам василисков и мантикор, парящих над древней твердыней ордена; пробегался по стройным рядам послушников и меньших избирающих — мокнувших на плацу в ожидании ежевечерней тренировки, — не замечая их. Незряче миновал он и молнии, ожесточёнными иглами вспарывавших темнеющую громаду небес, не подмечал ответных всполохов чистого пламени, устремлявшихся навстречу своим небесным собратьям из недр его крепости, оттуда, где постигали глубинные тайны особо одарённые «избирающие».

Нет! Его взор слепило послеполуденное солнце, игравшее в мириадах песчинок бессчетных барханов Великой Пустоши, виделись ему совсем другие воины, другие симбиоты, совсем иные стяги развевались на укреплённых стенах похожей — как две капли воды на его собственную — крепости. И молнии. Конечно же, там тоже были молнии: наполняющие воздух ароматом озона, искривляющие пространство одним своим присутствием, испепеляющие материю одним прикосновением — молнии. Но и не только они. Огненные цветки распускали ярящиеся бутоны средь людских скоплений, ледяные иглы вечного холода проносились из конца в конец мятущегося океана плоти; из сияющего поднебесья падали вниз струи жидкого огня и твёрдого хлада, безумствующие кислотные плети, извиваясь, обрушивались на беззащитные тела… были и другие, множество других проявлений Единства. А ещё там были наземные симбиоты. И они так же, как и все, так же, как и их собратья, парящие в вышине, вершили свой танец разрушений. Разнося в клочья ультразвуковыми пульсарами или гравидеструкторами себе подобных, или же подвернувшихся людей… какая разница…

Равнодушное солнце освещало творящееся внизу безумие так же, как и тысячу тысяч раз до этого. Его первые лучи, давшие сигнал к началу агонии жизни, были столь же безучастны, как и те, последние отблески умирающего дня, что озарили кровавым сиянием гонимые ветром обрывки, в которые превратились величественные знамёна, ещё совсем недавно гордо реявшие над ныне павшей твердыней…

Верховный Патриарх обернулся и, неслышно ступая по мягкому ворсу ковра, направился прочь из кабинета. Сияющий розовым светом кристалл-хроникер — кристалл, доставивший патриарху весть о падении аффридского филиала, — гневно отброшенный прочь, одиноко валялся у дальней стены, постепенно тускнея. Удар был нанесён, и уже ничего нельзя исправить!

А ведь этой катастрофы можно было избежать! Конечно, самым верным решением могло и должно было стать истребление, уничтожение в зародыше того мерзкого культа. Вовремя стереть его, развеять по ветру, так, чтобы и памяти не осталось… Но ведь нет же, нет! «Они» предпочли заигрывать с возродившимися идеями, предпочли «закрывать глаза» на нарастающую мощь Дельфуса и увеличение числа его сторонников. А когда стало ясно, что решительной битвы не избежать, — попросту сделали вид, что ничего не происходит!

Даже сейчас, наедине с собой, Аорон де Брасс-Тэрин не осмеливался признаться, что в произошедшем есть и его вина. Что он, как и остальные Верховные Патриархи, предпочёл игру — действию. Как и другие, он втайне радовался неудачам Саируса, его неспособности подавить мятеж. И вот теперь Саирус — мёртв. Его люди — рассеяны или перебиты. Города, цитадели, замки, целые области Аффриды отданы на растерзание орд Дельфуса — этого самозваного пророка. И пройдёт совсем немного времени, прежде чем новый владыка обратит свой алчный взор на восток, на территорию Джайрека, чьи потрёпанные армии давно утратили реальный контроль даже над собственными землями.

Мир определённо сходит с ума! Новые или давно забытые культы и общества возникают из ниоткуда. Старые — разрастаются и ширятся. Конфедерация — раздробленная и терзаемая внутренними склоками, теряет былое влияние, огромные территории уже ей не подконтрольны! А на севере, за горами Солнца, маячит извечное страшилище — Бездна Духа, и только вопрос времени, когда очередной сумасшедший развяжет новую войну, вся тяжесть которой ляжет именно на его плечи. Патриархи теряют власть, ряды «конов» тают, как снег в жаркий полдень. Многочисленные ордены, вскормленные глупцами предшественниками, наглеют с каждым днём. И даже верные цепные псы — эфирцы — стали вести себя куда как своевольней! А теперь ещё и это…

Безумие, безумие! Верховный Патриарх вошел в опочивальню и принялся неспешно разоблачаться, готовясь ко сну. Да! А ведь когда-то он мечтал! Мечтал объединить филиалы! Мечтал восстановить закон и порядок! Мечтал навечно запечатать врата Бездны! Мечтал… Он искренне верил, что ему удастся; ещё чуть-чуть, ещё совсем немного — и всё получится! Но тяжесть мантии быстро развеяла мечты, раздавила, расплющила своим непомерным весом. Осталось лишь стремление выжить… Выжить любой ценой! И если для этого потребуется принести в жертву каких-то там «братьев», что ж — так тому и быть!

Откинув пуховое одеяло, Аорон с головой погрузился в ласковые объятья уютной постели. Не обращая внимания на ломоту в костях — к скорму изменению погоды, не иначе — он, послав мысленную команду, погасил настенные светильники и, немного повозившись, устраиваясь поудобнее, погрузился в сон, оставив все заботы и тревоги на завтра. Завтра… завтра будет новый день, будут и новые заботы!

* * *

Сон прервался столь неожиданно, столь внезапно, что казалось — и не было его вовсе. Верховный Патриарх приподнялся на локтях, недоумённо вглядываясь в приятную, успокаивающую темноту спальни, пытаясь понять: что могло помешать ночному отдохновению? Тишина, нарушаемая лишь монотонным шорохом дождевых капель, стекающих по оконному стеклу, умиротворяющая, убаюкивающая тишина — она усыпляла разум, не давала сознанию сосредоточиться на причинах. Ах, как хотелось спать. Аорон де Брасс-Тэрин откинулся на подушки и утомлённо прикрыл глаза, вновь погружаясь в сладкую полудрёму.

И тут это произошло! Волна безотчётной, всепроникающей и всепоглощающей тоски нахлынула, в один миг затопив целиком всё существо, именовавшее себя Аороном де Брасс-Тэрином. Рассохлись и опали прахом краски мира, смолкли, истаяли звуки вселенной, все чувства разом прекратили свой извечный спор: радости больше не было дела до боли, любовь не сходилась в извечном поединке со злобой, и гнев не нападал на безмятежность. Всё замерло, всё поглотила тоска…

Верховный Патриарх скатился со своего ложа на пол, постанывая и заливаясь слезами от охватившего его чувства утраты, потери, по сравнению с которой гибель, всех филиалов Терры — НИЧТО. Хотелось кричать, выть в полный голос, катаясь по полу, вцепиться в волосы — выдрать их с корнем, царапать лицо, выдавить глаза, нанизать на острую сталь собственное сердце… Только б не чувствовать, не переживать миг за мигом это разрывающее душу отчаянье!

Скуля и подвывая, точно израненная тварь, Аорон на коленках пополз к двери. Та крохотная часть разума, что всё ещё была способна рационально мыслить, отчаянно кричала — ОПАСНОСТЬ! Что-то случилось, что-то очень скверное! Дальнее проклятье? Атака врагов? Заговор? Надо было как можно скорее добраться до стражей, позвать на помощь, вызвать «исцеляющих» и «ваятелей»! Нащупав в темноте дверную ручку, он потянул её вниз, дверь отворилась, патриарх буквально выполз из собственной опочивальни… И как только он миновал её порог, тоска ослабла, сменившись острым чувством… Зов — это было самое верное определение того, что он сейчас ощущал.

Поднявшись на ноги и зябко поведя плечами, Аорон сосредоточился на новом ощущении. Что-то тянуло его в кабинет, что-то невнятное, как дальний крик туманным утром. Прижавшись спиной к холодной стене и осторожно ступая босыми ногами по каменным плитам коридора, он стал приближаться к лишь недавно покинутой рабочей комнате. Чувство тревоги нарастало. Всё его нутро кричало: надо остановиться, надо кликнуть стражу, надо вызвать «взыскующих»! Но Зов… Это проклятое чувство против воли тянуло его вперёд. Свернув за угол, патриарх очутился у дверей кабинета. Распахнутых дверей. Что такое? Он точно помнил, что затворил их! Неяркий свет нескольких, болтающихся как придется в воздухе шаров-светлячков точно обухом вышиб из него слабость и сомнения. Кто-то осмелился проникнуть в его покои! Кто-то покусился на святыню…

Презрев осторожность и здравый смысл, Аорон де Брасс-Тэрин ворвался в комнату. Ящики рабочего стола были вывернуты, множество книг, до того мирно стоявших на полках у стены, валялись на полу, кристаллы-хроникёры — самой разной степени секретности — обильно усеивали ковёр, а в самом центре его, точно в насмешку, лежал перевёрнутый письменный столик, поблескивая лакированной позолотой резных ножек в голубоватых лучах парящего над ним шара. Но не это больше всего разозлило и напугало Верховного Патриарха. Малоприметная дверь в углу юго-западной стены кабинета, ведущая в самое потаённое место крепости, сиротливо поскрипывала на отроду не смазанных петлях. От увиденного всё тело патриарха моментально покрылось холодным потом. Невозможно!.. Этого просто не могло быть!

Мало кто в цитадели (и ещё меньше — за её пределами) знал о существовании этой дверцы. Почти никто не догадывался о хранимых за ней секретах. И уж точно никто, ни единая живая душа, не имел права отворять ЕЁ! Да никто попросту и не смог бы этого сделать, хотя дверь, ведущая в запретное хранилище, была самой обыкновенной. Но любой отворивший её обнаружил бы, что она никуда не ведёт. Стена! Тупик! И только он, Верховный Патриарх Аорон де Брасс-Тэрин, знал, только он один — мог проникнуть в вынесенную за пространство реального мира комнату! Так отчего же тусклый свет заливает древние ступени, отчего глухие голоса доносятся из пространства, которого не существует?

Внезапно от книжного шкафа, в чьей тени притаилась — задрапированная в тон шпалер, покрывающих стены, — тайная дверь, отделилась странная, мерцающая всеми оттенками чёрного фигура. Несколько мгновений продолжался чарующий танец бликов мрака, окутывавших её, а затем он прекратился, проявив одетого в облегающий комбинезон из алмазной паутины мужчину. Неспешно, полным достоинства и изящества движением он склонился в изысканном поклоне, отчего его длинные, светлые волосы упали на лицо. Запоминающееся лицо. С резкими, но не грубыми чертами: тонким носом; высоким, чуть выпирающим «лбом Грегори»; холодными, немного раскосыми глазами и узким подбородком с волевой ямочкой посередине. Это был лицо человека, которого Аорон де Брасс-Тэрин ну никак не ожидал встретить…

— Приветствую тебя, учитель, — глубоким, бархатным голосом проговорил неизвестный, выпрямляясь.

— Ты!!! — взревел Верховный Патриарх, узнав, наконец, полночного «гостя». — Ты жив?! И после всего…И у тебя хватило наглости?.. Да как ты посмел?!!

— Я тоже безмерно счастлив видеть вас, мессир, — согнувшись на этот раз в издевательском полупоклоне — истинной пародии на предыдущий, отозвался вор.

Из потайной двери за его спиной меж тем выскользнул человек, облачённый в такую же, мерцающую и сливающуюся с окружающим пространством одежду из алмазной паутины, и ещё один, и ещё… Каждый из вновь появлявшихся нес в руках свёртки, разглядеть содержимое которых не представлялось возможным — их скрывала та же самая ткань, что была на грабителях. Впрочем, Верховный Патриарх и не нуждался в этом. Зачем знать, что в их руках? Ведь одно то — ОТКУДА эти люди выносили украденное, говорило о многом, о слишком многом.

— Страаа… — несколько запоздало попытался призвать на помощь своих верных клевретов Аорон де Брасс-Тэрин, но исчезнувший из легких неизвестно когда и куда воздух не позволил осуществить задуманное.

— Не стоит трудиться, — усмехнувшись и прищёлкнув пальцами, посоветовал светловолосый вор, с интересом наблюдая за попытками старика вдохнуть хоть немного воздуха. — Всё равно не дозовешься.

Мёртвая хватка, сдавливающая горло, так же внезапно, как и появилась, ослабла, неудержимый поток благословенного кислорода ринулся внутрь, раздувая грудь, кровь — переполненная жизнью, — устремилась в голову. Верховный Патриарх усилием воли заставил себя устоять на ногах и не поддаться естественной слабости. И уже через миг, вновь обретя полную власть над своей плотью, он, отринув немощь, бросился в бой.

С чуть тронутой морщинами, но по-прежнему крепкой ладони Аорона де Брасс-Тэрина вырвался яростный цветок багряно-красного пламени и завис в воздухе, вслед за ним явились сгустки насыщенно фиолетового и ярко-белого огня. С невероятной скоростью сферы принялись кружить и перетекать одна в другую, образуя единый плазмоид, переливающийся всеми мыслимыми оттенками красного; окружающее пространство изменилось, расширилось, от разошедшихся — будто от крошечного солнца — ядовито-оранжевых лучей. Шар вспыхнул, ослепляя всех вокруг и сжавшись до размера горошины, устремился в лицо улыбающегося негодяя. Это был легендарный «патриарший удар»! Невероятно сложная — исполнить которую могли считанные мастера — комбинация, включала в себя использование трёх переплетённых ипостасей огня: «земного», «небесного» и «творящего». Комбинация, помимо невероятного расхода внутренних резервов для поддержания вязи в «спящем» состоянии, требующая также и огромной концентрации при предварительной вязи — ведь любой неверный ход в формировании как информационной составляющей Ал`Легаса — «огня небесного», так и в более низких, материальных формах Ми`Ру — приводил к весьма печальным последствиям. Но, несмотря на всю сложность, у «патриаршего удара» был один несомненный плюс, с лихвой покрывавший все недостатки, — он был необорим. От него не было защиты: ни физической, ни духовной. Его нельзя было перенаправить или растворить, невозможно было искривить перед ним пространство. Это был смертельный удар! Воистину! Последний довод патриархов!

Верховный Патриарх испытал ни с чем не сравнимое наслаждение, увидев страх, на мгновенье исказивший лицо светловолосого грабителя. Он ощутил истинный восторг, услышав приглушённые вскрики подельников вора. Ах, как сладостен был этот момент, как прекрасен! Ещё не видя результатов своего удара, он принялся ваять новый узор Неома, намериваясь обрушить его карающую мощь на тех, кто уцелеет. На этот раз ничего сложного, простой «молот» — расщепляющий кости, сминающий плоть, исторгающий жизнь — молот.

Дальнейшего Аорон де Брасс-Тэрин, как ни силился впоследствии, так и не смог до конца понять. Яростный плазмоид, приблизившись к светловолосому, мигнул зеленоватым цветом и мгновенно исчез, просто исчез. Он еще успел расслышать безумный хохот Вора, а затем чудовищная ударная волна отшвырнула Аорона назад, с хрустом впечатав в дверной косяк. Что?.. Соскользнув на пол, Верховный Патриарх изумлённо затряс головой, отказываясь верить произошедшему. Подтянув под себя дрожащие ноги, он с заметным усилием выпрямился, покачиваясь из стороны в сторону, и, зажмурившись на мгновенье, открыл глаза, надеясь увидеть опалённые тела, разбросанные по комнате, корчащиеся или застывшие в позах, в которых их настигла смерть. Вместо этого…

— Ох, мессир… — давясь истерическим смехом, проговорил Вор, держащийся за бока от сотрясавших его тело конвульсий. — Видит Бездна, вы предсказуемы, как юная куртизанка! Ни фантазии, ни искусности…

— Невозможно! — патриарх невольно отшатнулся назад, вновь упершись в косяк. Того, что случилось, не могло произойти. Попросту не могло! — Как?..

— Работает, — обернувшись к застывшим от ужаса подельникам, удовлетворённо заявил белоголовый, не обращая ни малейшего внимания на своего бывшего наставника, разинувшего рот в беззвучном крике. — Я же говорил… Учитель никогда не ошибается!

Он вынул из потайного кармашка небольшой, сияющий серебряным светом медальон в виде птицы с распростёртыми крыльями висящий на тонюсенькой цепочке, и торжествующе потряс им.

— Нет… — задыхаясь, прошептал патриарх. — Не воз…

— Ой, да ладно вам, мессир, в вашем возрасте пора привыкнуть к неожиданностям! — светловолосый явно забавлялся. — Не поймите меня неправильно, — преувеличенно печально продолжал он. — Я бы с превеликой радостью остался и продолжил нашу занимательную беседу, но, увы, настоятельная необходимость требует моего присутствия в другом месте.

— И как ты намереваешься выбраться? — хрипло поинтересовался патриарх, лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации.

— Вы так любопытны, так вдохновляюще заботливы, — кривлялся вор. — Столь похвальное попечение о бывшем ученике, делает вам честь, мессир. Но не стоит тревожиться, мы покинем вас точно так же, как и пришли, — через старый туннель!

— Бред, — Аорон де Брасс-Тэрин сумел выдавить слабый смешок, прозвучавший на редкость фальшиво даже для него самого. — Старый туннель охраняет столько ловушек и сетей-стражей… там даже блоха не проскочит, не то что такая крыса, как ты!

— Ах, как вы любезны, как поэтично выражаетесь! — отвесив шутовской поклон и одновременно дав знак своим людям покинуть комнату, ответил светловолосый. — Используя вашу собственную речь — отвечу: блохам там и вправду будет тяжко, а вот нам — в самый раз! Ведь, право слово, мы, в ваших глазах, — меньше блох. Не так ли?

Большинство негодяев пришедших с белоголовым, испытав явное облегчение, уже покинули кабинет, задержался лишь невысокий, стройный, скорее даже тощий человек, двигающийся со скользящей грацией кошки. «Неужели эфф?! — пронеслась безумная мысль в мятущемся разуме де Брасс-Тэрин. — Но нет, нет, это невозможно!»

— Что с ним? — непередаваемо красивым, ласкающим слух голосом спросил оставшийся у светловолосого, указав на патриарха, а того — при звуках этого слишком прекрасного для человека голоса — вновь кольнула шальная мысль об «эфирной» природе незнакомца.

— Ничего, — враз ставшим холодным, как лёд на горных вершинах, тоном отозвался главарь. — Совершенно ничего, Кассель. Он нам не помеха. Тем более…

Светловолосый вяло махнул рукой. Вязь, сформированная с невероятной скоростью, проявилась и опутала сетью тончайших потоков изумлённого патриарха, коему ни разу в жизни не доводилось видеть столь стремительное «ваяние». Упав на колени от накрывшей его слабости, де Брасс-Тэрин всё же попытался связать форму «рассечения», но меркнущее сознание погасило в зародыше отчаянный жест.

Переступив распростёртое тело патриарха, светловолосый обернулся и окинул прощальным взором — в котором на миг промелькнула печаль — опустевшую комнату.

— До встречи, — прошептал он, обращаясь то ли к спящему патриарху, то ли к кабинету, и, не добавив ни звука, выскользнул за порог.

* * *

Очнувшись, Аорон не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Зыбкая, точно застоявшаяся болотная жижа, пелена вязи давила на разум, путала мысли, ослабляла волю. Перекатившись на спину, патриарх, смежив веки, принялся ощупью, словно меньший избирающий, исследовать информационную сеть, окутавшую крепость. «Каков мерзавец! Но работа — мастерская», — мысленно похвалил он бывшего ученика, осознав всю мощь и искусность вязи. Также он в который раз пожалел, что не сподобился вовремя разглядеть предателя под личиной многообещающего кодит`жи и не… позаботился о нём, своевременно и не дожидаясь последствий. Отгородившись ментальным щитом от окружающего пространства, де Брасс-Тэрин поднялся и, торопливо семеня заплетающимися ногами, направился к хранилищу.

Спустившись по изгибавшимся змеёй ступеням, он очутился в крохотном закутке, дальнюю от лестницы стену которого перегораживала бледно-золотистая струящаяся пелена, создававшая ощущение текущей воды. Сделав едва уловимый жест, патриарх развеял завесу и вступил в святая святых своей крепости.

Зала была огромной. Более двухсот шагов в длину и почти столько же вширь — если понятие «размер» вообще применимо к искривлённому пространству сплайса. Аорон не знал ни кто, ни когда сотворил это «помещение»: во всех внутренних хрониках невозможно было найти ни единого упоминания о нём, не было записей о хранилище и в секретных патриарших архивах (только в тайных, зашифрованных письменах прежних Верховных Патриархов изредка встречались упоминания о ней), и оставалось только гадать: сколько таких же хранилищ разбросано по остальным филиалам? Создавалось впечатление, что это место возникло само по себе, выросло вместе с крепостью, да так и осталось.

Впрочем, сейчас патриарха меньше всего занимали мысли о происхождении загадочной залы. Первый же шаг патриарха по выложенному непередаваемо сложной мозаикой полу привёл в действие систему освещения. Вспыхнули и засияли ровным светом сотни таинственных освещающих приборов, размещённых в самых разных и подчас удивительных местах; хаотично расставленные зеркала мириадами лучей удвоили световую какофонию, подсвечивая и оттеняя тысячи всевозможных предметов, покоившихся на полках и сундуках, этажерках и тумбах, шкафах и столиках. Ряд за рядом тянулись древние постаменты, теряясь в дальнем конце залы. Ряд за рядом миновал Верховный Патриарх, отмечая многоопытным глазом пустующие места и вспоминая исчезнувшие реликвии: то стеклянную колбу, наполненную серебристым, похожим на туман веществом; то книгу в тёмно-красном кожаном переплёте; то короткий прямой меч из неизвестного метала — чёрный от кончика клинка до ребристой чашечки рукояти; то серебряный жезл в локоть длиной, с изумительным чеканным узором.

Тридцать восемь исчезнувших предметов! Тридцать восемь ударов в сердце! Тридцать восемь уколов страха…

Верховный Патриарх не помнил, как покинул хранилище, не помнил, как добрался до своего рабочего стола, заваленного кипами бумажных и кристаллических донесений, ежедневно доставлявшихся ему со всех сторон света, и стопками документов, требовавших, как обычно, немедленного личного ознакомления и утверждения правителем. Повалившись в кресло, он на миг испытал чувство всепоглощающего облегчения, но уже в следующее мгновенье отбросил его вместе со слабостью. Необходимо было действовать, и как можно скорее!

Потирая покрывшийся морщинами от напряжённой работы разума лоб, он лихорадочно разрабатывал варианты возможных действий и тут же отбрасывал их. Он уже понял: бессмысленно пытаться поднять крепость по тревоге и отправить стражей в погоню за ворами. С невероятным трудом, де Брасс-Терину всё же удалось разобраться в вязи, созданной проклятым предателем. «Сон забвения» был весьма распространённым и известным приёмом. Но то, что сделал Вор, — патриарх намеренно даже в мыслях не произносил его имени — было намного изощрённее и сильнее! Погрузить сотни людей в подобие сна наяву, сделать так, чтоб они вроде и не спали, но в то же время и не ощущали изменений, происходящих прямо у них перед носом… Да, мальчик вырос! А ведь когда-то (и не так уж давно это было) ему с трудом давалось самая лёгкая вязь. Видимо, его новый «Учитель» неплохо с ним поработал! Ах, с каким же наслаждением Аорон вырвет сердце этого «учителя», а заодно и ученичка…

Учитель, учитель… Что-то знакомое, выплыло из глубин памяти. Конечно!

Верховный Патриарх невольно застонал, когда образы и мысли, наконец, сошлись вместе, образовав чёткую и логически выстроенную цепь действий. Он понял, что надо предпринять в первую очередь, понял — и от этого стало только хуже. Но необходимость узнать, что украдено, что и, по возможности, почему — вот что сейчас самое важное! А на эти вопросы мог дать ответы только один… человек.

Нехотя поднявшись из-за стола, Аорон направился к дальней стене, полностью сокрытой выстроившимися в ряд шкафами с частично вывернутыми полками. Приблизившись вплотную к одному из шкафов, чудом сохранившему нетронутый вид, патриарх торопливо снял со средней, расположенной на уровне головы полки несколько томов в кожаных переплётах. Небрежно сбросив их на пол, он повторил процедуру. Освободив достаточное пространство, де Брасс-Тэрин принялся простукивать заднюю стенку, пытаясь ощупью определить месторасположение потайной дверцы. Забыл! Прошло столько лет, и он забыл. Как странно.

Очередной удар отозвался глухим звуком. Наконец-то! Сжав правую руку в кулак и оттопырив безымянный палец с кольцом-печаткой, патриарх прикоснулся рубиновыми глазами льва к дверце, информационная сеть-ловушка, плотно окутывавшая её невидимыми силовыми линиями, вздыбилась и забурлила смертоносными петлями, опутывая рубины. Сосредоточившись на вязи сети, Аорон, принялся медленно изгибать и перенаправлять луч за лучом, повинуясь скорее инстинктам, нежели давно похороненным в подсознании знаниям. Эту сеть он сам сплёл много десятков лет назад, когда только-только вступил в права владения кабинетом и вместе с ним — патриаршей мантией. И потому никто не мог помочь ему распутать давнее плетенье.

Ещё один луч, извернувшись, встал на уготованное ему место, образовав правильный круг. И ещё один. Пот градом тёк по лицу патриарха, но он не смел, не решался прервать сосредоточения, даже для того чтобы отереть едкую жидкость, застилающую взор. Кому как не ему было известно, чем может обернуться даже такая малая вольность.

Но вот последняя линия медленно и аккуратно легла в зажим. Изогнутые лучи, образовав подобие многолепестковой розы, полностью освободили пространство в полторы пяди. Послышался приглушенный мелодичный звон, различимый лишь ухом посвящённого. Ловушка обезврежена! И в тот же самый миг, когда это произошло, на материальном уровне проявилась самая обычная квадратная дверца на тонких петлях. Облегчённо вздохнув, де Брасс-Тэрин отворил задвижку и, распахнув створу, внимательно всмотрелся в предметы, покоившиеся в потайной нише. Тонкий и длинный кинжал с гранёным, покрытым пятнами ржавчины лезвием; замызганная, испачканная грязно-бурыми подтёками тряпка; собранный и перетянутый алой, вылинявшей от времени лентой пучок длинных чёрных волос; обломанный набалдашник посоха.

Замерев в задумчивости, Верховный Патриарх Аорон де Брасс-Тэрин раз за разом перебирал взглядом этот странный набор предметов, решительно игнорируя вспышки памяти, упорно выдававшие связанные с ними воспоминания, счастливые и не очень. В конце концов, он остановил свой выбор на пучке волос, посчитав, что для предстоящего ритуала он подойдёт как нельзя лучше. Крепко сжав в руке шелковистые пряди, он развернулся и направился к своему рабочему столу, но, внезапно передумав, вернулся к потайной нише и вынул ржавый кинжал. Воровато, будто опасаясь быть обнаруженным, оглянувшись по сторонам, де Брасс-Тэрин быстро сунул кинжал в рукав ночного халата и закрепил его там с помощью простенькой вязи, позволявшей удерживать предмет на месте.

Подойдя к столу и положив волосы, он повернулся и, нагнувшись, резко отбросил в сторону внушительный кусок казавшегося монолитным ковра. Открывшиеся деревянные панели были вдоль и поперёк исчерчены замысловатыми узорами и линиями, пересекавшимися под самыми невероятными углами. Центр, шага два в диаметре, был лишен каких бы то ни было знаков и ограждён от остального пространства ровным бледно-карим кругом. Второй круг, значительно большего диаметра, заключал в себя — окружавшие первый — символы.

Недовольно скривившись, патриарх осторожно, дабы не повредить ни единой линии, приблизился к внутреннему кругу и неспешно провёл над ним рукой. Результат оказался именно таким, какого и следовало ожидать, — круг повреждён!

Скрипнув от досады зубами, Верховный Патриарх вынул проржавевший кинжал и с силой провёл изрядно затупившимся лезвием по левой ладони. Аккуратно, стараясь не уронить ни единой капли крови, обильно выступившей из раны, он поднёс руку к потускневшему ограждающему кругу и, сжав ладонь, принялся поливать его «водой жизни». Спустя некоторое время круг, впитав в себя вместе с кровью необходимую энергию, засиял насыщенно-багряным светом.

Отступив к столу, Аорон де Брасс-Тэрин наскоро перевязал рану клочком ткани, отрезанным от халата. Конечно, правильнее было бы затянуть порез вязью, но, увы, предстоящее было делом очень щекотливым, и его могла испортить даже такая незначительная вещь, как остаток инородного проявления низших энергий Ми`Ру. Справившись с перевязкой, он поднял пучок волос и, вытянув небольшую прядь, направился обратно. Опустив волосы в центр внутреннего круга, де Брасс-Тэрин, кряхтя, встал на колени и принялся внимательно исследовать линии и узоры на полу.

Удостоверившись, что всё в норме и знаки, выжженные «кровавым пламенем», за минувшие годы не утратили своих сил, он поднялся и прошествовал к креслу.

Начало положено! Оставалось немногое. Сконцентрировавшись, Аорон вызвал бесплотный кристалл-накопитель, куда на протяжении многих лет откладывал часть собственной энергии, и, соединившись с ним каналом, принялся создавать фокусирующую вязь. Радужный диск, проявившийся на материальном уровне и ознаменовавший своим явлением успешное завершение работы, неспешно крутился, впитывая энергию тонких эманаций Неома, изливающуюся из накопителя.

Верховный патриарх, внимательно наблюдая за оттенками цветов, волнами пробегающими по ребристой поверхности направляющей линзы, мысленно пребывал очень далеко от своей цитадели. Пред его внутренним взором проносились картины былого, когда точно такая же линза кружилась на огороженной стволами стройных кедров и величественных сосен поляне, покрытой ковром молодой, но уже начавшей подсыхать зелени. А у ног его корчился одетый в простенькую, ничем не примечательную, но крепкую и ухоженную походную одежду человек, пытавшийся дотянуться до ножа, торчащего между его лопаток.

— Дурак! Думаешь, сможешь лучше?.. — еле шевеля посиневшими губами, глухо хрипел умирающий.

Даже тогда, отчётливо осознавая, ЧТО ожидает его вскоре, человек не просил пощады. Не скулил, как другие, не умолял… Он был бессилен помешать Аорону. Но он был Силён! До конца! И после…

Напитавшийся стихийными элементами диск сыто завис в воздухе, распространяя мягкое желтоватое сияние. В центре его обозначился чётко выраженный ярко-синий круг, размером с ладонь, через который и должна будет хлынуть необходимая для открытия врат энергия.

Встряхнувшись, Аорон отбросил посторонние мысли и принялся вязать информационную сеть, состоявшую, в отличие от большинства других, не из стихийных эманаций, а из чистой энергии Ал`Легоса. Сама форма вязи не являла собой того невероятно сложного и прекрасного узора, как, например, «Королевский удар». Напротив, она была очень проста, почти незамысловата. Но это не значило, что она, эта вязь, была слабее или проще. Напротив! Самые изощрённые и совершенные стихийные формы были в десять, в сто, в тысячу раз ничтожней самого простого проявления Истинной Силы — могущества Поля Разума, именующегося Ал`Легос! Вот только мало кто был способен Её использовать.

Аорон отлично знал, что без внешнего источника подпитки он не мог и близко подойти к той степени внутренней мощи, что позволяла ему хотя бы дотянуться до Поля Разума, чего уж говорить про вязь… Он знал это с детства, с того самого времени, когда мастер-ваятель Иванэ рассказал ученикам о Нем, об Истинной Силе Ал`Легоса, что созидает миры. И именно тогда будущий Верховный Патриарх поклялся себе, что наступит день — и он сможет прикоснуться к Истинному Источнику Власти. И этот день наступил! Почти три года потребовалось Аорону! Три долгих года проб и ошибок, поисков и неудач. И, конечно, резервы. В то время как его сверстники направо и налево расходовали отпущенную Вечностью личную Силу, он, как алчный скупец, откладывал каждую кроху.

Вот и сейчас, через множество лет, ему, как и когда-то в юности, требуется этот неприкосновенный запас! Кристалл-накопитель, содержавший в себе целых сорок шесть лет беспрестанных самоограничений, мощно и равномерно пульсировал накопленной энергией. Он был велик, он был огромен, мощи, заключённой в нём, было достаточно, чтобы снести, разрушить до основания целый город. Её должно хватить! Должно!..

Невероятно мощный поток энергии выплеснулся из кристалла и устремился в диск-фокусировщик, когда Аорон, закончив вязь, проявил её в центре круга-ограничителя, запечатанного кровью. Бешено вращаясь, диск изрыгнул тонкий луч спрессованной, концентрированной мощи, вплетая её в каждую линию, каждый изгиб узора информационной сети.

Пространство внутри круга невероятным образом сжалось, перейдя в двумерную форму плетения, искривилось, задрожало. Энергия неконтролируемым, постоянно увеличивающимся потоком разрывала границу мира, ломала, растворяла её. Воздух в комнате, сотрясаемый нематериальными толчками, ощутимо дрожал. Двумерное искажение пошло серебристой рябью, затрепетало с непредставимой, неуловимой глазом скоростью, сжатое пространство выпрямилось, вновь проявив полный круг. Но теперь его надвое пересекала тонкая, подобная густому облаку, полоса, в полтора человеческих роста высотой.

Врата Бездны открылись!

С нетерпением ожидавший этого момента патриарх тут же отправил новое, заранее подготовленное плетение внутрь круга. В этот раз — ничего сложного. Называемая в просторечье «поищи меня», форма была направлена на пучок волос, лежащий прямо перед вратами, и предназначалась она для призыва в этот мир того, кому эти волосы принадлежат… Точнее, принадлежали! Это был своеобразный зов плоти, не слышимый никем, кроме того, чья плоть заключена в сети.

Время текло. Ничего не происходило. Кристалл-накопитель, отдавая запасы энергии необходимые для сохранения врат открытыми, тускнел. Кап-кап-кап — утекало время! Кап-кап-кап — исчезала энергия! Дрожа от охватившего его нетерпения, Аорон вглядывался в пелену врат. И вот, когда терпенье почти иссякло, туман всколыхнулся и, раздавшись в стороны, исторгнул из себя высокого, крепко сложенного мужчину, с чёрными, доходящими до плеч волосами и холодными серыми глазами, глядящими с гордого, точёного лица.

Аорон де Брасс-Тэрин невольно подался назад, когда его взгляд пересёкся со взором пришельца. Но он тут же напомнил себе, что бояться нечего, что он хозяин, он господин, да и призванный — всего лишь дух, призрак, осколок былого, он — бессилен, он — ничто… Но Аорон всё равно боялся! И все силы уходили только на то, чтобы не показать своего страха призраку!

— Здравствуй, мой мальчик, — мягким тенором, так не вязавшимся с его мощной фигурой, произнёс пришелец.

Явившийся дух выглядел на удивление «живым». Куда более живым, чем помнился Аорону по их последней встрече во плоти.

— Я тебе не мальчик! — яростно (и откуда только силы взялись) рявкнул патриарх, отчётливо расслышавший в словах духа неприкрытый сарказм, относившийся то ли к пожеланию здоровья, то ли к обращению вообще. А может и к тому и к другому?..

— Как пожелаешь, — всё так же мягко произнёс посетитель, склонив в лёгком полупоклоне голову. — Впрочем, для меня ты навсегда останешься ребёнком. Глупым, неблагодарным, эгоистичным, властолюбивым, беспринципным, подлым…

— Хватит! — вскочив на ноги, проревел патриарх. — Я не для того тебя призвал и выслушивать все, что ты обо мне думаешь, — не намерен! Тем более что…

— …что ты это и так знаешь, — закончил за него призрак, искривив губы в ядовитой улыбке.

Великий Патриарх обречённо махнул рукой и, не удержавшись на вновь ставших ватными ногах, грузно опустился обратно в кресло. Спорить с призраком бессмысленно. А тем более с ЭТИМ. И хотя многое из былого начало потихоньку стираться из памяти, одно Аорон помнил чётко: ему ни разу не удалось одолеть в споре Верховного Патриарха Кадима Андреа Валериуса, его прежнего учителя, повелителя, друга, предшественника и…

— А ты изменился, — проведя бесплотной рукой по бесплотной бородке в столь характерном для себя, былого, жесте, подметил Кадим. — Постарел, обрюзг… Видно, давненько мы не общались?

— Сорок семь лет, — совершенно неожиданно для себя отозвался Аорон. — Прошло почти сорок семь лет.

— Всего лишь? — удивился призрак. — А я уж, глядя на тебя, решил было, что минула пара веков. Сам понимаешь, в Бездне трудно следить за ходом времени.

— Тебе виднее, — не удержавшись, ядовито хмыкнул де Брасс-Тэрин.

— Верно, — кивнул призрак, игнорируя явную провокацию. — Но вот что мне интересно: скажи, ты уже объединил филиалы? Я почему спрашиваю? Сам понимаешь: в свете нашего последнего «прижизненного» разговора это представляет для меня некоторый интерес…

— Замолчи, — и куда только делись силы? Аорон даже шептал с трудом. — Прошу, замолчи, оставь…

— Как же так? — искренне удивился дух. — Я-то полагал, что ты вызвал меня для разговора? Кстати, что там с Бездной? Судя по тому, что я здесь — тебе не удалось Её запечатать?..

— Молчи…

А призрак всё говорил, говорил и говорил. Он издевался, он насмехался, он злобно острил, но ни разу не упомянул о том, самом страшном, что связало их в самом… конце. И от этого было в тысячу раз хуже. Лучше бы он кричал, угрожал, проклинал… Но нет, разум Кадима Валериуса был для этого слишком изощрен.

— …минувшие годы. Знаешь, мне, наверное, даже стоит поблагодарить тебя, ведь в нынешнем положении у меня так много преимуществ. Вот, к примеру…

Призрак внезапно смолк.

— Почему ОНА открыта? — чувствуя напряжение в голосе бывшего учителя, Аорон поднял голову и проследил за его взглядом.

— А, заметил, наконец! — Как бы ему хотелось расслышать в собственном в голосе побольше сарказма.

— Её нельзя просто так открывать! — зло прошипел призрак. — Дурак! За ней…

— Нас обокрали, — просто и на редкость равнодушно проговорил патриарх. — Вот почему я призвал тебя.

— Что?! — будь он, как прежде, в своём теле, Кадим Валериус наверняка задохнулся бы от ярости. — Как?!

Верховный Патриарх, откинувшись на мягкую спинку кресла и прикрыв налитые свинцом веки, принялся неспешно и очень спокойно перечислять события ночи. Он начал со своего внезапного пробуждения; рассказал о странном чувстве, вынудившем его отправиться в кабинет; ничуть не стесняясь неудачи, поведал о поединке с вором; скрупулезно перечислил предметы, исчезнувшие из хранилища. А затем он открыл глаза, ожидая ответа своего былого учителя, и…

…и затрясся, увидев неподдельный ужас, на миг исказивший лицо призрака. Кадим Валериус ничего не боялся, ничего, никого и никогда. Это было так же верно, как и солнечный рассвет — утром! Что же должно было случиться, если ему, да ещё и в нынешнем состоянии, довелось испытать неведомое доселе чувство? От мыслей, бешеным хороводом кружащихся в голове, нынешнему патриарху хотелось взвыть!

— Глупец, безумец! — голос призрака, возможно, впервые, с тех пор как он вышел из младенческих лет, сорвался на пронзительный визг. — Ты не представляешь, что ты натворил! Ты хоть догадываешься — ЧТО по дурости потерял, ЧТО теперь разгуливает по миру? Недоумок!.. Да ведь это…

* * *

Личный секретарь Верховного Патриарха и по совместительству глава его многочисленной и разветвлённой сети шпионов, Горгид са`а Тэрин, уныло брёл по длинному коридору, спиралью огибавшему центральную башню цитадели, и гулкий звук его шагов отзывался отвратительной болью в затылке. По пути ему изредка попадались на глаза усталые, чуть не поминутно зевающие в кулак стражи, лениво привалившиеся к стенам. В любой другой день Горгид не преминул бы гневной отповедью вдохнуть чувство ответственности в этих бездельников, а то и отправил бы парочку-другую — самых невезучих — на встречу со старшим гроссмейстером гарнизона. Да, в любой другой день! Но только не сегодня, нет, не сегодня. Орать, ругаться, требовать, когда эта мерзкая головная боль с каждым шагом всё глубже и глубже запускает свои щупальца в мозг, — себе дороже.

Зацепившись за край чуть выступающей напольной плиты, он утратил равновесие и неловко взмахнул руками, пытаясь удержаться на ногах. Левая рука от резкого движения врезалась в стену, занавешенную поблёкшей шпалерой, ладонь, сжимавшая атласный мешочек, доверху наполненный информационными кристаллами-накопителями, разжалась. Выпрямившись и поборов приступ дурноты от резко обострившейся мигрени, Горгид, не скрывая раздражения, выругался в полный голос — чего он, конечно, никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах. Заодно он пожелал работникам, небрежно подогнавшим новую плиту, а также и их близким, дальним и предполагаемым родственникам — всевозможных бед и несчастий вплоть до пятнадцатого колена.

Нет, день не задался с самого начала! Да собственно, и ночь была на редкость, просто до неприличия мерзкая. Засыпать и просыпаться от полуосознанных, невнятных — и оттого ещё более пугающих — кошмаров; обливаться холодным потом, дрожать от холода и изнывать от жары; метаться по взмокшим простыням, вскакивать от собственного крика — определённо, не самая лучшая ночь в его жизни! Но самое пугающее — предчувствия! Предчувствия надвигающегося…

Осторожно, стараясь не усилить и без того жуткую боль, Горгид, тихонько согнулся и подобрал с пола злополучный мешок, мысленно благодаря Поле за то, что проклятые хроникёры не рассыпались и ему не надо ползать на четвереньках, собирая их обратно. Выпрямившись, он продолжил свой путь, на этот раз старательно глядя под ноги.

У дверей, ведущих в покои Верховного Патриарха, он ненадолго задержался. Пара стражей, охранявших двери снаружи, проигнорировали его и не открыли створы, как было положено. Они просто тупо пялились в пространство невидящими глазами и, казалось, намеренно не замечают секретаря. Подобного Горгид уже попросту не смог стерпеть, и его бешеный крик прокатился по гулким коридором. Отпихнув моргающего, будто спросонья, неповоротливого стража, сподобившегося, наконец, отворить створы, он ворвался внутрь задрапированного алыми тканями покоя и направился к рабочему кабинету патриарха. Несколько раз свернув, Горгид оказался у украшенных тончайшей резьбой и позолотой дверей. Легонько постучав и не дожидаясь ответа, он потянул на себя ручку, исполненную в форме дельфина, и вступил в чуть освещённую бледным пасмурным рассветом комнату.

— От Джайрека прибыло новое сообщение — ничего важного. Он просит уточнить, на какое количество наших войск может рассчитывать в случае нападения Дельфуса, — уткнувшись в мешочек с хроникёрами и не глядя по сторонам, приступил к докладу Горгид. Никаких церемоний. Никаких приветствий. Они с Аороном провели бок о бок не один десяток лет, виделись помногу раз на дню и давным-давно отбросили за ненадобностью всякие формальности. Тем более — наедине!

— От наблюдателей у Карркса донесений пока нет, но и времени прошло немного — подождём. Ещё из срочного: доставлен запрос Гроссмейстера Ванта (это в Чёрных Холмах) он просит на треть увеличить поставку материалов для «хельмов» — бессмыслица, по-моему, в Черных Холмах сейчас тихо и спокойно, уже несколько лет не было серьезных столкновений, так что ему они без надобности…

— Горгид…

Вздрогнув от неожиданности — до того тихим, бесплотным был окликнувший его голос, секретарь поднял глаза и посмотрел прямо на патриарха.

Злополучный мешочек вновь шлепнулся на пол, рассыпав по пёстрому ковру множество накопителей, но Горгид даже не заметил этого. Головную боль, от которой он так тяжко страдал, сняло как рукой. В кабинете царил непредставимый беспорядок: книги были сброшены с многочисленных полок, повсюду валялись листы бумаги и кристаллы-накопители, центр ковра был оторван, а пол под ним изуродован какими-то мерзкими каракулями. Но не это больше всего потрясло шпиона. Пепельные, кривящиеся губы, бегающие — точно у затравленного зверя — глаза, дрожащие ладони, нервно сжимающие подлокотники кресла — таким предстал перед ним его повелитель и друг. Ни разу за минувшие годы, проведённые вместе, не доводилось Горгиду видеть своего господина в подобном состоянии. Всякое бывало, и такое — о чём и вспоминать-то жутко, но никогда Аорон де Брасс-Тэрин не позволял людям узреть собственных переживаний!

— Что?.. — Горгид не узнал собственного голоса, писклявого, точно у испуганного мальчонки.

Внезапно неизвестно отчего секретарь со всей ясностью припомнил тот день, когда их с Аороном пути впервые пересеклись. Откуда-то издалека вновь повеяло дымом пожарищ, снова раздался лязг стали и противный воющий треск пульсаров, опять в небо устремились крики тех…

Больше восьми десятков лет назад юный младший сержанта, хранивший покой одного из далёких приграничных городов на востоке, вынес из полыхающего дома мальчика-сироту — единственного выжившего из всего поселения. Мальчик рыдал, вырывался и проклинал своего спасителя: ведь там, в доме, осыпались прахом единственные родные ему во всём свете люди. Он кричал и рвался к ним, но сильные руки крепко держали его, а тихий, чуть хрипящий голос говорил бессмысленные, но такие важные слова, он успокаивал. Когда схлынула первая, нестерпимая боль от потери, мальчик пришел к своему спасителю. Он не благодарил его. Нет! Он пришел и решительно потребовал, чтобы те, кто разрушил его жизнь, сполна заплатили за грехи. И они заплатили. О, как они заплатили! Три десятка дней небольшой отряд пограничников маялся в лесной глухомани, прежде чем настиг группу «Чёрных братьев», устроивших погром. Как же они кричали! Мальчик сам подносил факел к их кострам и слышал, впитывал их бесконечные вопли. А когда умер последний из нелюдей, мальчик опустился на землю у его погребального костра и тихонько заплакал. Он хотел умереть. Отправиться на встречу с родными. Он бы всё отдал за один благословенный удар ножа. Но те же самые руки, что отняли его у смерти, вновь подняли его, поддержали, направили. И тогда мальчик поклялся, поклялся своей душой, своей жизнью, что всегда будет верен человеку, отомстившему за его род, за его поруганное детство и несостоявшуюся жизнь. Того мальчика звали Горгид. А молодого гроссмейстера — Аорон, тогда ещё просто — Терин!

— Первое, — пепельные губы с трудом выталкивали слова. — Старый туннель под крепостью! От него к вечеру не должно остаться даже камня. Второе: стражи в цитадели вообще-то не должны ничего помнить о событиях этой ночи, но на всякий случай распорядись, чтобы всех, — ВСЕХ! — кто сегодня нёс службу в самом замке, разослали по гарнизонам. Но только тихо, без лишнего шума, никто не должен заподозрить неладного. Да, ещё, все они должны быть разосланы по разным гарнизонам…

Патриарх нервно забарабанил кончиками пальцев по подлокотникам.

— И третье… третье, — он внезапно поднял устало клонившуюся голову и пронзительно уставился Горгиду в глаза. — Вот что ты должен будешь сделать, мой друг. Слушай внимательно! Слушай и запоминай…

Глава 1

Безымянный

Предательство — это тонкая игра, в которой победитель всегда проигрывает.

Верховный Патриарх Сайалус Оноре де Данимар-Грегори. Из «Истактос ресиптанис».

Время… оно неумолимо, словно волна, раскалывающая скорлупку-корабль о равнодушный гранит; оно безжалостно, точно взмах клинка, обрывающий жизнь; оно бесстрастно, как глаза, забывшие, что такое любовь. Ему нет дела до желаний, забот или мечтаний, что уподобляются птицам, парящим в вышине, — столь же далёкие сколь и прекрасные! Время безмерно — ибо не создано того инструмента, что способно вместить его в себя. Время бесплотно — ибо плоть проходящая, а оно вечно! Время… единственная грань Бездны, доступная пытливому взору. Непонятная, безрадостная, пугающая… И все же, хватаясь за неё, как за последний выступ скалы, всё ещё соприкасающийся с ладонью висящего над пропастью и стремящегося отсрочить падение, мы ищем его, мы следим за ним, мы наблюдаем. Нам кажется — его так много… Время идет — неспешно, неторопливо; время бежит — стремительно, яростно; время летит… И когда оглянешься и посмотришь на минувшее — поймешь: оно безвозвратно! Ибо нельзя вернуть того, чего нет. Нельзя ухватиться за пустоту и удержать воду в ладонях! Всё, что осталось — сделать шаг. Всего один шаг вперед, ведь это единственная возможность, единственное, что отличает живого от мертвого.

Всего лишь шаг! Всего лишь…

Шаг. Облачко сероватой, почти незаметной пыли поднимается над землёй, покрывает плотную кожу сапог и вслед за этим медленно оседает наземь. Шаг. Тяжёлая прорезиненная подошва опускается вниз, тихий хруст — под ногой осыпается прахом кость, бывшая когда-то частью живого существа, судя по форме — человека, как и он сам. Это было давно. А может, и нет. Неважно, путник отучился задумываться над подобным. Шаг. Взгляд бледно-голубых, подернутых льдом глаз из-под низко опущенного капюшона лениво скользит вдоль дороги, перебегает на окружающий пейзаж: равнины с буйным разнотравьем да редкие холмики с ещё более редкими деревьями, взор возвращается обратно к дороге, сквозь плотно подогнанные плиты которой пробиваются сорняки… Заброшенность. Горький вкус запустенья. Одно и то же. Пятый день пути одно и то же, и ничего не меняется — тоска.

Вечернее небо, такое же бездонное и холодное, как и его глаза, медленно наполняется темнотой, скоро наступит ночь — время охоты, ликующих криков и леденящих воплей; ночь — время игры, игры жестокой и чарующей, игры жизни и смерти; ночь — время кошмара дневных существ и людей, конечно людей, ведь именно их страхи и отчаянье дают силу стражам тьмы. Извечным спутникам ночи… Какая ирония. Тонкие, бледные губы человека искривляет лёгкая полуулыбка, осунувшееся, несколько вытянутое к острому подбородку лицо в редкой сети ранних морщин на мгновение утрачивает невозмутимость, сбрасывает каменное и бесстрастное выражение, под которым, надежно укрытое от самого себя, прячется другое лицо — пусть забытое, погребенное под грузом лет и тягот испытанного, но всё ещё существующее — лицо молодого человека, не утратившего веры в счастье. Ах, как давно это было… И верно! Ирония судьбы — иначе и не скажешь! Ведь кому, как не ему, знать, что весь ужас ночи, весь бесконечный кошмар темноты не что иное, как бледная тень истинного безумия мрака, что распахивает свои сумрачные объятья, лишь когда тьма отступает. Да, самое страшное в этом мире происходит при свете дня — это он знает на собственном опыте; да, это он ощущает собственной шкурой, каждым шрамом, оставленным светом на его теле, каждой морщинкой обветренного и худого лица, каждой капелькой крови, пролитой в битвах при свете и во имя его. Да. Он знает. Он знает, что свет это — лишь маскировка, призрачный покров, скрывающий истинную тьму. Тьму что скрывается там, куда нет и не будет доступа свету… Он знает… Да!

Человек вновь усмехается — в этот раз над собой. Что-то чересчур мрачные мысли посещают его сегодня, наверное, так действует местность или, возможно, он попросту устал? Впрочем, путник замедляет шаг, останавливается и на минуту задумывается: а когда в последний раз его настроение было по-настоящему приподнятым, радостным? И… не может вспомнить. Нет, он помнит, помнит, просто не может поверить, признаться самому себе, что это было так давно: он помнит искреннюю радость дней своего послушания; помнит слепящие всполохи счастья дня рукоположения; помнит пьянящий полёт духа первых схваток; помнит чувство гордости и достоинства, собственной правоты; помнит дружеские объятья и ни с чем не сравнимое чувство единения, братства со всем живым и светлым, что есть во вселенной и… и всё. Неужели ему больше не о чем вспомнить, ничего доброго, радостного, счастливого не происходило в его жизни с тех самых пор? С того самого проклятого дня? Видимо, так. Память — обычно услужливо открывавшая хозяину свои бескрайние глубины — равнодушно молчит. Наверное, ей действительно нечего открывать…

Как холодно… Путник ещё плотнее закутался в полы тяжёлого, долгополого кожаного плаща и, обхватив себя руками в попытке удержать хоть немного живительного тепла, медленно продолжил путь. Очень холодно, а разум, жестокий и бессердечный разум, нашёптывает: «Это твоя душа». Не телу холодно — нет… Он встряхнул головой.

Всё ж таки прошло почти пятнадцать лет — срок немалый! Так почему же он никак не может забыть, успокоиться, зажить простой человеческой жизнью — жизнью, не связанной клятвами и обетами?.. Ведь, в конце-то концов, не он первый — не он последний, и до него были отступники и после были, и некоторым даже удавалось вполне неплохо устроиться — стать генералами или магистрами других орденов! Так почему же именно ему выпало «счастье» нести на себе крест всех отверженных, терзаться и мучиться от чувства вины за совершенную многие годы назад ошибку — и ещё больше страдать оттого, что никакого раскаяния за эту ошибку он не чувствует? Путник знал: представься ему сейчас шанс исправить её — он так ничего и не сделал бы. Никакого раскаяния! И это-то больше всего и тревожит: ведь если он оказался тогда прав, значит… Нет! Нет никакого «если». В этом мужчина был уверен как ни в чём и никогда — ни до, ни после. Он был прав! А всё остальное, все, что случилось потом… что ж: «Не делай добра — не узнаешь и зла» — так, кажется, звучит старое присловье.

Вновь лёгкая полуулыбка, но горечи в ней куда больше, чем в стоне, что так и не сорвется с губ.

Всполох ярко-красного пламени в глубине его разума, тишина — грохотом тысячи труб и барабанов Последнего Суда, что предшествует долгому посмертию — оглушает мятущееся сознание. Спокойствие. Человек заставил себя перестать думать о прошедшем, слишком поздно размышлять о том, чего не исправить. Да и какой смысл? Говорят, время лечит. Только чем глубже рана — тем больше должно пройти его, прежде чем шрам затянется. Что ж, время у него есть, и он искренне надеялся — его хватит. Ведь надежда — это всё, что осталось у него в память о минувшем…

Надежда — последнее прибежище дурака.

Незаметно для путника, погруженного в дебри безрадостных мыслей, ночь вступила в свои права, один за другим на небе вспыхивали игривые огоньки далёких светил, наполняя глубокую, мрачную синеву ореолом изысканности и загадочности. Изменились и звуки: на смену многоголосию дня пришли иные голоса, исполненные гордости, одиночества и силы. Стих ветер, столь обычный в предгорных равнинах, истончился, истаял до невесомого дуновения.

Воцарилась ночь.

Но не только время сменило свои призрачные одеяния. Новые очертания вторглись и в уже ставший привычным пейзаж. Тут и там, вдоль дороги, стали появляться изгороди, за которыми виднелись то паровые поля, то засеянные; могучие, дикие исполины — дубы и вязы — уступили место яблоням, усыпанным крошечными зеленовато-сизыми плодами — свидетельством грядущего урожая, и вишням, с уже налившимися ранним багрянцем ягодами, раскидистым грушам и черешням, с тяжелыми, клонящимися к земле ветками. И хотя нигде не было видно ни домов, ни хозяйственных построек, стало очевидно: дикие места кончились.

А значит, нужно быть предельно осторожным!

Поздно!

— Давай, у-ублюдок, шевелись, вытряхивай карманы и не вздумай рыпаться!

Путник резко остановился и принялся безмолвно разглядывал окружившую его троицу, выросшую словно из-под земли, хотя, скорее всего, они попросту прятались в какой-нибудь укромной ухоронке, возле обочины старой дороги, — благо таковых в округе было предостаточно — и поджидали припозднившегося гуляку. Хотя нет, человек с шумом втянул в себя воздух, пропитанный смрадом застарелого пота и дешевого алкоголя. Нет. Эти люди точно не были «профессионалами». Скорее уж…

— Кошель давай, голь перекатная — с уже явно различимыми нотками зарождающейся истерики в голосе потребовал от путника наиболее твёрдо стоящий на ногах разбойник, подкрепив свою угрозу яростным взмахом пистолета в дрожащей руке.

«Голь перекатная» равнодушно оторвал взор от дороги и устремил его в лицо «главаря». В глазах путника не было страха, гнева, испуга, и, если б грабители были чуть менее пьяны или хоть немного внимательнее присмотрелись к избранной «жертве», их решимость, возможно, сильно бы поубавилась, но, увы, они не смотрели.

— Глухой чево-ли, а ну…

Шепот ветра, тихий, едва различимый на самой грани слышимости… В отличие от сокрушающего порыва, обрушившегося на грабителей и впечатавшего их в камни тракта. Шёпот, растворившийся в возгласах удивления и испуга. Шёпот, исчезнувший сразу же, как только сознание оставило последнего из нападавших.

Детский трюк. Путник невольно улыбнулся воспоминаниям. Плетенье Воздуха — это был один из первых уроков, усваиваемый юными братьями-избирающими. И наименее любимый — смело можно добавить. Мало кто — даже среди будущих «приобщенных», что уж говорить об остальных! — имел склонность к работе с воздухом и ветром, и он также не был исключением, но за годы изгнания человек понял: нет бесполезных знаний. Конечно, он мог использовать множество убийственных уловок и способностей для устранения этой троицы, но зачем поджигать город, если нужно всего лишь испечь хлеб? И милосердие здесь ни при чём. Совсем ни при чем.

— Люди, — прошептал он, словно сплюнув это слово. Склонившись над одной из жертв, человек без имени поднял пистолет и привычным движением вынул обойму. Всего один патрон. Небрежно кинув обойму в полупустой заплечный мешок, он принялся осматривать оружие, но уже через мгновение огорчённо покачав головой, бросил его наземь. Пистолет был безнадёжно испорчен и, судя по пятнам ржавчины, — довольно давно. И с таким-то оружием эта троица вышла на промысел?! Путник недоуменно пожал плечами. Да у них даже ножей не оказалось! А ведь ни один нормальный человек, особенно по нынешним временам, не сунется за ворота собственного дома без увесистого тесака на поясе. Тем более в приграничных землях!

Лёгкая, невесомая, словно гусиное пёрышко, волна приятного покалывания прошлась по его левой руке от запястья до плеча, будто кто-то незримый провёл по ней щёточкой из тонких волос. Человек, не обращая внимания, продолжал разглядывать неудачливую троицу. Грязная, засаленная, хотя и довольно крепкая одежда, лёгкие хлопчатые штаны и рубахи навыпуск, мускулистые руки, крепкие ноги, дублёные лица — всё просто-таки кричало — «Крестьяне!» Путник беззлобно пнул владельца пистолета в бок и презрительно бросил:

— Дилетанты.

Новая волна щекотки прокатилась по его руке, задев на этот раз ещё и шею. Фыркнув, человек хотел было что-то сказать, но, явно передумав, обречённо пожал плечами и произнёс совсем не то, что собирался вначале.

— Ноби, — негромко бросил он в пустоту за своим плечом, — прекрати. У меня нет никакого желания играть в твои игры.

— Ну и что? — в полуметре от земли воздух внезапно уплотнился, очертив контуры странного существа, размером с крупную кошку. Радужная вспышка на миг осветила дорогу, и на месте, где всего несколько мгновений назад никого не было, появился Ноби — собственной персоной.

Человек недовольно оглянулся: рефлексы, отточенные многолетними тренировкам и скитаниями в одиночестве, там, где даже самые отчаянные смельчаки и сумасброды не осмеливались показываться без небольшой армии, рефлексы, доведённые до бритвенной остроты горских клинков, сработали ещё прежде, чем он смог что-либо рассмотреть. Ладонь, мгновенно сжавшись, перехватила летящий в лицо предмет, и только после этого сознание — торопливыми скачками устремившееся вслед за телом — сумело соединиться с телом.

— Отпусти хвост, — довольно рассмеявшись, потребовал бесенок, весело прихлопывая четырехпалыми ладошками.

Путник невольно отшатнулся, когда венчавшая хвост кисточка, встрепенувшись, мазнула-таки его по носу, но руки не разжал.

— Сколько раз я тебя просил не делать этого? — грозно вопросил он.

— Понятия не имею, — беззаботно отозвался Ноби. — Я не считал.

Кисточка вновь дёрнулась, но на этот раз человек был настороже и успел вовремя увернуться.

— Прекрати немедленно, ты разве не видишь? Мне не до тебя, — мужчина отпустил хвост существа и указал рукой в сторону начинающих приходить в себя горе-громил. — Надо решить, что с ними делать.

— А давай я их съем, — Ноби плотоядно улыбнулся, обнажив крохотные, острые, словно иглы кейкара, зубки, и, похлопав лапками по своему ярко-розовому брюшку, заявил: — С тобой ведь вечно не знаешь, когда придется в следующий раз покушать. Я уже исхудал, вот гляди!

И бесёнок демонстративно втянул живот.

— Да пожалуйста, — отмахнулся человек. — Тебе их зажарить или так оставить, сырыми?

— Фу, — надув пухлые щёчки, обиженно пропыхтел бесёнок. — Ну вот, опять всё веселье испортил. И, вообще, знаешь что: ты на редкость скучный тип! Вот так!

— Да, я знаю это, — мужчина шевельнул пальцами, и мощный поток воздуха вновь обрушился на пытающегося приподняться горе-вояку, припечатав того к земле и отправив его сознание в новое путешествие по миру грёз. — Ты говоришь мне об этом по дюжине раз на дню.

— А ты что, считаешь? — Ноби был явно заинтригован.

— Ещё и записываю.

— Правда? — глаза-блюдечки изумлённо распахнулись, заняв, казалось, всю мордочку существа.

— Разумеется, нет, — отмахнулся человек. — Вот делать мне больше нечего, как только подсчитывать твои глупости.

— Ах вот ты как! — взъярился Ноби. — Глупости значит! Да за такое… да я… я… Я уйду от тебя, вот так. Понял!

— Куда — интересно? — без особого любопытства в голосе спросил человек, одновременно всматриваясь в ещё одного начавшего приходить в чувство разбойника. — В бродячий зверинец, что ли? Или, может, в бестиарий храма?

— ЗВЕРИНЕЦ? — возопил бесёнок. — БЕСТИАРИЙ?

— Так тебе как, вещички помочь собрать? Или ты решил налегке прогуляться? — не обращая внимания на ярость приятеля, продолжал человек.

Щёчки существа, сменив цвет с ярко-розового на фиолетовый, раздулись до угрожающих размеров, вытеснив с мордочки глаза. Лапки, сжавшиеся в кулачки, бешено колошматили воздух, хвост извивался трескучей змеёй. Ноби несколько раз приоткрывал рот, явно порываясь ответить на вопиющие оскорбления, да в таких выражениях, что у человека на ближайшие несколько декад просто отказал бы слух, но подходящих слов не находилось, а потому бесёнок решил прибегнуть к самому страшному наказанию, какое только мог измыслить!

— Я объявляю тебе бойкот! — взвившимся до небес воплем заявил он и исчез в ослепительной алой вспышке, сопровождающейся оглушительным хлопком.

Человек невольно улыбнулся: ему удалось!

«Обыграть чёрта, рассмешить тень, переспорить беса» — так звучит древняя поговорка. И её употребляют, когда говорят о чём-то недостижимом.

«Надо же, второй раз за десять дней! Малыш, похоже, теряет хватку», — человек припомнил свои последние слова и решил, что не худо бы запомнить их на будущее, когда наглющий бесёнок снова распоясается. Правда, тут же и передумал. Уж что-что, а дважды подловить проныру на одном и том же явно не удастся.

Руки его меж тем привычно обшаривали карманы недавних противников, и, по мере того как продвигалась эта работа, лицо человека становилось всё более и более мрачным. Закрома грабителей были пусты, как амбар, в котором похозяйничала стая хребтовых крыс. Раздражённо выругавшись, человек выпрямился и, окинув хмурым взглядом «поле битвы», отправился в путь. Но, не пройдя и десяти шагов, он замер как вкопанный и снова разразился целой тирадой отборнейших ругательств. Как же он мог забыть? Пошарив за пазухой, путник извлёк на свет небольшой, в пол-ладони, диск чернёного серебра с крупной розоватой жемчужиной в центре. Сосредоточившись, он прикоснулся пальцем к перламутровому минералу и мысленно прошелся по энергетическим линиям, опутавшим камень, словно паутина, проверяя, не нуждается ли амулет в зарядке. Всё было как обычно. Тончайшие нити стихий Ми`Ру холодно сияли перед его внутренним взором, бесплотный резервуар искрился от переполнявшей его энергии. Убедившись — скорее по привычке, чем по необходимости — в верности впечатанной в амулет информационной сети — сети, наблюдавшей за окружающим хозяина пространством и считывающей эмоции всех живых существ, пребывающих в области пятисот шагов от него, путник негромко хмыкнул и, вернув диск на место, отправился в путь. Всё, как и обычно.

Значит, дело не в амулете. Нападавшие были не просто безвредны для него. Они в действительности не желали зла, и именно потому амулет не подал сигнала, не предупредил об опасности. Зачем? Ведь её не было!

«Следящий» — так на протяжении множества поколений в его семье именовали этот амулет — был поистине бесценным предметом. Множество раз он спасал жизни предков, выручал из казалось бы безысходных ситуаций. Сколько раз он сам выходил невредимым из самых опасных передряг, благодаря неощутимой поддержке этого маленького кусочка металла. В семье существовала легенда, что «Следящий» стал подарком за выдающиеся заслуги одному из прародителей их рода Александеров, сделанный самим Валентинианом — первым и величайшим патриархом, правившим в те благословенные времена, когда филиалы были лишь частью единой, живой плоти могучей Конфедерации, а не кусками застывшей и разбившейся вдребезги мраморной статуи — как сейчас. По преданию это было больше пяти тысяч лет назад… Но человек, бредущий по дороге с севера, не верил в предания. Он уже давно ни во что не верил.

Путник свернул на очередном повороте дороги, небольшая грушевая рощица скрыла от него канаву, в которой остались лежать трое незадачливых грабителей, оттого и не заметил он, как к одному из уже пришедших в чувство парней — поднявшемуся на четвереньки и беспрестанно бормочущему одно единственное слово «убью» — неслышно приблизилась странно колышущаяся на слабом ветру и словно мерцающая всеми мысленными оттенками черного фигура. Он не увидел, как эта фигура склонилась над пьяницей и одним резким, уверенным ударом вновь отправила того в мир грез. Не увидел он, и как ветер растрепал длинные белые волосы выпрямившегося неизвестного, а лунный свет заиграл в антрацитово-черных, лишенных зрачков глазах. И даже легкая, почти невесомая дрожь Следящего, говорящая о приближении опасности, не привлекла его внимания

Обращение к медальону вновь, помимо воли, вернуло путника к грустным воспоминаниям. До него амулет принадлежал отцу, да и сейчас оставался бы у старого кона — ведь тот был жив, а после непременно, перешел бы к Никласу — старшему сыну. Но судьба — странная штука! Видно, для чего-то старой шлюхе потребовалось, чтоб «Следящий» оказался именно у него, а может, просто она ещё не до конца в нем разуверилась. Ведь он выжил. Несмотря ни на что — он выжил. Пятнадцать лет бесконечного кошмара, десять положенных и ещё пять сверх, — такой срок он сам себе определил. Пятнадцать лет беспрерывных битв, кровавых, отчаянных битв, в которых выживание самая меньшая из целей. И он пережил их, не сломался, не сдался, не опустился до полуживотного состояния. Многие ли могли похвастаться этим? Один из ста в лучшем случае. В самом лучшем! Только вот почему никакой гордости, никакой радости от свершенного он не ощущал? Только усталость, точно такую же, как и в тот день когда «Следящий» перешел в его руки…

Дверь распахнулась от сильного удара и, беззвучно ударившись об стену, покрытую толстым Халемзским ковром с ромбовидным узором по периметру, замерла. Изрядно пригнувшись — хотя высота двери была отнюдь не мала — в комнату вошел огромного роста и атлетического сложения мужичина, с буйной, растрепанной шевелюрой и косым шрамом над левой бровью. Нахмурившись, он недовольно огляделся по сторонам, словно выискивая какой-нибудь непорядок, но, так ничего и не обнаружив, направился раскачивающейся походкой к столику, возле которого, ссутулившись и опустив голову, сидел высокий, но на редкость худой юноша, с угловатыми чертами лица и огромным кровоподтеком под левым глазом. Приблизившись, гигант небрежно ухватился за высокую, покрытую золоченой резьбой спинку ближайшего стула и, притянув его поближе к себе, грузно рухнул на хрупкое сиденье. От него сильно несло алкоголем, что, впрочем, было совсем не удивительно — учитывая все обстоятельства. Удивляло то, что он вообще сюда пришел. Удивляло, радовало и пугало одновременно.

— Ну? — пророкотал он, уставившись тяжелым, лишенным всякого сочувствия взглядом на сидевшего напротив него юношу. — Теперь ты доволен?

Он не ждал ответа, да и слова его были вопросом лишь отчасти он произнес их скорее по традиции, давным-давно укоренившейся в их семье, — традиции, которая обязывала его присматривать за непутевым, вечно вляпывающемся во всевозможные неприятности младшеньким, хотя он и старался по мере сил примером и мудрым словом указывать тому верный путь в жизни.

— Молчишь? Зря, теперь тебе это не поможет.

«Теперь уже ничего не поможет», — вполне мог сказать он. Но какой смысл сыпать на раны несчастного мальчишки новую гору соли? Когда Никлас узнал, что натворил его младший брат, он был в таком состоянии, что его собственные люди были вынуждены связать его плетеньем в дополнение к веревкам и целые сутки продержать в подвале, иначе бы он своими руками придушил дурака. Он и сейчас был зол, точнее было бы сказать — в ярости, но теперь, после разговора с отцом, он мог ещё и соображать, и к гневу примешивалась изрядная толика сострадания. Весьма изрядная. И ещё сожаления. Он не признался себе, что чувство вины поселилось в душе — понимание придет позже. Пока же он просто сердился и боялся. Ведь совсем скоро, уже завтра, его единственный братишка, которого он фактически вырастил — отец постоянно отсутствовал — отправится на верную смерть, а он ничего не сможет поделать, и ему просто придется принять это и смириться, втайне надеясь…

Он рассеянно огляделся по сторонам, незряче скользя глазами по комнате, больше напоминавшей дворцовые покои. Мебель была верхом совершенства: удивительные формы, выращенные фомарами дополнялись самой дорогой тканью — шелком араидов или перламутровыми полотнами саамов, украшались золотом, инкрустировались драгоценными камнями, покрывались самыми благородными лаками. Множество всевозможных вещей (будто предметы старины, выставленные в храме), выполненных с потрясающей душу красотой, находились на специально созданных для них подставках или нишах. А если стояли отдельно, как, например, табакерка из кости мерга с изумрудным узором в виде дерева, покоившаяся в центре стола, возле которого примостился юноша, то и тогда, казалось, они занимают именно то место что им отведено.

Сграбастав со стола табакерку, Никлас принялся методично перебрасывать её из руки в руку, будучи не в силах даже на мгновенье расслабиться и посидеть спокойно. Взгляд его блуждал по комнате, ни на чем не останавливаясь, не задерживаясь, не соприкасаясь с захватывающей дух красотой. Он молчал, не зная, как или не желая разрушить тишину, и лишь глаза, блуждающие, беспокойные, выдавали его нервозное состояние — ведь он отлично понимал, где оказался, понимал назначение этого места.

Изысканная обстановка и роскошь, запечатленная в каждой детали комнаты, в каждом предмете интерьера, были лишь ещё одним извращённым способом обострить муку заточенного в ней узника, ведь несмотря на всю окружающую его красоту, комната эта была ничем иным, как тюрьмой. Камерой смертника. А её удивительное убранство было ещё одним, дополнительным наказанием, оно словно кричало: «Смотри, глупец, вот чего ты лишаешься из-за собственного скудоумия и гордыни!» Никаких камер, никаких темниц — они для низших. Закаленные в боях, поднаторевшие в искусстве, гордые, высокомерные, мудрые коны знали толк в пытках, знали, как сломать непокорные души своих зарвавшихся собратьев, как сломить их мятежный дух!

— Так что скажешь, братишка?

Узник молчал.

Тогда Никлас внезапно вскочил на ноги и, швырнув на пол драгоценную безделушку, в мгновение ока оказался рядом с братом, схватив за воротник, гигант резко потянул его вверх, заставляя выпрямиться, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Зачем? — мощный бас заполнил собой комнату ощутимо, почти материально, развеяв, разорвав в клочья устоявшуюся, будто болотная гуща, тишину. — Ради чего?

— Так было нужно, правильно, — отвернувшись и уставившись в пол, — представлявший собой полированную дубовую мозаику с восьмилучевой звездой с искрящимися серебром острыми гранями в центре, монотонно, устало проговорил юноша. — Правильно…

Снова, снова и снова, так же, как и накануне, и днем ранее он повторял слова, потерявшие всякий смысл даже для него самого. Он говорил, содрогаясь от отвращения и к словам, и к себе, но ничего не мог с собой поделать, а его душа — сломленная, изувеченная, истерзанная — отдавала последние крохи сил, что ещё оставались в ней, удерживая мятущийся разум от падения за грань. Множество раз за прошедшие с того ужасного утра дни он произносил эти слова: он бросал их вопрошающим во время допроса, он говорил их гроссмейстерам дома, патриарху Сеоману, и даже сам Верховный Патриарх Аорон де Брасс-Тэрин, почтивший его своим неожиданным визитом, не смог добиться от него иного. И вот теперь он говорил эти опостылевшие слова в лицо одному из очень немногих людей, чьё мнение было для него намного важнее, чем собственное. Своему старшему брату. Настоящему герою. Истинному кону, которым он сам так никогда и не мог стать.

— Дурак! Молодой, безмозглый дурак! Что же ты наделал? И зачем? Думаешь, та тварь это оценит, или, вырастя, вспомнит твою «доброту»? — Ах, сколько злости, сколько гнева прозвучали в последнем слове! — Или, может, изменит своей природе? Глупец! Ты не видел, что делают её сородичи. Ты не собирал в мешочки останки своих друзей после их трапез, ты не был в поселениях, в которых похозяйничали эти гнусные, подлые…

— И поэтому мы должны вести себя так же? Должны уподобиться им — и убивать, резать, рвать в клочья всех, кто нам не нравится, кто чем-то отличается от нас? Так, да? Тогда чем мы отличаемся от них? Чем мы лучше?

Юноша сам удивился той ярости, что звучала в его словах.

— Дурак! — Никлас отпустил трещащий воротник и печально покачал головой. — Ты так ничего и не понял? Дело ведь не в ней. В тебе, в том, что ты сотворил. Ты ведь не её спас. Ты себя погубил, хоть это-то ты понимаешь? Понимаешь, что тебя ждет?

О да! Он понимал… или ему так казалось. Больше трех тысяч лет Конфедерация не казнила своих преступников, не держала их — за очень, очень редким исключением — в темницах. Ничего этого не было. Место всех старых форм наказания заняла ссылка и изгнание без права на возвращения. Ссылка сроком на десять лет и пожизненное изгнание из рядов Конфедерации. Вроде бы и ничего страшного, если, конечно, не знать, куда ссылались приговоренные. Тартр, Проклятая Земля, Пустошь Отверженных, но чаще всего те огромные и холодные северные земли именовались просто — Бездна Духа. И лишь один из ста входивших туда возвращался назад живым.

Вздохнув, Никлас вновь удрученно покачал головой и, отвернувшись от брата, отступил на несколько шагов, будто намереваясь уйти, сбежать из этого прекрасного и одновременно отвратительного места. Вместо этого он замер устремив пристальный, немигающий взгляд в одно из высоких стрельчатых окон, откуда открывался удивительно красивый вид на залив Когтей, возле которого на высокой скале — точно на ладони, выдававшейся в море, — стояла Четвёртая Цитадель.

— Кате пока не сказали, — прервал затянувшееся молчание Никлас, — сам понимаешь…

Юноша молча кивнул, соглашаясь с братом. Его младшая сестра только недавно потеряла своего нареченного Андре — погибшего на южных рубежах в столкновении с Темными, — с которым была помолвлена с рождения, и новое горе могло окончательно её сломить.

— А отец… он… он не смог прийти…

«Не захотел, — мысленно поправил его юноша. — Не захотел смотреть в лицо своему позору».

— Вот, — Никлас вынул из внутреннего кармана своей форменной куртки, украшенной нашивками младшего гроссмейстера Стражей в виде атакующего барса, небольшой плоский мешочек и, не глядя, положил на стол. — Он передал, сказал, что тебе теперь это нужнее.

Не прибавив ни слова, не попрощавшись, гигант направился прочь, но у самых дверей он остановил и тихонько, одними губами, прошептал:

— Останься в живых, брат.

Такими были его последние слова.

Как в яви! Картина, вызванная из небытия его памятью, была столь реальной, что на несколько мгновений путник словно бы выпал из действительности, заново переживая минувшее, заново ощущая свой позор и отчаянье. Но нет! Прошедшие годы сильно изменили испуганного юношу, каким он представал в собственной памяти. И не зря обитатели Тартра называли его Нефритовой Душой. Меньше мига потребовалось ему, чтоб обрести утраченное душевное равновесие. Прошлое ушло, его больше нет, а раз так, то и нет смысла тратить на него время.

Дорога, по которой он шел, была выращена в старые времена расцвета Конфедерации, возможно, ещё до того, как пали северные Цитадели, она не изменяла ландшафт, не уродовала его прямыми линями и острыми углами, как современные новоделки, не срезала неровностей, не пересекала препятствий. Мастера, растившие её, знали толк в своем деле, и пусть за истекшие века она местами просела, местами разрушилась, а многие каменные плиты, составлявшие её плоть, потрескались и раскрошились от времени, — это всё еще была Великая Дорога. Сделав плавный поворот влево, она вывела путника к высокой, крепкой ограде, шедшей параллельно с трактом. Через равные промежутки забор чередовался с невысокими сторожевыми вышками под соломенной кровлей. Людей на них приметно не было — видно, приграничники не особо беспокоились в последнее время. Вскоре из-за забора стали проглядывать огоньки приближающегося селения, несколько ворот — проделанные тут и там в частоколе ради удобства, а не безопасности — несмотря на поздний час, стояли открытыми.

За одними из распахнутых врат он разглядел большое двухэтажное здание, сработанное из тяжелых, грубо шлифованных желтоватых камней, доставленных с ближайшей каменоломни; многочисленные окна и отверстия воздуховодов, словно причудливая гирлянда, опоясывали здание. Нижний этаж был освещён, и оттуда доносились звуки — лучше чем что угодно, лучше, чем даже огромный знак с разделенным натрое кругом, установленный возле дверей и обозначавший хоттол, — указывали на близость долгожданного отдыха для усталого путника. Высокая двускатная крыша, терявшаяся в ночной темноте, была покрыта — по традиции северян — массивной буроватой черепицей.

Путник присмотрелся к зданию хоттола и, словно в недоумении, покачал головой.

Пятнадцать лет вдали от цивилизации, а он всё ещё удивлялся, всё никак не мог привыкнуть, поверить, что до сих пор есть в мире места, подобные этому, где дома не выращиваются фомарами, а строятся из подручного материала; где земля, не разграфленная в строгом и функциональном порядке, делится меж людьми по их собственной воле и фантазии; где в поселениях центральную площадь занимает не величественная Зикурэ с сияющей — фиолетовым пламенем сходящихся потоков — вершиной, а дом какого-нибудь крестьянина или торговца или, как сейчас, крепкий, хоть и неказистый на вид хоттол. До сих пор подобное казалось ему неправильным, глупым, хотя за время своих нелёгких странствий он успел наглядеться на самые причудливые архитектурные творения, и всё же каждый раз его душа кона восставала, будучи не в силах смириться.

Но это чувство оставалось глубинным, едва ощутимым, ведь не так уж и важно, выращенный или построенный — хоттол в любом случае оставался хоттолом, местом, где всегда рады усталым, одиноким путешественникам, если, конечно, у тех есть чем заплатить.

Спустившись с дороги, путник решительно направился к воротам, вошел в них, но внезапно, будто натолкнувшись на незримую преграду, остановился. Обостренные чувства, не раз спасавшие ему жизнь, как один подняли тревогу. Что-то было не так с этим местом. Очень не так! Сделав пару шагов назад, он сфокусировал внутреннее зрение и осязание и очень медленно двинулся вперед. В этот раз ему почти удалось ощутить нечто потревожившее его, но потребовалось ещё несколько раз пройтись туда-обратно, чтобы разум смог опознать непонятное явление и дать ему название. В конце концов, разобравшись, с чем же он столкнулся, Безымянный даже присвистнул от удивления и невольного уважения.

Всё селение по периметру оказалось оплетенным многоуровневой вязью, выполненной столь невесомо и искусно, что даже он, со всем своим опытом не мог не восхититься работой неведомого ваятеля. Сложная, включающая в себя множество разных информационных и целевых форм, конструкция, едва ощущалась — до того мастерски была сплетена. Он смог различить — по столь характерной для неё пульсации воздуха — вязь, предназначенную для ментального отпугивания млекопитающих; смог выделить из общего потока формы, предназначенные для дальнего и ближнего обнаружения агрессивно настроенных Ходоков и Полуживых, и ещё множество самых разных защитных и отпугивающих барьеров.

Теперь становилась понятна причина беспечности приграничников, не выставивших часовых на вышках и оставивших ворота раскрытыми как постель для новобрачных, с такой-то охранной системой! Но это, в свою очередь, породило новые вопросы. Установить подобную сеть мог только настоящий знаток, мастер, достигший невероятных высот в вязи. Например, путник, сам немало поднаторевший в искусстве формирования потоков, не представлял себе даже, с какого конца взяться за подобное, а уж цена у такой системы была и вовсе запредельна и уж наверняка точно выходила за рамки возможностей небольшого приграничного поселения. Но ведь была же! Очень интересно. Человек припомнил, что ему доводилось встречать нечто подобное в крупных городах у южных рубежей, на границе нейтральной полосы, отделяющей его филиал и соседний, так называемый филиал Катека. Но здесь, на севере, вдали от признанных центров искусства… Это было что-то новое. Тем более новое, что северяне предпочитали не охранные, а жесткие атакующие системы защиты, типа «Огненных шипов» или «Мёртвой полосы».

Войдя, наконец, в поселок, путник направился к хоттолу, размышляя о том, с чем ему довелось столкнуться при входе. Мимо него прошло несколько человек, не обративших ни малейшего внимания на появление незнакомца, и эта беспечность, уверенность в своей безопасности окончательно покоробила путника и вывела из себя. «Надо же, — с отвращением не лишенным, впрочем, некоей толики зависти, думал он. — Живут в двух шагах от перехода, в тени гор, а ведут себя точно южане». Он понимал, что его гнев вызван скорее сожалением о собственной неспособности — оказавшись после долгого отсутствия в благословенных внутренних землях — расслабиться и успокоиться. Вечная настороженность и готовность в любой момент встретить опасность, впитавшиеся в кожу и плоть, лишили его способности радоваться чужому счастью. Он уподобился старой собаке, которую били слишком часто и незаслуженно, и которая теперь уже не способна оценить и принять ласку и доброту.

Приблизившись к хоттолу вплотную, он в который уже раз удивился.

Над потрескавшейся, но всё ещё очень крепкой дверью, прочно пришпиленные к стене, красовались — потемневшие от времени и непогоды — изогнутые, закрученные рога, длиной с руку взрослого человека. Путник, бросив мимолётный взгляд на это весьма впечатляющее украшение, презрительно хмыкнул. Они были явно скопированы с боевых рогов греммелов. Но, присмотревшись внимательней, он перестал усмехаться. Мелкие детали и тихий, почти неприметный зеленоватый отсвет, игравший в глубине широких спиралей, ясно говорили: это не подделка. «Любопытная деталь, — отметил он про себя. — Либо хозяин грешит излишним самомнением, либо…»

Он резко оборвал поток собственных размышлений. Что толку гадать? Лучше посмотреть на этого любителя опасных трофеев, тогда и делать выводы, как себя с ним вести.

Человек, давным-давно лишившийся своего имени — а вместе с ним места в жизни — и привыкший думать о себе как о Безымянном, открыл тяжелую, разбухшую за время весенних ливней дверь и, помаргивая от яркого света, хлынувшего наружу, неторопливо переступил порог.

Глава 2

Старый хоттол

Память, зачастую, это всё что нам остается… Но не редко и этого слишком много.

Катек-Вэйр Саптим, в будущем — Верховный Патриарх филиала Катека. Из мемуаров патриарха Роджера де Гар-Рекеса.

В это было трудно поверить и всё ж приходилось признать: даже могучий великан Никлас показался бы лишь обычным, средним человеком на фоне хозяина хоттола — необъятной ширины великана, прислонившегося к высокой и массивной стойке на другом конце длинной, но не особо широкой, комнаты, и оживленно болтающего о чем-то с соломенноволосым человеком, у которого в руках было зажато штук шесть круглобоких глиняных кружек с высокими и пышными пивными коронами. Светловолосого вскоре окликнули, и он, кивнув напоследок хоттолену, отправился к столу, у которого его нетерпеливо поджидало несколько приятелей.

Людей в помещении, несмотря на стремительно приближающееся к полуночи время, оказалось до изумления много, и лишь некоторые из них — если судить по внешности — были местными. Большинство составляли горняки с дальних выработок — этих легко было опознать по сбитым рукам и лицам, темным от впитавшейся пыли, которую не брали ни вода, ни мыло. Также присутствовали несколько богато одетых караванщиков, ведущих неспешный разговор в окружении молчаливой охраны, оберегавшей покой своих нанимателей от нежелательного вмешательства посторонних.

А в ближайшем к двери углу устроилась небольшая компания ведущих себя на удивление прилично подземщиков. Эта раса хоть и была причислена грозной Конфедерацией к недочеловеческим и потому формально находилась вне закона, пребывала в иерархии Терры на особом положении. Говоря проще, на них повсюду смотрели «широко закрытыми глазами», старательно игнорируя их не совсем человеческую природу. Их терпели даже в столицах филиалов — что было настоящим подвигом для высокомерных конов, но нигде, кроме их родных выработок и штолен, не любили. Ради справедливости к представителям человеческих рас, стоит сказать, что эта нелюбовь была вызвана не их происхождением или внешним видом — невысокие, щупленькие, с болезненно-бледной, точно рыбье брюхо, кожей, но невероятно крепкие и сильные, они разительно выделялись среди людей; а поведением и манерами самих подземщиков, заслуженно получивших репутацию самых агрессивных, нахальных, жадных, вечно пьяных и бессовестно врущих существ из всех когда-либо живших под солнцем. Но, по большому счёту, обычные подземщики были безвредны — в отличие от своих «серых» сородичей. А уж когда дело доходило до работ с камнем или в горах, то и очень полезными, потому и «закон крови» на них не распространялся с той губительной неотвратимостью, что на других представителей нелюдских рас.

Безымянный неторопливо огляделся по сторонам. Увиденное его явно удовлетворило, поскольку вскоре он без долгих размышлений отправился к стойке.

— Что в ходу? — приблизившись, без предисловий обратился он к хоттолену.

— Металл, — безо всякого удивления или неудовольствия вопросом грохочущим голосом, вполне соответствовавшим его фигуре, — наполовину атлет, наполовину толстяк — отозвался хоттолен. — Золото, серебро, платина, ртуть, титан. Камни — эти почти все. Кости — только редкие, травы — то же самое. Деньги — любые. Мы, дружище, не на большой земле, у нас всё в ходу. Так что не дрожи за карман, если ты не совсем пропащий — на стол и кровать всяко наскребешь.

Он дружелюбно улыбнулся и, кивком головы указав на ближайший табурет, сказал:

— Располагайся. Меня, к слову, если что, Гаргароном кличут, — он хохотнул, открыв рот, полный крепких, здоровых, как мельничные жернова, и кипенно-белых зубов. — Так меня все зовут, и ты зови, не стесняйся.

— Понятно, — кивнул Безымянный, мысленно удивившись, до чего же имя под стать своему владельцу, ведь если перевести с местного диалекта на общий, «Гаргарон» значил не что иное, как «Громыхающий». — Вот, — путник вынул из кармана плаща небольшой — с фалангу мизинца — красный кристалл неправильной формы и положил на стойку перед собой. — На сколько потянет?

Хоттолен взял предложенный ему камень и, посмотрев через него на свет, уверенно заявил:

— Пятнадцать коновских золотых.

— Идёт, — без споров согласился путник, хотя прекрасно знал: камень стоит, по крайней мере, вдвое дороже. Но спорить и пререкаться из-за цены у него не было никакого желания. — Ну и само собой стол и ночлег на всё время, что я тут пробуду.

— И долго пробудешь? — недоверчиво сведя вместе две арочные дуги, служившие ему бровями, спросил гигант. — Я к тому, что, может, ты тут решишь с концами поселиться, братец? Я, конечно, гостям завсегда рад, но только до тех пор, пока у них в кармашках позвякивает.

— Самое большее — неделю, — успокаивающе отозвался путник.

— По рукам, — просветлев лицом, тут же согласился хоттолен, протягивая огромную, заросшую волосами до самых ногтей лапу вперед.

Пожав предложенную ему ладонь, в которой его собственная рука утонула без остатка, путник придвинул табурет поближе к стойке и уселся на него, давая долгожданный отдых усталым ногам.

— Пива, — сделал он свой первый заказ.

— Это мы мигом, — кивнул хоттолен и, вытащив из-под стойки пузатую кружку из толстого стекла, отполированную чуть не до зеркального блеска, повернулся к стене, отвернул медный кран на одной из многочисленных бочек и до краёв наполнил её. — Держи.

Он сдернул с плеча чистое полотенце, расшитое по краям голубой нитью, и, смахнув воображаемую пылинку со стойки перед посетителем, поставил перед ним кружку.

— Ну а как тебя самого величать прикажешь, братец? — покончив с несложным ритуалом, поинтересовался хоттолен.

— Никак, — равнодушно отозвался путник. — «Здесь», — он сделал особое ударение на этом слове, — меня никак не зовут.

Гаргарон прищурился и внимательно, оценивающе осмотрел путника с ног до головы, будто только что увидел.

— Так ты из этих, — он понимающе покивал головой, — из бывших. Понятно. Да ещё и гордый…

Последней фразой он намекнул на отсутствие у посетителя прозвища. Это было очень старое поверье, бытовавшее между изгнанниками — конами, лишенными имен. Согласно ему, взять прозвище — это отречься от себя, перестать быть собой, тем, чем и кем ты был. Обрести другую личность, никак не связанную с Конфедерацией, с её законами и нормами, а заодно и признать, что твоё изгнание — справедливо. Остаться же безымянным — немногие решались на подобный шаг — значило остаться верным себе, несмотря ни на что, несмотря ни на какие беды и невзгоды — оставаться собой. И будь что будет…

Гигант помолчал некоторое время, отрешенно теребя мясистый подбородок в густой поросли двухдневной щетины, и, наконец, задумчиво произнес:

— Знаешь, давненько я никого из вашей братии не встречал. Они редко здесь бывают, предпочитают возвращаться западнее или восточнее. Через наши края уж пару лет как никто не проходил.

Безымянный молча кивнул. И верно, эта дорога не была особо популярна у жителей Тартра, отправляющихся на большую землю. Причин тому было множество, и не последняя из них — ущелье, по которому проходил путь через горы Солнца, опоясывающих Забытые Земли с юго-востока и юга вплоть до Белого Залива на западе. Коварный — в просторечье, это ущелье называли коварным, и не зря: древний тракт, некогда проходивший по нему, давно исчез под многотонными завалами камня, не оставив по себе никакой памяти. И теперь путникам, решившим пробираться этой дорогой, приходилась следовать еле приметной тропкой, змеящейся по ненадежным и готовым рухнуть в любой момент насыпям. Не самый лучший путь, особенно если учесть, что не далее как в восьмидесяти милях к востоку располагался легендарный Штормовой Перевал — широкий и ровный проход, по которому разом могли пройти, взявшись за руки, с полсотни человек. Это был известный, надежный и хорошо охраняемый путь, по которому каждый день проходило множество людей (и не только), собственно, потому-то Безымянный и решился войти на Большую землю не через него: подвергаться обязательной проверке входящего, ощущая на себе презрительные взгляды своих бывших братьев, выслушивать их шуточки, высказанные вполголоса, — это было явно не для него, уж лучше пройти через Коварный.

— Зато и другие гости к вам не заглядывают, — полувопросительно-полуутвердительно заметил он.

— Да нет, бывают, изредка правда, — возразил Гаргарон, сразу смекнув, о каких «гостях» помянул его посетитель. — Но не задерживаются. Люди у нас тертые, любую нечисть, как положено, приветить могут.

— Верю. А как у вас тут с бандитами? — словно бы между прочим поинтересовался Безымянный.

— С кем? — удивленно-непонимающе переспросил хоттолен.

— С бандитами, — повторил путник и на всякий случай, будто имея дело с тугодумом, добавил: — Ну с грабителями.

— Отроду не водились! — грубо заявил гигант. — Мы эту погань быстренько изживаем, — и, весьма неприятно усмехнувшись, добавил. — На конопляной веревке и крепком суку.

Путник задумчиво кивнул и, уставившись в кружку, принялся размышлять о чем-то своем.

— А с чего это ты спрашаешь? — видно, Гаргарон был из тех веселых молодцов, кому молчать даже некоторое время было невмоготу, потому как не прошло и пары минут, как он прервал размышления путешественника. — Я про бандитов, в смысле.

— Да встретились тут неподалёку трое, к северу по дороге, там, где у вас грушевая роща, — отозвался Безымянный, прервав размышления. — Налетели, пистолем грозили…

— Ну да, — осклабился хозяин, — а у старшого наверняка шрам на правой руке и носопетка влево глядит?

— Верно! — припомнив внешность угрожавшего ему пьяницы, кивнул Безымянный.

— Тоже мне бандиты! — насмешливо заявил хоттолен. — Наверняка Петро и не иначе как с Ваней малым и Кирей. С ними по пьяни такое иногда случается, хоть и не часто. Но нынче они изрядно наклюкались, да и потом уж больно они возмущались, когда я в конце отказался им в долг наливать. И чего с ними?

— Я же сказал, — пожал плечами Безымянный. — Шел по дороге, тут они, достали пистоль, стали грозить…

— И чего ты? Часом не… того? — испуганно спросил гигант, впившись в путника взглядом.

— Нет, — человек отрицательно мотнул головой и положил руки ладонями вниз на стойку. — К утру очухаются, я думаю.

— Это вряд ли, учитывая, сколько они вылакали, — успокоившись, пророкотал хоттолен. Громогласно расхохотавшись, он вдруг крикнул, глядя куда-то в зал: — Сеня, твой шурин с братьями снова дрыхнуть на дороге улеглись, сходи, проведай. А то как бы ими хохлатые не закусили!

— Опять? — донесся раздраженно-усталый голос из кучки толпящихся возле дальнего столика людей. — Чтоб его… Да пусть им дьяволы кишки в узел завяжут! Не пойду!

— Твоё дело, — скаля зубы, откликнулся Гаргарон, — но, когда Маришка узнает, что из-за тебя мужа лишилась, она ж тебя со свету сживет, помяни моё слово!

Недовольно ворча и сетуя на злодейку-судьбу, Сеня — ражий, патлатый паренек лет двадцати, все же внял голосу разума и, прихватив за компанию пару приятелей, направился к выходу.

— Они в этот раз подальше обычного забрались, — окликнул их у самого выхода Гаргарон, продолжавший хихикать, как заведенный. — У Грушовой Балки расположились.

— Найдём, — отмахнулся Сеня и с тем вышел, громко хлопнув дверью.

— Вечно с этим Петро одни неприятности, — наклонившись к Безымянному, доверительно сообщил отсмеявшийся хотоллен. — Не, так-то он мужик ничего, справный, но вот как выпьет — а выпить он не дурак — ему горы по пояс! Такого чудить начинает! Вот раз было: он с зелёных глаз полез в свинарник, и там его словно накрыло, порешил, что хрюши — его родичи, а он, пьяный, смел, как сам греммел, — вот он и стал им высказывать, чего в душе накопил — а прикопилось там немало! А то днём было, и свинарник не чей иной, как мой! Народу собралось — чуть не половина посёлка! А он их в упор не видит и со свиньями — вовсю говорит! По именам родни величает да орёт во всю глотку! Вот смеху-то. Не ему, правда: он как протрезвел, с неделю из дому носа не казал, синяки прятал, потому как от него больше всего хрюшам, в которых он жену с тёщей признал, досталось. Ну а потом уж и их черед наступил душу отвести, когда он проспался, значится…

Путник незло усмехнулся и, не имея в виду ничего конкретного, сказал:

— Весело живете.

— Не жалуемся, — тут же согласился Гаргарон, довольно кивнув. — Может, тебе чего погорячее налить? Ты, гляжу, мужик крепкий, чего зря рот жиденьким полоскать. А у меня, скажу я тебе, такая настоечка созрела — не оторвёшься! Ну, так как?

— Позже, — задумчиво проговорил Безымянный. — А пока налей-ка мне, хозяин, кружку молока и дай, если есть, кусок ржанухи посвежее.

— Молока?! — удивлённо переспросил хозяин.

Губы его растянулись, и казалось, что сейчас вся эта огромная, многокилограммовая масса разразится оглушительным хохотом, но тут в глазах его промелькнуло нечто похожее на догадку, а взгляд, вновь пристально обежав посетителя, задержался на его левом плече.

— Бес, — это был не вопрос. — Только прошу, не вызывай его прямо здесь, — хоттолен как-то виновато посмотрел на человека и развёл руками. — Тут людишки бесов не особенно жалуют.

— Я понимаю, — просто ответил человек.

Гигант махнул на него рукой.

— Да ничего ты не понимаешь. Думаешь, раз мы в глухомани коптимся, так уж совсем озверели? Да тут, почитай, у любого кто-нибудь обретается. У многих ещё со времён войны приживалы околачиваются, другие — чтоб от соседей, стало быть, не отстать — сами себе приятелей на шею повесили. Мы тут такого понавидались — другим, небось, и за сто лет во сне не привидится. Народ здесь пуганый, да не пугливый. Да вон, сам погляди.

Гаргарон указал пальцем за спину человеку и, недовольно пробурчав что-то невнятное, принялся ожесточённо протирать и без того чистую стойку. Путник неспешно и без особого любопытства оглянулся. Картина, представшая его взору, была до нелепости обыкновенной — такую можно наблюдать практически в каждом хотолле на земле. За одним из пристенных столиков, специально разграфлённым для игры в кости, собрался с десяток любителей этой древнейшей забавы. Поругиваясь и подшучивая друг над другом, они передавали из рук в руки небольшой стаканчик, и каждый бросок сопровождался громким хохотом или протяжным воем. Но совсем не на это обратил внимание своего посетителя хотоллен. Рядом с одним из игроков стояло маленькое существо, едва-едва достававшее своему хозяину до пояса, с крошечными загнутыми назад рожками на непропорционально крупной голове. Цепляясь передними восьмипалыми лапками за край стола, чтоб его случайно не отпихнули в сторону, создание неотрывно следило за мелькающими кубиками. От переполнявшего его азарта оно все время переступало с ноги на ногу, и в результате ко всеобщему шуму прибавлялся ещё и отчётливо различимый цокот крохотных копытец.

Вскоре ход перешёл к его хозяину, человек тряхнул стаканчик и небрежно выбросил содержимое на стол, словно заранее был уверен в победе. Но что-то у него пошло не так, как хотелось. Оглушительный хохот, взорвавшийся за игорным столом, стал ярким тому доказательством. Чёрт, у которого от огорчения вся короткая буроватая шёрстка встала дыбом, яростно подпрыгнул и пнул хозяина по лодыжке. Впрочем, человек этого даже не заметил; в это самое время он как раз пытался доказать всем присутствующим: его бросок не считается.

Одновременно с этим, на противоположной стороне стола появился — невидимый до того из-за плотного людского сутолока — другой, радостно скалящийся и улюлюкающий чертенок, принадлежащий, по всей видимости, человеку, обыгравшему хозяина первого. Заприметив друг друга, рогатые обормоты на мгновенье замерли, а затем одновременно запрыгнули на стол и… Кости, монеты и клочки бумаги полетели прочь, люди прянули в стороны, давая бойцам пространство, поднялся невообразимый гам: хозяева чертей принялись подбадривать своих любимцев, остальные свидетели, разделившись на примерно равные части, присоединились к ним, послышались голоса делающих ставки.

Черти меж тем принялись вовсю мутузили друг друга крохотными кулачками, изредка пуская в ход копытца, при этом оба пытались поддеть противника рожками или хотя бы как следует боднуть лбом. Вскоре столешница показалась им явно недостаточно большой ареной, и они свалились на пол, перевернув стол, и продолжили охаживать друг друга почем зря, катаясь из стороны в сторону и оглашая воздух задорными боевыми кличами.

— Чёртовы черти, — еле слышно ругнулся хотоллен.

— Я думал, по закону им нельзя присутствовать на играх, — повернувшись к нему, заявил путник, улыбаясь во всё лицо.

— Закон! — презрительно хмыкнул Гаргарон. — Ты что, видишь здесь конов? Законы — они для городов, да и то не для всех, далеко не для всех. У нас тут конов последний раз видели перед филидской кампанией, да и тогда они в наши дела носа не совали. Оно им надо? Раньше — да, мне дед сказывал, что раньше они, верно, повсюду были, а теперь и на своих-то землях не особо высовываются. Не, оно, конечно, понять можно, здорово их в последний раз потрепало — чуть не половина ихних в Змеиных Рассветах полегла, от такого быстро не оправишься…

— Знаю, — прервал говорливого хотолена путник.

— Ага, конечно, — торопливо кивнув, согласился Гаргарон, — сам, небось, побывал в пекле?

— Нет, — Безымянный качнул головой и, приложившись к кружке, добавил. — Брат и отец. Они рассказывали. Я тогда и не родился ещё, — он беззлобно усмехнулся, увидев недоумение на лице хоттолена. И верно, «Вторая филидская» бушевала около пятидесяти лет назад — ничтожный срок, по меркам долгоживущих, да и он сам ну уж никак не выглядел молокососом, только-только разменявшим пятый десяток лет, оттого-то удивление хоттолена и не вызвало у него раздражения. — Брат рассказывал: их, в Сарсской академии, из тех, что постарше, само собой, отобрали две сотни, вернулось — восемнадцать.

— Угу, — сокрушенно тряся головой, согласился хоттолен. — Я и говорю — пекло!

Путник вновь приложился к кружке, отметив мимоходом превосходный вкус пива — сразу понятно: пивовар делал напиток как для себя, не поскупившись на ячмень и солод. Стянув заплечный мешок, он опустил его на соседнюю табуретку, сверху набросил плащ: всё ж таки камин, пожиравший огромные поленья неподалёку от стойки, изрядно натопил общую комнату, и даже легкий ветерок, проникавший сквозь два полуоткрытых окна, не разгонял жары, не остужал разгоряченные игрой и выпивкой головы посетителей.

Драка чертей меж тем достигла своего апогея, о чем свидетельствовал истошный вопль одного из драчунов. Безымянный оглянулся. Картина, представшая его взору, была настолько забавной, что даже он не смог удержать улыбки: один чертенок, лежа брюхом в пол, что есть сил елозил зубами хвост своего неприятеля, который, в свою очередь, лупцевал его по спине кулачками и оглашенно вопил. Человек покачал головой, мысленно отдавая победу черту, атакующему хвост, и, повернувшись к стойке, продолжил беседу с хоттоленом:

— Откуда знаешь-то? — он забросил в рот крохотное печеньице из миски, услужливо подставленной к нему хоттоленом, и, разжевав, поспешно потянулся за кружкой. Малюсенький хлебец состоял, казалось, из одной соли, здорово сдобренной перцем и ещё чем-то столь же жгучим. Понятно теперь, отчего эти хрустяшки щедрыми горками красовались на всех без исключения столах — угощайся не хочу. Стоит съесть один — и волей-неволей придется заказывать пиво или ещё чего-нибудь в том же роде — а это всяко прибыль! Хитрый хотоллен!

— А с чего ж не знать-то?

Гаргарон с гордым видом выпятил грудь и, оглянувшись на стену позади себя — вдоль и поперек уставленную бочками на деревянных полках, кивнул на висевшие чуть не у потолка, прямо посередине стены, ружьё и топор. Оружие и впрямь заслуживало внимания: огромное двуствольное ружьё с длиннющим воронёным стволом наверняка было способно прострелить навылет неактивного хельма-стража с сотни шагов; не уступал ему и топор, вернее секира, настоящая боевая секира с двумя широкими серповидными лезвиями и рукоятью чуть не в рост — воистину оружие, соответствовавшее своему владельцу!

— Я сражался, — просто сказал Гаргарон, с трудом оторвав взор от предметов, напоминавших ему о славном боевом прошлом. — Этот топор я добыл в битве. Трофей — сам понимаешь.

Безымянный молча кивнул. Теперь ему стало ясно и происхождение рогов, красовавшихся у входа в хоттол.

— Ндааа… — протянул здоровяк, мечтательно покачав головой и вздохнув. — Ах, какое было времечко. Мы тогда поначалу здорово натерпелись: эти бесконечные марши, сырость, холод — я, помнится, думал, что уже никогда не согреюсь. А ещё постоянные наскоки и засады! Ты не поверишь, но за время перехода наша когорта потерял народу больше, чем в самой битве. Правда, — тут он застенчиво хихикнул, — если уж говорить совсем откровенно, в самой битве мы не особо участвовали, так, в основном по резервам. Сам знаешь, ваша братия не особо-то любит, когда у них под ногами ополченцы путаются. Но всё ж подраться пришлось, это когда греммелы прорвались через правый фланг к нам в тыл. Ну и каша получилась: я такого в жизни не видывал, словно в огромном котле все, а всё равно — каждый сам по себе. Команды вроде идут, а никто их и не слушает, каждый за себя старается. Ну, оно и понятно — мы ж к такому не привычны. Одно благо, с нами тогда несколько прайдов эффов было, они-то и выручили, помогли кое-как отбиться, порядок навести…

Гигант хотолен внезапно погрустнел и весь словно съёжился.

— Только и полегли они там все до последнего, никто не уцелел… Помню, была среди них одна девчушка, по-нашенски если — лет двадцать ей было, не больше, Маарил звалась. Смешная такая, всё к нам, людям, приставала… как, мол, жизнь у нас идет да как с миром ладим… Славная была, светилась вся… она из них последняя на ногах держалась, когда пошел четвёртый, последний, вал греммелов.

Окончательно сникнув, Гаргарон вытащил из-под стойки свежую пивную кружку и, нацедив в неё из стоявшего под стойкой бочонка крепчайшего, судя по аромату, бренди чуть не по самую кромку, одним махом отправил себе в глотку.

— Такой вот она мне и запомнилась, — поставив опустевшую кружку на место, продолжил хотоллен. — Потом, уже после боя, мы нашли… то, что от неё осталось… изорванная вся, искусанная, а лицо — целое, и всё такое же светлое… жалко.

Не спрашивая разрешения, хоттолен поднял опорожнённую едва ли наполовину кружку путника и, выплеснув содержимое на пол, наполнил её бренди, после чего налил и себе:

— За память павших, — дождавшись, когда Безымянный присоединится к нему, провозгласил Гаргарон.

— Да минуют их души Бездну! — прошептал путник.

— И да обретут они вечный покой по ту сторону Вечности, — закончил ритуальную фразу хотолен, одним махом втянул в себя огненный напиток и, крякнув с натуги, прихлопнул пудовым кулачищем по стойке. — Ах, хороша водица, согласись, братец!

— Ничего… — приглушенно отозвался Безымянный, с трудом переводя дух после выпитого.

— Это я её тебе сватал вначале, — довольный реакцией гостя, сообщил хоттолен, — а ты всё отнекивался, как амазонка перед мужиком!

Довольный собственной шуткой, он широко разинул рот и захохотал, мгновенно позабыв о грусти.

— Так, а что тут у вас за история с бесами? — дождавшись, когда хозяин отсмеется, полюбопытствовал путник, видимо весьма заинтересовавшись этой историей.

— Да вишь какое дело, — хоттолен негромко хмыкнул и, почесав брюхо, приступил к рассказу. — Я тут сам виноват. Было дело! Лет десять назад остановился здесь путник, навроде тебя — тоже из-за гор дорожкой плёлся. Ну, въехал он, стало быть, покрутился, огляделся, а к вечеру, как компания собралась костишки метать — он к ним. Я в тот день, хоть и не любитель, а тоже пару раз тряхнул стакан. Ну вот, слово за слово, бросок за броском, и остались мы с ним — почитай, одни. А дело уж к рассвету. Играли-играли, он чуть не подчистую продулся. Ну, говорит, видать, плохо дело: и отыграться охота, и деньги надо поприжать — чтоб за комнату, да за стол со мной же и расплатиться! Я уж было совсем разомлел, стал денежки со стола сгребать, а он мне — погоди, говорит; есть у меня что проставить! И так глядь себе за плечо. Вылезай, — говорит. Я глазами хлоп-хлоп, гляжу — бес! Да такой здоровый — не поверишь — мне чуть не по грудь. Рожа злющая, глаза горят, того и жди — башку откусит, жуть. А этот путник так гордо на беса тычет и говорит — вот, мол, моя ставка. Я ему — на кой мне бес? А он как пустился в сказ, не, честно слово, такого брехуна сладкого — поискать! Знатно трепался, ничего не скажешь! Так он мне всё в красках расписал: и какой это помощник — все, мол, делает, и какой добрый да умный…

Безымянный, догадавшись, куда клонит хоттолен, разразился громким хохотом.

— В общем, сплоховал я тогда, согласился. Потом уж, когда время прошло — докумекал. Он, путник-то этот гадский, того только и дожидался, как бы какого дурачка выискать. И вот ведь зараза! Он тогда так много продул, что я и впрямь уверовал в своё счастье. Дальше — больше. Выиграл я, он от огорченья чуть не всплакнул. Ну — говорит — ничего не поделаешь, игра есть игра! И передаёт мне беса! Достаёт оставшиеся денежки, платит мне за постой и отправляется в комнату, утро — говорит — вечера справнее. Отоспится — глядишь, и сообразит, как товарища выручить. Наутро его, само собой, и след простыл. А я оклемался, проспался и… В общем, начался с того самого утра сущий бардак! Бес тот — ни дай, ни приведи — в каждую щель свой нос суёт, посетителям хамит, в драки лезет, спорит — это ужас. Он за месяц перебил посуды столько, что пришлось спешно новую заказывать. А сколько он сожрал! Этого и не представить.

Гаргарон, огорченный тяжелыми воспоминаниями, печально покачал головой и с досады принялся наполнять свою кружку очередной порцией бренди.

— Так и куда же он делся? — борясь со смехом, полюбопытствовал Безымянный. — Сбагрил, небось, какому-нибудь «везунчику»?

— Ага, — гоготнул хотоллен, — теще по третьей жене! И не поверишь — ладят, обретаются душа в душу!

Жизнь хоттола, меж тем, шла по обыденной, проторенной дорожке. Люди ели, пили, играли и сплетничали. То и дело возникали споры и ссоры по самым незначительным поводам и так же внезапно как и возникли, исчезали, сменяясь заздравными тостами и заверениями в вечной приязни. Что примечательно — ни одна ссора до драки не дошла. Этому обстоятельству явно способствовала могучая во всех отношениях личность самого хоттолена. Здоровяк Гаргарон оказался на удивление подвижным и рачительным хозяином, он успевал всюду, переговаривался со всеми, стараясь никого не обделить вниманием, а его трое помощников — они же его сыновья — ловко справлялись с тем немногим, что не успевал их отец.

И всё же большую часть времени хозяин уделял своему новому постояльцу, находя его общество если и не приятным, то освежающе-новым и необычным — несомненно. После одной из бесчисленных отлучек разговор у них зашел о местной жизни, и Безымянный, не утерпев, задал хоттолену терзавший его вопрос о защитном кольце вокруг поселения.

— Года три-четыре назад, — охотно принялся рассказывать Гаргарон, — у самого перевала наши охотники натолкнулись на странную парочку. Одного звали… звали… вот память дырявая! Никак не могу вспомнить. Да и не важно, как его звали, главное — он сам из эффов был. Второй — человек. Им, беднягам, видно, совсем туго пришлось, потому как эфф еле на ногах держался от усталости, но спутника своего не бросал. А тот совсем плох был, еле дышал. Они по ту сторону на каких-то тварей нарвались: то ли на свистунов, то ли на хохлатых — еле отбились, одним словом. Но человека здорово зацепило, бедро ему порвали до кости да вдобавок и спину поцарапали. А в переходе они ещё и под камнепад попали. В общем, выглядели хоть стой хоть падай. Ну, парни помогли им сюда добраться, а уж здесь наши ведьмы их кое-как подлатали. Выкарабкались — одним словом. Вот. А тот человек оказался каким-то очень серьезным: то ли ваятелем, то ли плетельщиком, из какого-то малого клана, что ли — ведьмак справный, одним словом. Не знаю. Но через неделю, после того как мы их подобрали, здесь, у нас, столько народу из этого ихнего клана собралось — плюнуть некуда. Ну вот, а когда тот раненый вконец оклемался, заявил: вы меня, мол, от смерти спасли, и я хочу вас отблагодарить. Вот и отблагодарил.

— Повезло вам, — уверенно проговорил Безымянный. — Такая штука в центральных землях стоит как полгорода. Мастерски сделана.

— И не говори! — немедленно согласился хоттолен, усердно кивая. — Мы ж до того чуть не спали с оружием в обнимку, каждую неделю в караул очередь выпадала, и днем и ночью настороже. А нынче, право слово — будто на Большой земле живем, про тревогу и облавы и поминать забыли! Да вот, намедни прорвалась из шахт какая-то нечисть. Горняки и чихнуть не успели, а она прямым ходом к нам — мясо учуяла, не иначе, гнусь поганая! Мы и не сообразили-то толком, как на восточной стороне жуть какая-то сиреневая полыхнула, вой был — хоть стой хоть падай! А потом только кучки маслянистого пепла и нашли, штук шесть. Вот и кончилась вся нечисть! Даже и не поняли, что это за дрянь была.

Проговорив ещё некоторое время о том о сем, Безымянный, попросил хоттолена указать ему комнату, в которой можно расположиться.

— Давай я сам тебя провожу, — предложил радушный хоттолен и, не дожидаясь ответа, крикнул старшему из своих сыновей, похожему на отца — такого, каким тот, вероятно, был во времена своей боевой молодости, как две капли воды: — Митя, пригляди за порядком!

Глава 3

Разговор за ужином

Я играю роль? Или это роль играет меня…

Карл Оанаси, маршал объединенной армии филиалов, накануне битвы при Фриаэлле. Из мемуаров Тобиаса лейн Красета.

Шустро выбравшись из-за стойки, Гаргарон приветливо махнул Безымянному и направился к двери, расположенной с правой стороны от входа и ведущей на небольшую площадку перед лестницей на второй этаж

Поднявшись по скрипучей лестнице с широкими, стертыми ступеньками наверх, они очутились в коридоре, освещенном единственным шаром-светлячком, укрепленным под самым потолком в плетеной — наподобие корзины — люльке. Восемь одинаковых, массивных дверей, лишенных каких бы то ни было украшений и ведущих в гостевые комнаты, располагались с каждой стороны. Остановившись возле четвертой комнаты по левому краю, хоттолен распахнул дверь и, посторонившись, пропустил Безымянного внутрь.

Комната оказалась небольшой, но весьма уютной. Стены были обшиты узкими, ладно подогнанными друг к другу панелями из старого мореного дуба, на полу лежала выцветшая шкура бурого медведя, упиравшаяся задними лапами в выложенное речной галькой основание широкого камина, большей частью упрятанного вглубь стены. Из мебели в комнате присутствовали: кровать, платяной шкаф, тумбочка с лежащим на подставке в форме руки с раскрытой ладонью бледно-голубым шаром-светлячком и небольшой стол с парой неказистых стульев, придвинутых вплотную.

— Как? Устраивает? — обведя своё хозяйство не лишенным некоей толики гордости взглядом, обратился к постояльцу хоттолен.

— Вполне, — удовлетворенно кивнул Безымянный.

В любом городе, подконтрольном Конфедерации, подобная комнатушка могла подойти разве что караванному стражу, даже успешные мастеровые вряд ли соизволили бы остановить на ней свой выбор, но в приграничье она казалась, чуть ли не пределом мечтаний.

— Ну, тогда устраивайся, гость дорогой, обвыкайся, примеряйся, а я пока за ужином твоим схожу. Да, совсем забыл, ты с дороги, верно, помыться хочешь? С этим у нас не шибко справно — звиняй! Баня есть, правда: спустишься вниз и сразу от лестницы направо, там и вода, и мыло и всё прочее, но одна она на весь хоттол, да и время позднее — поостыла уж, наверное. Ты ополоснуться — сходи, конечно, но с остальным лучше до завтра повремени.

— Спасибо, — поблагодарил заботливого хоттолена Безымянный.

Проводив глазами удаляющегося гиганта, он опустил возле кровати свой мешок, плащ набросил на спинку кровати и следом — верхнюю куртку. Поразмыслив немного, он решил последовать совету и помыться. Спустившись вниз и без особого труда обнаружив банную комнату, Безымянный с удовольствием скинул остававшуюся на нем одежду в небольшом закутке, служившем то ли гардеробной, то ли предбанником, и приступил к приятнейшему — особенно после нескольких недель, проведенных под открытым небом в дороге, занятию — омовению! Температура в парильне, как и предсказывал хоттолен, была так себе, да и вода порядком поостыла, и всё же, окатывая себя раз за разом еле теплой водой и размазывая клочья желтоватой мыльной пены по усталому телу, Безымянный чувствовал себя почти счастливым. Помывшись и как следует растеревшись грубым полотенцем, он вышел в предбанник и, окинув недовольным взглядом свою затасканную и пропыленную одежду, принялся с видимым отвращением одеваться. Запасных вещей у него не было. Всё то немногое, что успел нажить за время пребывания по ту сторону гор, он, по давней традиции возвращающихся из изгнания, оставил земле, пощадившей его. А новыми, хоть сколько-нибудь сносными вещами можно было разжиться только в городе. Вот и приходилось терпеть.

Поднявшись наверх и войдя в свою комнату, он застал там Гаргарона, выставлявшего с подноса на стол разномастные тарелки и горшочки, источающие ни с чем несравнимый аромат сытости. Среди принесенных хозяином блюд были кусочки шпигованной чесноком утки, золотистой горкой покоившиеся на тарелке; сильно прожаренная крупными кусками свинина с острым перцем; моченые яблоки и огурцы; небольшая тыква, фаршированная морковкой и пряной зеленью; отварной картофель и несколько видов салатов и холодных закусок в небольших мисочках. Довершал все огромный каравай ржаного хлеба, разрезанный напополам. Так же на столе высился здоровенный кувшин, до краёв наполненный пивом, и другой, поменьше, со свежим молоком.

— Ну вот, — заметив возвратившегося постояльца, пророкотал Гаргарон, довольно улыбаясь. — Чего ещё надо после долгой дороги? Помылся, наелся, продрых с добрый денек — вот оно и счастье. Разве не так?

— Верно, — кивнул Безымянный, подходя к столу и усаживаясь на услужливо пододвинутый к нему табурет. — Верно говоришь.

— Ты ешь, ешь, — довольно потирая руки, хоттолен уселся на заправленную войлочным одеялом кровать, — все прямо с пылу с жару, налегай. Да и приятеля своего не забудь кликнуть, а то эти бесы такие обидчивые.

— Это уж точно, — согласился Безымянный и позвал бесёнка: — Ноби!

— Я всё ещё злюсь! — пробухтела возникшая за его левым плечом голова беса с надутыми щечками, выражающими крайнюю степень недовольства. — И это целиком и полностью твоя вина!

Хитро поблескивавшие глаза бесенка тем временем проворно осмотрели комнату и, остановившись на могучей фигуре хоттолена, примостившего своё многокилограммовое тулово на краешке кровати, победно сверкнули: наступал час долгожданной мести!

— Вы не представляете себе, — плаксивым голосом обратился к нему бесенок, — как я счастлив наконец-то оказаться в приличном обществе! Это ужасный, ужасный человек! Изувер! — материализовавшаяся вслед за головой лапка принялась ожесточённо тыкать в Безымянного, норовя попасть в глаз. — Недавно он хотел заставить меня съесть трёх несчастных крестьян, вся вина которых заключалась в том, что они оказались у него на пути! А когда я решительно отказался принимать участие в таком зверстве, он задумал сдать меня в бестиарий храма для опытов! А ещё…

— Ноби, молоко, — Безымянный обреченно пожал плечами и вздохнул. Жаловаться и ныть по самому мелкому поводу — в этом весь Ноби! Правда, когда дело доходило до серьезных передряг, бесенок становился совсем другим: хитрый, по мере необходимости — отважный, сообразительный, изворотливый, он не раз оказывал «своему человеку» неоценимую помощь. Зато всё остальное время… Но Безымянный уже давно свыкся с привычками приятеля и научился им противостоять. — И свежий хлеб! Считаю до трех, если не успеешь их взять…

Договаривать не пришлось. Оскорбленно пискнув, Ноби материализовался полностью и, сграбастав со стола кувшин молока и полкраюхи ржаного хлеба, перелетел на высокий шкаф, располагавшийся у самых дверей. По пути он от натуги забавно подгребал задними лапками и, дрожа от возбуждения, расплескивал вожделенное молоко — любимейший свой напиток! Устроившись на шкафу, будто на насесте, бесенок жадно отхватил здоровенный кусок хлеба, с трудом запихал себе в рот. Торопливо жуя, он, брызжа во все стороны слюной, молочными каплями и хлебными крошками, заявил хоттолену:

— Вот видите! Этот жуткий человек только что на ваших глазах грозился уморить меня голодом, и…

Остальной его монолог потонул в чавкающих звуках, странном шипении и других, малоприятных шумах, так что для слушателей осталось неизвестным, чем именно из своих многочисленных выводов и рассуждений о несовершенстве человеческой природы их собирался порадовать бесенок. Что, без сомнения, было к лучшему.

Понаблюдав немного за прожорливым бесом, Безымянный и сам принялся усердно поглощать весьма вкусную, хоть и простоватую снедь, принесенную хоттоленом. Утолив первый голод, он решил возобновить беседу и задал очень значимый для себя вопрос, который никогда не решился бы выговорить в общей зале:

— Меня интересует работа, — Безымянный предупреждающе поднял руку, не давая Гаргарону раскрыть рта, и добавил. — Но не всякая. Я знаю, что вам иногда передают… особые, скажем так, поручения для заинтересованной стороны. Очень опасные, очень незаконные и весьма высокооплачиваемые.

— И чего ты с этими особыми поручениями делать собираешься? — настороженно поинтересовался хоттолен, сощурив глаза. — Мы, хоттолены, неприкасаемые — сам знаешь. Мы стучать не станем! Так что, если ты порешил сдать моих доверителей своим — забудь.

— Оно мне надо? — миролюбиво возразил Безымянный, попутно хлебнув пива в тщетной попытке затушить пожар в животе, вызванный изрядно переперченной свининой. — Мне самому нужна работа. С мелочевкой связываться охоты нет, беготни много, а денег — чуть. Нужен хороший контракт.

— Мы обычно с чужаками о таких делах не болтаем, особенно с вашим братом, — по-прежнему настороженно проговорил хоттолен.

— Знаю, — кивнул Безымянный. — Знаю.

Так повелось издревле. Хоттолы всегда были особым местом, заповедным, местом, куда стекались слухи и домыслы, где собирались самые странные, отверженные повсюду существа, местом, где возможно было практически всё. Даже Конфедерация, железной рукой правившая на всей Терре, не решалась оспаривать древней свободы хоттолов. И не раз случалось, что в благословенных стенах этих последних оплотов воли находили себе убежища смертники и приговоренные всех мастей и рас и жили себе припеваючи, ничего и никого не боясь… до тех пор, пока хватало денег расплачиваться с хозяином. А ещё хоттолы были местом, куда обращались за помощью те, кто не смел делать этого в открытую. Как правило, они просили о совершенно незаконных вещах, но изредка случалось, что люди просто не хотели связываться с Конфедерацией и искали правды у хоттоловых наёмников.

— С другой стороны, — неожиданно улыбнувшись и расправив плечи, проговорил Гаргарон, — я перевидал немало народу и научился понимать в них. Ты не подсыл, — выдал он свой приговор после недолгого размышления. — Скорее всего, ты действительно ищешь работу, и я могу тебе предложить пару контрактов из тех, что посерьезней. Но послушай мой совет: не лезь ты, парень, в это болото. Я же вижу: твоя душа ещё не очерствела, не извелась. Иди лучше в какой-нибудь клан. Не гневи Предвечного, не связывайся ты с той поганью, что у нас обретается.

— Благодарю за совет, — искренне ответил Безымянный, — и думаю, что так и поступлю. Но для начала мне всё же нужны деньги. И я надеюсь их раздобыть с твоей помощью, но если ты не хочешь…

— Да ладно тебе, — махнул рукой Гаргарон, — не кипятись! Чего-нибудь мы тебе подберём, из того, что почище. Например, есть у меня одно дельце на примете, не особо пыльное…

— Нет, — возразил Безымянный. — Мне нужен «куш».

— Ты серьезно? — удивленно проговорил хоттолен.

Безымянный молча кивнул.

— Нда, парень, — ошеломленно протянул Гаргарон после весьма продолжительного молчания. — Не зря говорят, что вы, коны, все на голову больные. Вы только подумайте: без году неделя как из-за Барьера выбрался, а опять туда же лезет. Чего, так не терпится живой шкурой на сковородку улечься? Ну да ладно. Удивил ты меня, парень, право слово, удивил! Ну так и я тебя удивлю, слушай: есть один такой заказ. Особый! — заговорщицки понизив голос, прошептал Гаргарон. — Да вот не знаю, в силе ли он ещё? Уж с полгода прошло, как его доставили. С другой стороны, — хоттолен развёл руками, — отказа тоже не было. Так что, может, и срастется у тебя что-нибудь. Только…

Гигант, потупился и принялся выстукивать пальцами нервную, лишенную всякого ритма дробь по столу, будто обдумывая — а стоит ли продолжать? Наконец он решился:

— Знаешь, приятель, я тебе врать не стану, мне — если найду подходящего человека — обещан неплохой навар! Вот только, видит Предвечный, не советовал бы я тебе браться за это дело. Мутное оно, гнильцой за версту отдаёт, почище, чем на болотах у Камня, так-то! Нюхом чую — гибельное оно, это дельце, а мой нюх меня ещё ни разу не подводил, верю ему — оттого и брожу ещё по свету!

— И в чем оно заключается? — подчеркнуто ровным голосом спросил Безымянный.

— Не знаю, — нахмурившись и потерев впадину меж бровей своим больше похожим на сардельку пальцем, пробасил хотоллен. — То-то и оно — не знаю! И от кого заказ пришел — тоже. А это уж вообще ни в какие ворота! Значит, так, давай я тебе выложу все как есть, а уж ты сам решай — что к чему. Было это, как я и сказал, с полгода назад, как раз перед первым снегопадом, пришел ко мне паренёк один — Филином кличут, а как его на самом деле зовут — не знаю, да и не надо оно мне! Филин обычно на всяких странных — тех, что не особо любят на глазах мельтешить, на Чёрных, хымыков, иногда на Серых Подземщиков, — в общем, на тех, кто вне закона на большой земле, работает. Заказы их по хоттолам разносит, выполняет мелкие поручения — прихлёба, одним словом. Но сам он не из них, просто надо ж как-то парню на хлеб зарабатывать! Ну вот, пришел он и говорит: «Есть дело». А сам трясётся весь и по сторонам зыркает, будто боится чего… Знаешь, он мне иногда такие заказы передавал — кровь стынет! — но ни разу я его таким не видал, он только что зубами не щелкал от страха и не подвывал… Во-от, сказал он, что есть дело, и раз — руку в карман. Достаёт какую-то тряпочку и протягивает мне. Я ему: «На кой она мне сдалась, мол»? А он: «Внутрь глянь!» Разворачиваю, а там… Погоди!

Гигант резво вскочил на ноги и направился к двери.

— Я сейчас, — бросил он уж откуда-то из коридора. — Погоди!

И впрямь, не успел ещё Безымянный как следует приступить к трапезе, а Гаргарон уже возник на пороге комнаты. Быстро приблизившись к столу и опустившись на стул, встретивший его седалище протяжным скрипом, он, через столешницу, протянул сжатую в кулак руку к путнику и раскрыл ладонь.

— Какая прелесть! — воскликнул Ноби со своего насеста.

Отставив кувшин в сторону, бесенок спрыгнул со шкафа и подлетел к собеседникам. Не спрашивая разрешения, он схватил небольшой, отливающий зеленью камень с ладони хотолена и принялся придирчиво его изучать, то поднося вплотную к глазам, то отводя на вытянутой лапке!

— Шаденские копи, — спустя короткое время безапелляционным тоном заявил он. — Скорее всего, северные выработки. А вот огранка, без сомнения, мастеров из Чина, думаю, юго-западные провинции, Кой-ли или может Маше-хен! Видите, становая грань в шестнадцать углов — это их цеховой знак.

Прекрасный изумруд, преломляя и отражая свет каждой из бесчисленных граней, против воли приковывал взгляды, манил, пробуждая в сердце желание обладать. Ярко-оранжевые глаза бесенка на миг вспыхнули тем же зеленоватым сиянием, что и у камня, а губы сложились в весьма хитрую улыбку, не предвещавшую ничего хорошего.

— Верни, — холодно произнес Безымянный, подметивший поведение бесенка и догадавшийся о его замысле чуть не раньше, чем тот сам сообразил, что же он намеривается предпринять.

— Что? — Ноби с трудом оторвался от прекрасного камня и, мгновенно придав своей рожице удивленно-невинное выражение, обиженно заявил: — Я ничего не сделал и даже не думал…

— Ноби, — голос путника приобрел угрожающие нотки.

— Вот видите! — вспыхнул бесенок, обратившись к хоттолену. — Именно это я и имею в виду! Он страшный человек, страшный! Я же ничегошеньки, ну совершенно ничегошеньки ещё не сделал, а он уже готов сжить меня со свету! Он…

— Ноби! — прорычал человек.

— Да пожалуйста! — гневно выкрикнул бесёнок.

Камень, яростно сверкнув, взмыл в воздух, подброшенный лапкой беса, а сам Ноби, одарив хозяина напоследок испепеляющим взором, растворился в воздухе. Вскоре с верхушки шкафа, где остался ополовиненный кувшин молока и добрые кусок хлеба, раздались негромкие чавкающие звуки. Безымянный, ловко перехватив изумруд, пристально его оглядел. Устало вздохнув, он бросил камень на стол.

— Ноби, хватит играться! Верни камень!

— Да я уже… — набитый рот мешал бесенку говорить, но он, собственно, и не испытывал особого желания.

— Хватит! — окончательно разозлившись, заявил человек. — Думаешь, я не могу разглядеть подделку?

— Погоди, — вмешался в беседу хотоллен. — Если ты решишься встретиться с заказчиком, камень оставь себе!

— Предоплата? — поинтересовался Безымянный.

— Нет!

Гаргарон яростно тряхнул головой и треснул кулаком по столу, чуть не перевернув при этом миски с едой.

— Я же сказал тебе приятель: всё это дело — гниль! Филин передал мне с десяток этих безделушек, наказав вручать их тем, кто пожелает принять заказ. Ты представляешь: выдавать камни, которым цена в несколько сот монет, всем подряд только лишь за согласие? Что это, по-твоему?

— Не знаю, — задумчиво отозвался Безымянный. — Ноби, — уже значительно спокойней окликнул он бесенка, — проверь изумруд. Есть на нем «сеть»? Или, может, «зеркало»?

Бесенок, чуть не подавившись при последних словах, торопливо извлек камень наружу и принялся изучать с удвоенным вниманием. Спустя короткое время он облегченно вздохнул и ответил:

— Ничего там нет! Обычный изумруд, очень качественный само собой, и всё! Никаких ловушек.

— Странно.

Безымянный взял кусочек жареной утки и отправил в рот. Рассеянно жуя, он мысленно перебирал всевозможные варианты, способные объяснить поведение неведомого заказчика или хотя бы дать зацепку. Но в голову не приходило ничего утешительного.

— И я о том же, — дождавшись, когда взгляд задумавшегося гостя вновь обретет осмысленное выражение, поспешил согласиться хоттолен. — Я бы про него, про заказ этот, и не заикнулся б, не будь ты коном.

— Бывшим, — сурово поправил его Безымянный.

— Ааа, — отмахнулся, будто от надоедливой мухи, Гаргарон, — ваша братия бывшей не бывает. Кон есть кон, хоть бывший — хоть мертвый. Так у нас говорят.

Безымянный презрительно хмыкнул и скривился, но вступать в спор с хоттоленом не стал, прекрасно зная: переубедить того не получится. У людей давным-давно сложилось представление о конах, и отнюдь для последних не лестное. Единственное, что оставалось, — смириться.

— Ну, так и что там с камнем? — вернулся он к расспросам после непродолжительного молчания. — Для чего он?

Гаргарон задумчиво пожевал губами, взвешивая про себя и решая, что говорить. Наконец он спросил:

— Так ты того, серьезно намериваешься на эту погань подрядиться? Или как?

— Серьезно, — спокойно отозвался Безымянный. — Куш за эту сделку — если судить по условиям встречи — может оказаться изрядным. Во всяком случае, моё любопытство твой рассказ пробудил. Так что выкладывай, что к чему с этим камушком.

— Ладно, — гигант недовольно сморщился и, поведя могучими плечами, тряхнул головой — будто бык, увидавший соперника. — Твоя шкура — ты и решай, как её поджаривать! В общем, так: ты знаешь Штормскальм? Бывал там раньше?

— Да.

Голос путника внезапно утратил всякие эмоции, а глаза, опасно сощурившись, устремили потяжелевший взгляд куда-то сквозь хоттолена. Гаргарон, удивившийся перемене, произошедшей с его гостем хотел поинтересоваться: а что такого, собственно, он сказал? Но внезапная догадка, промелькнувшая на самых задворках памяти, подсказала ему возможную причину столь странного поведения. А заодно и прочно заткнула рот.

Стылый предрассветный сумрак колебался под резкими порывами пронизывающего северного ветра. Редкие, тяжелые капли падали с пасмурного неба и, ударяясь о мостовую древнего города, с приглушенным всплеском разлетались всполохами серебристо-стеклянных осколков. Немногочисленные окна, светлившиеся неровным светом, казались нереальными, иллюзорными порождениями дремлющей твердыни — её полусознательным сном. В отдалении слышался одинокий собачий лай, все остальные звуки тонули в тихом шорохе холодной дождевой песни. Все, кроме размеренной печатной поступи пятерых человек, направляющихся к северным вратам города. Четверо облачены в форменную боевую броню филиала Валентиниана с неразличимыми из-за темноты знаками отличия, в руках — тяжелые плазменные излучатели. Несмотря на массивные доспехи, их движения легки и свободны. Пятый в группе — узник, и его поступь, несмотря на отсутствие доспехов, скованна и медлительна, будто у тяжелобольного, лишь недавно вставшего с постели.

— Шевелись, тварь, — раздается грубый, срывающийся от ярости голос одного из охранников, идущего сзади.

Удар прикладом между лопаток. Сильный, внезапный. Высокий юноша, в мешковатой одежде, от неожиданности теряет равновесие и падает на мокрую, грязную мостовую. Неловко выставленные руки больно ударяются об камни, слышится скрежет металла — грубые стальные браслеты, охватывающие запястья, врезаются в плоть.

— Вставай! — сильные руки подхватывают его с обеих сторон и резко, рывком заставляют выпрямиться. — Шевелись, кому говорят!

Юноша отводит ладонью, покрытой многочисленными ссадинами, мокрую прядь, упавшую на глаза, и оглядывается по сторонам. Древняя кладка высоких домов с остроконечными крышами, темные провалы узких, стрельчатых окон. Плющ и дикий виноград, взбирающийся под самую кровлю. Запах мокрого камня. Он старается запомнить всё, — все, что связано с человеком, с его жизнью, его миром. Он знает — не предполагает, а именно знает! — скоро его жизнь оборвется. Скоро, уже очень скоро смерть встретит его в одном из своих многочисленных обличий, обитающих за гранью. Никогда больше он не увидит домов, окон, мостовых. Никогда не услышит человеческого голоса, пусть даже такого, как у его провожатых. И он снова медлит, не нарочно, неосознанно дожидается нового удара прикладом, и лишь тогда его ноги начинают двигаться.

— Нууу, эмм, вот, — с явным трудом переваривая охватившее его смущение, выдавил хотолен некоторое время спустя, — в Штормскальме есть старый парк. Не в городе, само собой. У южного входа. Здоровенный такой, его ни с чем не спутаешь. И вот, где-то в нем — где точно, я не знаю, сам там никогда не был — есть древняя каменная арка. Говорят, она вся исписана странными знаками и ещё чем-то…

— Портальные врата, — Безымянный пожал плечами, — нефункционирующие, конечно.

— Тебе видней, чего они там есть да как называются, — отмахнулся Гаргарон. — Я те про другое, слушай: тот, кто хочет связаться с заказчиком, должен вставить этот камень в щель или там выемку на той арке и идти подальше. А потом — слушай, это самое важное — каждый день, после того как камень вставлен, ты должен будешь наведываться туда, к арке, и смотреть, не исчез ли он. И если он пропал, знай — это знак. В тот же самый день, на закате, ты должен будешь прийти в парк и прогуливаться неподалёку от арки, там-то к тебе заказчик и подойдет! Ну а уж как у вас дальше пойдет-сложится — ваше дело, меня не касается.

— Идет, — после непродолжительного молчания проговорил Безымянный. — Я согласен.

— Как знаешь, — Гаргарон сокрушенно покачал головой.

Поболтав со своим постояльцем на всевозможные темы, никак не касающиеся странной работы, бывшей предметом их предыдущего разговора, ещё некоторое время, он, в конце концов, засобирался прочь, не забыв попутно собрать со стола опустевшие за время разговора тарелки. У самых дверей гигант нерешительно остановился и, помотав головой, будто раздумывая о чем-то сокровенном, проговорил:

— Ты, парень, все ж подумай, время не торопит — и ты не спеши. Крепко подумай!

Оставшись, наконец, в одиночестве — довольно мурлыкающий Ноби не в счет, — Безымянный облокотился о стол и принялся мысленно восстанавливать весь предшествующий разговор с хоттоленом, пытаясь понять: во что же он ввязывается?

Он принял решение о своих первых шагах на Большой земле ещё там, в Тартре. Осмотреться, узнать последние новости реального мира, подзаработать наличных, выполнив несколько незаконных контрактов или, если повезет — один, из тех самых, что именуются «кушем», а уже потом делать выбор своей дальнейшей судьбы. Хотя выбор у него, собственно, был небольшой. Можно было присоединиться к одному из малых кланов, но при его характере это не самый лучший путь. Ещё можно было стать наёмником и до конца жизни бегать по поручениям людей, не желавших самолично марать руки. Были и другие варианты, но и для их реализации требовалось время. Например, подвязаться на служение Храму и стать рыцарем — с его навыками и умениями это будет несложно, но это, почти наверняка, означало возращение в Тартр. Храмовники не упустят возможности за его счет расширить свои знания о Запретной Земле. В крайней ситуации можно было заключить договор с банкирами или одним из Альянсов. Но в любом случае начинать надо с контракта. И вот он его получил — или почти получил. Только особой радости от этого Безымянный не испытывал, слишком уж необычны и туманны оказались условия. Слишком отличались от того, с чем обычно связываются хоттоловые наёмники. Он нуждался в совете, но единственный человек, с кем он мог бы поговорить начистоту и попросить совета, по-прежнему оставался в Запретной Земле. А следовательно…

— Что скажешь о работе? — поинтересовался человек у Ноби.

Бесенок легкомысленно пожал плечами и, свесив лапки с каминной полки, на которую он перебрался некоторое время назад со шкафа, изрядно заляпанного молочными брызгами и хлебными остатками, принялся от нечего делать болтать ими.

— Сам решай, ты же умный, а я разве что для бестиария гожусь! — в прозвучавшем ответе чувствовалось: мстительный бесенок не забыл недавней ссоры на дороге и теперь с удовольствием примется тыкать «своего хозяина» носом в его же собственные слова.

— Ну, раз так, то, наверное, не стоит и говорить об этом, — Безымянный, достаточно хорошо изучивший характер Ноби, знал, какие струнки стоит затронуть, дабы растрясти мыслительные способности приятеля и заставить того поработать на их общее благо. Главным в характере беса были жадность и любопытство — качества редко пересекающиеся, но, если всё же встречающиеся вместе, то дающие впечатляющий результат. — Значит, на том и порешим. Отказываемся от работы, возвращаем камень, и…

— Эй-эй-эй, — встрепенулся Ноби, — я ничего такого не говорил!

Человек мысленно усмехнулся:

— Ты сказал, что я сам должен принять решение.

— Я сказал: ты умный! — парировал Ноби. — Ни о каком отказе речи не шло!

— Значит, ты советуешь взяться за дело?

— Я советую, — глубокомысленно пропыхтел бесенок раздув от важности щеки до немыслимых размеров, — последовать совету этого забавного толстяка и как следует подумать. В конце концов, мы всегда можем сказать, что согласны, и, оставив камень у себя, не ввязываться ни в какие передряги.

— Предлагаешь надуть всех, — недобро сощурившись, уточнил Безымянный.

— Конечно! — ни на миг не смутившись, отозвался бесенок. — Если ты в чем-то не уверен, всегда так и поступай! Главное в жизни — знать, когда следует делать ноги!

— Ладно, — человек обреченно махнул рукой и принялся снимать одежду. — В одном ты, проныра, прав: надо всё как следует обдумать. А делать это лучше всего с утра и на свежую голову.

Устроившись на кровати, Безымянный с удовольствием вытянулся, хрустнув суставами, и, закинув руки за голову, уставился в потолок. Тяжелевшие веки предсказывали скорое наступление сна, первого сна в настоящей постели с настоящей подушкой и одеялом за многие месяцы. Он ещё успел подумать о том, что неплохо бы задержаться под этим приветливым кровом на пару дней и как следует отдохнуть перед грядущим походом, но вскоре его веки смежились, и он провалился в благословенную пустоту, лишенную сновидений.

А на каминной полке, нагретой ласковыми язычками крохотного огонька, еле-еле теплившегося в очаге, свернувшись калачиком, дремал посапывавший Ноби, нежно баюкая изумруд, зажатый, для надежности, обеими лапками.

Глава 4

Владычество снов

Необходимость — самый страшный кошмар разума.

Аорон Терин, будучи кандидатом в кодит`жи.

Он снова бежал. Сквозь хвойный лес, скованный ледяной коркой и холодом, столь сильным, что сок в деревьях смерзался и разрывал их ставшую хрупкой, как стекло, плоть в клочья. Было темно, но небо на востоке уже позолотили первые солнечные лучи, с трудом пробивавшиеся сквозь нагромождение свинцовых, с редким просветом туч… Наступающий рассвет ничего не изменит, не отвратит. Тот не отступится, не прекратит погони из-за такой малости, как пробуждение солнца. Кассель отстал, остался позади, обессилев до изнеможения. И потому он бежал. Он спасал не только себя, но и несчастного эффа, ставшего самым близким его другом и единственным существом, которому он мог доверять в той безумной круговерти хаоса, в который превратилась его жизнь. Он бежал. Путаясь в нагромождениях изо льда и смерзшихся ветвей, камней, скрытых под белым снежным покрывалом, и призрачных миражах, порожденных стужей, он оскальзывался, падал, вставал и снова бежал. Он бежал. Не разбирая дороги, без надежды, без цели, без будущего.

Он просто бежал. Третьи сутки. Без отдыха, если не считать кратких мгновений, которые удавалось выкроить, чтобы перевести дыхание и отправить в пересохший рот пригоршню обжигающе-горького снега. Его силы были на исходе, и скоро тот догонит его, тот, чьё сопенье и фырканье, слышащееся позади, не оставляет никаких шансов на выживание. Он устал, устал до изумления, до того, что даже страх исчез, растворившись в тупом и единственно оставшемся желании — ещё раз передвинуть ноги.

Он бежал не думая, не глядя по сторонам, потому и не обратил внимания, когда кончился лес и перед ним открылась ужасающая и завораживающая своей гибельной красотой картина заснеженной пустоши и ледяной глади Великого озера — самого опасного и чарующего места во всей Терре. Незаметно для себя он оказался у самых Врат Бездны. Оступившись на крутом склоне, он потерял равновесие и покатился вниз, поднимая целые облака ледяных иголок. Скатившись к самому берегу, он остановился и некоторое время лежал в изнеможении, тяжело дыша, глотая обжигающий истомленные легкие воздух в запой, а когда смог собрать в себе достаточно сил и с трудом приподняться на дрожащих руках и оглянуться, то увидел, что безымянное чудовище, преследовавшее его все это время, уже показалось на взгорке, с которого он упал. Ослепительно сверкали устрашающие клыки, создавая впечатление, что оно улыбается. А может, так и было, ведь оно нагнало свою добычу и уже праздновало победу. Неспешно приближаясь к беспомощной жертве, распростертой на снегу, оно словно пританцовывало на тонких, с вывороченными в стороны суставами, ногах — предвкушая грядущее удовольствие. Нужно было подняться, нужно было бежать — но силы иссякли. Оставалось только закрыть глаза и не видеть этого победного танца чудовища, не лицезреть ликования на уродливой морде со слишком умными глазами, сияющими торжеством.

Сноп зеленоватого пламени охвативший тварь, и пожравший её до костей за считанные мгновенья, пришел из ниоткуда. Или так показалось измученному до бесчувствия беглецу.

— Вставай, — голос, так же как и пламя, казалось, не имел обладателя. Высокий, писклявый голос. Но властный. Такому трудно не подчиниться. — Ты искал ответов — они ждут, и я не для того истратил столько сил на тебя, чт б позволить просто валяться. Нам предстоит долгий разговор, а времени у меня в обрез. Так что поднимайся, вставай…

Марк лэйн Грегори приподнял голову со скатанного в подобие подушки плаща и беззвучно уселся на разостланном прямо на земле шерстяном одеяле в крупную серо-зеленую клетку. Короткие тени только-только начали удлиняться, повернувшись к востоку: полдень едва миновал — следовательно, ему удалось вздремнуть лишь пару часов. Глаза нещадно жгло, веки тянуло вниз свинцовым грузом. Зверски хотелось спать, но, уже пробудившись, он не собирался потворствовать собственной плоти.

Неподалеку от Марка, на полусгнившем пне, заросшем мхом до самого спила, сидел удивительной красоты мужчина, с точеным, будто алебастровым, ликом. Невысокий, хрупкий, с изящными руками и длинными пальцами, он походил на пугливую птичку, с любопытством примостившуюся на кончике ветки. Длинные белокурые волосы волнистыми прядями ниспадали на его узкие плечи, оттеняя овальное лицо — словно татуировкой покрытое сетью капилляров и вен, проступавших сквозь невероятно бледную кожу — и скрывая удлиненные, лишенные мочек уши. На по-юношески гладких щеках не было ни малейшего намека на щетину. Небольшие ярко-розовые губы были плотно сведены в одну линию. Он сильно сутулился, голова клонилась к земле, но пристальный и напряженный взгляд лишенных век зеленых глаз неотрывно наблюдал за Марком, и человек знал: этот взгляд ни на миг не покидал его, всё то время, что он спал.

— Он приходил, — в мелодичном, ласкающем слух, словно трель соловья ярким весенним утром, речитативе Касселя не было вопросительных нот. Он просто констатировал факт. — Когда?

— Есть новости? — сухим и хриплым со сна голосом, режущим слух даже ему самому, поинтересовался Марк, пытаясь отсрочить неизбежное объяснение с эффом. Он пружинисто вскочил на ноги и, отойдя на несколько шагов в сторону от своего ложа, приступил к выполнению упражнений гимнастики О`оси, которой его некогда научил один старый чин.

Эфф, наблюдая за плавными движениями рук и ног человека, складывающимися в замысловатый рисунок, похожий на ритуальный танец, равнодушно пожал плечами.

— Никаких. Всё точно так же, как и было. От Сима ничего. Когда?

— Значит, всё идёт точно по нашему плану, — наигранно бодро отозвался Марк.

— Ты пытаешься избежать ответа, — как и всегда, эфф не стал утруждать себя дипломатическими тонкостями в беседе, а пошел напрямик. — Когда?

— Час — возможно, чуть меньше, — Марк легко взвился в воздух и резко вскинул правую ногу, одновременно разворачиваясь на полкорпуса влево, приземлившись, он плавно перетек в низкую стойку и, словно стелясь по земле, нанес воображаемому сопернику несколько резких ударов руками. — Сегодня последний день нашего пребывания здесь, вечером мы в любом случае снимаемся и уходим, так что тянуть с этим нет смысла.

— Тогда я займусь подготовкой, — грациозно поднявшись со своего сиденья, эфф расправил складки на бледно-зеленых, обтягивающих его стройные ноги штанах и стряхнул с них налипшие пылинки.

Он повернулся спиной к человеку, собираясь уйти, но тот внезапно оказался рядом.

— Тебе не обязательно это делать, — решительно заявил Марк, схватив эффа за руку и развернув к себе лицом. — Я могу сам всё сделать и не хуже тебя!

— Не хуже? — Кассель ограничился тем, что насмешливо изогнул бровь.

— Хорошо, — зло прошипел Марк. — С тобой мне не сравниться. Но всё равно я могу это сделать.

— Можешь, — согласился эфф, попутно освобождая руку. — Но у меня это получится намного лучше и быстрее. А ты, раз уж мы решили не затягивать, позови Маддиса…

— Не надо никого звать, — раздался хрипловатый, властный голос. — Я уже здесь.

Послышался шорох приближающихся шагов, и вскоре из-за деревьев показался невысокий, дородный мужчина, с окладистой черной бородкой, сурово поджатым ртом и горделивой осанкой, всем своим видом показывающей превосходство над окружающими. Лицо у вновь прибывшего было грубоватым, но приятным, открытым и располагающим, с резкой сетью смеховых морщин в уголках глаз — что всё вместе резко контрастировало с его тяжелым характером. Одет он был достаточно просто — шерстяные штаны, темно-зеленая рубашка и коротенькая кожаная безрукавка с меховой опушкой, но огромное количество золотых украшений — от массивных, вычурно-безвкусных ручных браслетов до дюжины толстенных цепей с превеликим множеством всевозможных кулонов на каждой — придавали его внешнему облику фантасмагорический оттенок. Глядя на него, хотелось улыбаться и шутить, но у любого здравомыслящего человека подобное желание сразу же пропадало, стоило только взглянуть в глаза этому забавному толстячку. В них таилась смерть! Стремительная, беспощадная и очень жестокая. А кроме того Маддиса Приорра — так звали этого выдающегося во всех отношениях человека — окружала некая аура, лучше всего характеризуемая словом «могущество», и это была отнюдь не иллюзия, как у многих других. Дело в том, что Маддис был одним из немногих свободных высоких ваятелей (или ведьмаков, как их чаще всего называли), неведомо каким чудом — сам он ужасно не любил вспоминать о прошлом, особенно о ранней юности — избегнувший в детстве тенет Конфедерации, весьма ревностно следившей за появлением детей со столь сильным талантом. Кроме того, в отличие от большинства людей, имеющих дар и старавшихся всеми силами избегать любых контактов с Полем и порождаемыми Им Силами, Маддис сознательно и целенаправленно всю свою жизнь посвятил поиску и приумножению знаний и навыков, в результате чего сумел вплотную приблизиться к могуществу самых высокопоставленных посвященных Конфедерации.

Правда, в конечном счете, всё имеет свою цену, так и его растущая сила имела свою. Будучи весьма преуспевающим членом одного из малых кланов — Грифонов Месски, Маддис однажды отчетливо понял, что им всерьез заинтересовались «Несущие Завет» Конфедерации, а эта новость вполне могла повергнуть в ужас любого, и потому он, недолго думая, решился на побег из уютного и теплого прибежища, которым ему служил клан. Но в условиях Терры, управляемой филиалами, бежать было особо некуда. Атлантида? Чересчур далеко, да и весьма специфический уклад жизни последователей Акватикуса слишком уж был чужд всему, к чему он привык. Серая Земля? Пожалуй, лучше сразу головой об острый угол стола! Оставался Тартр — там, по крайней мере, можно жить и развивать свои способности, не оглядываясь через плечо, и не ожидая ареста. Так он и оказался в Запретных землях. И здесь же примерно пять лет назад он встретил Марка, молодого конфедерата, самовольно сбежавшего от своих братьев и порвавшего с прошлым, и Касселя, странного эфирца, уже тогда бывшего его неразлучной тенью.

— Полагаю, дальнейшее ожидание Сима бесполезно, — без предисловий перешел сразу к делу Маддис, раздраженно встряхнув головой и проведя рукой по своей холеной бородке, разглаживая волоски, но тут же, не сумев сдержать себя, он яростно скомкал её в кулак. — Ублюдочный недоносок! Я ведь тебя предупреждал, Марк, что этот твой нелепый экспромт не сработает! Либо он нас предал, либо решил улизнуть с кристаллом — в надежде продать, либо был настолько глуп, чтоб попасться! В любом случае ждать дальше нет смысла. Да это становится попросту опасно! Надо немедленно уходить.

Марк, задумчиво кивая, выслушал гневную тираду своего могущественного союзника, а когда тот закончил, внезапно усмехнулся.

— Разумеется, он попался, — казалось, удивление от этих слов, проступившее на лице ваятеля, развеселило его ещё больше, он улыбался всё шире. — Ты всё время забываешь, мой дорогой Маддис, что мы имеем дело с Конфедерацией. Я понимаю, ты никогда не сталкивался с мощью филиалов, с их разведчиками и дознавателями, а потому считаешь, что многое, о чем судачат люди, — выдумка! Смею тебя уверить: это не так. Только глупец станет щекотать спящего великана.

— Но… — ваятель был застигнут врасплох и не сразу сообразил, что сказать. Он уже давно сотрудничал с бывшем конфедератом, давно участвовал в самых разных проектах Марка, но ни разу тот не говорил с ведьмаком настолько свободно, настолько искренне.

— А мы ведь именно такие глупцы и есть, — не обращая внимания на недоумение собеседника, продолжил Марк. — Мы ими и должны быть или хотя бы казаться ими, потому что иначе у нас вообще не останется шансов на победу. Пойми, — Грегори опустил руку на плечо ваятелю и по-дружески сжал, — у Сима с самого начала не было никаких шансов прорваться. До Рассиона больше четырехсот миль — при отсутствии у него имплантов адаптивного управления стинер никогда не сможет развить соответствующую скорость, а это значит минимум, на что он мог рассчитывать, — шесть-восемь часов. Но допустим даже, что он уложился в пять. Это примерно полдень, а ему ещё нужно было потратить время на маскировку стинера и вдобавок — пешком добраться до города. Раньше полуночи он никак не мог с этим справиться, значит, в Рассион он попал только следующим утром. Дальше, ему нужно было сориентироваться и найти проход в цитадель — а это не так просто! Затем определить маршруты патрулирования внутри цитадели, узнать пароли, раздобыть соответствующую форму конов, выяснить и сопоставить время обходов и много что ещё — а всё это занимает время Маддис, и немалое! И после всего, что я тебе сейчас перечислил, ты всё ещё думаешь, что Сим мог справиться с подобным? Он же был полным идиотом!

— Был? — нахмурившись, поинтересовался ведьмак, вновь вцепившись в бородку. — Считаешь, он уже мертв?

— Очень на это рассчитываю! — нехорошо усмехнувшись, ответствовал Марк. — Да и для него этот вариант был бы куда как лучше, чем прочие. Но, если честно, — мерзкая ухмылка улетучилась, и лицо бывшего кона приняло обеспокоенное выражение, — я в это не верю.

— Тогда зачем вообще было затевать весь этот спектакль? — снова не сумев сдержать себя, яростно выкрикнул Маддис. — Весь этот план — твой план, к слову, — с самого начала дурно попахивал. Да чего там, он попросту вонял, смердел как мертвяк, провалявшийся неделю на солнце. В Бездну! Зачем устраивать эти тараканьи бега с заведомо ясным результатом, если куда проще было всем пройти вратами и по-быстрому удрать — пусть себе коны ищут ветра в поле! Зачем этот глупый фарс?

— Время, — жестко произнес Марк, — Сим выигрывал для нас время. Для того чтоб мы могли отдохнуть и набраться сил. Или ты полагаешь, что поход в Ульфдам был простой прогулкой? Даже ты со всем своим мастерством не способен представить, скольких сил мне стоила дезактивация ловушек в подземелье крепости. Я вычерпал все ресурсы чуть не досуха! Что говорить, после того как мы оказались внутри, мне пришлось «пить» моих собственных людей для того, что бы связать «Сон забвения», — Марк скривился от отвращения, вспоминая лица своих соратников, когда он, будто поганый Тёмный, оплел их вязью и питался их энергией, восполняя собственный запас сил. — А когда открывал двери хранилища, я чуть не угробил их, потому как мне опять пришлось черпать их энергию…

Маддис всплеснул руками словно кумушка, углядевшая на рынке непомерную цену.

— Вот и вся твоя хвалёная подготовка, — самодовольно заявил он, буравя взглядом бывшего конфедерата. — И ведь я предупреждал! Надо было послушать меня и не лезть в гнездо шершней, а уж если полез, то запастись большим количеством резервуаров. Но разве ты станешь слушать меня? Нет! Кто я такой, чтоб учить тебя? Всего лишь ничтожный ведьмак из малого клана! А ты? Бывший конфедерат, прошедший подготовку в лучшей академии мира, ученик самого де Брасс-Тэрина, что тебе мои…

Марк досадливо взмахнул рукой, перебивая разошедшегося Маддиса, и сухо поинтересовался:

— Ты уже закончил изображать оскорбленное достоинство, или мне ещё подождать?

Маддис, остановленный на полуслове, обиженно нахохлился, но смолчал.

— Сколько раз мы обсуждали всё это? — Марк бросил раздраженный взгляд на ваятеля. — Сколько раз взвешивали каждую деталь? И всё равно ты упрямо талдычишь одно и то же! Я тысячу раз говорил тебе, что накопители сами по себе являются весьма опасными инструментами. Да-да, — видя, что Маддис готовится оспорить это заявление, Марк решительно повысил голос и не дал тому вставить слова, — именно опасными. Они опасны своим излучением, заметить которое проще простого, а уж отследить до источника и того проще. Если же их вдобавок много — то они превращаются в маяк, и ты это прекрасно знаешь!

— Можно было использовать «зеркало» и обернуть вязь так, чтоб она отражала накопленное излучение… — Маддис был противен самому себе. Говорить настолько пошлые и абсурдные вещи вслух, да ещё и ваятелю его уровня, — это было всё равно как требовать пива, лёжа по горло в вине. Потому он и не обиделся, когда Марк не ответил на его слова, а просто пожал плечами. Бывший кон не хуже него знал, что «зеркало» поглощает столько энергии, что сама мысль использовать его при экранировании накопителя сводит на нет все блага наличия последнего. И всё же, понимая собственную неправоту, ваятель не собирался сдаваться. — Ладно, с накопителями, может, всё и понятно, но объясни: зачем ты послал Сима с кристаллом в Рассион?

— Рассион — ближайший город, в котором есть работающие Портальные Врата, — развел руками Марк.

— Да чтоб тебе всю жизнь играть с чертями в карты, — не выдержал Маддис. — Перестань разговаривать со мной, как с младенцем! Ответь, какого ляда ты вообще отправил его туда? Ведь все же было достаточно просто с самого начала! Пробраться в крепость, выкрасть артефакты, выйти во двор, активировать врата, набрать адрес, пройти их и тут же сматываться! Зачем тебе понадобилось всё настолько усложнять?!

— Всё усложняется как-то само собой, Маддис, и без моего участия, — невесело усмехнувшись, заявил бывший кон. — Откровенно говоря, проект, разработанный тобой, изначально содержал в себе слишком много недочетов. Я не стал говорить о них, не стал расстраивать тебя, но сейчас в этом уже нет смысла. Видишь ли, Маддис, простота не всегда равнозначна успеху. Ты строил свой расчет на ограниченной информации, доступной тебе в то время, и с этой точки зрения твои рассуждения казались вполне обоснованными. Но всё дело в том, мой друг, что твои данные с самого начала были неполными.

— Если бы ты не скрывал от меня информации и не вел себя, точно храмовник на допросе у Темного, я сумел бы лучше сопоставить все факты! — вконец обозлился ваятель. — Но нет, куда там, тебе же нужно вечно корчить из себя саму таинственность и неприступность во плоти!

— Если б я рассказал тебе хотя бы часть правды, мой старый друг, то уже в следующий момент ты бежал бы от меня прочь так, словно за тобой гонятся все Порождения Бездны, — печально произнес Марк.

— Я не настолько слабонервный, — резко возразил ваятель.

— Возможно, — не стал настаивать Грегори. — Но как бы то ни было, давай сейчас взглянем на всё это вот с какой точки зрения. Итак, допустим, мы все прошли сквозь Портальные Врата и, не задерживаясь, отправились в Валанну. Что бы произошло в таком случае, Маддис? Как бы повели себя коны? Не отвечай, ты можешь лишь предполагать. А я точно знаю — как! Стоило только рассеяться моей вязи — а её хватило бы в лучшем случае ещё на пару-тройку часов — коны тут же обнаружили бы, что некто прошел сквозь портал, камень-фокусировщик ведь оставался бы в них, никуда не денешься — и немедленно бросили бы ударные силы в погоню. Ты хоть представляешь себе, на что способен отряд в сотню подготовленных конов? А в нашем случае мой драгоценный бывший учитель не пожалел бы никаких сил и средств в стремлении заполучить мою голову как можно скорее и направил бы за нами свою личную стражу. А это, я тебе скажу, элитные бойцы, каждый из которых способен в одиночку зубами загрызть целую стаю Полуживых. Так что не прошло бы и дня, как наши головы оказались бы поданы на блюде Верховному Патриарху, что лично меня совершенно не вдохновляет!

— А как бы они смогли вычислить адрес? — решив, что ему удалось подловить Марка на явном несоответствии, поинтересовался ваятель.

Марк устало вздохнул и тоном, в котором явственно проступали менторские ноты, ответил:

— Видишь ли, устройство самих Врат настолько совершенно, что в нем, помимо прочего, присутствует целый комплекс элементов, направленных на запоминание. Не удивлюсь если в базе данных Врат есть перечень всех мест, в которые с помощью них перемещались, да ещё и с точной датировкой и списком людей в придачу!

— Это невозможно, — безапелляционным тоном заявил Маддис. — Такого рода информационных накопителей не существует, даже Конфедерация не способна создать подобное!

— А она и не создавала, — вмешался в разговор Кассель. — Врата намного древнее Конфедерации, они — остатки иной, более могущественной эпохи.

— Верно, — согласно кивнул Марк. — Врата — это вообще малоизученный объект, я не криптограф, но даже мне понятно: большинство символов на арках куда старше, чем сама Конфедерация. Полагаю, они происходят из той же эпохи, что и вимы.

— Ну, разумеется, как же я сам не догадался! — Маддис поднял руки к небу и испустил вздох, полный презрения. — Стоит только заговорить о старых временах, и вы, коны, тут же вспоминаете вимы! Какие ещё полузабытые мифы ты решил заодно приплести? Может, Золотой Город? Или Кмеров Арктиды? Или инопланетные поселения? Давай, не стесняйся, я с удовольствием в очередной раз послушаю эти сказки!

— Это не сказки, — тихо возразил Марк. — Но сейчас для нас это совершенно не важно. Важно другое: способы определения набранных адресов существуют! Это не самый простой процесс, и, пожалуй, я сам вряд ли сумел бы его воссоздать, по крайней мере — быстро. Но у Брасс-Тэрина совершенно другие ресурсы и возможности, так что здесь всё вполне очевидно.

— Может, ты и прав, — нехотя поумерив гнев, проговорил Маддис. — Но я всё равно считаю, что ты перемудрил самого себя. Всё слишком сложно!

Марк улыбнулся и похлопал ваятеля по плечу.

— Когда имеешь дело с Конфедерацией, мой друг, только так и надо действовать. Видишь ли, я ведь очень хорошо знаю образ мыслей Верховного Патриарха. С ним нельзя вести простую игру! Если позволить патриарху Тэрину действовать быстро и решительно — мы даже охнуть не успеем, как окажемся развеянными в нанитовую труху! Патриархи мыслят очень изощрённо, их рассуждения — это ложь во лжи, укутанная в неправду. Стоит дать им время, и они сами создадут столь совершенную систему иллюзий, что единственным действием с нашей стороны станет невмешательство!

— Зачем вообще эта игра? — Маддис раздражено притопнул ногой. — Проще и куда надежнее было бы избавиться от старикашки. Оставлять в живых свидетеля, да ещё такого?.. Нет, Марк, я даже не знаю, как назвать это!

— Конечно, избавиться, — Грегори ядовито улыбнулся. — И заполучить на свою голову открытую войну со всей Конфедерацией! Думай, что говоришь, Маддис! Убийство Верховного Патриарха! И суток бы не прошло, как нас всех повесили бы на собственных кишках где бы мы ни спрятались. Такое не прощают. Одно дело обыграть, обставить Тэрина на его же собственной территории, обворовать его — это ещё куда ни шло, хотя бы потому, что он никогда не признается, никому, за исключением ближайших советников, что какой-то предатель сумел так его обставить, но совсем другое — убийство правителя филиала! Слепки наших эмоций были бы опознаны самое позднее к полудню — уж мои-то точно! И тогда…

Маддис яростно вцепился в свою бородку и некоторое время простоял, размышляя и взвешивая услышанное. В конце концов, он принужденно вздохнул и признался:

— Я не понимаю!

— Хорошо. Попробую объяснить, — Грегори потер лоб, пытаясь собраться с мыслями и наиболее лаконично изложить основные вехи своего плана, в котором он сам до конца не был уверен. — Итак, зная характер патриарха Тэрина, естественно предположить, что, оказавшись в том положении, в каковое мы его поставили, первой и вполне естественной его реакцией окажется гнев и желание действовать, а к чему это нас приведет, мы уже обсудили. Ты согласен? — дождавшись неохотного кивка ваятеля, он вздохнул чуть более свободно и продолжил. — Значит, именно подобного развития событий нам и следовало избежать любой ценой. Как этого можно было достичь? Первое: необходимо было предоставить патриарху время, чтобы он смог успокоиться и подумать. Разговаривая с ним, я упомянул, что мы покинем крепость тем же самым путем, через который пришли. Проверка этой информации заняла какое-то время, надеюсь — немалое. В любом случае это время сам де Брасс-Тэрин провел в размышлениях и выстраивании грандиозной схемы предположений и возможных вариантов моих действий. К тому моменту, когда выяснилось, что мы ушли через врата у него уже наверняка голова трещала от догадок и гипотез. Он начал сомневаться во всём. Ещё больше времени отняло обнаружение Сима, его поимка, доставка обратно в Ульфдам и мнемоническая обработка. Честно признаюсь, я очень рассчитываю, что этот процесс всё ещё не завершен! Тем не менее, это дало нам необходимую передышку. Более того, патриарх Тэрин, обдумав полученную информацию, не станет наобум посылать своих людей через Врата — ведь они наверняка попадут в ловушку, уж это-то я постарался внушить Симу со всей очевидностью. Нет, он отправит своих людей обычным путем, по земле, и это в свою очередь даст нам ещё более значительную фору! Теперь понимаешь?

Маддис недовольно поморщился.

— Слишком много «если», — раздраженно отозвался он. — Весь твой план опирается на совпадение случайных элементов и предположения!

— Мы провели здесь шесть дней, и ничего не произошло, — вполне резонно возразил Марк, и ваятелю пришлось согласиться.

Впрочем, он тут же нашелся что возразить:

— Но не можем же мы торчать тут до скончания веков!

— А вот тут ты совершенно прав, мой друг, — Марк был рад, что ваятель решил сменить тему. — Собственно, я уже приказал бы свернуть лагерь и выступить, но у нас здесь осталось ещё одно, незавершенное дело.

— И какое же? — учуяв подвох, поинтересовался Маддис.

— Нам необходимо встретиться с Учителем, — постаравшись выговорить это как можно спокойнее, ответил бывший кон.

Лицо Приорра вытянулось, взгляд заметался по поляне, словно в поисках путей отхода. При взгляде на него, почти осязаемо чувствовалось, как в голове ваятеля с невероятной скоростью мечутся мысли. В какой-то момент взор ваятеля скользнул по огромной каменной плите, располагавшейся в центре поляны, и тут в разуме его что-то сдвинулось и соединилось, явив совершенно неожиданную картину.

— Так вот почему ты так упорно не позволял нам уйти отсюда! — приглушенно прошептал он. — И все эти твои разговоры, все изменения сделаны только для этого.

Они устроили стоянку в месте, известном жителям Тартра под именем «Поляна Мууша», — правда, кто или что такое этот самый Мууш, никто доподлинно не знал. Это был вытянутый с двух сторон довольно большой луг в самом центре огромного хвойного леса, у южных отрогов гор Солнца. Поляна делилась на две неравные части маленькой лиственничной рощицей: большая — к югу, там, неподалеку от Портальных Врат, размещался лагерь их отряда, состоявшего из пяти десятков человек, — и меньшая, северная, всего-то в сотню шагов в диаметре, центр которой занимал огромный каменный постамент, высотой по пояс взрослому человеку. Этот монолитный стол не был причудой природы, а являлся порождением рук человеческих, хотя для каких целей предназначали его неведомые творцы — оставалось только гадать. Возможно, он являлся неким фокусирующим элементом конструкции Врат, а может, служил дополнительным энергетическим резервуаром или же выполнял некую иную функцию в невообразимо сложной системе порталов, некогда опоясывавших всю Терру. Но как бы то ни было, всё это осталось в далёком прошлом. Единственное, что сохранилось доныне, — невероятно мощный электромагнитный дисбаланс, окружающий и пропитывающий постамент и создающий своеобразный разрыв или, скорее, истончение в энергетической ткани планеты. Потому-то данное место подходило для предстоящего действа как нельзя более, намного упрощая процедуру проникновения в Бездну души и весьма сильно снижая затраты Сил на её возвращение. То, что в ином месте потребовало бы совместных усилий десятков ваятелей, здесь вполне могли осуществить двое.

— Не совсем, — Марк старался говорить очень осторожно, с превеликим тщанием подбирая слова, балансируя на границе лжи и откровенности. — Этот было… возможно. Я предполагал, что подобная надобность может возникнуть в самое ближайшее время, но…

— Не держи меня за круглого дурака, — странно, но в голосе ваятеля не было гнева. — Я отлично знаю, что точно предсказать Его появление невозможно! Значит, это произошло сегодня? Понятно… Когда начнем?

Подобный поворот был для бывшего кона неожиданным, но упускать момента он не собирался. Тем более что поразмыслить над необычным поведением Маддиса — ни с того ни с сего без возражений согласившегося принять участие в ритуале — можно будет и позже. Сейчас же надо было действовать, пока душевный порыв ваятеля не пропал втуне.

— Прямо сейчас, если ни у кого нет возражений, — он обвел своих собеседников вопросительным взглядом, но возражений не последовало. — Тогда приступим прямо сейчас!

Все трое одновременно двинулись к каменной плите. Обдумывать и уточнять собственные действия не было никакой необходимости — их роли были распределены очень давно, и все успели с ними свыкнуться, хотя обычно в подобной процедуре принимало участие куда больше народу. То, что сейчас их только трое во многом упрощало процесс… и, одновременно, усложняло.

Первым у постамента оказался эфирец. Не оглядываясь на остальных, он взобрался на плиту и, усевшись поудобнее, принялся развязывать тесемки на рубашке.

— Как я не люблю этого, — поморщившись, заявил Марк, глядя на Касселя, стаскивающего рубашку через голову.

— Ты не любишь? — эфф аккуратно сложил рубашку и отложил в сторону, после чего иронично изогнул бровь и тонко улыбнулся, слегка обнажив мелкие сахарные зубы. — По-твоему, я от всего этого в восторге?

Эфирец пожал плечами, давая тем самым знать, что дальнейший разговор не имеет смысла. Обнаженный по пояс, он улегся на плиту, устремив немигающий взгляд к далёкому небу. Марк постоял немного возле него, ожидая, не скажет ли тот чего-нибудь напоследок, но эфф молчал, будто предстоящее нисколько его не волновало. Убедившись, что дальнейшее ожидание бессмысленно, он отошел на несколько шагов в сторону, уступив место Маддису, и приступил к ваянию переходных врат. Врат Бездны…

Маддис, наблюдая в полглаза за аккуратной, но быстрой работой бывшего кона, плел тем временем собственную сеть, объектом которой являлся эфф. Эта сеть была направлена на замедление процессов жизнедеятельности организма и уменьшение болевых ощущений. В отличие от многих высоких ваятелей, Маддис никогда не относился с неуважением к целительству и достиг, как и во всём, за что брался, весьма впечатляющих успехов в этом искусстве. Покончив с собственной вязью, он сосредоточился на работе Марка, стремясь подгадать наиболее подходящий момент для перехода к основной части ритуала. Шло время, а он всё выжидал и выжидал но, наконец, некоей внутренней частью разума, не оформленной мыслями, он понял, что наступила пора решительного действа. Выхватив из ножен, крепившихся к поясу, узкий, короткий кинжал, он склонился над эффом и нанес резкий удар.

Нож вошел в грудь эффа практически без сопротивления, словно в желе. Из раны показалась одинокая капля пурпурной, с мягким голубоватым отливом крови губы Касселя изогнулись, лицо посерело от боли, глаза закатились, по телу прошлась слабая судорога.

— Быстрее, — Маддис провёл языком по пересохшим губам, его рука, сжимавшая рукоять кинжала, слегка дрожала. На лбу ваятеля проступил пот, но он, не обращая внимания, продолжал создавать всё новые и новые энергетические потоки, оплетая ими форму вязи, поддерживавшую жизнь в теле эффа. — Во имя всех Порождений Бездны, быстрее, Марк!

Он на миг оторвал взгляд от лица Касселя, искривленного в беззвучном крике, и взглянул на Марка, ваявшего Переходные Врата со всей доступной скоростью. Двухмерная проекция уже была завершена, потоки чистой Силы, составлявшие проявленную «плоть» вязи, пульсировали с невероятной частотой, давая знать, что форма готова к переходу в трехмерное пространство, но оплетающие её дополнительные потоки удерживали её. Это ограничение, отнимавшее лишние силы Марка, было необходимо, поскольку ему требовалось не просто создать Врата, но создать их направленными в одно, строго определенное пространственное состояние Бездны, известное как шестьдесят восьмой круг или уровень, иначе дух Касселя, покинув тело, отправился бы в путешествие по пространствам Бездны без указующей нити — и это в лучшем случае могло окончиться полной неудачей всего ритуала. О худшем не хотелось и думать.

— Давай! — резко выкрикнул Марк, когда последняя составляющая заняла своё место и он, оборвав поддержку сдерживающей вязи, позволил порталу принять трехмерный объем.

Плавным движением Маддис вытащил нож из груди Касселя и незамедлительно приложил заранее приготовленный кусок материи к раскрывшейся ране — вот только потери крови им и не хватало! Тихий стон, дыхание эффа пресеклось, грудь опала в последний раз, и эфф покинул свою земную оболочку. Маддис с силой прижал уже начавшую пропитываться кровью тряпицу к ране и принялся вести отсчёт. Мозг эффа ещё жил, он будет жить некоторое время, за которое духовной оболочке эффирца необходимо успеть совершить переход в Бездну, следуя по дороге, созданной вязью Марка, отыскать загадочного Учителя, узнать новые приказания и вернуться. И всё это следовало проделать очень быстро, иначе…

— Один, два, три, — с каждым новым словом голос ваятеля звучал всё тише, всё приглушеннее. Он все основательнее погружался в глубину собственного существа, пока окончательно не смолк.

«Одиннадцать…» Считая про себя, Маддис не переставал удивляться силе воли хрупкого эффа, не раз вызывавшегося стать добровольцем в этих странных и жутких «путешествиях» в Бездну. Сколько же отваги должно присутствовать в сердце, сколько доверия к своим союзникам, чтоб раз за разом, безоглядно кидаться в этот омут. «Тридцать семь…» Умирать снова и снова! По собственной воле отправляться за грань плоти! Кем надо быть, что пережить в прошлом, какие тени похоронить в самых дальних закоулках души, чтоб бестрепетно вступать на эту стезю? «Пятьдесят пять…» Маддис не был трусом и сам отлично знал это, ибо нельзя достичь того, чего достиг он, будучи малодушным. Нельзя! Но он ни на миг не кривил душой перед самим собой, признавая, что ни за что, ни за какие блага не согласился бы поменяться местами с Касселем. «Семьдесят девять…» Даже любопытство, врожденное и неотъемлемое качество талантливого ваятеля, не могло подвигнуть его на подобный шаг. Что угодно — только не это. Но как же мог этот маленький изящный эфф поступать так? Где, откуда он черпал силы? «Сто…»

— Пора, — до чего осипшим стал его голос. Повернувшись к побледневшему, с резко обострившимся, покрытым потом лицом Марку он глухо сглотнул и повторил уже громче, отчетливее: — Пора!

Тот только кивнул, говорить бывший кон не осмеливался: все силы уходили на поддержание вязи, в буквальном смысле выпивавшей из него энергию, а вместе с ней и жизнь.

Вокруг Маддиса стали формироваться новые формы, сложные, многослойные, включающие в себя невероятное количество потоков. Энергия, преобразующая их в реальность, буквально извергалась из ваятеля, вкладывавшего в исцеление Касселя всего себя без остатка. Множество подобных нитям серебристых лучей оплело тело эфирца, стягивая края раны и проникая внутрь, восстанавливали поврежденные ткани и мышцы. Рана исчезала на глазах, несколько ударов сердца — и от неё не осталось даже следа!

Грудь эффа резко приподнялась — полуоткрывшиеся губы с шумом втянули воздух. Глаза широко распахнулись, руки напряглись, пальцы выгнулись и заскребли тонкими ногтями по плите. Окружавшая его вязь принялась истончаться — в ней больше не было надобности. Тонкие энергетические нити, сворачиваясь и распадаясь, постепенно тускнели. Внезапно эфф испустил пронзительный вопль, вздрогнул всем телом и, судорожно дернувшись, уселся на плите, автоматически подогнув под себя ноги.

Маддис облегченно вздохнул и, отерев дрожащей рукой испарину, примостился по соседству. Марк, распустив вязь Врат, пошатываясь, приблизился к ним и без сил рухнул неподалёку от ваятеля. Довольно долго слышалось только хриплое дыхание, перемежающееся тяжелыми вздохами троих безмерно уставших мужчин. Никто не хотел брать на себя начало разговора. Слишком многое от него зависело. Слишком многое и слишком многие…

— Нам нужны люди, — прервал затянувшееся молчание Кассель, машинально потирая грудь, хотя никаких следов того, что лишь несколько минут назад в ней торчал кинжал, не осталось. Его лицо мрачнело на глазах, кровеносные сосуды обозначились на бледной коже значительно резче, глаза помутнели, зрачки скрылись за пленкой Ви`таа — всё это говорило о том, что эфф пребывал в состоянии крайнего нервного напряжения и с трудом удерживал себя в руках. — Много, очень много людей!

Маддис обеспокоенно огляделся по сторонам. Большинство наёмников оставалось в лагере, но пара любопытных, привлеченных воплем эффа, уже приближалась к каменной плите с явным намерением принять участие в обсуждении планов вожаков. Биббер и Кемаль — Маддис не очень хорошо знал этих двоих, хотя частенько видел их в компании Марка в прошлом, как и многих из тех, кто пришел с ним и эффом сквозь Врата шесть дней назад. Биббер — здоровенный малый, с копной вьющихся русых волос и улыбчивым ртом, отличался покладистым характером и веселым нравом. Его полной противоположностью являлся Кемаль: уроженец юго-восточных регионов Чина, он был невелик ростом и сухощав, с окаменевшим в маске вечного спокойствия лицом и холодными, узкими глазами убийцы, каковым он и являлся. И если весельчак Биббер был несносным говоруном, то от Кемаля редко можно было услышать два слова за раз. Эти двое отличались друг от друга, как ночь и день, и тем не менее, их редко видели порознь, хотя, что общего было между ними, Маддис не понимал. Ваятель не знал их прошлого и того, где их нашел Марк, но кое о чем, разумеется, догадывался — один взгляд на то, как двигается худосочный чин, и становится ясно: он был клановым ликвидатором. Единственное, что было Приорру доподлинно известно об этой парочке, так это то, что они пользовались куда большим доверием Марка, чем следовало бы. Возможно, большим, чем он сам, а уж этого надменный ваятель вынести никак не мог.

— Ну и какого рожна вы приперлись? — гневно рявкнул он. — Вам же было ясно сказано оставаться в лагере и следить за Вратами!

Биббер, остановившись в нескольких шагах от каменной плиты, застенчиво улыбнулся и смущенно пожал могучими плечами, словно бы говоря всем своим видом: «Это не моя идея». Кемаль ограничился тем, что смерил ваятеля бесстрастным, лишенным выражения взглядом, отчего тот негодующе вспыхнул и, повернувшись лицом к Марку, застыл, как посмертное изваяние самому себе.

Грегори, ссутулившись, сидел на плите, опустив голову на грудь, и, казалось, не замечал ожидающих людей. Наконец он поднялся, с трудом разогнув спину, и, посмотрев в лицо молчаливому чину, приглушенным шепотом произнес:

— Раньше или позже? Наверное, лучше раньше — в его словах не было никакого смысла, во всяком случае так казалось Маддису. — Ты сможешь?

Марк смотрел на Кемаля, но вопрос его был обращен не к нему.

— Дай мне отдышаться, и я буду в порядке, — крепнущим, но всё ещё слабым голосом отозвался эфф. — Пусть приступают. К тому времени как они закончат, я уже приду в себя.

— Вы слышали? — в этот раз сомнений, к кому он обращается, не возникло, и подошедшая парочка одновременно кивнула. — Действуйте быстро, отныне время работает против нас. Когда закончите, пришлите кого-нибудь оповестить нас.

Вновь кивнув, Биббер и Кемаль поспешно ретировались. Дождавшись, когда они скроются из поля зрения за стеной деревьев, Маддис дал волю кипевшему в нем гневу.

— И какого беса это было, Марк? С каких пор ты посвящаешь в свои планы кого угодно, кроме меня? Может, я тебе уже не нужен? Может, теперь Биббер станет решать, что делать в твоё отсутствие?

Во время этой тирады Маддис постарался и голосом, и мимикой выразить всё то недовольство, что в нем скопилось, а поскольку природа щедро одарила ваятеля талантами, то из его слов буквально сочилась язвительность вперемешку с ядом.

— Да ладно тебе, дружище, — досадливо передернул плечами Марк, — я всего лишь приказал им свернуть лагерь. Право слово, есть из-за чего переживать и накручивать невесть что!

— Всего лишь свернуть лагерь? — Маддис даже зашипел от негодования. — Я что, по-твоему, идиот? Я…

И тут со стороны поляны, где располагался лагерь их небольшого отряда, раздался пронзительный воющий звук, прерывистый и злой. Звук, который ни с чем нельзя было спутать! А вслед за ним в небеса взметнулись крики боли и недоумения, исторгнутые десятками глоток.

— Пульсары! — взвизгнул Маддис, крутанулся на месте. — Вот к чему привела твоя медлительность! Нас нашли! Коны уже здесь!

Его фигура заискрилась внутренним светом, и вокруг с головокружительной скоростью стали обретать энергетическую составляющую формы многочисленных боевых плетений.

— Расслабься, дружище, — равнодушно прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за деревьев, посоветовал Марк. — Это не коны. Как я уже сказал: мои люди просто сворачивают лагерь.

— Что? — развернувшись, Маддис недоверчиво уставился на Марка. Сияние Силы покинуло его, на лице проступило непонимание.

— Когда сюда припожалует поисковая группа Конфедерации, их будет поджидать весьма любопытный сюрприз и совсем не такой, как они ждут. Тот сброд который торчал здесь вместе с тобой, был нужен именно для этого момента, мой друг…

— Но зачем? — спросил Маддис, растерянно моргая и медленно пятясь назад.

— Успокойся, — Марк пренебрежительно взмахнул рукой, словно шум разворачивавшейся бойни был мелким недоразумением и не имел к ним никакого отношения. — Ты ведешь себя глупо.

— Глупо? — ваятель невольно оглянулся на скрытый за деревьями лагерь, откуда продолжали раздаваться крики и резкий посвист пульсаров. — Глупо? Эта бойня… Она бессмысленна… Зачем?.. Это безумие…

Ведьмак не знал, что сказать. От неожиданности и бессмысленности происходящего мысли разбегались и путались, он с трудом верил, что всё это реально. Тем временем из можжевеловых зарослей на краю полянки — казалось, чтоб ещё больше усугубить внутренний разлад ваятеля, — с треском продираясь сквозь кусты, выбрался запыхавшийся человек. Маддис с трудом узнал в этом перепуганном вусмерть бедняге Сагиба, одного из лишь недавно нанятых головорезов, отличавшегося слишком большим самомнением и гонором, а ещё уродливой татуировкой в форме паука на щеке. Теперь, правда, он не выглядел таким уж уверенным в себе. Заприметив главарей, он на мгновение замер, будучи не в силах сразу принять решение: то ли бежать к ним в попытке спастись, то ли — прочь. Он так ничего и не смог решить, поскольку Марк, вскинув в небрежном жесте руку, послал через всю поляну крошечный перламутровый сгусток энергии, сплетенный в мгновенье ока. Этот сгусток насквозь прошил грудь бедолаги Сагиба и с чудовищной силой отбросил его на те самые заросли, из которых тот выбрался.

— Безумие — это залог выживания! — как ни в чем ни бывало заявил на полном серьезе Марк, обращаясь к Маддису. — А мы играем в такую игру, где жизнь, сама по себе значащая немного, может иметь огромное значение при некотором её отсутствии.

— Псих! — панически взвизгнул Маддис, пятясь всё дальше. — Ты псих…

Не смотря на всё потрясение и шок вызванные непониманием происходящего, Приорр всё ж таки с некоторым удовлетворением отметил, что бывший кон использовал плетение — не вязь! Значит, были и у его сил пределы… или же он экономил их для другого…

Снова зашуршали кусты, но на этот раз сквозь них пробирался человек совершенно другого склада: невысокий, плотно сбитый, с полуседой шевелюрой, из-за чего казался пегим и главное — в руках у вновь прибывшего был пульсар! Чад Фрэнтис — лучший следопыт к югу от Картвера, он был одним из «любимчиков» Марка. Его «гвардейцем».

Заприметив Френтиса, Марк недовольно покачал головой и скривился. Следопыт, виновато пожав плечами, подошел к бьющемуся в судорогах телу и, перекинув пульсар за спину, схватил умирающего за ногу. Вновь пожав плечами, он развернулся и потащил тело Сагиба прочь с глаз вожаков.

— Псих, и без всякого сомнения, — согласно кивнул Грегори, провожая глазами Чада. — Но я думал, мы это уже решили.

— Зачем? — в который раз взвизгнул Маддис совершенно не контролируя себя, он ткнул пальцем в сторону тащившего тело следопыта. — Зачем?! И что дальше? Теперь ты примешься за меня? Да? Ну, попробуй!

Он продолжал пятиться, но взгляд его был сосредоточен только на Марке: ваятель всё ждал, когда же сияние проявляемой вязи окутает фигуру бывшего кона, ждал первого удара, внутренне готовясь к нему и формируя в мыслях множество форм и образов грядущих проявлений — как оборонительные, так и атакующие. Он намеревался вступить в бой, хотя понимал: выстоять против Марка — даже в нынешнем измотанном и уставшем состоянии бывшего кона — не удастся, и единственное, что остаётся, — подороже продать свою жизнь. Он пятился, не обращая внимания на насмешливое выражение лица Касселя, наблюдавшего за ним, не глядя по сторонам, не пытаясь найти выхода. Он готовился к последней битве. Всё в себе — всё, что оставалось, нацеливал на неё и потому пропустил первый удар, пришедшийся совсем не с той стороны, с какой он рассчитывал. И это был совсем не тот удар, которого он ожидал.

Камень размером с кулак, влажный и скользкий от росы, попался под подошву сапога Маддиса, заставив того поскользнуться. Не сумев удержать равновесия, ваятель нелепо взмахнул руками и со всего маху шлепнулся на ягодицы. Удар состоялся и был весьма болезненным, хотя и пришелся на место, далекое от наиболее жизненно важных органов.

Кассель громко, заливисто расхохотался — чего от невозмутимого эффа никак нельзя было ожидать: видимо, сказывалось нервное напряжение. Марк тоже не смог себя сдержать и самым глупым образом захихикал. Но этот приступ непонятного веселья на фоне отчаянных воплей гибнущих людей, раздававшихся совсем неподалеку, ещё больше напугал несчастного Маддиса.

— Ну и глупый же у тебя видок, дружище, — продолжая посмеиваться, заявил Марк. — Видел бы ты себя со стороны — помер бы со смеху.

— Помер бы со смеху? — поднявшись вначале на четвереньки, а затем и окончательно выпрямившись, Маддис принялся отряхиваться, но взгляда от бывшего кона не отвел. — Смеху? Ты, проклятый маньяк, там людей не смех убивает, а твои…

— Людей? — ожесточенно переспросил Марк, чье веселье растаяло, как снег в жаркий полдень. — Ты называешь эту погань людьми? Насильники, убийцы, воры, не знающие чести. Позабывшие имена собственных родителей, породивших их себе на позор. Ты их называешь людьми? Они не люди! Даже не нелюди! Они просто сорная трава, сорняки, существующие только для того, чтобы стать удобрением. Ни для чего больше!

— Зачем же тогда ты их нанял?! — визгливо выкрикнул Маддис, всё ещё не пришедший в себя от страха и гнева.

— Ровно для того, о чем я тебе говорил раньше, — куда более спокойно отозвался Марк. — Они нужны для задержки конфедератов, когда те прибудут сюда и начнут искать наш след, а если нам повезет, то они даже сумеют остановить их.

— И как они это сделают, будучи мертвецами? — зло поинтересовался ваятель, тайком потирая пострадавшие ягодицы. Похоже, Маддис стал понемногу оправляться от пережитого шока, во всяком случае, в его голосе больше не слышались визгливые нотки, зато отчетливо проступили повелительные тона. Ваятель требовал ответов, а не просил их!

Тем временем крики стихли, вслед за ними смолкли и пульсары. Через считанные мгновения из рощицы вынырнул человек в темно-зеленой одеже и плаще, покрытом множеством лоскутков всевозможных оттенков серого и коричневого, забавно подрагивающих на ветру, в руках у него был короткоствольный пульсар с усиленным накопителем и со сдвоенным магазином. Маниик Сванд — один из лучших охотников и проводников, человек, родившийся и большую часть жизни проведший в Тартре.

— Готово, — приблизившись вплотную к вожаку, лаконично проговорил он. Маниик был небольшого роста стройным мужчиной средних лет, спокойным, уравновешенным, никогда не выходящим из себя и не теряющим присутствия духа даже в самых сложных ситуациях.

— Хорошо, — бесстрастно сказал Марк. — Передай Бибберу, чтоб подготовил людей, через час выступаем. Идем по намеченному маршруту. А ты прихвати Йована и отправляйся на разведку. Нам не нужны сюрпризы.

— Понял, — Маниик кивнул и, не прибавив ни слова, бесшумно отправился назад.

Марк провожал удаляющегося следопыта блуждающим взглядом, в котором напрочь отсутствовал разум.

— Как они это сделают? — внезапно произнес он после продолжительного молчания. — И как же они это сделают…

Он зашелся в беззвучном смехе, и ваятель стал всерьез опасаться, что бывший кон окончательно сдвинулся.

— Знаешь, — отсмеявшись, Марк всё так же отрешенно посмотрел на Маддиса, похлопывая рукой по бедру, — это ведь только мы называем эффов — эфирцами. Сами себя они именуют Китоикано. Если перевести на современный общий — получится что-то вроде «Туманные Призраки». Но есть ещё один перевод. На старом наречии Китоикано значит нечто совершенно иное…

Его взгляд обрел осмысленное выражение, но где-то в самой глубине глаз плескался странный огонек, отдающий безумием куда больше, чем самые нелепые речи.

— О да, кое-что совсем другое… на старом общечеловеческом языке «Китоикано» значит «Творец Привидений». И сейчас, мой друг, ты поймешь почему…

Глава 5

Мерцающий

Я слишком долго бежал, чтобы верить по-прежнему…

Последняя речь Рекс Аугусто де Ниар-Кайлески. Из официальных материалов заседания Верховного Трибунала.

Неспешный, какой случается лишь ясными весенними вечерами, розовеющий закат окутывал землю от горизонта до горизонта мягким очарованием наступающих сумерек. Со стороны недалекой овражистой речушки с пологими берегами, заросшими камышом, поднимались клубы реденького тумана, неохотно кружащегося под робкими порывами восточного ветерка, разносящего по округе запах влажной травы и медовый аромат луговых цветов. Небольшие дубовые и березовые рощицы, куцые черемуховые уремы, редкие сосновые старосады — раскинутые тут и там вдоль дороги, полнились веселым щебетом устраивающихся на ночлег птиц и задорной трескотней лишь недавно сменивших зимнюю шубку белок.

Удивительный наступал вечер, чарующий, навевающий легкий оттенок поэтической ностальгии даже на самые очерствелые души. Безымянный с удивлением подмечал в себе непонятное, давно забытое, радостно-тревожное состояние духа словно бы предвкушающее наступления чего-то нового, неизведанного и вместе с тем, несомненно, приятного. Оглядываясь по сторонам в поисках подходящего для обустройства ночевки места, он не переставал удивляться происходившим с ним переменам. Ведь всего несколько дней, проведенных в благословенных внутренних землях, до невероятности изменили его подозрительную, пребывающую в вечном напряжении и готовности ко всяким неожиданностям — малоприятным, по большей части, — душу. Отчасти это было связано с потусторонней, прямо-таки колдовской красотой водворяющегося вечера; отчасти — с остатками воспоминаний — постепенно тускнеющими, но всё ещё весьма свежими — о нескольких на редкость приятных (особенно по сравнению с годами, прожитыми в суровых землях Тартра) деньках, проведенных под гостеприимным кровом весельчака Гаргарона, деньках, немало скрашенных обществом дружелюбных и весьма пригожих служанок, каковых в хоттоле обнаружилось сразу три! А может, то было влияние неведомого ему доселе, но знакомого всем путешествующим чувства — чувства возвращающегося домой после долгой разлуки? И пусть у него нет настоящего дома и никто не ждет за накрытым столом его прихода — так по крайней мере считал сам Безымянный — это был его мир, его дом, земля, которую он считал частью себя самого, частью своей души.

Слева от дороги, бегущей на юг к Штормскальму, среди не очень густого соснового бора, практически лишенного подлеска, появился отчетливо просматривающийся просвет. Свернув в него, Безымянный через несколько десятков шагов очутился на небольшой, чуть вытянутой в сторону дороги полянке с крошечным, прозрачным ручейком, бегущим по каменистому руслу. Внимательно осмотревшись по сторонам, он пришел к выводу, что полянка образовалась не сама собой, а была кем-то специально приспособлена для нужд мимохожих путников: старые, поросшие мохом и наполовину сгнившие пни, осыпавшиеся трухой от легкого прикосновения — остатки срубленных давным-давно деревьев; надежно обложенное крупными речными голышами кострище — с землей, пережженной до черноты, и кусочками не осыпавшегося золой угля; груда хвороста, надежно укрытая от непогоды под раскидистыми лапами могучей сосны. Это ли не свидетельство чьей-то заботливости?

Заботливости, ха! Как же! Безымянный раздраженно фыркнул, озлившись на самого себя за не в меру подобревшие мысли. Так и станут заботиться о случайных прохожих неведомые устроители! Наверняка охотники или лесорубы заготовили себе удобную стоянку, чтоб было где отдохнуть и расслабиться после трудового дня. И, скорее всего, если как следует приглядеться, поблизости обнаружиться схрон с какими ни на есть припасами — ну не станут же они бегать в город за всякой надобностью! Вот, так и есть! Неподалеку от кострища, среди вылезших наружу сосновых корней, обнаружилась неглубокая ямка, наспех присыпанная землей и слежавшейся хвоей. Разворошив её подобранной палкой, он обнаружил внутри полную подозрительной буроватой жидкости флягу из тяжелого, небьющегося стекла в проволочной оплетке, набор точильных камней, затушенный шар-светлячок и ещё целую кучу разной, весьма полезной в обычной жизни и совершенно не нужной ему лично мелочи. Оставив в покое обнаруженную рухлядь и сконцентрировав все внимание на фляге, Безымянный откупорил сосуд, на всякий случай слегка отстранившись, принюхался и, вероятно полностью удовлетворившись результатами этой несложной процедуры, без долгих колебаний отхлебнул изрядный глоток из оставленной неизвестными бутыли. Крепость у неведомого пойла оказалась что надо, чего, к сожалению, нельзя было сказать о качестве и вкусе. Дешевый самогон весьма скверной выгонки — в самый раз для согрева холодными, ветреными ночами, — именно то, что требуется, чтоб не замерзнуть, но в то же время очень разумный выбор для людей, не желающих напиваться в стельку.

Закупорив бутыль и на время отставив её в сторону, Безымянный приступил к обустройству ночевки. Первым делом он сбросил заплечный мешок — изрядно располневший от щедрот Гаргарона и материнской заботы об «исхудавшем въюноше» его кухарки — наземь, и занялся костром. Натаскав хвороста и уложив его горкой, он сплел элементарное огненное плетенье состоявшую из чистой эманации пламени, и проявил её в самом центре костра. Хвоя мгновенно занялась, пламя с удовольствием приняло предложенное ему яство и, радостно потрескивая, набросилось на сушняк. Понаблюдав некоторое время за танцующими язычками, Безымянный вытащил из мешка небольшой котелок и, набрав воды из ручейка, установил над огнем. Дождавшись, когда вода нагреется, он бросил в котелок пригоршню просяной крупы и несколько кусков соленого мяса — вот и вся похлебка. Конечно, он вполне мог обойтись и без неё — благо Гаргарон не поскупился и снабдил его напоследок весьма изрядным запасом провизии, годной к употреблению и безо всякой готовки, но Безымянный — если случалась такая возможность — предпочитал горячие блюда, в особенности — супы! Несомненно, так сказывалось детство, проведенное на юге филиала, у берегов Великого Моря с его неподражаемо-разнообразной кухней, наполненной ароматами тысячи специй и трав, кухней, особенно знаменитой своими прозрачными словно утренняя роса, холодными супами и густыми, сдобренными жареными кореньями и острым перцем наваристыми бульонами. И, конечно, вином! Молодым, ещё не успевшим как следует отыграть, освежающе-хмельным, будто первый поцелуй юности или, наоборот, старое, выдерживавшееся в непроницаемой темноте древних подземелий десятилетиями, с глубоким, неподражаемым вкусом — своей утонченностью и изысканностью уподобляемое беседе с мудрецом. Такое вино хорошо пить во время партии в Великой Игре! Ах, вино, как же он скучал по вину все эти годы, ведь для него, прямого потомка древнего аристократического рода Александеров, «дар солнца» было не просто напитком. Отец не раз полушутя-полувсерьез говаривал, что в жилах их рода течет не кровь — а вино!

Впервые Безымянный попробовал вино — этот благороднейший из напитков, когда ему только-только исполнилось пять. В один из солнечных летних дней его дед — в прошлом верховный гроссмейстер Одиннадцатого Региона и патриарх рода, но уже давно покинувший службу и даже свое место в патриархате вкупе с креслом в совете клана уступивший младшему брату, дед, всё свободное время проводивший в виноградных садах, на семейной винодельне или же в глубочайших, сложенных из огромных, грубо отесанных камней подвалах-винохранилищах, открыл для своего внука целый огромный мир ароматов, вкусов и цветов этого наиблагороднейшего из напитков! Он, Никлас Александер-старший, был непревзойденным знатоком и ценителем вин, он мог целыми сутками напролет обсуждать самый тонкий, самый малоприметный оттенок вкуса, до хрипоты отстаивая свою правоту и оспаривая доводы оппонента с горячностью воина, застигнутого в разгар схватки. Обладая поразительными знаниями и более чем вековым опытом, он мог с легкостью, после одного глотка вина, назвать сорт винограда, год выделки и даже место, где рос куст; мог по едва уловимому оттенку запаха назвать травы и цветы, наделившие виноград его ароматом; с первого взгляда определял сроки и способ выдержки. Вино было для Никласа Александера целой Вселенной, прекрасной и бесконечной в своем никогда не повторяющемся многообразии! И в этой, подвластной только ему вселенной он царил на правах полновластного и сурового господина. Он постоянно и на полном серьезе твердил, что виноград, без сомнения, самый великий дар Макрокосма — человеку и что, не будь этого щедрого дара, человечество никогда не смогло бы существовать. Мягкий в общении и приятный в манерах, он становился настоящим тираном, когда дело доходило до вина и в особенности тех его сортов, что хранились в тайном подвале. Даже отец никогда не осмеливался спускаться в закрытые секции без ворчливого согласия деда. И дело было не только в охранной вязи, нагроможденной Никласом-старшим вокруг его драгоценных запасов, вязи, по силе и жестокости кары мало чем уступавшей тем, что возводили ваятели конфедерации у границ сторожевых цитаделей. Дело было в каком-то странном, необъяснимом почтении, охватывавшем любого человека при одном виде этих — протянувшихся на сотни метров — каменных лабиринтов, уставленных пыльными стеллажами, содержавшими в своем нутре подчас сокровища двухвековой давности, в почтении, сродни религиозному исступлению Отверженных-рыбопоклонников!

Безымянный меланхолично вздохнул и, отрешенно помешивая закипающее варево металлической ложкой с резным можжевеловым черенком, приложился к недавно обнаруженной фляге, но тут же с отвращением выплюнул, закупорил бутыль и, не глядя, швырнул на прежнее место. После воспоминаний о благородном вине вкус самодельного пойла казался ещё более отвратительным, чем был в действительности. У его деда наверняка от одного вида этой браги приключился бы нервный приступ, и ещё долго весь огромный родовой замок полнился бы его отчаянными воплями и стенаньями, а домашние старались бы лишний раз не шуметь и передвигались на цыпочках.

Домашние, дом, семья…

Сможет ли он, сумеет ли заново обрести дом? Хоть какой-нибудь? Сможет ли обзавестись семьей? Или же, как и многие до него, так и останется навеки бесприютным скитальцем, неизменным заложником дороги, и до конца дней предстоит ему мерить бессчетные мили, километры и версты — точно такие же, как и те, что уже остались за его спиной? Сколько их было? Не счесть! Да и надо ли? Дорога не исчисляется количеством шагов, не меряется пройденным расстоянием, она — мера твоей души, того, что ещё осталось от неё. Она — судья, взвешивающий вину на незримых весах и выносящая приговор. Она — палач, и лишь те, кто прожил достаточно долго, могут оценить её редкий и бесценный дар мгновенной смерти.

Безымянный зачерпнул похлебку и, подув на ложку — остужая, попробовал на вкус. Не деликатес, конечно, но вполне ничего, сносно, есть можно. Сняв котелок с огня, он водрузил его наземь и, раскрошив над ним кусок черствеющего хлеба, отрешенно приступил к трапезе. Ноби он благоразумно решил не вызывать, ведь бесёнок был способен своими стенаниями и жалобами испортить аппетит кому угодно. Тем более что прожорливый бес успел отъесться в хоттоле Гаргарона дней на десять вперед и потому не нуждался в пище. Да и не станет он есть походную баланду — уж в этом-то Безымянный не усомнился ни на мгновенье — тем более когда до ближайшего хоттола меньше дня пути. Вызывать же его просто так, для компании, — ну уж нет, избавьте! Захочет — сам вылезет, и ничегошеньки с этим не поделаешь! Но пока этого не было и в ближайшем будущем не предвиделось — хоть на том спасибо! — следовало пользоваться удачным моментом и наслаждаться тишиной. Ведь Ноби, утомившись от собственного нытья и клянченья, спрятался в подпространство и уже на протяжении двух дней высовывался наружу, исключительно с целью вываливания на голову Безымянного новой порции упреков и нотаций. Бесенок был крайне раздражен и прилагал массу усилий, дабы сей прискорбный факт, не укрылся от внимания хозяина. Недоволен он был, главным образом, тем, что «его человек», отвергая все доводы разума, упрямо отказывался останавливаться на ночлег в попутных селениях, предпочитая по многолетней привычке ночевки под открытым небом, что совсем не соответствовало представлениям сибаритствующего бесенка о «достойной жизни высококультурных и уважаемых существ», к каковым он относил в первую очередь себя, а уже потом — с изрядной долей оговорок и допущений — хозяина.

Механически пережевывая и глотая пищу, Безымянный пытался представить свое нынешнее местопребывание. Прошло уже четыре дня с тех пор, как он покинул хоттол Гаргарона, и, хотя не особо торопился в пути, по всему выходило, что до Штормскальма оставалось самое большее миль десять. Значит, уже завтра он окажется в городе. В первом настоящем городе за пятнадцать лет. Городе, где полно народу, от чего он, признаться, успел отвыкнуть; в городе, битком набитом его бывшими собратьями, встречи с которыми он жаждал не больше, чем со стаей Полуживых; в городе, том самом городе, откуда начался его путь в Тартр! Не самая радостная это будет встреча — уж что верно, то верно! Но не сам ли он избрал этот путь? Не сам ли принял решение отправиться на встречу с неведомым заказчиком? А раз так, то и не на кого пенять.

Покончив с трапезой, Безымянный сходил к ручью, наскоро ополоснул котелок и, потерев его для приличия пригоршней мелкой гальки, неторопливо вернулся к костру. Подбросив в затихающее пламя несколько веток поувесистее, он улегся на разостланный плащ и, повернувшись спиной к огню, погрузился в сон.

Дорога, ведущая в долину Храмов, была выложена широкими, двуцветными — белый и черный — истоптанными плитами в окружении массивных, позеленевших от времени бронзовых цепей, крепившихся к кольцам, вбитым в каменные столпы, располагавшиеся на равном удалении друг от друга. И называлась эта дорога Тропою Слез. Поэтичное и несколько вычурное название — полностью отражавшее суть. Поднимаясь вверх по склону, дорога петляла и изворачивалась под самыми невероятными углами, скользила над пропастями, змеилась по дну каменистых каньонов и ущелий, пересекала высокогорные долы, где паслись отары разномастных, пронзительно блеющих при приближении чужаков овец. Сто сорок четыре мили отделяли храмовый комплекс от ближайшего города, и все их нужно было пройти пешком — пользование любым видом транспорта запрещалось под страхом смерти. Отчасти это было данью уважения рыцарям Храма, отчасти — почтением к памяти величайших героев Конфедерации, чьи именам и подвиги — как напоминание всем живым! — были выгравированы на стенах Храма Достоинства, но в большей степени этот путь давал возможность паломникам, отрешившись от сиюминутных забот и тщеты временных трудностей, погрузиться в осмысленное созерцание собственного внутреннего мира и хоть немного очистить душу перед встречей с тенями прошлого.

Сама Долина Храмов представляла собой чуть вытянутое с краев зеленеющее блюдце в окружении высоких изломанных хребтов Авэрсских гор. Дорога врывалась в неё с юга и, достигнув середины, раздваивалась в противоположных направлениях. Там, на краю долины, напротив друг друга, высились похожие, будто близнецы, храмовые комплексы с высокими шпилями над колокольнями. Черный, на западе и белый, на востоке. Во всем остальном они были идентичными, во всем кроме цвета стен и предназначения. Белое строение, располагавшееся на востоке, именовалось Храмом Достоинства — гордость, честь и величие Конфедерации, черное, будто зеркальное отражение в грязной воде, было местом позора, отвращения и презрения.

Называлось это место Храмом Предателей, и именно туда направила его горькая судьбина. Направила не как юного пилигрима, жаждущего прикоснуться к многотысячелетней истории Святой Конфедерации, а как отщепенца, изгоя, чьё имя в скором времени присоединится к тем проклинаемым во всех филиалах именам, что навечно оставили свой отпечаток на стенах древнего хранилища памяти и мудрости.

Канут в небытие века, новые поколения придут на смену минувшим, но его имя, его вина останутся в неприкосновенности, и нет надежды смыть их, искупить, стереть с равнодушного камня. Даже смерть не отринет позора. Прошлого не исправить, не загладить свершенного — таков непреложный закон.

Вновь вспомнился суд. Он-то наивно полагал, что большего позора не бывает. Когда патриархи вставали и один за другим выносили решение, произнося лишь одно слово — «Кара», — он горел от стыда и отчаянья, мечтая об одном, о смерти. А когда всё закончилось, провел целую ночь в тщетных молитвах, призывавших небытие. Он думал — хуже не будет. Он ошибался, он забыл о последнем, самом страшном испытании. И вот теперь, стоя обнаженным пред молчаливыми рядами воинов-конфедератов и «избирающих», оказавшихся в Храмовой Долине в день его отречения, видя гнев и отвращение на их лицах, чувствуя приближение мига, когда его душу разорвут на две неравные части, он сумел понять, сумел оценить всю глубину пропасти, в которую низвергли его собственные гордыня и самомнение. В первый раз ему захотелось обратиться к своим, уже бывшим собратьям, попытаться оправдаться, объяснить им причину своего проступка. Лишь непередаваемо тяжким усилием воли ему удалось сдержать себя, удалось заставить искусанные в кровь губы оставаться сомкнутыми. Гордость, крохотные остатки гордости приведшей его на плаху — удержали. Или он попросту понимал: слова ничего не изменят, не отвратят грядущего. Кого теперь интересуют его слова, его мольбы или гневные речи? Для людей, собравшихся на площади перед храмом, его больше нет, не существует как брата. Его жизнь, его судьба — все, чем он дорожит, отныне — меньше пылинки в их глазах. Меньше, чем ничто! А уже совсем скоро он вообще перестанет существовать для них, скоро двери откроются…

Высокие, узкие двери Храма Предателей дрогнули и подались наружу с протяжным скрипом, явив собравшимся укутанное в тенях нутро обители памяти. Двое молчаливых рыцарей, в серых рясах, с лицами, покрытыми капюшоном, размеренным шагом спустились вниз по широкой, мощенной черным мрамором пологой лестнице в сто сорок четыре ступеньки. На груди каждого поблескивал вышитый шелком символ их касты: антрацитово-черный круг с крошечным белым язычком пламени в середине — будто огонек свечи, проглянувший во мраке ночи. Древний символ служителей Храма, отражение их духа, их предназначения: разгонять тьму невежества светом мудрости! Навстречу молчаливым служителям выступил патриарх Зигмунд — низенький, сухонький и вертлявый, в развевающейся алой мантии и таком же плаще, он напоминал беспрестанно беснующийся лоскут небесного пламени — глава Вопрошающих и Несущих Завет, в чьем непосредственном веденье было ведение следствия и наказание виновных. Дождавшись, когда храмовники окажутся прямо перед ним, он склонил голову в поклоне и прошептал:

— Лиину так эорум.

«Мир вашему дому».

— Амос Селен, амос Гелиос, сим са`энтарих са` лоунэ, да терум ин виблиас каро! — прозвучало в ответ древнее, как и сам Орден рыцарей Храма, приветствие: «Именем Луны, Именем Солнца, ничто не остается прежним, но знание пребывает всегда!» Серые капюшоны на мгновение дрогнули, отдавая дань уважения патриарху Конфедерации, но больше никаких речей не последовало. Храмовники пришли сюда совсем для другого. Их участие в ритуале Отречения было весьма скромным, но очень важным если и не для самой процедуры, то для её последствий — несомненно. Именно их присутствие давало возможность вязи, разрывающей память наказуемого, материализоваться и проявиться в виде надписи на стене храма Предателей.

Обойдя патриарха, оба рыцаря приблизились к обнаженному юноше, встретившему их приближение взглядом затравленного зверька, и, остановившись по обе стороны, обернулись лицами к храму.

Патриарх Зигмунд не стал медлить с началом ритуала. Встав спиной к храму, он, вытянув вперед руку с растопыренными пальцами, заговорил, и вкрадчивым речитативом полились слова, но уже не способны были они проникнуть в оцепенелый разум юноши, не могли выманить сжавшуюся в комок душу из убежища отчаянного неверия. Лишь отдельным фразам удавалось пробиться сквозь непроницаемый кокон пустоты, окружавший его разум…

— Ты признан виновным…

В вышине громыхнул набатным звоном Колокол Предателей, воплем ярости и презрения заложив уши и заставив вздрогнуть многих конфедератов, не имевших опыта участия в церемонии. Безмолвные и равнодушные рыцари храма никак не отреагировали на шум, продолжая являть собой образ одушевленных статуй. По рядам послушников пошла волна нервных перешептываний.

— Ты низложен…

Гонг! Скрежет отточенного клинка по обнаженным нервам.

— Ты отвержен…

Гонг! Визг пилы вгрызается в разум.

— Ты не брат нам!

Гонг! Гонг! Гонг! Дрожащими стилетами, ледяными иглами ужас вонзается в самое сердце. Это неправильно… не с ним… такого просто не может быть!

— Твоя вина вне пощады, твоя Кара вне осуждения, твоя честь вне истины!

Тишина.

Застывшие серые статуи рыцарей храма ожили и, приблизившись к юноше, обступили с двух сторон взяли его руки в свои и, заставив опуститься на колени, вновь замерли, окаменели.

— Ночь сменяет день, луна приходит на смену солнцу, все меняется, все течет, и лишь одно остается неизменным: наши поступки! В них нам награда, в них — осуждение. Мы творим наши судьбы мы и несем ответ за содеянное. Милость — в награду, Кара — во искупление. Ты осужден, ты виновен, твои деяния вне пощады, но Святая Конфедерация, в своей неизречимой мудрости дарует тебе возможность оправдаться пред твоими собратьями, и лишь им решать, чего ты достоин. Спросим же у них, пусть те, кого ты предал, вынесут приговор! Скажите же, братья, — обратился патриарх к собравшимся на площади зрителям, — скажите: чего достоин сей отступник? Милосердия или Кары?

Пустая формальность, дань глупой традиции. Никогда не бывало, чтобы приговор патриархов был отвергнут простыми конами. И все же эта часть ритуала давала пусть мизерный, но шанс на помилование. Шанс, который ещё ни разу не выпадал, но ведь всегда бывает первый раз, всегда…

— Кара! Кара! Кара! — рев сотен глоток: воины из разных филиалов, «избирающие» из множества академий — все они слили свои голоса в едином порыве осуждения.

Это был конец. Последний плевок всемогущей Конфедерации в лицо своему недостойному последователю, приговор, не знающий милосердия.

— Внемли слову тех, кого ты отверг, внемли и трепещи! Ты презрен! Ты изгнан! Ты лишаешься имени! Отныне ты безымянный, изгой, отверженный!!! Отныне нет тебе места среди нас! Изыди!

При последнем слове фиолетовое пламя вспыхнуло на ладонях храмовников, взметнулось ввысь, но, искривившись в полете, устремилось навстречу друг другу, объединилось, слилось, образовав правильную дугу над юношей — подобием нечестивого нимба вспыхнуло над его головой. Словно карающий клинок из самого сердца огненной дуги, сноп света обрушился на склоненную голову юноши. Непередаваемая, ни с чем не сравнимая боль огненными шипами вонзилась в голову, бессчетными щупальцами оплела разум, раскалывая, разрывая на тысячи тысяч осколков всё его существо, воспоминания, мысли. Проникая всё глубже и глубже, в самые сокровенные, самые потаенные уголки, они, «стрелы забвения», выискивали единственную, ведомую только пославшей их воле точку в глубине его естества и через вечность мук, длившуюся мгновенье времени, нашли. И вырвали, беспощадно, безжалостно вырвали нечто очень важное, очень личное, такое — чему невозможно найти замену. Вырвали и унесли, украли, спрятали в безвозвратную даль несбывшегося завтра.

Огненная дуга померкла, сжавшись в ослепительно сиявшую точку. Мигнув, точка растворилась, а миг спустя внутренние покои храма озарилась — будто тысяча светильников ожила разом. Стали видны стройные колонны и шеренги высоченных трехрогих подсвечников, закапанных воском. Ненадолго проступили стены, увитые — точно причудливой лозой — письменами, старыми и недавними, несущими в себе судьбы и жизни сотен павших Конфедератов. Теперь и его имя присоединилось к этим живым спискам. В последний раз в вышине громыхнул колокол Предателей — ознаменовав появление новой надписи, нового имени на стенах памяти храма.

Но юноша, распростертый у ступеней храма, еще не верил в произошедшее. Его потрескавшиеся, облупившиеся губы беспрерывно шептали: «Моё имя… моё имя… моё…» Обессилив от боли, ослабев от отчаянья, он хватается за последнюю, призрачную надежу. Он пытался вспомнить, пытался вытащить из глубины одно-единственное слово, несущее в себе всю его жизнь и… не мог! Вот тогда-то, осознав, наконец, что всё завершилось, что вся его прежняя жизнь кончилась безвозвратно, он закричал. Не от боли, нет, хотя она была нестерпимой. Он закричал, вкладывая в вопль весь гнев, всю тоску, всё разочарование, весь беспросветный, нескончаемый мрак грядущего небытия, раскрывшего перед ним свои, палящие могильной тьмой объятья.

Патриарх Зигмунд отступил от содрогавшегося в конвульсиях юноши и, указав рукой на храм, произнес:

— С нынешнего мгновенья и до скончания времен имя твое пребудет под сенью этого священного места, как память о вине и несмываемом позоре, как напоминание нынешним и грядущим поколениям детей Святой Конфедерации, как зарок оступившимся, как предупреждение сомневающимся, как проклятье отступникам! Никогда более не сорвется твоё имя с уст твоих, никогда более не услышишь ты его из чужих, никогда не отзовешься, ибо отныне и навсегда именем твоим будет — Предатель!!!

Встрепенувшись, Безымянный очнулся ото сна и стремительно выпрямился, усевшись на скомкавшемся от резкого движения плаще. Вначале он счел, что проснулся под влиянием привидевшегося кошмара — нестерпимо-мучительного воспоминания о былом — и лишь затем его внимание привлек амулет, висящий на груди. «Следящий» трясло от вибрационных волн. В мгновение ока сбросив остатки сна и предельно сосредоточившись, человек огляделся по сторонам и, убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, сконцентрировался на посылаемых сигналах. Сильная дрожь, пробегавшая по амулету, недвусмысленно давала понять, что поблизости находится очень опасное существо, и оно приближается именно к нему, но отсутствие пульсации в жемчужине указывало также и на отсутствие явно выраженных агрессивных намерений неведомой твари — по крайней мере, пока.

Определив с помощью «Следящего» направление, откуда, вероятнее всего, припожалует незваный гость, Безымянный — внутренне подобравшись и сформировав с полдюжины информационных сетей защитного порядка — устроился поудобнее и, подкинув в костер сушняка, приготовился ждать. Оружия он намеренно не проявлял, ведь его присутствие вполне могло вызвать у приближающегося существа приступ ярости, но на всякий случай сформировал инфоформу легкой звуковой пушки — оружия хоть и не смертельного в большинстве случаев, но весьма эффективного, когда надо замедлить и дезориентировать противника, — и отправил её в крепившийся на левом запястье нанитовый преобразователь.

Время, как зачастую бывает в критических ситуациях, ползло до омерзения медленно, заставляя нервы сжаться в тугой клубок беснующихся змей. От напряжения на лбу выступили капельки пота, хотя ночь была совсем не жаркой, взмокли ладони — хотелось вытереть их, но Безымянный усилием воли заставил себя сидеть абсолютно неподвижно.

Наконец, со стороны противоположной дороге раздался слабый, но вполне различимый шорох сосновых ветвей, под ногой — а Безымянный уже не сомневался, что неведомый гость ходит именно на ногах, а не лапах, — хрустнула ветка, послышалось высказанное на удивление знакомым голосом бранное слово — высказанное, скорее, для того чтобы быть услышанным, нежели по необходимости. Вскоре из густого лесного сумрака выступила худощавая фигура и остановилась на самой границе круга света, источаемого маленьким костерком, давая рассмотреть себя. Но Безымянный, сделав приглашающий знак рукой, не стал особенно приглядываться к незваному гостю, ведь он узнал человека — если существо, заглянувшее на огонек костра, можно было так назвать, — ещё до того как увидел, узнал — и даже заскрипел зубами от досады. Вот только этого ему и недоставало для полного счастья! И как, вообще, тотсумел найти его здесь, во внутренних землях? Как и зачем? Но что бы не явилось причиной визита, одно было совершенно очевидно: его появление, как и всегда, не сулит ничего хорошего. Прошлое посещение этого существа ознаменовалось появлением целой стаи «хохлатых», от которой Безымянному удалось оторваться с неимоверным трудом только через двенадцать дней, и хотя Ним — так звали этого человека или, всё же, скорее, существо — не имел прямого отношения к плохим вестям, доставляемым Безымянному, но… Гонцов, несущих дурные вести, никто не любит! А Ним был именно таким гонцом, можно даже добавить — персональным, личным, его, Безымянного, буревестником! И надо отдать ему должное — неплохо справлялся со своей работой, дюжину раз, если не больше, его предупреждения уберегали Безымянного от серьезнейших опасностей. Взять, к примеру, хоть тот случай с безумным филидом и ордой его выкормышей! И за это Безымянный был бесконечно благодарен Ниму. Но это отнюдь не значило, что он обязан прыгать от радости при появлении такого вестника, да ещё и…

— Здравствуй, Бегущий — оставаясь вне пределов светового круга, проговорил вновь прибывший удивительно низким голосом.

— Ним, — холодно отозвался Безымянный, продолжая разглядывать крошечные язычки пламени и намеренно не смотря на незваного гостя.

— Я рад, что ты сумел почувствовать меня. Всегда неприятно начинать встречу со старым другом — с драки.

Безымянный хмыкнул и поднял голову, соизволив, наконец, взглянуть прямо в лицо приближающемуся существу.

— Другу? — он презрительно улыбнулся и пожал плечами. — Вот не знал, что мы стали друзьями… Темный!

— Не придирайся к словам, Бегущий — отмахнулся Ним, — Ты «Дарующий жизнь», пусть для тебя это всего лишь слова, для нас это многое значит, и ты прекрасно знаешь об этом. Но если тебе так будет проще, можешь воспринимать моё обращение как дань уважения к традиции… и к тебе.

— Премного благодарен, — насмешливо отозвался человек, — твоё разрешение — это такая честь для меня! Даже не знаю, что с ней делать? То ли сразу идти сдаваться Вопрошающим, то ли спрыгнуть с какой-нибудь скалы и попросту избавиться от мучений.

— Не замечал, чтобы ты так шутил там, — Темный махнул рукой на север. — Или твоё чувство юмора испарилось, как только ты вернулся в свой мир? Если так, мне жаль. Тебя ждет грустная судьба, жизнь без смеха пуста.

— Знаю, — кивнув, согласился Безымянный. — Мне в последнее время об этом твердят все кому не лень. Ноби, например, делает это по десять раз на дню в общем, я уже привык. Ведь, согласись, жить можно и так.

— Можно, — легко кивнул Ним. — Весь вопрос в том — как? Юмор придаёт жизни оттенки, без него она серая и унылая, как крыса в пустом амбаре.

Во время этого диалога Ним приблизился к костру на расстояние вытянутой руки и единым, исполненным грации охотящейся кошки, движением, подогнув под себя ноги, уселся наземь.

Внешность Темного являлась классическим образчиком его нации: смуглая — золотившаяся при свете солнца и уподобляющаяся старой древесной коре в ночном сумраке — кожа; темные провалы глаз без зрачков; иссиня-черные волосы, прямыми прядями ниспадавшие на плечи и скрывающие левую половину лица, украшенную, как отлично знал Безымянный, семью горизонтальными и четырьмя вертикальными шрамами на щеке — символом рода и своеобразной метой, обозначающей кастовую принадлежность и место в иерархии их загадочной расы. Роста он был обыкновенного, среднего, особой мускулистостью не отличался, но нечеловеческая ловкость и порывистость движений выдавали его истинную природу — природу опасного хищника, прирожденного убийцы. Оружия Темный не носил, и это была не бравада. Презрение к любому виду несущего смерть металла являлось частью культуры Высоких Темных, их культом. Один из законов этой нации гласил: «Смерть готовит разум, исполняет плоть, оружие — только мешает!» Да и не нуждались они в столь примитивном способе убийства: могущественные ваятели, с рождения обладающие целым ворохом уникальных телепатических способностей, да к тому же ещё и невероятно сильные, они были ужасающими противниками.

Из всех рас Терры Темные были одними из наиболее совершенных убийц, уступая в способностях лишь конам, да и то не во всем. Но если Конфедерация даже в своем нынешнем — не самом лучшем — состоянии, являлась всё же одним живым организмом, пусть и испытывающим многочисленные трудности, то раса Темных никогда не была единой. Высокие или Истинные Темные, именующиеся еще Мерцающими, также сильно отличались — и внутренне, и внешне — от тех, кого обычно принято называть Темными, как огонек свечи отличается от солнечного сияния. Единственное, что роднило всех представителей этой расы, — глаза. Две бездонные, черные пропасти, завораживающие, манящие, гибельные. «Взгляд Темного — страсть, взгляд Темного — смерть!» Тот, кто впервые произнес эти слова, ставшие впоследствии крылатыми, знал, о чем говорил! Случалось, даже закаленные и испытанные в боях конфедераты не могли устоять против невыразимой прелести этих глаз и безропотно шли на верную смерть, полностью покоряясь воле Темного.

Но больше две ветви расы не сходились ни в чем. Немногочисленные Высшие Темные были подлинными аристократами, элитой во всем — даже по меркам спесивой Конфедерации, и надо отдать им должное: никогда не нападали первыми; не кормились разумными существами; не разбойничали… Правда, всё их врожденное благородство и относительно мирный образ жизни ни в коей мере не помогал им избегать столкновений с войсками Конфедерации, давным-давно причислившей всю расу Темных к недочеловеческим и объявившей им беспощадную войну «до последнего». Войну, которую Темные при всей своей силе не смогли бы выиграть, даже объединившись со всеми иными расами Терры, включая людей и эфирцев. Потому-то, надеясь избегнуть открытой конфронтации и не желая подвергнуться поголовному истреблению, Мерцающие были вынуждены отступить за пределы населенных земель в Тартр и лишь изредка показывались во внутреннем пределе, ведомые лишь им ведомыми нуждами. Так продолжалось уже очень давно, и со временем истинный облик Темных изгладился из памяти народов и их место занял другой…

Низшие! Истинная язва на лике Терры, перед которой меркли и отступали даже ужасы Бездны — те, по крайней мере, были не настолько распространены и не вырывались, как правило, за пределы Земли Отверженных. Чего, к великому прискорбию, нельзя было сказать о Низших Темных или Полуживых — как их ещё называли. Беспринципные, жестокие, идущие на любые подлости и низости, лишь бы удовлетворить свою жажду крови и смерти, не останавливающиеся ни перед чем, они несли хаос и разрушение повсюду, куда могли дотянуться. Зачастую различные рода Низших, объединившись в огромные стаи, нападали на отдаленные цитадели Конфедерации или находившиеся под их приглядом города, поголовно вырезая целые гарнизоны, угоняя простых жителей в кормовое рабство, творя мимоходом зверства, недоступные пониманию разумных существ. Время от времени, опьяненные собственной силой и безнаказанностью, они решались на открытые выступления, и тогда под поступью тысяч Низших содрогались центральные земли филиалов, а каждая такая война обходилась Конфедерации большой кровью. Но такие войны были редкостью и имели своё преимущество: после них активность Полуживых резко сокращалась, и проходили годы, прежде чем новая волна вздымалась и опрокидывала передовые заставы.

Неудивительно, что при столь разном взгляде на мир две ветви Темных пребывали в состоянии непримиримой и непрекращающейся вражды, считая противоположную сторону виновницей всех своих бед и стремясь всеми доступными средствами извести оппонентов под корень. И так продолжалось уже более четырех тысяч лет, без видимых результатов.

Устроившись у костра, Ним зябко повел плечами и протянул руки к огню.

Безымянный, отметив мимоходом новый шрам, появившийся на левой ладони Темного, пожал плечами — то ли соглашаясь с Темным, то ли попросту не желая вступать в спор.

— Но, я так полагаю, ты пришел сюда не для обсуждения моего настроения или чувства юмора.

— Тема не менее достойная для беседы, чем любая другая — тонко улыбнулся Ним.

— И, разумеется, стоящая того, чтобы ради неё пересечь горы Солнца и тайком пробираться по центральным землям, поминутно рискуя напороться на патруль конов или свору охотников? — сардонически поинтересовался человек.

— Опасность подстерегает нас всюду, — с присущим ему фатализмом развел руками Мерцающий. — Стоит ли из-за этого переживать, Бегущий?

Безымянный раздраженно тряхнул головой.

— Я ведь много раз просил не называть меня так, Ним. Ты же знаешь, как я не люблю этого прозвища!

— Ты можешь с тем же успехом говорить это самому себе, Бегущий. Это имя лишь отражение твоей мятущейся души, души, не знающей покоя. Ты бежишь. От себя, от воспоминаний и своего прошлого, от людей, от жизни. Ты бежишь, не зная, куда и зачем, и сам понимаешь — это так! Почему же ты сердишься, когда другие видят это в тебе и называют тем именем, что тебе присуще?

— Я ни от кого не бегу, — грубо бросил Безымянный, успев искренне пожалеть, что завел этот разговор. — И достаточно об этом. Лучше скажи, каким ветром тебя сюда занесло.

— Северным, — на полном серьёзе отозвался Ним, сумев удержать на лице каменное выражение. — Хотя иногда поддувало с востока.

— Хватит, — человек резко вскочил и принялся мерить шагами полянку. — Выкладывай, зачем припожаловал, Ним, и безо всяких уверток и хитростей Темных. Я знаю, вы способны часами обсуждать форму и значение пылинки, но мне, знаешь ли, до всех этих ваших мудрствований далеко. Время позднее, и я очень хочу спать. Так что просто ответь: зачем ты оказался здесь, в Центральных Землях?

— Прародительница, Мать Савва, отправилась в Последнее Путешествие к Дому Предков. Я вхожу в её свиту, — с гордостью сообщил Ним.

Безымянный замер на месте от неожиданности. Переварив новость, он понимающе кивнул. Вот, значит, как! Мать Савва была старейшей прародительницей клана Несперу, дома Темных, с которым у Безымянного было больше всего связей в Тартре, и, хотя саму Мать он видел от силы пару раз, величественная женщина, обладавшая немалой властью и ещё большей мудростью, произвела на него незабываемое впечатление. Жаль её…

— Кто же теперь займет её место? — после весьма продолжительного молчания спросил он, успев мысленно перебрать всех возможных кандидаток и одну за другой отвергнуть.

— Никто, — печально проговорил Ним, исполнив рукой странный, волнообразный знак — один из тех непонятных культовых жестов, смысл которых Безымянный, несмотря на свою тесную — для человека — связь с Мерцающими, так никогда и не мог до конца уяснить. — В Доме нет замены. Придется ждать следующего равноденствия и выносить нашу беду на совет Провидец. Думаю, нам пришлют Зрячую из другого клана. Но пока её нет, мы будем мыкаться, как слепые котята. Плохо это, трудно…

Ним окончательно погрустнел. Печально вздохнув и посидев некоторое время в молчании, он произнес:

— Собственно, я пришел к тебе по её просьбе, Бегущий. Несколько дней назад, уже здесь, за Пределом, её посетило видение и касалось оно тебя. Великая Мать узрела тебя на распутье! Две дороги лежат пред тобой. Одна — ведет назад, в Запретные Земли, избрав её, ты обретешь жизнь, что лишь изредка будет счастливой и полной, жизнь, исполненную опасностей и трудов, но жизнь! Избрав другую…

Ним потупился и умолк.

— Договаривай, — сердце Безымянного упало. Он не сильно верил в предсказания и пророчества, считая себя самого творцом судьбы. Не верил до тех пор, пока не узнал поближе Темных, не проникся их культурой, не узнал их тайн. Конечно, это была лишь поверхность, крохотный кусочек завесы, приподнятый для него Мерцающими, — благодарность за оказанную в далеком прошлом услугу. И всё же из ныне живущих людей он, наверное, лучше всех понимал Темных. И, хотя многое в культуре Мерцающих оставалось непонятным, одно он осознал очень четко и очень давно: шутить с предсказаниями Темных не следовало. Потому-то он и испугался, по-настоящему, всерьез.

— Вторая дорога пролегает через Скалу-Камень, — по привычке, Ним назвал Штормскальм именем, употребляемым в его народе. — Там дорога начинается, тебя ожидает встреча, решающая встреча с Пустотой, с Тенью. Ты будешь смел, ты заключишь сделку с Тенью, потом…

— Я умру? — он сам удивился спокойствию в голосе.

Темный отрицательно покачал головой.

— Неизвестность, — одними губами прошептал Ним.

Безымянный невесело присвистнул. Для Темных, с их мистической и зачастую принимающей события как фатальную неизбежность культурой, неизвестность являлась самой страшной и пугающей формой вероятного будущего из всех возможных. Нда, нерадостная картинка получается. И ведь Гаргарон говорил ему не соваться в Штормскальм, убеждал не идти на встречу… Встреча с Пустотой… Какой Пустотой? И с какой это «Тенью» он заключит сделку? Надо быть предельно осторожным в предстоящих переговорах.

— Вижу, я опоздал, — приглядевшись к задумчивому выражению лица человека, сокрушенно покачал головой Ним. — Мать Савва предупредила меня, что, скорее всего, судьба предрешена и пророчество ничего не изменит в твоем выборе, но я надеялся…

— Я ещё ничего не выбрал, — поспешно возразил Безымянный.

— Нет, Бегущий, — Ним поднялся и, печально улыбнувшись, направился прочь от костра, — ты уже выбрал. А может, это твоя душа, уставшая от бега, сделала его за тебя.

Дойдя до хвойных зарослей, Темный остановился и, обернувшись, сказал на прощанье:

— Помни об одном, Бегущий: тебе был дан выбор — это редкое благословение судьбы! К худу ли, к добру ли, но свой путь ты избрал, и уже ничто не сможет изменить предначертанного. Береги себя и знай: как бы ни сложилась твоя жизнь в будущем, в нашем доме ты всегда найдешь приют. Прощай…

Ним шагнул в темноту и растворился бесследно — словно и не было его вовсе.

Глава 6

Штормовой камень

Глаза обманывают нас куда чаще, чем вера. Но разве из-за этого мы выкалываем себе глаза? Нет? Тогда отчего вы утратили веру?

Валентиниан кон Серве, в недалеком будущем — Верховный Патриарх филиала Валентиниана. Из мемуаров Кирстена лейн Александера.

Рассвет застал Безымянного в дороге, точнее — на развилке дорог. После ухода Нима он так и не смог уснуть и потому, не желая тратить время в бесполезных метаниях, отправился в путь. Отмахав в едином порыве три, а то и четыре мили, он немного замедлил шаг, понимая, что торопиться нет никакого смысла: солнце раньше положенного всё одно не взойдет, а значит, и врата пограничной крепости останутся закрытыми. Мыкаться же под стенами цитадели, точно бездомный пес, — до такого он ещё не дошел!

Бредя по ухабистому подобию тракта, он снова и снова припоминал детали короткого ночного разговора с Нимом и пытался углядеть за словами и намёками Темного потаённый смысл, способный дать ответ на… Безымянный и сам не мог понять, какого ответа, какой подсказки о грядущем он желал, как не знал этого, по-видимому, и сам Темный, передавший послание. Что-то назревало, перелом в судьбе, поворот. Но разве за последние пятнадцать лет каждый день не являлся ему именно таким поворотом, изломом и разве каждый шаг не таил в себе неизвестности?

Безымянный встряхнулся, и постарался выбросить из головы все мысли. Надо же, всего несколько дней как он вернулся, а голова уже трещит от загадок и неопределенностей. Всё-таки в Тартре было проще! Там всё было ясно, всё без затей, там каждый шаг, каждый миг таил опасность, но она была явной, очевидной, здесь же — даже слова были двусмысленными и каждая встреча несла множество оттенков и смыслов, словно один из тех древних петроглифов, что он видел на одной скале за барьером: как хочешь, так и понимай! А ведь он успел от этого отвыкнуть!

Добравшись до развилки, он ненадолго остановился, поглядывая то на дорогу, то на темнеющую в отдалении громаду Штормскальма, возвышающегося над равниной в предрассветной полумгле, словно один из пиков маячивших над горизонтом гор Солнца. Постояв немного в раздумье, он слегка кивнул головой и, придя к молчаливому соглашению с самим собой, продолжил путь по дорожке, круто забирающей вправо, на юг. Обходя старый парк, это тропа врезалась в древний большак и уже тяжелой брусчаткой последнего приводила путника к городским вратам. Дорога эта являлась одним из отростков стародавнего тракта, перерезающих весь континент, словно сеть шрамов или морщин, от берегов Великого океана на самом юге — и вплоть до Штормового Перевала на севере. В минувшие времена она вела и дальше, возможно, до самого крайнего севера, до вечных ледниковых наростов, ныряющих в белесые воды Седого океана, теперь же она лишь едва-едва проникала в Землю Отверженных, проникала, будто таясь, но уже через десяток миль обрывалась, словно отсеченная гигантским мечом.

Через некоторое время тропа, вильнув влево, привела человека под сень старого Предвратного леса, раскинувшегося на несколько миль к югу от Штормскальма. По мере приближения к городу лес постепенно утрачивал свой привычный облик, превращаясь в парк, пусть и не очень ухоженный, но все же весьма отличный от первозданного древесного царства. Вскоре на глаза путнику стали попадаться обшарпанные каменные скамьи чашеобразной формы и побитые временем постаменты с отколотыми углами, на которых, вероятно, когда-то покоились статуи.

Памятуя не очень внятные указания Гаргарона о том, где следует искать Портальные Врата, Безымянный вышел на главную дорогу, ведущую сквозь парк к городским вратам, и, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, дошел по ней до овальной площадки с неработающим фонтаном, в центре которого скопилась потемневшая дождевая вода. Здесь он свернул в сторону, на теряющуюся в тени деревьев аллею. Побродив ещё немного, он, наконец, разглядел в отдалении массивную конструкцию Врат, памятную ему ещё по академии.

Врата представляли собой две овальные колонны из похожего на голубой гранит камня, расширяющиеся у основания, покрытые затейливым барельефом, состоящим из множества знаков и символов, переплетенных в удивительном узоре. Ныне только криптограф смог бы опознать и перевести эти символы и определить их значение на общей ткани рисунка. Времена, когда любой кон мог читать древние скрипты так же легко, как и современные алфавитные знаки, давно миновали.

Сверху, арочным полукружьем, возлежала чуть более изящная — по сравнению с колоннами — малахитовая дуга, в самом центре её имелось крупное ромбовидное углубление, где должен был располагаться энергетический накопитель, сжимающий пространство и создающий червоточину перехода, но он отсутствовал, как и в большинстве иных портальных врат, что было ещё одним свидетельством о том, сколь много чудесного утратила современная цивилизация.

Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, Безымянный решил сделать то, ради чего он и явился сюда

— Ноби!

Безымянный оглянулся, радужный всплеск энергии в момент, когда обычный и сжатый подпространственный миры соединялись, отозвался пляской солнечных зайчиков в глазах. Бесенок, усердно пережевывая нечто — что именно человек не стал интересоваться, как и тем оттуда Ноби это нечто достал, — возник в воздухе.

— Чего надо? — грубо спросил бес, поспешно сглотнув пищу. Он понял, что попался на «горячем» и теперь будет ой как непросто выклянчить у хозяина добавочную порцию снеди, а потому пребывал в крайнем раздражении.

— Давай сюда изумруд, — сурово потребовал человек.

— Зачем? — округлив в недоумении глаза, спросил Ноби, позабыв гневаться. — Мы ведь, кажется, договорились: камень побудет у меня, пока не придет время его продавать!

— Использовать, — уточнил Безымянный. — Использовать, Ноби. Это, во-первых! А во-вторых, мы ни о чем не договаривались!

— Продавать, использовать — какая разница, если смысл один! — раздув щечки от негодования, пробухтел жадный бесенок. — Лишиться такого замечательного изумруда, обменяв на кучку бесполезных желтеньких кругляшков…

— И с каких это пор золото потеряло для тебя ценность, хотелось бы мне знать? Впрочем, я не собираюсь его продавать, — внутренне смирившись с неизбежностью воспоследующей в самое ближайшее время истерики приятеля, устало проговорил Безымянный. — Я собираюсь оставить его в Портальных Вратах. Если ты, конечно, помнишь — что это означает!

Но истерики не последовало. Ноби в который уже раз сумел удивить «своего» человека.

— Хммм, — напряженно протянул бесенок. Усевшись прямо в воздухе и скрестив на крошечной груди лапки, он пристально уставился в провал арки и погрузился в глубокие размышления. Думал непоседливый бесенок очень долго — что случалось с ним крайне редко — по меньшей мере, целую минуту! — Знаешь, а ты, пожалуй, прав, — в конце концов заявил он, чем окончательно изумил Безымянного и вывел из равновесия.

— Что?.. — Безыменный от неожиданности потерял дар речи.

— Ты прав, — как ни в чем не бывало охотно повторил бесенок. — Это дело стоит того, чтоб за него взяться!

Безымянный, точно после чувствительного удара, встряхнул головой и, откашлявшись, спросил:

— Ноби, ты что, заболел?

— Уммм, не думаю, — после секундного колебания отозвался тот. — Просто, как следует взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу: нам стоит принять предложение и…

Ноби подвел нервно подрагивающий хвост и предательский блеск в глазах. А ведь Безымянный чуть было не купился!

— Выкладывай, что ты там задумал? — гневно потребовал человек.

— Я… — обиженно протянул бесенок.

— И не смей прикидываться паинькой!

— Ладно, ладно, — раздраженно потирая лапки, вспылил бесенок. Опустившись на землю, он принялся нервно сновать взад вперед, поминутно подскакивая и брызжа слюной от возбуждения. — Нет, ты только подумай, представь себе на минутку этого заказчика, раздающего драгоценности просто как условный знак! Вообрази — сколько таких сокровищ у него еще припасено! Да ведь взяв самую малость таких камешков, мы сможем обеспечить себя надолго, а может, и на всю жизнь! Это же такой шанс, какой случается один раз в жизни! Другого не будет! Может не быть…

— Ты упускаешь из виду один маленький нюанс, мой жадный друг, — поняв, наконец, куда ведут все умствования бесенка, спокойно проговорил Безыменный.

— Какой же?! — взвизгнул Ноби.

— А такой! Люди, обладающие столь ценными вещичками, как ты описываешь, обычно совсем не склонны делиться ими за «просто так»! А уж как они поступают с теми недоумками, что пытаются их облапошить или умыкнуть их цацки, тебе лучше и не знать. К слову, я тоже не горю особым желанием этого узнавать. Потому мы с тобой станем вести себя предельно аккуратно и эммм… — Безымянный запнулся, подыскивая наиболее понятное бесенку определение. Взывать к честности или благоразумию было делом заведомо бесперспективным — Ноби попросту не понимал значения этих слов! — и осторожно, — нашелся он, вовремя вспомнив о врожденной опасливости наглого беса. — Это, серьезно, Ноби, очень серьезно. Надеюсь, ты понимаешь? Не подведи меня…

— Да хватит тебе разоряться, — перебил его бесенок, вскинув лапки и издав непередаваемый полувздох-полувзвизг. — Я все понимаю! Я лишь говорю, что не надо быть размазнёй и следует всегда держать глаза широко открытыми! Кто знает, а вдруг нам представится шанс?

Безымянный раздраженно покачал головой.

— Шанс — говоришь? Для меня этот твой шанс вполне может кончиться смертью, а вот ты, мой не слишком осмотрительный друг, отправишься прямиком на свой родной второй уровень, — Безымянный помолчал, некоторое время внутренне наслаждаясь отвращением, исказившим мордашку Ноби. — Полагаю, эта перспектива тебе не очень по нраву, — продолжил он, видя, что бесенок одумался и стал внимать голосу разума. — Так что, прежде чем хвататься за этот свой призрачный «шанс», — хорошенько подумай и вспомни, чем тебе грозит неудача! Подумай, сколько пройдет времени, прежде чем очередной бедолага вытащит тебя из Бездны.

Он мрачно насупился и, чтобы окончательно закрепить нравоучительную часть беседы, едва слышно добавил:

— Если тебя вообще кто-нибудь когда-нибудь вытащит…

Удовлетворившись произведенным эффектом, Безымянный отобрал изумруд у бесенка и направился к арке, провожаемый раздраженным взглядом приятеля. Приблизившись к монументу, он некоторое время изучал барельефы, покрывавшие этот памятник ушедшему величию. Вскоре его внимание привлекла небольшая выемка на левой колонне, по размерам и форме вполне соответствовавшая драгоценному камню. Приглядевшись повнимательней, он понял, что эта крошечная ниша появилась не сама по себе, а была кем-то специально проделана, вероятно, именно для той цели, о которой говорил хоттолен.

Постояв немного в раздумье, Безымянный поместил изумруд в выемку и, отойдя на несколько шагов, осмотрел результат своих манипуляций. Итог оказался великолепным! Изумруд сидел как влитой и казался неделимым элементом всей конструкции. Посторонний взгляд, упавший на камень, ни за что не сможет определить его чужеродность, и только тот, кто знает что искать, сможет опознать несоответствие.

Вот и все. Дело сделано. Развернувшись, Безымянный размашистым шагом пошел прочь от портальных врат. Выйдя на основной тракт, перерезавший парк надвое, человек решительно направился к городу. Он не смотрел по сторонам, не любовался красотой пробудившегося от зимней спячки очеловеченного леса. Всё, чего он хотел от этого места, уже было сделано, и дальнейшее пребывание тут его нисколько не привлекало. Вскоре он оказался на краю парка, и пред его глазами проявилась во всей своей красе легендарная Жемчужина Севера, и даже расстроенный и обозленный Ноби, плетущийся сзади, не смог сдержать удивленно-восторженного вздоха при виде открывшейся картины.

Штормскальм — Штормовой Камень — был древним городом. Очень древним. Настолько — что летопись его существования терялась во временах, предшествующих Огненной Зиме, навеки изменившей лик Терры. Конечно, в те полумифические времена Штормскальм носил другое название, какое — неизвестно, да и выглядел, разумеется иначе. Но одно всегда оставалось неизменным — предназначение. Судьба, рок — быть скалой в бушующих водах. Слушать крики и вопли, скрежет металла и яростный посвист беснующихся волн, дробящихся о подножие утёса. Переживать могучие валы, изредка перехлёстывающие стены и растекающиеся всесокрушающим потоком по извилистым улицам, сносящим, разрушающим всё на своём пути — потоком. И снова стоять. Скала не падает. Она может лишь временно уступить буйству воды, но выстоять, вытерпеть. Воды сносят плодородный слой почвы — ничего, ветер времени нанесёт новый! Волны губят цветущий сад — что ж, корни гор хранят семена и ростки, пройдут годы, и свежая поросль займёт место ушедшей! Валы сокрушают жизнь — но дети тех, кто ушел, — помнят, дети тех, кто ушел, — возвращаются! И снова пробуждается Скала-Камень! Вновь могучие стены Штормскальма устремляются к небесам и кривые улочки, разрушенные, залитые кровью и огнём, наперекор всем бедам оглашает заливистый детский смех. Ароматы цветущих садов, смешиваясь с запахом мокрого камня и готовящихся яств, смрадом отхожих мест и лёгким, сизым дымком тысяч печных труб, подгоняемые южными ветрами, устремляются вдаль, туда, за горизонт, где, подобные мрачным стражам-исполинам, застывшим в ожидании грядущей бури, высятся Горы Солнца, скрывающие за своими северными отрогами холодные равнины, дремучие, непролазные леса и бесчисленные ледяные реки Тартра — Страны Отверженных, Страны Забытых, протянувшейся до самого Скованного Озера у врат Бездны и дальше, дальше, вплоть до самого края земли. А Скала-Камень стоит! Падает и вновь восстает. Она — щит, ограждающий срединные земли от безликих полчищ! Она — меч, сокрушающий могущество и злобу древних врагов. Она — мельничный жернов, перемалывающий в труху само время, отпущенное призванной тьме. Реют древние стяги, колыхаются на жестоком ветру и поют песнь отваги и чести. Песнь славы былому и грядущему. А когда приходит срок, когда из мрака выползает беда, когда отчаянье и тоска сжимают сердца малодушных и древний кошмар вновь обнажает клыки, на стены восходят новые герои, чтобы доблестью и кровью отстоять своё право на жизнь. И вместе с ними, вместе со своими далёкими потомками, детьми их детей, из безвестных могил восстают духи всех тех, кто стоял на крепостных валах в далёком прошлом. Восстают и присоединяют свой бесплотный голос к голосам нынешних защитников, восстают, чтобы выкрикнуть в лицо врагам, былым и грядущим, бросить в эти бесстрастные и холодные лики с застывшими, пустыми глазами, только одно, что имеет значение, самое главное: «Мы живы! Что бы вы ни сделали в прошлом, что бы ни готовили в будущем, — Мы живы! Штормовой Камень стоит! И так будет всегда!»

Холодный ветер колышет стяги,

Огромный мир наш — окутан мглой.

Герои пали, лишь мы остались,

И в этот вечер — последний бой!

Нам смерть — награда! Огонь — могила!

Нам чести нету, и славы нет!

Но мы стоим, хоть нет уж силы,

И мы живем, чтоб умереть…

Так начинался легендарный марш «Защитников Штормового Перевала», написанный неведомым автором вскоре после первого падения Жемчужины Севера, и эта песня, этот гимн лучше, чем что-либо другое, отражала непокорный дух жителей этой суровой земли, отражала саму душу великой, ни на что иное не похожей твердыни.

Стены крепости возносились почти на тридцать метров ввысь, а их основание уходило на несколько десятков метров вглубь земли и покоилось на скальной плите. Собственно, они и были частью той самой скалы, на которой стояли, по крайней мере, самые древние и уцелевшие остатки бастионов, ведь во многих местах от изначального монолитного комплекса осталось лишь воспоминание: древние титанические плиты, проникающие друг в друга и скрепленные песнью душ Фамари, повсеместно соединялись с относительно новыми наслоениями гранитных блоков и уж совсем новыми секциями, выложенными кирпичной кладкой. Башни, располагавшиеся на равном расстоянии, являли собой ярмарочный хоровод полного несоответствия: низенькие — лишь чуть возвышающиеся над зубцами стены, и высокие — горделивые; квадратные, круглые, многогранные, с конусообразными черепичными крышами или же пологими одно— и двускатными; с узкими высокими бойницами или же целыми анфиладами оконных ниш, предназначенных для массированного огня по неприятелю. И все же даже сейчас в переделанном и исковерканном виде работа древних Фамари поражала воображение. Штормскальм был одним из самых крупных городов, выращенных «Творцами» целиком, а не фрагментарно, как это было принято, и хроники утверждали, что потребовался совместный транс почти двух сотен Фамари, трудившихся более шести лет, дабы взвести это титаническое сооружение со всеми его защитными укреплениями, домами и дворцами, площадями и улочками, фонтанами и храмами. А когда работа «творцов» была завершена, пришел черед Конфедерации. Полторы тысячи самых искусных ваятелей целый месяц сплетали грандиозную охранную сеть, впечатывая её в камни и землю Штормскальма, и казалось: нет той силы, что смогла бы поколебать эту грандиозную твердыню. Полтора тысячелетия простоял гордый Штормскальм — Жемчужина Севера — на страже перевала, ведущего в Запретные земли. Пятнадцать веков войн и сражений он не знал горечи поражения. Могучий, великий, несокрушимый…

А потом всё кончилось.

Огромная, непредставимая прежде, да и после, волна Порождений под предводительством Отрекшихся и Отверженных хлынула сквозь Штормовой перевал и разлилась в безбрежных пространствах Центральных земель, сея хаос и кровавое безумие — сметающее города, цитадели и форты, точно порыв ветра — ворох палой листвы. Потребовалось целых восемнадцать лет и неимоверное напряжение людских и материальных ресурсов всех филиалов — вновь, как и в прошлом, объединившихся и объявивших первый в истории Великий Поход Священного Гнева, — дабы развеять полчища врагов. В этом половодье войны бесследно исчезло множество поселений, сгинул в нём и Штормскальм. И лишь обломки башен да омытые дождями остатки некогда прекрасных творений Фамари встретили вернувшихся поселенцев на месте могущественной Жемчужины Севера.

Но люди вернулись и возродили свой прекрасный город, пусть не в том облике, что он имел некогда, пусть не столь же прекрасный, как раньше. Но всё таким же грозным для врагов, как и прежде, восстал Штормскальм из пепла.

Не без некоей внутренней дрожи и удивления, смешанного с почтением, взирал Безымянный на этого потрёпанного колосса, стоя в преддверии пограничной полосы, отгораживавшей Штормскальм от окружавших его земель. Эта полоса, протянувшаяся вдоль всего города, была в полмили шириной, полмили выжженной опустошенной земли, местами пересыпанной солью или политой кислотой, дабы предотвратить появление растений, она являлась безмолвным напоминанием, зароком живущим, их судьбой — всегда быть на страже! Она словно незримым щитом отделяла город от всего остального мира, мира, бушующего жизнью и красками, суетой и нетерпеливым предвкушением, мира живущего в ожидании завтрашнего дня. Для Штормскальма не было никакого завтра, было лишь сегодня, сейчас, этот миг — в нем и существовал Штормскальм, в одном-единственном миге, отделяющем то, что было, от того, что будет. Такова была судьба Жемчужины Севера, его рок…

Медленно отходя от потрясения, вызванного величественным зрелищем, Безымянный неспешно направился к городу. Его взгляд неотрывно скользил по крепостным стенам и башням, будучи не в силах оторваться от них ни на миг, и, лишь приблизившись к вратам — поражавших своей мощью, как и все в Штормскальме, он приметил, что впереди его ожидает новый сюрприз, и не самый приятный — можно смело добавить. По обеим сторонам надвратного туннеля, протянувшегося на два десятка метров вглубь, стояли, разбившись парами, шесть полных «кулаков» конов в тяжелой боевой броне и с расчехленными излучателями — пожалуй, самым жутким и кровавым видом оружия из используемых Конфедерацией. Шесть «кулаков» у южных врат в начале дня! В обычных условиях ровно столько охраняло Опорную Стену, перегораживающую Штормовое ущелье у самого основания горной гряды, в шестнадцати милях севернее. Большего немногочисленный гарнизон Конфедерации, располагавшийся в городе, не мог себе позволить. Да, как правило, большего и не требовалось, тем более что и обязанности конов в Штормскальме ограничивались контролем и наблюдением, ну и еще препровождением редких преступников по ту сторону Стены. Всё! На этом их служба заканчивалась. За всем остальным приглядывала городская стража — подчинявшаяся исключительно Совету Старейшин — и наемники клана, с которым в данный момент был заключен договор, в том числе они же отвечали и за проведение разведывательных операций за барьером. Что же в таком случае произошло, раз патриархат счел возможным настолько усилить гарнизон? Неужели Конфедерация получила предупреждение от своих разведчиков о предстоящем нападении или, наоборот, сама готовилась бросить свои кагорты вглубь Тартра для достижения целей, ведомых лишь патриархам? В любом случае, худшего момента для посещения города трудно было себе представить! Но что же тогда делать?

Скрипнув от досады зубами, Безымянный откинул капюшон и, постаравшись придать лицу беззаботное выражение, вступил в туннель, мысленно радуясь, что массивные решетки — в пяти местах перегораживавшие проход — подняты. Иначе не избежать бы ему «чтения» и всех последующих «прелестей» общения с бывшими собратьями. Холодные взгляды бесстрастных глаз скользили по нему, не задерживаясь, но и не отпуская до конца. Они словно переходили от кона к кону передавая надзор за одиноким путником по цепочке от одного к другому. Почти миновав туннель, Безымянный заприметил в укрытой от посторонних глаз нише одинокого конфедерата, в бледно-голубой легкой мантии с массивным меховым воротником и небольшим вышитым символом в виде открытого глаза на груди справа. Ну конечно же! Как он мог, пусть даже в мыслях, допустить, что Конфедерация, по неизвестным причинам усилившая свое присутствие в Штормскальме, оставит вход в город без «особого» присмотра!

«Серый» плетельщик стоял, привалившись спиной к стене и опустив голову на грудь, словно бы полностью погрузившись в свои думы. Как и любого другого представителя касты, его окружал ореол множества форм, добрая половина из которых наверняка являлась иллюзорной, а другая — откровенной маскировкой. «Серый плут и здравствуй не скажет, не солгав при этом дважды», — так говорили остальные конфедераты о представителях этой группы. И не без основания! Мастера иллюзий и лжи, коварства и притворства, обмана и оборотничества, они заслуженно пользовались весьма неоднозначной репутацией, но одно их качество искупало все остальные: они были великими воинами. Даже один «серый» зачастую мог обернуть катастрофу на поле боя в победу, создавая бесчисленные иллюзии и играя чувствами врагов, заставляя их в ярости и ослеплении гнева набрасываться на своих же союзников, отводя им глаза, затуманивая взор, создавая препятствия там, где раньше ничего не было, разверзая иллюзорные бездонные пропасти у них под ногами, или перегораживая путь огненными валами — да мало ли приёмов и уловок имелось в запасе у этих прирожденных плутов!

Проходя мимо плетельщика, Безымянный был внутренне готов к тому, что сейчас последует окрик, и правда о его истинном облике откроется, но… ничего не произошло. «Серый» даже не поднял на него глаз.

Оказавшись внутри городских стен, Безымянный испытал ещё большее потрясение.

Людей в городе оказалось куда больше, чем он мог себе представить! И людей самых разных. Город был набит битком и трещал, как переполненная бочка, от заполнившего его гомона и говора десятков наречий. Тут и там в толпе мелькали фиолетовые наряды «боевых стражей» конов, зеленые — «чтецов», попадались алые и голубые форменные одежды «следящих» и «плетельщиков», встречались даже ярко-оранжевые балахоны «криптографов» хотя последних можно было пересчитать по пальцам, но один факт того, что эти затворники вылезли из своих лабораторий и библиотек и присоединились к другим конам — изумлял, и будоражил воображение. Правда и это было только началом: семь аквил! Он насчитал представителей целых семи филиалов! Здесь были и Джарекцы с иссиня черными ритуальными щитками на запястьях обоих рук; и Чины, укутанные в оранжевые короткие плащи; и Франтианцы с бьющими по ляжкам ножнами церемониальных мечей Та`а. Катекианцы… Безымянный скрипнул зубами от внезапно проявившейся досады и раздражения, впитавшихся в его плоть с молоком матери… Ближайшие соседи и заклятые друзья Валентинианцев — филиала, к которому раньше принадлежал и сам Безымянный — Катекианцы были… не самыми желанными гостями в землях Валентинианцев. Мягко говоря! Слишком много взаимных обид и недопонимания, слишком много крови и смертей, слишком много непримиримых разногласий давным-давно окрасили отношения между двумя филиалами в мрачные цвета и год от года они становились все темнее. Дошло до того, что жителям двух филиалов запрещалось появляться на территории оппонента без обязательного гласного надзора.

Но отчего же тогда в толпе, с тревожащим постоянством, мелькали удлиненные книзу, огромные ярко-красные наплечники из чистого лунного серебра, напоминающие своим видом каплю крови или слезу. Эти наплечники являлись отличительным знаком конфедератов Катека таким же, как и сияющая золотом треугольная эмблема с катящимся колесом трискеля на груди у любого Валентинианца находящегося на службе.

И отчего в людском коловращении повсюду виднеются скромные серые хламиды рыцарей храма, редко когда направлявших больше двух своих адептов в один и тот же город одновременно?

Мимо Безымянного прошел удивительно красивый мужчина, с бледной, почти прозрачной кожей, под которой отчетливо проступала тонкая сеть голубоватых кровеносных сосудов — создававших видимость причудливой татуировки, — с и кипенно-белыми волосами, стянутыми на самой макушке в «конский хвост». Рядом с ним шествовали, иначе не скажешь, две на удивление похожие друг на друга девушки или женщины — Безымянный всегда с трудом определял возраст эффов, — двигавшиеся с невероятной грацией и изяществом, превосходящими возможности даже самого подготовленного человека, даже Темного. Их щемящая душу красота и утонченность, как всегда, привлекала многочисленные взоры, и не один мужчина тяжело вздохнул, провожая взглядам эту удивительную пару.

Невероятно… Безымянный в недоумении покачал головой: такого разнородного сборища можно ожидать от столичного города или крупного торгового центр где-нибудь в самом центре филиала, но уж никак не от захолустного пограничной крепости, пусть и легендарной, но всё же не настолько уж значимой!

Ещё больше, чем бесчисленные толпы пестро разодетых людей, его поразила частота, количество и разнообразие информационных сетей и немыслимая смесь энергий и сил, ощущавшиеся практически на вещественном уровне во всем и на всем. Такого безумного хоровода вязи и плетений он не ощущал со времен своего ученичества в академии, и даже тогда в шальном разгуле неопытных «избирающих» присутствовало некоторое упорядоченное начало, пусть и не явное, но тем не менее строго контролируемое наставниками. Здесь — не было никакого порядка. Совсем. Лишь беспорядочный вихрь противоборствующих и наслаивающихся друг на друга сил, ограниченных только возможностью творцов изменений. Неужели совет города совершенно не контролирует степень и концентрацию энергетических проявлений?

Погуляв по окраинам и немного попривыкнув к сутолоке и гаму, царившим в городе, Безымянный решил, что не стоит затягивать с поисками ночлега, тем паче что и день уже перевалил за середину, и потому принялся заходить во все хоттолы, встречающиеся на пути, выискивая, где бы подешевле остановиться.

Выйдя из восьмого по счету заведения, где хозяином оказался тощий, неприятного вида субъект, с грязными волосами и приторно-сладкими бегающими глазками, он в раздражении покачал головой и мысленно охнул. Ну и цены задирали хоттолены в Штормскальме! Двенадцать серебряных гроссов за сутки постоя без стола — почитай, ползолотого патера! С ума сойти! И что самое отвратительное, все хоттолы придерживались одного уровня цен — то ли сами сговорились промеж собой, то ли выполняли указание совета. Да Безымянному было и не особенно любопытно, с чего это местные цены такие высокие, его раздражал тот факт, что при подобном раскладе всех его накоплений едва-едва хватит на полтора десятка дней сносного существования. И если за это время неведомый заказчик, с которым он только что назначил встречу, не выйдет с ним на связь, придется срочно искать себе другую работу.

Отойдя от дверей хоттола с вычурной вывеской, изображающей вставшую на дыбы мантикору, он остановился и попытался сообразить, как ему поступить дальше. Имеет ли смысл обойти все хоттолы в тщетной надежде отыскать более дешевый, или же проще плюнуть на всё и остановиться в первом попавшемся? Размышляя над этим вопросом, он рассеянно вглядывался в лица людей, нескончаемым потоком двигавшихся мимо него в обе стороны. Внезапно его взгляд скользнул по до боли знакомому лицу и на миг, Александер встретился глазами с вышагивающим во главе «кулака» стражей, коном с наплечниками сержанта. Безымянный вздрогнул от неожиданности и поспешно отвернулся, стремясь стать как можно незаметнее. Слившись с толпой, он торопливо прошагал пару кварталов и юркнул в малоприметный переулок, притаившийся в тенях низких, полукруглых балконов с искусно вырезанными балюстрадами. Ощущая ледяные иглы пота, выступившего на разгоряченном лбу, он встряхнулся и привалился спиной к прохладной стене ближайшего дома. Кляня себя за неосторожность, он принялся вспоминать мельчайшие подробности случившегося и, лишь восстановив картину целиком, — облегченно вздохнул.

Если только Влад не выучился держать себя в руках намного лучше, чем раньше, значит, он не узнал случайно увиденного в толпе призрака прошлого. Это утешало. Особенно если учесть что он был одним из тех людей, с которыми Безымянный желал встречи меньше всего. И дело было не только в том, что Влад Александер приходился ему двоюродным братом.

Посмотрев вглубь переулка, Безымянный увидел небольшой ухоженный дворик с фонтаном в центре и тремя мраморными скамьями в окружении изящно подстриженных, невысоких деревьев. Повинуясь внезапному импульсу, он отошел от стены и направился во двор. Усевшись на скамью, лицом к фонтану Безымянный вгляделся в тоненькие струйки воды, низвергающиеся из опрокинутого кувшина в руках нимфы.

«Кап-кап-кап», — журчала вода, падая вниз. Тогда тоже журчала вода. Только это был не фонтан — дождь, косой и очень холодный, несмотря на летнюю жару…

— А, вот ты где! — голос, прозвучавший поразительно близко, заставил его чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности. — Ну вот какого клятого беса, ты упёрся дьявол знает куда не сказав ни слова? Что, думаешь, только тебе осточертело торчать без дела и охота размяться?

Влад в сопровождении обоих стражей вынырнул из густого боярышника. Против правил, лицевой щиток его шлема был открыт являя миру рассерженное лицо капрала — точно мальчишка, которого другие сорванцы обделили участием в новой проказе.

— Нашел что-нибудь? — не меняя тона поинтересовался Влад приближаясь. И вдруг он замер на месте, словно с разбега врезавшись в стену. — Какого клятого беса? — вмиг посерьезневшим тоном проревел он. — Что эта тварь здесь делает?

Оба стража, как и их капрал с некоторым опозданием заметившие девчонку прятавшуюся за спиной старшего Александера потянули было оружие вверх, но так же быстро его опустили. На линии огня стоял чтец, а стрелять в своего ради какой-то мелкой Темной — вот уж нет! Наверняка ведь тот не просто так тащил маленького упыря, видимо, хитроумный Александер что-то замыслил.

Времени на долгие размышления у него не было. Нужно немедленно что-то придумать, что-то такое, во что подозрительные коны смогут поверить. Но увы, рефлексы вбитые в его тело наставниками в академии сработали быстрее чем успела оформиться спасительная мысль. Ментальный импульс посланный в преобразователь материи вышел совершенно автоматическим — Александер его даже не осознал! И вот, в его руках уже проявилась звуковая пушка. Миг спустя расширенное на конце дуло взметнулось вверх — никто из троих конфедератов не успел должным образом отреагировать, не успел поднять своё собственное оружие.

— …что ты делаешь? — Влад, не веря своим глазам, уставился на звуковую пушку в руках брата. — Ты с ума сошел? Немедленно отойди от этой гадины!

Палец на спусковом крючке пушки, которую держал чтец стоявший в полутора десятков шагов от него, дернулся раз, другой, невидимые сжатые лучи ультразвука с чудовищной скоростью вырвались из фасеточного дула. Два стража с тяжелыми излучателями наперевес, стоявших по бокам Влада, как подкошенные рухнули наземь, мгновенно лишившись сознания.

— Ты с ума сошел! Это измена! Предательство! Ты поднял руку на… — от негодования, неверия в то, что происходит, юный Александер задохнулся, не сумев найти подходящего слова. — Ты!..

— Беги — его брат, не оборачиваясь, бросил девочке прятавшейся за его спиной одно единственное слово. Палец на курке дернулся вновь и Влад, парализованный и ошеломленный, повалился на истоптанную зеленую подстилку реденького пролеска. Падая, он зацепился за торчащий из земли сучок и распорол левую скулу почто до кости…

— А ведь тебя уже похоронили, знаешь? — раздался приглушенный, чуть дрожащий от сдерживаемых чувств голос.

От неожиданности Безымянный подскочил и крутанулся на месте. Вглядевшись в полутемный проулок, он различил мощную фигуру Влада, казавшуюся из-за массивных боевых доспехов чуть ли не квадратной. Кон, пройдя немного вперед, вышел из тени на залитый солнцем дворик и остановился в нескольких шагах от брата. Его глаза с любопытством изучали Безымянного, отмечая заострившиеся черты лица, утратившего прежнюю юношескую мягкость; длинные, давно не стриженные темно-русые, волосы неровными прядями падавшие на плечи; потертую и заношенную одежду. Сам Влад почти не изменился за прошедшие годы, разве что лицо его стало чуть более резким, очерченным, да глаза утратили какую-то неприметную посторонним частичку былого света. А в остальном это был всё тот же непоседливый и веселый парнишка с полными, всегда готовыми к смеху губами, чуть крупноватым носом и высоким лбом.

Глава 7

Братья

Ингва поднял руку свою на брата — Ингва проклят! Ингва, подняв руку свою на брата, спас сонм душ бессчетных — Ингва проклят?

«Мудрость Земли», автор не известен.

Несколько секунд прошли в абсолютной тишине. Два родича глядели друг на друга, не отрываясь, не шевелясь, а затем Влад внезапно шагнул вперед и заключил оторопевшего Безымянного в медвежьи объятья.

— Как же я рад видеть твою уродливую рожу! — кон разжал объятья, но рук не опустил, и его ладони с силой вцепились в плечи Безымянного, не желая даже на миг отпустить того, будто опасаясь, что, стоит отвести руки — и он исчезнет, растворившись, как призрак.

— Чтоб твоей любовницей всю жизнь была старая чертовка, — прошипел в ответ Безымянный, с трудом глотая воздух и потирая грудь. — Ты ж меня чуть не раздавил!

Но в его голосе не ощущалось неудовольствия. За шуткой он попытался скрыть множество охвативших его чувств и удивление: — столь искренней радости от встречи с братом он не ожидал ни от себя, ни от него!

— А твоей — пьяная обезьяна, — не остался в долгу Влад, улыбаясь во все лицо. — Где же ты пропадал все эти годы? Почему не связался ни с кем из семьи?

— Я… — попытался вставить слово Безымянный

— Погоди, — Влад торопливо перебил брата и, развернувшись, решительно направился прочь из переулка, без видимых усилий таща Безымянного за собой. — Здесь поблизости есть сносный кафф — там и поговорим! Клянусь всеми Порождениями Бездны, такой разговор нельзя вести на сухое горло!

— А как же твои люди? — поинтересовался Безымянный, с трудом поспевая за стремительно прорезающим людской поток коном. — Наверное, ты должен за ними…

— Да ну их, — досадливо отмахнулся Влад. — Сами доберутся до казарм, не маленькие, не заблудятся. Мне эти дурацкие патрули— уже знаешь, вот где, — кон внезапно остановился и, сморщившись от отвращения, выразительно провел ладонью по горлу. — Каждый день с утра до вечера шататься по улицам, выискивая — не пойми что! «Обеспечение безопасности и законности в условиях, приближенных к боевым», — это теперь так называется. Знал бы, какой придурок в ответе за такой идиотский приказ, — придушил бы сволочугу!

Несколько прохожих, услышав столь резкие слова из уст кона, поспешно отвернулись, дабы скрыть недоумение, промелькнувшее на лицах. Обсуждать, а тем более осуждать указы командующих, — это было не в обычае Конфедерации. Тем более при посторонних!

Миновав несколько кварталов и свернув пару раз на оживленных перекрестках, братья остановились возле неприметного шестиэтажного здания без вывески, оплетенного с фасада лозами дикого винограда, за которыми прятались медленно разрушающиеся под воздействием времени скульптуры. Войдя внутрь и спустившись по изящной металлической лесенке с фигурными перилами, они оказались на первом, полуподвальном этаже, где в просторной зале с драпированными дешевой тканью — безыскусно имитирующей бархат — стенами и располагался кафф. Крохотные столики, рассчитанные самое большее на четверых, размещались — будто кружась в диковинном, хаотичном танце — по всему залу безо всякого порядка. В дальней от входа стене виднелась полуоткрытая дверь, ведущая к хозяйственным помещениям, неподалеку от неё примостился на невысоком помосте старый весь в царапинах, рояль. Посетители в заведении отсутствовали, что было вполне объяснимо: ведь день едва перевалил за середину, и большинство завсегдатаев усердно занималось своими каждодневными трудами. Многолюдье наступит позже, вечером, когда умаявшиеся за день люди соберутся и по многолетней привычке за чашечкой плохо сваренного каффа или кружкой кисловатого белого винца примутся делиться свежими новостями и обсуждать приключившиеся за день события.

Выбрав столик в углу, справа от входа, братья устроились поудобнее на металлических стульях с узкими, высокими спинками и некоторое время провели в молчании, глядя друг другу в глаза — будто бойцы, готовившиеся к трудной схватке.

Первым молчание нарушил конфедерат:

— Вина! — во всю глотку рявкнул Влад возникшему в мгновение ока официанту, хрупкому невысокому юноше с печальными глазами. — Самого лучшего! Кафф лучше не заказывай — дрянь редкостная, — обратился он к Безымянному и, усмехнувшись зардевшемуся от негодования пареньку, добавил: — Вино, впрочем, тоже. Но все ж получше, чем в других местах.

Дождавшись, когда паренек вернется с пузатой бутылью и парой кружек, Влад жестом отослал его прочь и принялся ловко орудовать штопором.

— Ну, рассказывай, — откупорив бутыль и по въевшейся в кожу привычке обнюхав пробку, обратился кон к Безымянному, разливая золотистое вино по кружкам. — Начни…

— Погоди, — перебил его Безымянный, пригубив вина, — расскажи вначале о семье. Как вы? Все ли живы? Как дела дома? Я ведь ни слова не слышал о вас всё это время!

Влад понимающе кивнул.

— Не волнуйся, все целы и невредимы. Дед как всегда трясется над своими виноградниками. Пару лет назад у нас были сильные заморозки, так он чуть не в одежду укутывал свои драгоценные лозы — вот смеху было! Твои родители тоже в порядке, насколько я знаю. По крайней мере, пару месяцев назад так оно и было. Отец теперь преподаёт в Наверенийской академии, так что в замке его редко застанешь, но его, похоже, всё устраивает. Только вот Никлас… он некоторое время назад правил в Занергарде, на должности гроссмейстера, но… — Влад потупился и, помолчав немного, добавил: — Он пьёт. Много. Несколько раз только заступничество старейшин рода уберегало его от «Кары». Думаю, он до сих пор не смирился с твоим изгнанием. Я встречался с ним недавно, как раз перед тем как нас перебросили сюда. Грустное зрелище!.. От него, прежнего, мало что осталось. Почти ничего… Сейчас он служит у Раемма. Мы думали что… сам понимаешь: новое место, легендарный маршал… мы все полагали что это его хоть немного встряхнет, но…

Влад развел руками и грустно покачал головой.

Безымянный с трудом сглотнул внезапно подступивший к горлу комок и одним глотком выпил остававшееся в кружке кисловатое вино. Потянувшись к бутыли, он плеснул добавки, но пить не стал. Отвернувшись, он подняв взгляд к запотевшему окну, с грязными пылевыми разводами на стекле, и спросил севшим от навалившегося чувства вины голосом:

— А Кэт? Как она?

— Ты бы удивился, — немедленно просветлев лицом и озорно усмехнувшись, ответил Влад. — И очень сильно! В ней проснулся нрав Александеров. Конечно, после смерти Андре и твоего изгнания ей пришлось нелегко — она всегда была излишне чувствительной — но она не сломалась. Скорее, закалилась. Взрослея, она всё больше и больше становилась похожа на Никласа, каким тот был раньше: такой же безудержный темперамент, такая же жажда жизни. А когда ей исполнилось двадцать, она вдруг решила, что должна обучаться и стать полноправным конфедератом. Поначалу все посчитали это простой блажью, смеялись, подшучивали, но когда она отправила заявку в патриархат — шутки кончились! Твой отец пытался её образумить, уговаривал, убеждал, грозил — ничего не помогло! Эта девчонка просто как с цепи сорвалась, стала упрямой как мул, в конце концов, он не выдержал и дал согласие. Кэт попала в Фастлийскую академию, знаешь, ту, которая специализируется на выпуске Исцеляющих. Думаю, все в тайне надеялись, что даже если она и выдержит подготовительный курс, то в итоге станет целителем. Как бы не так, она и слышать ничего не желала об исцелении, а вдобавок у неё обнаружился сильно выраженный талант в вязи, так что теперь она на последнем году обучения… как боевой ваятель!

Безымянный не мог найти, что сказать в ответ: новость была поистине удивительной, ведь в его памяти Кэт оставалась тихой, застенчивой девочкой, с огромными серыми глазами, тоненькой и по-мальчишески угловатой, девочкой, вечно старавшейся избегать шумных сборищ и проводившей больше времени с книгами, чем с людьми. Трудно было представить, что этот стыдливый и робкий ребенок превратился в сильную и уверенную в себе молодую женщину, решившуюся в нарушение традиций семьи связать свою жизнь с высоким искусством ваяния Силы. И в обход всех негласных запретов добиться своего.

Нет, в «Каноне Истины» — письменном своде правил и законов Конфедерации, не было никаких ограничений, препятствующих женщинам поступать на действующую службу — во всяком случае, явных. Но в действительности такие стремления… не поощрялись. Отчасти это было вызвано подспудным желанием патриархов избежать повторения — пусть и весьма маловероятного — событий, схожих с мятежом атлантов и появлением Акватикуса. Отчасти — искренним стремлением оградить дочерей Конфедерации от трудностей и треволнений, связанных с боевым обучением. Но самой главной причиной являлось нежелание рисковать своим любимым детищем — матреальной евгенистической программой, даже в мелочах — ведь битвы не различают полов, а потеря даже одной генетической линии в сложной системе МЕП вполне могла обернуться катастрофой и отбросить всю программу на столетия назад. Впрочем, об этом редко говорилось вслух, и немногочисленным представительницам прекрасного пола, решившим несмотря ни на что вступить в ряды боевого союза, не отказывали в открытую, их просто направляли в наиболее безопасные регионы филиалов и устанавливали над ними негласный, но очень жесткий контроль.

— Вот оно, значит, как вышло, — наконец проговорил Безымянный, и в голосе его сквозила неприкрытая горечь, — из нас троих только Кэт удалось стать настоящим Александером. Разве не забавно? После такого поневоле поверишь в предназначение. Из-за ошибки одного дурака столько всего… изменилось.

Он поднял кружку с вином в символическом приветствии и опорожнил одним долгим глотком, даже не почувствовав вкуса.

— Не вини себя, — тихо, но решительно сказал Влад.

— А кого тогда? Судьбу? — бесстрастно поинтересовался его брат.

— Прошлого все равно не изменить, — сурово возразил кон, — и нет никакого смысла наказывать себя за то, чего нельзя исправить.

— А ты изменился, — взглянув на брата по-новому, другими глазами, так, словно перед ним сидел незнакомец, проговорил Безымянный. — Я думал, что уж кто-кто, а ты не сможешь меня…

— Простить? — уточнил Влад. Пристально глядя в глаза брату, он слегка улыбнулся и передернул плечами, словно удивляясь недоумению, промелькнувшему у того на лице. — Я повзрослел — и только. Конечно, я злился на тебя за то, что ты сделал, даже подумывал оставить шрам — помнишь, на щеке? — как «непрощающий зарок». Возможно, я даже ненавидел тебя и уж точно презирал за предательство, за то, как ты обошелся со мной, со всеми нами, за тот «позор», что ты навлек на наш род, но… Знаешь, я ведь бывал в Запределье, кое-что повидал… Никто не заслуживает изгнания в те проклятые земли! Никто! Какими бы ни были преступления, что бы человек ни совершил, это… слишком жестокая кара! А в твоём случае и вовсе не заслуженная!

Взгляд кона внезапно потяжелел и, устремившись в невозвратные дали былого, где неспешно плыл хоровод образов и воспоминаний, доступных лишь ему одному, замер, окаменел. Руки Влада непроизвольно сжались, напряженные мышцы сплелись в тугой клубок, а по телу пробежала едва приметная нервная дрожь.

— Да, я бывал там, — резко мотнув головой в сторону, сказал он после продолжительного молчания. — Тартр… Первый раз это случилось лет через семь после твоего изгнания. Наша рука в то время располагалась в тридцать четвертом регионе, у самых границ. Тогда был очень неспокойный год. Черные Братья по приказу своих хозяев совершали постоянные набеги на поселения, угоняли много пленных. Их следы всегда вели на север, за Барьер. После одного, особенно жестокого нападения наш гроссмейстер решил, что терпеть больше нельзя, и вознамерился отправить отряд на их поиск. Я сам напросился в ту группу. Ты же знаешь тридцать четвертый, он считается достаточно спокойным — да и чины не катекианцы, с ними отроду хлопот не возникало — и туда редко направляют ветеранов, в основном молодых, только-только из академий. В нашем отряде было сто пятьдесят человек, для усиления нам выделили шестерых плетельщиков и четырех ваятелей. Наш командир, Сайлус Венар, — ему и сорока не было… Щенок, назначенный младшим гроссмейстером только потому, что приходился внучатым племянником патриарху региона, счёл этот поход прогулкой! Мы все так считали! С нами было четверо «стариков», сосланных в ту глушь за какие-то мелкие нарушения, они предупреждали нас, пытались достучаться до командира — мы только смеялись над ними, про себя называя трусами и горлопанами.

Влад невесело хмыкнул, и на его лице проступило смущение. Он поднес к губам кружку, глотнул вина — то ли испытывая жажду, то ли стремясь заполнить образовавшуюся паузу, — и, поставив её на место, впервые за все время рассказа просмотрел брату прямо в глаза.

— Один из них — Маарик Свенс его зовут — и спас меня. Вытащил из того пекла. Тянул на собственном загривке сорок миль до передовых застав, после того как пульсар Черного снес мне полноги.

Ладони кона сжались, костяшки побелели от напряжения, на скулах проступили желваки, но голос оставался ровным, и Безымянный внутренне содрогнулся, но не от слов брата, а от обыденности, с которой тот говорил. Его взгляд вперился в стол, словно пытаясь проникнуть сквозь дерево и разглядеть покалеченную ногу кона.

— А вот остальным повезло меньше! — Влад усилием воли заставил кулаки разжаться и опустил их на стол ладонями вниз. — Я так и не понял, как Черным удалось провернуть эту штуку, ведь мы все время шли по их следу, не отступаясь ни на шаг, да и времени у них было немного, но как бы то ни было, стоило только нам углубиться в Тишайший лес, как на нас набросилась целая свора жутких уродцев: рост под три метра, длиннющие руки или лапы — кто их разберет — с громадными серыми когтями, а уж морды, зеленовато-карие, выдающиеся вперед наподобие лошадиных, только намного уродливее — такие и в кошмарном сне не привидятся!

— Маурги, — уверенно заявил Безымянный, без труда опознав в описании брата одного из самых часто встречающихся в Запределье полуразумных хищников.

Влад кивнул и вновь потянулся за кружкой.

— Это после я узнал, как эти твари называются, уже в «палатах», — он отхлебнул вина и, скривившись, заметил: — Редкостная гадость, у деда от одного запаха случился бы приступ.

— Это точно, — рассмеявшись, согласился Безымянный.

— Ну, в общем, те твари всё лезли и лезли, и конца этому не было, — продолжил рассказ Влад, отставив кружку подальше. — Мы встали в круг, сбились в плотную группу тройного заслона и начали отстреливаться — классическая схема ведения боя в условиях полного окружения — одним словом. Как на параде или полигонных учениях…

Безымянный удрученно покачал головой, заранее предвидя, к чему могла привести подобная тактика в Тартре.

— …только боевых маршей и музыки не хватало. А ведь Черные того, видать, и ждали. Мы оказались зажатыми в небольшой лощине, со всех сторон — деревья, за которыми ни черта не видно. Влево, вправо — не сунешься, слишком покатые склоны, да и бурелома навалено — не проберешься. Впереди — каменистая насыпь — надежная, как дешевая шлюха, сзади — валом прут маурги — пат! Ну, наш герой Венар от большого ума и приказал нам встать в круг, недоумок долбаный! И только мы выстроили порядки, как сверху, из-за деревьев, на нас обрушились Черные. Мы и опомниться толком не успели — повсюду стрельба, вопли, визг. Половина полегла раньше, чем мы успели очухаться, строй рухнул, наши сбились в кучу, как стадо, стиснули тех, кто в центре, так — что и вздохнуть нельзя, а со склонов палили Черные — в упор, как в тире — бойня! Из всего отряда уцелело только шестнадцать человек, тех, кто успел вовремя улизнуть, или тех, кого ребята успели вытащить, как меня.

— Странно, — Безымянный откинулся на спинку стула и задумчиво уставился поверх плеча своего собеседника. — Маурги почти никогда не охотятся стаями, только если уж сильно припечет. Они звери свободолюбивые, одиночки…

Лицо Влада внезапно ожесточилось, утратив обычную подвижность.

— Забудь, — он попытался улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие, не способное никого одурачить. — Что было, то прошло. Расскажи лучше про себя. Где ты был последние пять лет? Почему не связался с семьей?

Безымянный кивнул, молча принимая желание собеседника сменить тему беседы, а про себя отметил, что информация о маургах и их новой тактике, по всей видимости, до сих пор является закрытой от посторонних.

Попивая вино и перемежая беседу шутками и общими воспоминаниями, он постепенно поведал Владу — не вдаваясь, впрочем, в подробности — о своей жизни в Тартре; о диковинных тварях, с которыми ему довелось столкнуться; о зароке, что дал самому себе, — провести в Запределье пять лишних лет во искупление былого; о своем возвращении на большую землю. Когда же интерес кона был более-менее удовлетворен, Безымянный и сам полюбопытствовал о причине столь изрядного присутствия Конфедерации в Штормскальме. Откровенно говоря, он не очень рассчитывал на исчерпывающий ответ, прекрасно зная о маниакальной подозрительности патриархов и стремлении скрывать за нагромождением лжи самые незначительные крохи истинной информации даже и от своих собственных людей. «Чего не знаешь — о том не проболтаешься» — этот неписанный закон власть предержащих давно стал основой их мысли. Про себя он полагал, что готовится крупномасштабное вторжение, и каково же было его удивление, когда Влад поведал ему о том, что происходит в действительности.

— А ты разве ещё не слышал? — казалось, удивлению кона не будет предела, впрочем, даже не выслушав ответа, он, понизив голос до восторженного полушепота, сказал: — Здесь Фамари!

— И что? — недоуменно пожал плечами Безымянный, то ли не расслышав в тоне брата почтительных и восхищенных нот, то ли не придав им значения. — Стоило пригонять чуть ли не полную когорту ради охраны одного, пусть и очень ценного инструмента…

— Ты не понял, — перебил его кон, встряхнув головой и широко — точно ребенок, заприметивший на столе свое любимое лакомство, — улыбнувшись. — Не фомары, Фамари! Они САМИ здесь!

— Фамари? — Безымянный недоверчиво уставился на радостно кивающего собеседника.

Вот так дела! Да, теперь ему становилось понятно и количество конов, разгуливающих по улицам с таким видом, будто они находятся в лишь недавно захваченном вражеском городе, и присутствие множества клановых боевиков, связанных с Конфедерацией договорами, и огромная масса сновавших повсюду — словно пчелы у растревоженного улья — храмовников. Редкие появление Фамари всегда сопровождалось шумом…

— Погоди, — Безымянный склонился над столом и, придвинувшись вплотную к брату, очень тихо спросил: — Ты сказал — сами? Их что, несколько?

— Их одиннадцать! — шепотом, в котором явственно слышалось, чуть ли не благоговенье, отозвался Влад.

Одиннадцать! Безымянный откинулся на спинку стула и застыл в потрясенном молчании. Целых одиннадцать Фамари, собранных в одном месте за пределами Фай`лао Оласини, — такого не происходило очень, очень давно, по крайней мере несколько столетий.

Фамари, Творцы Прекрасного, Строители — у представителей этого народа было много имен, и каждое из них — истина! Самая загадочная и почитаемая раса Терры, оставившая неизгладимый след в истории и давным-давно практически сошедшая с её сцены…

Некогда крохотные общины Фамари жили в землях, известных ныне как Тартр, совершенствуя врожденные способности трансмутации неживой материи и придания формы, доводя их до идеала, превышающего возможности искусства и красоты. Они всегда были весьма малочисленным народом, и, хотя сроки их жизни исчислялись многими столетиями, странная прихоть судьбы или эволюции ограничила способность Строителей к воспроизводству. Лишь трижды за свою долгую жизнь женщина-фамари могла выносить дитя, следствием этого и являлась небольшое количество Творцов. Во времена расцвета, предшествующего трагедии Бездны, тридцать семь тысяч Фамари мирно обитали в северных землях или путешествовали, посвящая себя созиданию и улучшению архитектуры и зодчества по всей Терре, создавая несравненные шедевры из камня и металла. Они никогда не были воинственными, никогда не брали в руки оружия, ведь надежным щитом, всегда пребывающим на страже их безопасности, являлась Конфедерация, чтящая Творцов и неизменно готовая оказать им любую помощь. Но, когда Врата Бездны разверзлись, когда пал Золотой Город и цитадели Севера осыпались прахом, когда сама Конфедерация, терпящая одно поражение за другим, отступала под сокрушительным натиском Порождений, бледное покрывало савана пало и на мирный народ Фамари. Отвергнув все доводы разума и тщетные мольбы патриархов, Фамари остались в маленьких городках-общинах в надежде своим вдохновенным искусством отвратить от себя ужасы грядущего нашествия. Они верили, что красота их творений убережет самих творцов от любой опасности, отведет от них предстоящее. Они ошиблись. Как и многие до них они чересчур поздно поняли, что красота — слишком ненадежный заслон против испепеляющего пала ненависти и безудержного гнева обезумевших от легкой крови полчищ.

Вынужденные в конце концов бежать, они покидали нефритовые башни и хрустальные дворцы, втайне надеясь однажды вернуться и вновь обрести утраченное, но в глубине души знали — этому не бывать. Они медлили, омывая слезами прощания своё исчезающее наследие, взращенное трудами поколений, каждый шаг, уводящий их прочь, давался невероятным трудом, и потому они не успели… Меньше двух сотен Фамари сумели прорваться из умирающей земли и добраться до ещё удерживаемых Конфедерацией цитаделей Севера. Суровые, многоопытные, ожесточившиеся в нескончаемой череде кровопролитных битв, коны рыдали, не скрываясь, при виде изможденных остатков некогда великого народа, превратившегося в изгнанников на земле, тысячелетиями принадлежавшей их предкам.

Шли годы, неспешно сливаясь в десятилетия. Безумный круговорот смерти распространялся, охватывая все новые земли, выплескиваясь дальше и дальше, а Фамари всё так же бродили по землям Терры, ища нечто ведомое лишь им одним, пока однажды путеводная нить судьбы не привела их в самое сердце только-только созданного филиала Катека. И там, в небольшой горной долине, окруженной седеющими каменными исполинами, под печальный напев тысяч ручейков и заунывный плач ветра они вырастили город-мемориал, город-склеп, город-памятник ушедшим временам и павшим Фамари. Город столь прекрасный, столь совершенный, столь чуждый всему зримому в земной юдоли, что любой человек, любое разумное существо, хоть раз взглянувшие на него пусть и издали — умирали, будучи не в силах вынести тех чувств, что пробуждало в них это величайшее из творений Строителей. Во всяком случае, так утверждали предания. Фамари назвали этот город Фай`лао Оласини — Плач Разорванных Душ, и никто, кроме них самих, не смел приближаться к этому воспетому в легендах приюту скорби.

С тех пор прошло много тысячелетий, Фамари всё реже и реже покидали свою долину. О них начали забывать… Вот и Безымянный, как ни силился, не мог придумать ни одной причины, по которой Конфедерация вынуждена была бы вновь, как в далеком прошлом, обратиться за искусством Строителей

— Я думал, Фамари больше не выходят во внешний мир в таком количестве, — еле слышно прошептал он. Да и зачем бы? Конфедерация уже давно не использует их песни для строительства новых зданий — только для поддержания в целостности уже выращенных: слишком дорого обходятся их услуги!

— Неужели же ты ещё не догадался? — заговорщицки ухмыльнулся Влад, и на миг его лицо озарилось тем светом и проказливым озорством, что и в детстве, когда они на пару затевали тайком от взрослых какую-нибудь каверзную проделку. — Возводится зикурэ! Это решение патриархата. Нам, конечно, многого недоговаривают, но я считаю — Верховный Конклав хочет возродить традицию вим. На нашей территории уже начато взращивание семи зикурэ, эта — восьмая. Уж не знаю, во что обошелся договор с катекианцами и самими Фамари, но… ты только представь себе — парящие вимы! Сколько лет прошло с тех пор, когда они последний раз поднимались в воздух?

— Больше тысячи, — сухо отозвался Безымянный, испытывая странное переплетенье чувств — зависти и смутной тревоги. — Насколько я помню, последний раз вимы принимали участие в восьмом Походе Священного Гнева против Акватиукуса.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями, припоминая историю, и продолжил уже другим, задумчивым голосом, словно с трудом вытаскивая из кладовых памяти факты давно минувших событий:

— Это была катастрофа. Истощенные накопители разрушались один за другим, кристаллы памяти не справлялись с нагрузками, вимы — лишенные защиты и направляющих пространственных форм — оказывались под прямым огнем амазонок и гарпий… Шесть — было полностью разрушено шесть вим, семнадцать получили критические повреждения. Наши наземные войска оказались отрезанными от основных сил и угодили в котел, из которого лишь немногим удалось вырваться. Донерианцы понесли самые большие потери за всю историю — именно после этого они отказались от сотрудничества с остальными филиалами. А потом началась Одиннадцатое Вторжение… Да, с тех пор вимы ни разу и не поднимались в воздух — цена непомерна…

Влад неожиданно рассмеялся.

— Если бы ты знал, — с трудом справляясь с собственной неуместной веселостью, проговорил он, всё еще хихикая, — до чего ты сейчас напоминаешь Оуэна! Огонь и Тьма, ты даже говорил с теми же самыми интонациями!

Безымянный улыбнулся с чуть заметной грустью, вызванной далекими воспоминаниями. Оуэн — старый рыцарь-храмовник, маленький, весь сморщенный как печеное яблоко, сухой… с неизменной доброй улыбкой и мягким светом мудрости лучащимся из белёсых стариковских глаз. Безымянному не хватало старика, не хватало даже больше чем ближайших родичей. В детстве, Оуэн был для него, пожалуй, самым главным человеком: мудрый наставник всю свою жизнь посвятивший служению роду Александеров, воспитавший несколько поколений наследников рода — он был для них всех кем-то вроде любимого дедушки (да ведь Оуэн и впрямь был их дедом)… Он покинул этот мир за три года до того как сам Безымянный превратился в преступника и изгоя.

— Ты всегда был его любимчиком, — уже без тени веселья в голосе произнес Влад.

— Может, это оттого, что я реже остальных засыпал на его уроках? — чуть улыбнувшись, предположил Безымянный.

— Возможно, — Влад поднял свою кружку, — легких путей!

— Лёгких путей, — не замедлил присоединиться к кону Безымянный. Ещё одна ритуальная фраза, фраза которой провожали в дальний путь почивших с миром. — Что бы там не было, — осушив до дна свой кубок, добавил он, — Оуэн был настоящим Александером!

— Да, он был Александером, — прихлопнул ладонью по столу, согласился Влад. — Но, вернемся к вимам: после потери северных зикурэ общая энергетическая сеть оказалась нарушена и направляющие потоки дестабилизировались. Но теперь-то у нас будет шанс вернуть славу вим! С этими новыми зикурэ, что возводятся, у нас появится реальная возможность если и не полностью восстановить, то хотя бы уравновесить дисбаланс энергий в электромагнитной сети Терры…

Увлеченные разговором, собеседники не заметили, как начало смеркаться. Над могучим Штормскальмом разливались вечерние тени, кафф постепенно стал наполняться людьми и гомоном голосов; официанты, бесшумно скользя по залу, активировали шары-светлячки, размещавшиеся в стенных нишах, и их мягкий бледно-оранжевый свет окутал гостевой покой атмосферой уюта и безмятежности, не лишенной легкого ореола романтичности.

— Мне, пожалуй, пора, — поглядев в окно на темнеющую улицу, кон нехотя поднялся из-за стола. — Завтра с утра я отправляюсь на пост к Опорной Стене и ближайшие десять дней буду торчать, как пугало, у прохода, раздражая всех подряд своей кислой рожей, — он скривился и издал хриплый смешок. — Ты не представляешь, сейчас у Стены ошивается почти целая «рука». И вдобавок с полсотни ваятелей и «плетеков»! Мы прямо как к войне готовимся! И ладно б только это. Каждые два-три дня направляются усиленные боевые группы в глубокие рейды за Барьер, контроль за входящим со стороны Тартра усилен многократно, вся центральная площадь города отцеплена, все дома, выходящие на неё, — опечатаны и набиты стражами под завязку. Неудивительно, что местные косятся на нас, как волки на хохлатых! Мы им уже в печенки наверняка въелись.

Он с сожалением окинул взглядом кафф, но время его и впрямь поджимало, на прощанье он крепко сжал руку брата и поинтересовался:

— Кстати, я ведь так и не спросил, а ты где остановился? После того как вернусь, надо бы нам посидеть, как следует, так что выкладывай.

— Да я ведь только сегодня пришел в город и ещё даже не успел, как следует, осмотреться, остановиться — тем более. Как раз этим и занимался, когда мы с тобой встретились.

— Когда ты пытался от меня удрать, — весело уточнил Влад и озорно, почти как в старые времена, подмигнул брату.

— Точно, — чуть смущенно отозвался Безымянный.

— Ну, значит, так, советую тебе «Пьяную бочку», это рядом с Южными вратами, по соседству с кондитерской. Приличное место — несмотря на название — чистое, спокойное, да и девочки там такие — залюбуешься. Кроме всего прочего, это единственное в городе заведение, где подают сносное вино, к слову — с наших виноградников. Подозреваю, дед имеет долю в этом хоттоле, это вполне в его духе, но так или иначе нашу семью там знают и уважают. Скажи Ингару — это хозяин, что ты из Александеров, передай от меня привет — и скидка, вкупе с отличной комнатой, тебе гарантирована.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Безымянный.

— Да, если тебе нужны деньги… — спохватившись, Влад опустил руку к поясу в поисках кошелька.

Но Безымянный отрицательно покачал головой, давая понять, что не нуждается в средствах, и кон оставил безуспешные попытки отыскать кошель, который он, к слову, оставил в казарме.

— И вот ещё что… — Влад потупился и надолго смолк, то ли не решаясь продолжить, то ли не желая. Наконец он собрался с духом, и его сбивчивый полушепот лучше, чем что-либо иное, сказал о том состоянии, в котором он пребывал. — Постарайся не выходить особо из хоттола и вообще поменьше показывайся на людях, но особенно — держись как можно дальше от центра города…

— Я понимаю, — тихо сказал Безымянный решивший, что Влад не хочет, чтоб о его присутствии в Штормскальме узнали другие коны, ведь это вполне может отбросить тень и на самого Влада, может, если и не испортить, то весьма осложнить ему жизнь.

Влад яростно тряхнул головой, и в его приглушенном голосе прозвучал гнев.

— Ничего ты не понимаешь! Думаешь, я о себе пекусь? Думаешь, забочусь о своей репутации — плевал я на неё! Здесь Легион, их немного, не больше десятка, но они здесь, и, если ты хоть раз попадешься на глаза кому-нибудь из этих одержимых фанатиков…

Не договорив — но договаривать и так не было никакой нужды — молодой конфедерат развернулся и вышел из каффа, громко хлопнув дверью на прощанье, и уже через мгновенье его фигура растворилась в мельтешащем коловращении людских скопищ.

— Так это, значит, и есть один из твоих братьев?

Ноби, материализовавшись на стуле, только что оставленном Владом, принялся с любопытством изучать окружающее пространство, уделяя особое внимание скромному убранству стола. Убедившись в отсутствии сколь-нибудь интересных остатков снеди, он разочарованно вздохнул.

— Вроде ничего, как для человека, — выдал он свой вердикт после недолгого размышления.

— Опять подслушивал? — вяло поинтересовался Безымянный, заранее предвидя ответ.

— Конечно, — как ни в чем не бывало, отозвался бесенок. — И подглядывал само собой — тоже.

— Ясно.

— Может, раз уж мы всё равно оказались… — бесенок скорчил печальную мордочку, потянул носом в направлении кухни и демонстративно сглотнул слюну.

— Нет, — Безымянный поднялся со стула, попутно бросив несколько мелких монет на стол, и пошел к выходу, на ходу добавив: — Отправимся в «Пьяную бочку», там и поедим, как следует.

— Конечно! — вмиг просветлев мордашкой, Ноби беззаботно спрыгнул со своего места и засеменил вслед за хозяином. Поднять настроение бесенку всегда было проще простого.

Глава 8

Эфирные призраки

Они придут к Вам во мраке ночи, они придут к Вам при свете солнца, Вы узнаете их и будете рады! Но будут ли они теми, кого Вы узнали?

«Мудрость Земли», автор не известен.

Младший сержант легкой штурмовой «ладони» Дани Павилос лэйн Соломон — крепко сбитый, среднего роста мужчина, с короткими, белыми от природы, жесткими, как щетка, волосами и квадратным, волевым подбородком в частой поросли недельной щетины — остановился между двумя высокими пихтами, поднял руку и сжал пальцы в кулак. Десять конов, возникнув точно из-под земли, стали быстро приближаться к своему командиру со всех сторон, даже спереди хотя Павилос мог бы поклясться, что ни один человек не обгонял его. Они двигались стремительно, но совершенно бесшумно, точно бестелесные духи, стелющиеся над землей. Идеально подогнанные пластины легкой брони — хоть в этом он смог убедить гроссмейстера Сениса и его людям не пришлось тащиться в Тартр обвешанными, точно свинья дерьмом, громоздкими причиндалами тяжелых бронекостюмов, — скрывали фигуры бойцов, придавая им сходство с диковинными насекомыми в покрытых хитином панцирях. Это пренеприятное впечатление усиливалось ещё и оттого, что головы людей полностью прятались под массивными шлемами с множеством коротеньких кристаллических отростков, торчащих в разные стороны — сканируя окружающее пространство, — и огромных, похожих на мушиные фасеточные глазки окуляров-экранов. В руках у семерых были зажаты плазменные излучатели — длинноствольное, изящное и смертоносное оружие, совершенно не годящееся для условий Запретной Земли, но — приказ! Лишь трое имели при себе пульсары — разведчики, исхитрившиеся в самый последний момент обмануть учетчиков и стянуть дротиковые ружья со склада, оставив взамен выданные излучатели.

«Раньше такого не было», — мысленно посетовал Павилос, с печалью припоминая времена — и не столь уж далекие — когда каждый конфедерат, отправляясь на задание, располагал полным правом самостоятельно выбирать тот тип оружия, что был ему по душе.

На самом деле «Устав» всегда имел четкие предписания относительно материального обеспечения личного состава, но в реальности же большинство гроссмейстеров смотрели сквозь пальцы на то, чем именно вооружаются их подчиненные — лишь бы справлялись со своими обязанностями, как положено! Разумеется, это не касалось тяжелых и специальных подразделений, но Павилос-то служил в лёгкой ладони, чьим основным делом являлась рейдовая разведка, а не проведение массированных штурмовых операций во взаимодействии с другими подразделениями, и он не раз на собственном опыте убеждался, что в Тартре нет ничего лучше старого доброго пульсара. Но недавние распоряжения патриархата положили конец этой вольнице, и даже сам он ничего не мог поделать с этим, в результате чего тащил за спиной облегченный вариант плазменной пушки вместо привычно-тяжелого импульсного ружья, кляня и про себя, и вслух (шепотом) эту немыслимую дурость — одну из многих в длинной череде столь же высокомудрых нововведений!

Облегченные плазменные излучатели будучи адаптивным оружием, не имели собственных энергетических источников подпитки, вместо этого используя для формирования заряда энергию своего владельца. Вся их конструкция — весьма сложная и изящно исполненная — была рассчитана на формирование и направление высокоплотных сгустков энергии, способных расплавить практически все, что встречалось на их пути. Более того, попав в руки постороннего, это оружие становилось совершенно бесполезным — индивидуальная настройка, включающая генетическое сканирование, исключала возможность активации излучателя кем угодно, кроме его непосредственного владельца. А это было немаловажным плюсом ко всем остальным качествам, которыми обладала пушка, — к убойной силе и дальности стрельбы. Но и минусов у неё было немало, по крайней мере в Тартре. Используя для подзарядки энергетику своего владельца, она могла истощить его буквально до смерти! В большом мире это не имело особого значения, поскольку самый слабый конфедерат мог взаимодействовать с Полем на уровне, вполне достаточном для беспрерывной подзарядки излучателя в течение многих часов. Но в Тартре это было невозможно! Здесь подобное вполне могло кончиться катастрофой: ведь даже самая простая вязь или плетенье в этой земле обходились в десятки раз дороже, чем вне её. Потому-то многие коны, отправляясь за Барьер, предпочитали вооружаться куда более примитивными пульсарами: те, по крайней мере, не старались выкачать своего хозяина «досуха». И пусть убойная сила у них невелика в сравнении с излучателем, пусть боезапас ограничен, пусть громоздкая и неудобная штука весит в три раза больше — всё это мелочи, по сравнению с возможностью окончить свои дни мумией — высушенной твоим же собственным оружием!

Приблизившиеся бойцы выстроились в идеальный круг, в центре которого оказался младший сержант, и застыли, точно фантастические и весьма уродливые статуи — безмолвные и жутковатые.

Эти десять человек, окружившие его в молчаливом ожидании, были теми единственными «стариками» «ладони», которых ему удалось чуть ли не зубами выдрать из списка на перераспределение. Сколько же он бился с гроссмейстером Аакимом Сенисом в тщетной попытке отстоять свою «ладонь» от общей участи, постигшей их гарнизон, убеждал, уговаривал, умолял, даже грозил — разумеется, в меру и не выходя за рамки приличий, — всё тщетно! Четыре десятка — восемь кулаков — его бойцов, матерых приграничников, которых он лично отбирал и натаскивал долгие годы, ребят, каждому из которых он, не задумываясь, доверил бы прикрывать собственную спину (и не раз доверял!), разослали по всему филиалу — кого куда. А ему, вместо этого… Эх, хорошо хоть удалось отбрыкаться от всякого отребья, которое высокомудрые начальники спихнули в их гарнизон на «перевоспитание». Завзятые драчуны, пьяницы, откровенные психи, маньяки с горящими глазами, которым самое место в Легионе, а не у Барьера! И каких только придурков не оказалось в их цитадели! Да чего скрывать-то, ему ещё повезло — и немало: гроссмейстер Сенис скрепя сердцем разрешил-таки ему оставить своих лучших людей в ладони, да и с набором новичков сильно не неволил, не заставлял, как других, брать всех подряд. Эх, хоть и сволочной мужик Ааким, но добро помнить умеет! Не забыл старый змий, как Павилос спас ему шкуру в Киберине, как собственной грудью прикрывал зелёного парнишку, впервые оказавшегося в бою, а когда того зацепило случайным дротиком — вытащил на собственном загривке! Ничего не скажешь, все, что мог Ааким, для старого товарища сделал, только в том-то и беда, что мог он до обидного мало!

Оставалось надеяться, что опыта и сноровки этих десятерых хватит и экспедиция пройдет, не обернувшись бедой. Ведь кроме них Павилос мог положиться разве что на Серафима Эдуарда — нового штатного плетельщика их «ладони», присланного взамен Торни Соломона, дальнего родственника Дани, с которым они вместе провели в семьдесят седьмой цитадели полных три десятилетия. Все остальные были желторотыми пацанятами, только-только из академий. А ваятеля им, разумеется, не полагалось — лёгкая штурмовая ладонь, чтоб её… Благо, что Серафим оказался толковым малым и неплохо разбирался в своем деле, не то, что в иных ладонях, которым подсунули или откровенных слабаков, способных воспроизвести разве что самое простенькое плетенье, или дурней, опасных больше для себя, чем для врагов.

«Треклятое перераспределение, — мысленно посетовал Павилос уже в который раз. — И надо ж было ему произойти чуть ли не накануне этого дурацкого задания!»

Перераспределение, или, как это значилось в официальных документах, «ротация», было недавней выдумкой Патриархата — введенная всего лишь два года назад. Но оно уже успело набить оскомину многим гроссмейстерам и немало подгадить массе простых конфедератов. В соответствии с этой идиотской доктриной, направленной якобы на «укрепление боевого духа», «усиления боевого братства» и «ускорения обмена военным опытом между подразделениями», каждый год треть выбранных — в соответствии с особой инструкцией, заверяемой лично патриархами регионов, — соединений, вынуждена была менять свой личный состав на людей из других регионов и новичков чуть не полностью. По мнению патриархов, это способствовало улучшению взаимопонимания и усилению личной ответственности рядовых конов не только за тот регион, где проходила служба, но и за весь филиал. Может, так оно и есть в действительности, вот только лично ему, Дани Павилосу, от этого совсем не легче. Особенно в той ситуации, в какой он сейчас оказался. Экспедиции в Тартр всегда несли в себе огромную степень риска, ведь никогда нельзя быть уверенным, что ждет тебя здесь за следующим поворотом, но, когда вдобавок за спиной у тебя четыре десятка юнцов, впервые оказавшихся в Запределье, — это уже не риск. Это кошмар, в любой момент готовый обернуться гибелью… Если повезёт.

Мысленно сморщившись от уже ставшего привычным чувства несправедливости и потери, он обежал взглядом своих людей, сетуя про себя, что не может видеть их лиц. Хотя что он мог бы в них разглядеть, даже не будь этих идиотских шлемов? Бесстрастные маски — ровно такие же, как и у него самого, — давным-давно стершие, изгнавшие истинные чувства и заставлявшие выглядеть людей, словно изваяния. И все же ему было бы легче смотреть парням в глаза, а не в эти опостылевшие забрала.

— Мы почти на месте, — сухо проговорил он низким голосом, оставив в стороне предисловия и словесные изыски. Перед кем ломаться-то, перед своими? Теми, с которыми не один десяток лет оттрубил у границы? — До цели осталось не больше мили, значит, объявляется повышенная боеготовность для всех! Мы не знаем, что ожидает нас. И потому готовиться надо к худшему. Толик, — обратился он к одному из трех «чтецов», вооруженных пульсарами, безошибочно опознав того даже в доспехах, — бери своих и проверь место. Если все чисто — отправь за нами. Чедр, ты идешь к основной группе, приведи ребят сюда и постарайся сделать все, чтоб они не шумели, как стадо беременных греммелов. Я с остальными пройду немного вперед, но ты не тащи всех прямо за нами, оставь их здесь, а сам присоединяйся к нам вместе с Серафимом. Всё, — он стукнул себя по бедру кулаком, — начали.

Разведчики бесшумно исчезли, растворившись среди хвойной зелени, словно призраки. Они отправились к месту, называемому поляна Мууша, что и являлось целью их отряда. Чедр — известный весельчак и острослов — тронулся в противоположную сторону, где на расстоянии примерно полумили от места их нынешнего пребывания расположилась в ожидании приказов оставшаяся часть ладони. Сам Павилос вместе с шестью другими бойцами неторопливо двинулся вслед за разведчиками, попутно восстанавливая в памяти данные ему руководством указания и пытаясь понять: чего, собственно, хочет от него и его людей Патриархат.

Действительно, разобраться в инструкциях, переданных через Акима Сениса, было не легче, чем отыскать девственницу в Валлане. С одной стороны, ему приказали провести обычную рейдовую операцию в районе поляны Мууша, не упирая на детали — так значилось и в официальном приказе по цитадели. С другой… В том-то всё и дело! В личной беседе гроссмейстер Сенис предупредил, что в означенном месте ему может встретиться неустановленный отряд неопределенной численности, в случае обнаружения коего Павилос обязан приступить к немедленной ликвидации всего личного состава этого неведомого отряда — ни примет, ни особенностей ему предоставлено не было, а с такими первоначальными установками вполне можно перестрелять половину Тартра. А дальше и вовсе начиналась неразбериха! Ему также вменялось в обязанность захватить пленных в количестве не меньшем, чем пятеро, и, что самое нелепое — все вещи, обнаруженные у неизвестного отряда, должны были быть тщательно сохранены (вплоть до нижнего белья!) и немедленно доставлены в цитадель вместе с пленными. Ну и как прикажете это всё понимать? Но руководству и этого было мало! Ведь в случае отсутствия какого-либо отряда на поляне Мууша Павилос обязан был обыскать весь прилегающий к этому месту регион и отыскать любые следы неведомой группы, после чего отправиться за ними вслед при соблюдении максимальной степени секретности. И вот что всё это значит?

Дани очень не любил такие вот задания, называя их про себя «поди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что». А уж если выполнять их приходилось в Тартре, то нелюбовь эта обострялась до степени хронической ненависти, переходящей в мигрень, усугублявшуюся осознанием собственной малозначимости: ведь ему даже не пытались объяснить целей и смысла происходящего. В свои семьдесят три года Дани всё ещё оставался младшим сержантом — а на что ещё мог уповать безвестный отпрыск основной ветви рода Соломонов? — и надежды, что когда-нибудь судьба его изменится к лучшему, давно развеялись, словно вонь от утренних газов. До выхода в почетную отставку ему оставалось ещё целых двадцать семь лет, если, конечно, удастся прожить их, сохранив голову на плечах. Да и потом лучшее, на что он мог рассчитывать, — скромный домик в какой-нибудь глуши и вечное ворчание нелюбимой жены, перемежающееся привычными упреками, что он так и не сумел сделать карьеры! Завидная перспектива!

От безрадостных размышлений о собственной неудавшейся жизни Павилоса отвлёк Карим — один из ушедших вперед «чтецов», внезапно вынырнувший из-за деревьев. Неужели прошло так много времени и разведчики успели не только обследовать поляну, но и вернуться?

Павилос уже открыл было рот, собираясь выяснить, чем вызвано столь внезапное появление Карима, но разведчик опередил сержанта, выпалив на едином духу взволнованным голосом:

— Скорее, мас, ты должен сам это увидеть!

Карим раскраснелся и слегка запыхался, но даже не это удивило и насторожило Дани. Он только сейчас понял, что шлем чтеца отсутствует — а ведь это строго воспрещалось, тем более в условиях повышенной боеготовности, — и это куда лучше чем эмоции на лице чтеца, сказало сержанту, что ситуация резко изменилась.

Не задавая лишних вопросов и не тратя времени, Павилос жестом приказал Кариму следовать вперед и сам со всей доступной скоростью поспешил вслед за чтецом, окруженный с обеих сторон своими «стариками».

Бежать сквозь лес, пусть и не самый густой, да ещё и в полном обмундировании было далеко не самым приятным времяпрепровождением, даже для тренированных конов. Оставалось уповать, что этот вынужденный забег не окажется слишком уж долгим.

Так и произошло. Несколько сот метров — и деревья расступились, открыв вид на поляну, покрытую зеленеющим ковром разнотравья, в центре которой высилась каменная громада древних Портальных Врат. Гроссмейстер Павилос остановился как вкопанный, едва выйдя на свет. Всего он мог ожидать, но такого…

Трава скрывала детали, но не настолько, чтоб нельзя было разглядеть то, что так сильно встревожило Карима. Тела. Десятки мертвых тел, застывших, окоченевших, разбросанных так, словно ими швырялись великаны. Поблизости Дани заметил другого разведчика — это был Толик Китен — он сидел на корточках возле ближайшего к кромке леса тела. Шлем он снял, явив свету крупную голову, с неправильными чертами лица и слипшимися влажными волосами каштанового цвета. Павилос подождал некоторое время, но чтец не обращал на него никакого внимания, весь предавшись созерцанию. Тогда гроссмейстер сам приблизился к нему и негромко откашлялся, привлекая внимание.

— Что у тебя? — поинтересовался Дани, когда разведчик соизволил-таки обернуться к нему.

— Пульсары, — выдал заключение Толик после короткого молчания, — у остальных, которых я успел осмотреть, — то же самое. Некоторых застрелили в спину, когда они пытались бежать, вот как этого. Других, судя по всему, расстреляли в упор, когда те отдыхали. Некоторые спали когда всё началось… Здесь не было битвы, мас, это больше всего походит на казнь…

— Может, наши? — предположил Павилос, хотя в душе знал: это не так. — Другая группа, опередившая нас? Я слышал, иногда патриархи так делают: отправляют несколько групп на одно и то же задание, а потом награждают тех, кто справился первым.

Разведчик отрицательно покачал головой и, нахмурившись, пояснил:

— Это точно не наши, Дани, я уверен. У тех, кто это сделал, были не обычные пульсары — смотри, — он указал рукой на аккуратную рану, пересекавшую грудь ближайшего покойника почти под прямым углом и нанесенную, словно по линейке. — Очень тонкая работа, с остальными такая же штука. Наши дротики бьют кучно, да и в одном выстреле их почти с полсотни будет. Если б это была работа наших, здесь бы вместо тел оказалось месиво, сам знаешь. А тут всё очень… — Толик пожевал губами, подыскивая подходящее определение, но, так и не сумев выбрать нужное, просто пожал плечами и выдал первое, что пришло на ум: — Чисто. Этих бедолаг словно мономолекуляром резали. Я краем уха слышал, что в Валлане появился один умелец, переделывающий обычные пульсары чуть ли не в снайперские. Может, это как раз одно из таких ружей…

Павилос не стал спрашивать, откуда Толик получил эти новости, о которых, к слову, ничего не было известно даже старшему гроссмейстеру Сенису. Хитрюга разведчик давным-давно наладил кое-какие отношения с обитавшими за барьером отщепенцами и потихоньку промышлял контрабандой — в благоразумных пределах, несомненно, а заодно разживался и свежими вестями из Тартра, не всегда достоверными, но зачастую весьма любопытными. Сам Павилос, будучи осведомленным о проделках подчиненного, предпочитал не обращать внимания на эти мелкие проказы, тем более что время от времени информация, сообщаемая Китеном оказывалась просто бесценной.

Потирая старый шрам над левой бровью — давно следовало свести его, но жену он ужасно раздражал, и Павилос раз за разом откладывал обращение к целителям, — гроссмейстер сосредоточенно размышлял, надеясь отыскать ответ, что же ему теперь делать? Ведь в полученной инструкции ни слова не было о возможности обнаружения цели уже оприходованной.

— Ясно, — после весьма продолжительного молчания выдавил Павилос, так и не сумев прийти к окончательному выводу. — Слушай, Толик, бери-ка ты пару своих самых толковых ребят и отправляйтесь-ка вы пошустрить по округе, а то мне чего-то от всего этого, грешным делом, сильно не по себе становится. Особо далеко не суйтесь, две-три мили — не больше, но сделайте все, чтоб найти следы тех уродов, что устроили бойню.

— Сделаем, — уверенно отозвался разведчик.

Легко вскочив на ноги, он приложил ладони к губам раструбом и издал низкий горловой звук, напоминающий рев быка, — старый условный знак разведчиков, имитирующий крик болотной выпи. Последний из троицы чтецов, услышав знакомый зов, выбрался из лиственничной рощицы на другом краю поляны и поспешил к своему товарищу, но Толик взмахом руки остановил его и сам побежал к нему навстречу. Вслед за ним спорой рысцой последовал и Карим.

Некоторое время спустя после ухода разведчиков к младшему сержанту Павилосу присоединились чуть запыхавшийся Чедр и плетельщик Серафим Эдуард. Последний не носил никакой брони и был облачен в обычные для своей касты бледно-голубые свободные одежды с изображением небольшого серого свитка по центру груди — немое свидетельство принадлежности Серафима к секте Кэльвина — и коричневый кожаный плащ. Небольшой, плотно набитый всякой всячиной, необходимой в походе, рюкзачок за левым плечом и объемная фляга на поясе — вот все, что отличало его от обычного городского обывателя даже сейчас.

Отослав Чедра с приказанием срочно привести оставшуюся часть ладони, Дани немного помолчал, искоса поглядывая на Эдуарда и мысленно решая, с чего начать беседу.

— Как думаешь, — тихо, — так чтобы не услышали другие коны, обратился он к плетельщику, мужчине средних лет, с невыразительным лицом и раскосыми глазами, — сможешь ты определить: те ли это люди, за которыми нас отправили?

Кроме него самого, Серафим был единственным бойцом ладони, кого Патриархат, устами Акима Сениса, счел достойным посвятить в истинные цели этого рейда.

— Я знаю не больше вашего, младший сержант, — мужчина, лишь недавно переведенный в их подразделение, всё ещё чувствовал некую скованность в общении и предпочитал обращаться к начальнику по званию, но скоро это пройдет — во всяком случае, Дани, уставший до отвращения от этого официозного тона, на это надеялся. — Сомневаюсь, что при имеющейся информации я смогу сделать сколько-нибудь достоверный вывод. Но, учитывая все факты, считаю вариант, при котором предположение о…

— Серафим, — Дани вскинул руку, обрывая плетельщика, — достаточно говорить языком отчетов! Я ведь не служебный опросный лист от тебя требую. Говори по-человечески.

— Прошу про… — плетельщик перебил сам себя и, скупо улыбнувшись, ответил чуть более свободно: — Извини, мас, мой предыдущий сержант очень серьёзно относился к субординации и речи, так что я почти разучился говорить на нормальном языке. Ну, в общем, отвечая на твой вопрос, скажу: да, это они. Слишком маловероятна возможность таких совпадений. Другой вопрос — кто их так раскатал? Я мимоходом успел кое-что заметить и разглядеть: казнь — вот что сразу же приходит в голову.

— Толик сказал то же самое, — задумчиво проговорил Дани, с ещё большим интересом вглядываясь в плетельщика. Вот ведь! Даже не будучи чтецом, Серафим сумел мгновенно усмотреть и проанализировать обстановку, сделав безошибочный вывод. Да, стоит только отучить его говорить на этом ужасном официозе — и цены ему не будет! Повезло, так повезло! Павилос ещё раз мысленно поблагодарил Аакима, умудрившегося определить Эдуарда в его ладонь, и пообещал самому себе при случае одарить своего начальника заранее припасенной бутылкой вина со знаменитых виноградников Александеров — обошедшейся ему в целое состояние. — Я отправил его и его парней прошерстить округу, глядишь, сумеют нарыть что-нибудь интересное. А ты, Серафим, вот что, походи-ка здесь, может, сумеешь обнаружить то, что остальные не заметят, заодно прощупай местное «поле». Понимаю, времени прошло много, но чем бес не шутит! А остальные пусть пока займутся «чернухой».

Павилос на последних словах сморщился, но ничего не поделаешь — приказ.

— Бойцам это не понравится, — осторожно подбирая выражение, заметил плетельщик.

— А им и не должно, — пожал плечами сержант. — Как будто мне это нравится! Но они сделают. Только пусть вначале подробно осмотрят и зафиксируют всё это. Думаю, Патриархат захочет получить полный отчет.

— Еще бы, — тихонько прошептал плетельщик. Кивнув напоследок Дани, он развернулся и отправился прочь.

Гроссмейстер, тем временем, подозвав пару своих «стариков», принялся отдавать им четкие инструкции. Рассыпать ладонь по поляне. Провести полный осмотр места. Зафиксировать в кристаллах-накопителях все обнаруженное, даже самые мелкие детали. А когда с этим будет покончено, произвести… Дани только чудом умудрился не назвать это мародерством… выемку всех вещей, обнаруженных на месте палаточного лагеря и у убитых людей, в том числе и личных, таких, как одежда.

В этот раз он даже порадовался, что не может видеть лица своих парней, видеть отвращение и негодование, исказившее их черты.

Ругая самого себя за излишнюю чувствительность — в конце концов, это не его личная блажь, приказ есть приказ, раз его дали надо выполнять! — он направился прочь от суетящихся конфедератов, приступивших к исполнению его приказов. Приблизившись к противоположному краю поляны, отгороженному небольшой лиственной рощицей, младший сержант Павилос остановился возле тела мужчины, с тонкими светлыми усиками и татуировкой в виде паука на левой щеке. Удостоив оный лишь одним, мимолетным взглядом, он переключил всё внимание на своих людей, рассыпавшихся по поляне в поисках следов, способных пролить свет на произошедшее. Дани, насупившись, следил глазами за мелькающими фигурами в темно-зеленой броне, то и дело ныряющими в лесные заросли или же снующими возле разбросанных безо всякого порядка тел, среди развалин стоянки, и монотонно перекатывал во рту кусочек пропитанного коньяком табака. Со стороны могло показаться, что сержант ни о чем не думает и ничто его не заботит — до того праздным и беспечным был его внешний вид — но на самом деле разум его непрестанно работал, и мысли носились с невообразимой скоростью, взвешивая и сопоставляя обнаруженные факты с теми крохами информации, что удалось вытрясти из официального направления на задание и недомолвок гроссмейстера Сениса. И ещё его мучило странное чувство, что он упускает нечто очень важное. Нет, это не касалось его задания и в то же время странно пересекалось с ним. Что-то очень нехорошее происходило прямо здесь, прямо сейчас. Что-то такое, что он обязан, был понять, предугадать. Так, словно что-то…

Незначительные факты, маленькие нюансы и крошечные детали соединялись и, словно части распутанной головоломки, с громоподобным треском вставали на отведенные места. Дани стремительно повернулся и уставился в глаза трупа, возле которого стоял. Вот то, что не давало ему успокоится всё это время! С застывшего, окоченевшего лица, облепленного мошкарой, на него смотрели абсолютно чистые, не замутненные поволокой смерти ярко-зеленые глаза, каких не бывает у людей.

Воздух с шумом наполнил легкие. «Только бы не опоздать!» — успела проскочить паническая мысль.

Окостеневшие пальцы «мертвеца» впились в ногу сержанта чуть повыше щиколотки с зубодробительной силой и, дернув в сторону, опрокинули его с легкостью урагана, сметающего пух.

Столкновение с землей вышибло из груди весь воздух, набранный для предупреждающего крика, но в нем уже не было необходимости. По всей поляне, внезапно и одновременно ожившие мертвецы поднимались на негнущихся ногах и набрасывались на опешивших людей, заледеневших от испуга.

Самого Павилоса спасли тренированные рефлексы. Оказавшись на земле, он не стал пытаться немедленно встать на ноги, наоборот, — позволил инерции полностью подчинить себе его тело и откатился как можно дальше от ожившего мертвеца. Оказавшись вне пределов досягаемости твари, Дани подогнул под себя ноги и одним плавным движением выпрямился, успев при этом вытащить из-за спины излучатель. Пятясь, сержант выстрелил в наступающее существо и тут же отпрыгнул в сторону, уходя с линии атаки.

Плазменный сгусток насквозь прошил труп, оставив после себя дымящуюся дыру в животе, диаметром с фалангу пальца, и повисший в воздухе смрад сожженной плоти. Выстрел потребовал от гроссмейстера столько энергии, сколько в другое время отняла бы беспрерывная получасовая стрельба, но что самое скверное — он никак не отразился на мертвеце, даже не замедлил его! Тварь наступала, перемещаясь стремительными рывками — по-птичьи резкими и торопливыми. В этих движениях, казалось, напрочь отсутствует последовательность: отдельные части тела действовали в разнобой, сами по себе, не образуя того плавного рисунка, что характерно для любого живого существа. Но, несмотря на это, чудовище было очень резвым, и только многолетние тренировки позволили сержанту избегнуть сулящих смерть объятий твари. Извернувшись и отпрыгнув на несколько шагов влево, он сконцентрировался и послал в мертвеца короткую очередь из трёх плазмоидов, на этот раз метя в грудь, в область сердца — чем Бездна не шутит, может и получится? Ведь должны же быть у этой гадины уязвимые места! Не получилось. Продырявленная, точно дуршлаг грудная клетка с обуглившимися осколками ребер да ещё более нестерпимая вонь — вот и весь результат!

— Так дело не пойдет, — тихонько прошептал Дани, даже не замечая, что начал говорить сам с собой вслух. Он отчетливо понимал: ещё десяток-другой выстрелов — и проклятая пушка выкачает из него столько энергии, что останется только лечь и помереть. Хуже того, гарантии, что этот самый десяток-другой плазменных сгустков доконает мерзкую гадину, не было никаких. Нужно немедленно что-то предпринять, что-то очень действенное, иначе и ему и его людям несдобровать.

Идея, возникшая словно бы из ниоткуда и даже не успевшая как следует оформиться и выразиться в мыслях, подвигла Дани на рискованный и весьма неожиданный поступок. Швырнув свою плазменную пушку в морду наступающей гадине, Павилос снова резко скакнул в сторону и, мгновенно сосредоточившись, послал импульс-команду в спаренный нанитовый преобразователь, чьи формирующие материю элементы крепились на предплечьях обеих рук. Мгновение спустя его правая ладонь, повинуясь подсознательному рефлексу, вбитому многочисленными тренировками ещё в академии, сжалась в кулак, обхватывая проявившуюся рукоять оружия, и тут же ушла вниз под весом непривычной тяжести. Боевая секира стандартной формы — программисты преобразователей вкладывали в свои творенья ограниченный набор форм и типов оружия, так что приходилось довольствоваться имеющимся. Длинная полутораметровая рукоять из облегченной стали, оканчивавшаяся внушительных размеров четырехгранным шипом; хищно изогнутое лезвие, отливающее голубоватым оттенком, широкое и удлиненное. Грязное, неизящное, грубое оружие из древних, диких, позабытых времен.

Перехватив секиру поудобнее и широко расставив ноги, Дани стал выжидать, наблюдая за мертвецом и готовясь нанести свой первый удар.

Конечно, с мечом ему было бы проще, привычнее, ведь не зря он кода-то считался совсем неплохим фехтовальщиком, даже входил в сборную академии… полных пятьдесят лет назад. С тех пор утекло немало песка из часов его жизни, да и, если сказать по правде, последняя его полноконтактная тренировка состоялась лет, эдак, восемь назад, но всё же, ощущая привычную оплетку рукояти, Павилос чувствовал бы себя куда увереннее, нежели сейчас, когда руки сжимали стальное топорище тяжеленной секиры. Только вот та же самая частичка разума, что подсказала ему избавиться от излучателя, настойчиво уверяла: меч не сгодится. Здесь не будет поединка, не будет честного столкновения металла и воли; ни уколы, ни плавные режущие удары не остановят монстра, явившегося из небытия по его душу. Ловкости, требуемой для работы с клинком, не достанет для сражения с существом, которому нипочем любые раны, да и какая ко всем демонам Бездны ловкость, когда на тебе висят пусть и облегченные, но все ж боевые доспехи, тянущие к земле не меньше задницы его собственной женушки. Нет, будь в его распоряжении мономолекулярный резак, вроде тех, что выдают специальным бригадам, — тогда другое дело. С такой штукой можно выступить против кого угодно, и не суть важно, что по уровню потребляемой энергии он ничуть не уступает излучателю. В данных обстоятельствах резак мог бы весьма пригодиться. Одна беда: лёгкие штурмовые ладони на то и легкие, что никакого специального и весьма дорогостоящего оборудования им не полагается. Проще набрать новых людей, чем обеспечить уже имеющихся. Таков расчет Патриархата… мать его!

Подпустив монстра поближе, Дани вскинул секиру и нанес рубящий боковой удар снизу вверх, одновременно делая небольшой шажок назад — подстраховка не случай, если удар не достигнет цели. Но в этот раз удача — точно решив вознаградить его за все те ужасы, что он успел пережить, — сжалилась над сержантом. Тварь инстинктивно вскинула руки в попытке прикрыться, и лезвие топора отсекло левую конечность, чиркнув по правой — раздробило кость, так что бесполезная рука повисла на лоскутках кожи, и вдобавок наискось раскроило нижнюю челюсть, превратив её в трепыхающееся подобие жвал насекомых.

Павилос же, вдохновленный первым успехом, легко перекинул массивное оружие через голову, вывернул руку и нанес плавный, скользящий удар, метя в левую ногу существа.

В этот раз сработать так же чисто не получилось. Тварь успела среагировать, и лезвие лишь самым кончиком прошлось по ноге монстра, но, как оказалось, и этого было достаточно. Благословенная удача направила топор точнехонько в подколенное сухожилье, перерубив его и лишив существо возможности владеть ногой.

Мертвец шлепнулся на земь, подергиваясь, как червяк на крючке. От столкновения с землей его повело, и он перевернулся на живот, подставив беззащитную спину под завершающий удар, который незамедлительно последовал, обезглавив гадину.

— Топоры! Бросьте пушки, вооружайтесь топорами! — проревел Павилос, обращаясь к своим бойцам, вступившим в неравный бой. Хотя уверенности, что хоть кто-нибудь его услышит, не было: слишком далеко он отошел от основной части конфедератов.

Для надежности Дани ещё раз обрушил топор на дергающееся создание, перерубая позвоночный столб внизу поясницы, и, выпрямившись, постарался вникнуть в то, что происходило на поле сражения. Этот эпизод чуть было не стал для него последним в жизни. Новый мертвец, вынырнув из-за деревьев, бесшумно набросился на Дани, и тот лишь в самый последний момент сумел увернуться от широко разведенных рук бестии, готовых заключить его в смертельные объятья.

И снова начался уродливый танец: удар, отскок, ложный выпад, удар, отскок…

Какой-то частичкой невероятно обострившегося зрения — многократно усилившегося от выброса в кровь адреналина и простенького плетения, наброшенной им в мгновение ока на самого себя в краткий период между двумя схватками, — Павилос разглядел в отдалении энергетический всплеск, сопровождавшийся рокочущим звуком и всполохами огня, прокатившимися по поляне, как чудовищные пародии на перекати-поле: это плетельщик Серафим Эдуард вступил в битву. Хотя разглядеть в целом, что происходило на поле боя, Дани не мог: картины сражения мелькали на самом краю сознания, столь быстро, что разум просто не успевал их запечатлевать, а уж о том, чтоб попытаться их осмыслить, разобраться, — и речи не велось! Ведь это было бы всё равно, что пытаться вникнуть в смысл книги, осознать, что в ней содержится, лишь по мельканию бесконечно чередующихся виньеток. Всё внимание сержанта было сосредоточено на ближайшем противнике и на собственном ударе, том самом ударе, что отсрочит смерть ещё на одно мгновенье, что позволит с шумом втянуть сквозь оскаленные зубы ещё один глоток воздуха.

Мертвец, с которым Дани сражался уже несколько минут — а может секунд или столетий, он не взялся бы утверждать, что знает точно, сколько, — подойдя слишком близко, вздрогнул и, запоздало вскинув руки, осел наземь — топор снес ему голову, перерубив шею у самого подбородка. Но времени передохнуть и сориентироваться в происходящем не было: загребая руками воздух и подскакивая словно кузнечик, к нему уже спешил следующий противник, с разорванным дротиками пульсара животом. И вновь круговерть драки, в которой нет ритма и понятной цели, кроме простого выживания, — но разве этого мало?

Удар, отскок, ложный выпад, удар, отскок… снова, снова и снова. Пока хватает сил, пока ноги выдерживают вес тела, а руки удерживают секиру, пока сердце — яростно бьющееся в груди, точно ловчий сокол, посаженный в канареичью клетку, продолжает с бешеной скоростью гнать кровь по венам. Удар, отскок, ложный выпад, удар, отскок… снова, снова и снова!

Дани видел, что к нему пробивается плотно сбитая группа бойцов, со всех сторон окруженная мертвецами, повисшими на них, точно свора псов на израненной серне. Люди падали и скрывались в мелькании окостеневших рук и оскаленных пастей чудовищ один за другим, но оставшиеся, ведомые настырным и неунывающим Чедром, упорно продолжали движение. Бойцы огрызались короткими злыми выпадами, изредка умудряясь повергнуть то одного, то другого монстра, но это мало чем помогало им на нелегком пути вперед, ведь за каждого поверженного врага, отряду приходилось платить двумя собственными жизнями.

Гроссмейстер Павилос отвернулся от Чедра и его бойцов и с остервенением — больше ничего не осталось, даже гнева, — набросился на ближайшего мертвеца, уже четвертого по счету. Какой-то частью разума — ещё не успевшей окончательно отупеть от усталости — он понимал: и Чедр, и его люди обречены, и совершенно не важно, сумеют они добраться до него или нет. Они все обречены. Слишком неравны силы. Будь в его ладони, как и раньше, старые приграничники, этот бой пошел бы совсем по другому сценарию: да, были бы жертвы, да, возможно немалые, но конфедераты всё равно сумели бы одолеть противника. Сейчас же, когда большая часть его людей — новички…

Ведя свою собственную битву, больше походившую на нелепый танец: удар — мимо, отскок, удар, уклонение — с воскресшей тварью, Павилос опять повернулся лицом в сторону основного сражения. Один взгляд, и многоопытный ветеран понял: битва подходит к концу. Ни Чедра, ни его людей уже нет в поле видимости, да и в других местах бой почти стих. Только у дальней оконечности этой проклятой поляны заметно некое шевеление. Видимо, там ещё оставались люди, ведущие неравный бой. Но скоро и он стихнет…

Удар секиры, косой, не очень четкий, какой-то смазанный, сделанный скорее в надежде отсрочить неизбежное, чем в попытке действительно зацепить атакующую тварь, принес неожиданный результат. Оступившись, монстр утратил равновесие, и Дани, несмотря на чудовищную усталость, сумел воспользоваться подходящим моментом. Крякнув с натуги, гроссмейстер взмахнул топором, и хищно изогнутое лезвие с треском впечаталось в башку мертвеца, расколов верхнюю часть черепа.

Тварь на мгновение замерла, а затем рухнула наземь, точно подрубленное деревце, — даже конвульсий не последовало. Дани тяжело вздохнул и, зажмурив глаза, потряс головой, разгоняя дрожащее марево, застилавшее взор. Как же он устал! Наверное, не было ничего в его жизни, чего он желал бы с большей силой, чем сейчас, — отдыха. Пусть небольшого, всего чуть-чуть…

Ударная волна, не очень мощная, но вполне достаточная, чтоб повергнуть с ног истощенного человека, обрушилась на Павилоса, швырнув его, точно слепого котенка, вниз. «А вот теперь точно всё!» — отрешенно и с каким-то даже облегчением подумал младший сержант, поднимаясь с земли.

Вероятно, последним из его людей пал плетельщик Серафим Эдуард — Дани очень хорошо осознал этот факт: ударная волна — результат чудовищной силы энергетического всплеска и последовавшего за ним взрыва, унесшего с собой не только самого плетельщика, но и большинство мертвецов, трудно было не ощутить даже с другого конца поляны. Видимо, Эдуард, до конца оставаясь верен «Кодексу Кэльвина», в последние минуты жизни постарался отвлечь на себя как можно больше оживших мертвецов, давая тем самым шанс другим конам, а когда понял, что ни отступать, ни сражаться больше не сможет, прибег к «Вентрагку» — финальному аккорду песни Кэльвина. Вот только его самопожертвование мало что дало бойцам ладони: к тому времени все они уже были мертвы. Но этот прощальный жест плетельщика оказал неоценимую помощь Дани Павилосу — единственному, кто ещё оставался в живых. Лишь два мертвеца сумели пережить взрыв, всего двое против одного воина-конфедерата. И, возможно, не будь Дани столь истощен, он смог бы выиграть сражение. Но, увы, вернуть растраченные за время боя силы невозможно, оставалось смириться и ждать…

Два мертвеца на негнущихся ногах приближались к шатающемуся от усталости человеку, обходя его с двух сторон, вознамерясь взять в клещи. У того, что был слева, отсутствовала часть руки и голова клонилась набок из-за оторванного плазменным сгустком куска шеи, из которой сочилась темная, загустевшая масса, некогда бывшая кровью. «Правый» мертвец не имел видимых повреждений, но двигался как-то странно даже для ожившего трупа — медленно и чуть ли не вприскочку.

Дани стоял, устало оперевшись на секиру. Силы его были на исходе, и он отчетливо понимал: мгновения жизни, отпущенные ему Вселенной — истекают. Выстоять против двух столь слабо уязвимых противников не выйдет. Нет, просто стоять в ожидании смерти он не собирался, только не он! Еще несколько мгновений, ещё чуть-чуть, пара глотков воздуха, ещё капелька времени, проведенная в тщетной попытке вдохнуть в собственное изможденное тело немного сил, — и он соберется. Вновь поднимет секиру и, уподобившись своим далеким предкам, бросится в битву, подбадривая себя утробным ревом, заглушающим страх и отчаянное желание выжить. Ещё чуть-чуть, всего один вздох…

Голова ближайшего мертвеца дернулась и взорвалась фейерверком кровавых ошметков. Удар десятков крошечных дротиков, превративший грудь в месиво, отбросил чудовище на несколько метров назад. Вторая тварь, повернувшись на свист пульсаров, не успела ничего предпринять: слитный залп трех стволов разорвал в клочья всю верхнюю часть туловища монстра, забрызгав при этом сержанта Павилоса с ног до головы кровью и заляпав кусочками подгнивающей плоти.

— О Бездна, Дани, что здесь случилось? — Толик Китен — разведчик, отосланный в рейд, незадолго до того как начался весь этот кошмар, и о существовании которого сержант успел напрочь позабыть, — всё ещё держа пульсар перед собой и водя дулом из стороны в сторону, осторожно приближался к Павилосу. Карим и Виттек — третий чтец — разделились и настороженно двинулись в противоположные стороны, стараясь сохранять спокойствие, что им, многоопытным бойцам, почти удалось. — Ты слышишь меня, Дани? Кто это был? Где остальные? Что вообще происходит?

Сержант Павилос повернул к разведчику лицо, сплошь покрытое кровью, так что лишь застывшие глаза загнанного зверя выделялись на этой окаменевшей маске смерти и выдавали в нем живого человека.

— Что случилось? — голос был тихим и сиплым, но спокойным, таким спокойным, что Толик начал всерьёз беспокоиться за состояние рассудка своего начальника. — Что случилось?

Павилос внезапно весь словно обмяк. Его плечи опустились, спина ссутулилась, из раскрывшихся ладоней выпала секира, но, так и не упав наземь, растворилась: нано-элементы, образовавшие её материю, лишившись соприкосновения с плотью своего владельца, немедленно развоплотились и вернулись в накопители.

— Огонь и Тьма, Толик, я понятия не имею, что случилось!

Колени гроссмейстера подогнулись, и он опустился на землю — силы разом покинули его.

— Я не знаю… — он поднял руки и закрыл ладонями лицо, словно пытаясь этим детским жестом скрыться от обступившего его со всех сторон кошмара. — Не знаю…

Только невероятное усилие воли и долгие годы самоконтроля позволили ему не впасть в оцепенение или, что ещё хуже, не зайтись в приступе истерического хохота, вызванного невероятным облегчением, испытанным оттого, что всё кончилось, что он больше не один, что…

Среди всего этого дерьма: гибели его «стариков», отличных ребят со многими из которых он был знаком не один десяток лет; восставших мертвецов, разрывавших в клочья его подчиненных, большинство из которых он толком не успел запомнить даже по именам; предстоящего возвращения и неминуемо последующего допроса; ночных кошмаров, которые, как он предчувствовал, ещё долго будут его преследовать, и всего остального, случившегося и ещё только предстоящего, было только одно светлое пятнышко и заключалось он в том…

…что лично он, захудалый отпрыск великого рода, младший сержант легкой штурмовой «ладони», Дани Павилос лэйн Соломон, — выжил. Выжил и, несмотря ни на что, сумеет увидеть ещё один закат. Только это его и радовало.

* * *

В девяноста семи милях к северо-востоку от поляны Мууша, на расстоянии всего одного дневного перехода от городка Валлена, эфирец Кассель вскочил на ноги и, издав негромкий волувсхлип-полувскрик, замертво рухнул на землю возле костерка, у которого он то ли медитировал, то ли дремал на протяжении целого часа… С того самого момента, когда гроссмейстер Павилос и его люди вступили на злополучную поляну…

Глава 9

Нечестивая сделка

Выбирая между шагом в Бездну и шагом в пропасть — выбирай пропасть. Кто знает, возможно, ты научишься летать?

По легенде, эти слова были высечены на камне в камере смертников Крайнскальма, Рексом Аугусто де Ниар-Кайлески, — первым конфедератом подвергнутым «Каре».

За минувшие дни Безымянный успел полюбить этот старый тенистый парк, наполненный запахами прошлогодней палой листвы и молодой зелени. Не очень ухоженный, с непомерно разросшимися кустами можжевельника и северного лавра меж деревьями, чей мягкий пряный аромат так успокаивал, он чем-то неуловимо походил на древнюю родовую усадьбу, где царил уютный беспорядок и царствовала чарующая полутьма, прячущаяся по углам, полутьма — умиротворяющая душу и волнующая воображение. В этом парке не было того эстетического совершенства, что присутствовал в каждой детали, каждой веточке и листке невероятно древних садов и парков филиалов — тех, что были сотворены последними дрианидами, перед тем как эта раса окончательно вымерла. Нет, здесь не ощущалось того подавляющего великолепия и завораживающей гармонии, совершенства формы и утонченности деталей, что присутствовала в дрианидмиариях. Зато здесь чувствовалась жизнь — не застывшее великолепие мраморного изваяния, а жизнь, пусть бесхитростная и незамысловатая, но такая близкая и понятная, что от простого осознания этого щемило сердце.

Ранними вечерам здесь можно было встретить чинно гуляющих под пристальными взглядами стариков, расположившихся на скамейках, парочки молодых влюблённых или нетерпеливого юношу, прячущегося за могучим стволом древесного великана и поджидающего с замиранием сердца свою ветреную возлюбленную. Заливистый птичий щебет и шепот листьев, будто неумолчный разговор, обращенный природой к самой себе; неспешная, медлительная беседа седых мудрецов, склонившихся над доской «великой игры» и степенно передвигающих фигурки; беспричинный и радостный детский смех, оглашающий всё вокруг раскатистыми переливами, — всему находилось место под сенью старого парка, вся и всё чувствовали себя в нём как дома.

Прохаживаясь по тенистым аллеям под аккомпанемент шороха палой листвы или отдыхая на скамейке, овеваемой мягкими, как рука возлюбленной, прикосновениями трепещущего ветерка, Безымянный мог так легко позабыть о тревогах и проблемах, царящих за пределами парка. Позабыть о стремительно летящем времени, о деньгах, исчезающих не менее резво, о всевозможных мелочах, так сильно отравляющих нам жизнь. Даже о Легионерах, подстерегающем на улицах Штормскальма…

Хотя нет. Эта тревога никогда не оставляла его до конца; подспудно, исподволь присутствуя в мыслях, она беспокоила, как рокот далёкой лавины, незримой громадой камня, готового обрушиться в любой момент, давила на его плечи, заставляя пригибаться к земле. Пусть не физически, пусть только в мыслях, но она угнетала.

Безымянный боялся и совершенно не стыдился своего страха, ведь только глупцы полагают, что страх равнозначен слабости и потому достоин презрения. Глупцы, которые, как правило, недолго коптят мир своим никчемным присутствием. Безымянный глупцом не был и потому боялся, ведь помимо всего прочего Легион был известен своей просто-таки звериной ненавистью ко всему, что входит вразрез с писаными законами и порядками, в особенности же это относилось к таким, как он, сам отщепенцам. Допрос с пристрастием, исполненный поистине с изуверскими изощрениями, — вот что ожидало его, буде Легион обнаружит его присутствие в одном с ним городе. И это при самом благоприятном исходе… Разумеется также, что, в случае чего, на помощь официальных властей Штормскальма, как и на заступничество Конфедерации, рассчитывать не приходилось: не станут они из-за отверженного портить отношения с Легионом. Не станут рисковать. И это также не улучшало его настроения.

Легион… воплощенный ужас и легендарное могущество былой Конфедерации! Легион… сумевший возродить знания и навыки, утраченные филиалами за века, минувшие со времен падения Золотого Города. Формально такого объединения конов даже не существовало, но в действительности они являлись чуть ли не независимым блоком, агрессивным, невероятно жестоким и не подчиняющимся никому, кроме своих собственных, глубоко законспирированных вождей — если они у них вообще были — даже Верховным Патриархам — блоком. Весьма малочисленные (ведь найти добровольцев на вступление — ввиду постоянно курсировавших слухов о весьма малоприятных подробностях их жизни — было не так-то легко), крайне замкнутые, консервативные, отвергающие любые, самые мало-мальски отличные от использовавшихся в старину технологии и практики, Легион, тем не менее, являлись грозной силой, с которой приходилось считаться.

Настолько грозной, что Верховным Патриархам пришлось пойти на ряд уступок, которые привели к подписанию так называемой «Конвенции Серого Пламени» — договора, по которому, в частности, Легион имел возможность призывать в свои ряды любого конфедерата без права оного оспорить решение. Этот пункт получил название «Диктат Призыва», и многие коны боялись его больше, чем направления в Тартр. Ради справедливости стоит сказать, что сам Легион не злоупотреблял теми возможностями, что предоставила ему Конвенция, в том числе это же относилось и к призыву в свои ряды новичков, хотя как происходил сам набор и какими критериями пользовались эмиссары Легиона для отбора неофитов, — оставалось неизвестным. Среди вновь приобщенных были как успешные, опытные конфедераты, сумевшие доказать своё мастерство на выбранном поприще и ставшие всеми признанными специалистами, так и совершенно безвестные коны, только-только вступившие в ряды братства; выходцы из древних родов и полукровки, не способные насчитать в своей родословной даже пары поколений благородных предков, связанных узами с Конфедерацией; стражи и чтецы, плетельщики и следящие — в выборе Легиона, казалось, напрочь отсутствовала логика. Любой кон мог однажды проснуться и обнаружить, что на него пал выбор неведомых Отцов Легиона. Только ваятели и криптографы были защищены от подобной участи. Неведомо почему, но Легион никогда не призывал в свои ряды представителей этих двух каст. Их, да ещё целителей, к которым относился с непонятным презрением, возможно, потому, что среди исцеляющих всегда было много женщин, а отношение Легиона к женщинам было однозначным и предельно жестким, об этом достаточно красноречиво свидетельствовал тот факт, что ни один их адепт не был женат и не имел детей.

Также, в соответствии с Конвенцией, в каждом филиале — за исключением разве что Донерианского, как и во многом другом, весьма отличающегося от прочих, — имелись две-три цитадели, полностью подчиненные Легиону вход в которые обычным конам был заказан даже наместники и гонцы Верховных Патриархов не решались переступать порог этих мрачных твердынь. Обычно те располагались в глухих, труднодоступных уголках приграничных регионов или же в пустынных местах, где редко появлялись посторонние и куда было практически невозможно добраться по земле.

О том, что творилось за высокими стенами этих цитаделей — оплетенных невероятным количеством ограждающих форм и боевой вязи, — приходилось только гадать и довольствоваться весьма противоречивыми, а зачастую и вовсе невероятными слухами. Истина была никому не известна, кроме самих Легионеров.

Возможно, нечто о происходящем там знали патриархи, они о многом знали, но, как и обычно, не считали нужным делиться своими знаниями с другими. Вероятно, кое о чем догадывались высокие ваятели: по крайней мере, в частных беседах, касающихся Легионеров многие из них упоминали о некоем коконе пустоты, окутывающем этих воинов и связывающем их на глубинном уровне в некую единую форму. Но наверняка этого не знал никто. Легион надежно оберегал свои тайны от любопытствующих.

Неудивительно, что в созданных условиях тотальной секретности и замкнутости Легион не пользовался особой популярностью в филиалах. Был страх — грозные адепты Легиона, убийцы с пустыми, застывшими глазами, безмолвные, способные на всё — они вселяли ужас одним присутствием. Была ненависть — безгранично жестокие даже в сравнении с конами и полуживыми, не ведающие пощады ни к детям, ни к старикам, изощрённые изуверы, предпочитающие пытки всем остальным способам получения информации. Было почтение — великие воины, не ведающие страха и сомнений, не отступающие, не терпящие поражений. Даже зависть была, ведь Легион обладал столь великими познаниями в плетении, что многие представители этой касты из филиалов локти кусали с досады, видя шедевры посвященных Легиона, о которых сами они могли только мечтать. Было всё, кроме уважения, Но Легиону этого и не требовалось. Ему было всё равно, как и людям, составлявшим его войско. Всё, что им было нужно, — повиновение. И они его добивались. Любыми способами, любыми методами, любой ценой…

«Мертвец не спорит», — вот каким мог бы быть девиз этой группы.

Стоило ли удивляться тому, что Безымянный боялся? Как и всякий разумный человек, он знал: есть страхи, с которыми надо бороться, а есть такие, с которыми лучше никогда не сталкиваться. Потому-то он и следовал совету Влада, стараясь покидать хоттол, в котором остановился, как можно реже. Исключением оставались ежедневные посещения парка. Он не сильно рассчитывал на скорый ответ неведомых людей, выбравших столь странный способ связи, как изумруд, оставленный в Портальных Вратах. Но, всё же повинуясь условиям договора, каждый день, после полудня, он совершал положенный променад.

Так было и сегодня. Неспешно прогулявшись по аллеям, он приблизился к арке и, окинув безразличным взглядом ставшую уже привычной картину, внезапно замер на месте от неожиданности. Изумруд отсутствовал! Со всем тщанием, со всем сосредоточением, доступным ему, Безымянный обследовал чуть ли не всё строение сверху донизу, хотя совершенно отчетливо помнил место, где ещё накануне поблескивали грани драгоценного камня. Все оказалось тщетно. Значит, время встречи определилось — сегодня! Конечно, существовала крохотная вероятность, что изумруд был обнаружен и попросту стянут кем-то посторонним. Но в подобное верилось слабо.

Оттого-то Безымянный и сидел сиднем на выщербленной скамейке неподалеку от Портальных Врат на протяжении уже двух часов и, глядя на растущие тени, заполняющие всё вокруг, перебирал в уме возможные варианты развития событий. Ничего утешительного в голову не приходило. С одной стороны, столь скорый выход нанимателя на связь говорил о его или её несомненной заинтересованности, с другой, по словам Гаргарона, прошло уже полгода, с тех пор как заказ был размещен, и раз за всё это время не нашлось подходящего кандидата…

Безымянный так и не понял, откуда появился этот странный человек, с круглым, открытым лицом, доходящими до плеч огненно-рыжими волосами и бледно-голубыми, рыскающими по сторонам в поисках возможной опасности глазами. Он был облачен в свободные одежды — то висевшие на нем мешком, то раздувавшиеся чуть не вдвое под порывами ветра, — всевозможных оттенков зеленого от яркого, цвета только что взошедшей травы, до грязно-бурого, почти коричневого. Высокие мягкие сапоги, доходившие до середины икр незнакомца, оплетала странная сеть из слабо мерцающего серебристого с голубоватым отливом металла, ладони скрывали широкие перчатки, перевязанные тонкими полосками серой ткани на запястьях. Нелепейшее сие одеяние дополняла широкополая шляпа с обвисшими полями и нашейный сетчатый платок.

Он вышел из-за ствола высоченного ясеня, росшего неподалёку от врат с противоположной — от расположившегося на скамье Безымянного — части парка, и, приблизившись к арке, настороженно остановился, продолжая стрелять глазами по сторонам, лишь изредка мельком пробегаясь по фигуре сидящего человека.

«Следящий», испустив невнятную, но мощную энергетическую волну, смолк на полутоне — подобного ещё не случалось, и Александер даже не смог разобраться, что означает этот сигнал. С уверенностью можно было утверждать лишь отсутствие непосредственной угрозы — что, учитывая обстоятельства, уже немало.

Неспешно, дабы не вызывать подозрений, Безымянный поднялся со скамьи и, стараясь двигаться как можно медленнее, подступил к Портальным Вратам. Рыжеволосый незнакомец перестал напряженно оглядываться и сосредоточил всё внимание на приближающемся человеке. И продолжил свое безмолвное созерцание, по тяжести и весомости взгляда сравнимое с горой, даже когда тот остановился. Молчание затягивалось, беспокойный взор беспрестанно пробегался по фигуре Безымянного снизу-вверх и обратно, точно сканируя.

— Вы, тот, кто назначил здесь встречу? За вами следили? — такими были его первые слова, разрушившие тишину. Вот так, без уверток и прямо в лоб. Ни приветствия, ни знакомства, ни наводящих вопросов.

Голос у вновь прибывшего был хрипловатым, с придыханием, словно ему было трудно или неудобно говорить, как будто в горле что-то застряло и мешало правильно произносить слова и расставлять ударения. Вдобавок в речи незнакомца звучал странный, ни на что не похожий акцент, коверкающий слова зачастую до полной их неузнаваемости, и, лишь напрягая слух изо всех сил, его собеседнику удалось разобраться в услышанном.

— Разумеется, — скупо улыбнувшись, ответил Безымянный. Мысленно же он чуть не вопил от переливающегося через край всего разумного изумления и потрясения. После разговора с Темным он ожидал от этой встречи многого, но подобного не мог себе даже представить! — Штормскальм ныне весьма взбудоражен, и ни один человек не остается без присмотра.

— Это хорошо, — удовлетворенно проговорил незнакомец, слегка покивав, но настороженность не покинула его.

— Хорошо, что за мной следят или что я это заметил? — решил сыграть в игру, предложенную незнакомцем, Безымянный.

— Хорошо, что вы это признали и не попытались скрыть или же отрицать очевидного, — ни на мгновенье не смутившись, отозвался тот. Определенно, в игру намеков и скрытых смыслов незнакомец играл очень хорошо. — Это говорит о вас, как о человеке благоразумном и рассудительном.

Безымянный кивнул, принимая комплимент, но сам не ответил, ещё не решив до конца, как себя вести с незнакомцем.

— Прежде чем мы приступим к переговорам, мне необходимо провести осмотр, дабы убедиться, что вы не несете на себе следящих устройств, — монотонной скороговоркой произнес рыжеволосый, отчего его акцент стал ещё более явным.

— Да пожалуйста, — пожав плечами, легко согласился Безымянный, после того как сумел разобраться в смысле произнесенного. — Только если вас так беспокоит возможность слежения, хочу заметить, что мнемонический надзор…

— Пусть это вас не тревожит, — очень неприятно улыбнувшись, отозвался незнакомец. — Наши методы учитывают весь спектр возможных угроз.

С этими словами он извлек из кармана небольшую продолговатую коробочку, серого цвета, с тремя сквозными отверстиями для пальцев по центру и небольшой кристаллической экранной панелью, мерцающей красным — с внутренней стороны. От удивления Безымянный невольно подался назад — рыжеволосый в который раз сумел его изрядно удивить.

— Вам совершенно не о чем беспокоиться. Это абсолютно безвредно, — неверно оценив реакцию собеседника, поспешил успокоить того незнакомец. — Данный аппарат всего лишь…

— Детектор Поля, — справившись с удивлением, перебил его Александер. — Тени и Дьяволы! Откуда он у вас? Это же совершенно уникальная вещь. Если Конфедерация узнает, что вы украли один из их…

— Мы ничего не крали! — теперь пришла очередь незнакомца перебивать собеседника. Он чуть раздраженно встряхнул головой, но лицо оставалось бесстрастным, было видно, что ему неприятно обвинение в воровстве, но он крепко держал эмоции под контролем. — Кроме того, этот прибор не совсем то, что вы сказали. Да, он сканирует Поле, но помимо этого он способен обнаруживать информационные и мнемонические следящие сети и отслеживать направление вплоть до их источника.

Детектор тем временем выпустил с боков два небольших отростка, меж которыми тут же замелькали зеленые искры. Множество искр. Воздух вокруг прибора задрожал и словно бы уплотнился, Безымянный почувствовал, как сквозь него проходит волна насыщенной инфоформами энергии — ощущение было такое, словно ты погружаешься в воду, ледяную и не очень чистую воду. Не самое приятное ощущение, но оно прошло довольно скоро. Тихий урчащий звук оповестил о завершении сканирования. Усики-энергоманипуляторы втянулись в корпус.

— Ну, вот и всё, — удовлетворенно произнес рыжеволосый, снимая детектор, отключая и запихивая его обратно в карман. — Тест подтвердил, что вы совершенно чисты — если можно так выразиться. Теперь мы готовы приступить к более конкретному разговору. Только, если позволите, сперва мне было бы любопытно выяснить: откуда вы узнали, что это сканер Поля? Такими инструментами владеет только Конфедерация, и они, как вы правильно заметили, весьма редки. Где же вам довелось лицезреть его?

— Сам пользовался подобным. Он входил, мой индивидуальный набор, — Безымянный ожидал бурной реакции на свои слова, ведь не каждый же день его собеседник ведет беседы с конами. Но отклика не последовало, как и расспросов, а потому через некоторое время он посчитал себя обязанным дать пояснения. — Я служил в элитной ладони. Тактические штурмовые операции, зачистки внутренних территорий. Разумеется, это было давно, до того как я… вынужден был оставить службу.

Вот так откровенность! Но он не собирался вдаваться в подробности своей жизни, тем более что его собеседник и сам не спешил с откровениями. Но всё же какая-то информация о прошлом возможного кандидата необходима, без неё в любом случае не обойтись, так отчего бы и не выдать её в том объеме, в каковом сам посчитаешь нужным?

— Вы изгнанник? — рыжеволосый впервые проявил хоть какое-то подобие эмоций. Тень удивления скользнула по его лицу и замерла в глазах. — Любопытно… На подобное мы, говоря откровенно, не рассчитывали.

— Это проблема? — настороженно спросил Безымянный, не будучи уверенным, чего можно ожидать от этого субъекта.

Человек хмыкнул и отрицательно покачал головой.

— Не проблема, скорее неожиданность. Впрочем, не могу сказать, что данное обстоятельство является определяющим. С другой стороны, вы, как я понимаю, перенесли «Кару»?..

Он вопросительно склонил голову и, лишь дождавшись кивка Безымянного, продолжил:

— А вот это лучше, чем что-либо иное, говорит в вашу пользу. Но чтобы вынести более полное суждение о вашей пригодности, будьте любезны ответить на следующий вопрос: какова ваша специализация? Понимаете ли, я спрашиваю не из праздного любопытства. Дело в том, что для планируемого мероприятия потребуется человек весьма специфических навыков. К примеру, страж — несмотря на всё наше почтение к представителям этой профессии — вряд ли окажется в силу особенностей своей подготовки и уже сложившихся привычек способным справиться с поставленной задачей. Другое дело — плетельщик или чтец… — недоговоренный вопрос повис в воздухе.

— Я был чтецом, — натянуто ответил Безымянный, теряясь в догадках. Плетельщик или чтец — ну и запросы у этого парня! Стражи им, видите ли, не подходят! Ещё бы ваятеля потребовал …

— Очень хорошо, — удовлетворенно пробормотал рыжеволосый. — С подобным послужным списком вы, без сомнения, являетесь весьма ценным… кандидатом.

«Инструментом», — чуть было не поправил его Александер, буквально расслышавший это слово в мыслях рыжеволосого.

— Ну а теперь, я полагаю, самое время для ваших вопросов.

— Для начала мне бы хотелось разрешить вопрос с оплатой, — старый трюк. Попытка прощупать собеседника, вывести его из себя: ведь известно, что нет ничего более раздражающего, чем упоминание денег в самом начале деловой беседы. Только на этот раз ничего не вышло. Рыжеволосый как будто читал мысли… А может, и в самом деле читал?

— Вы уверены, что именно этот вопрос занимает вас в первую очередь? — чуть улыбнувшись одними уголками губ, спросил он. — Или вас больше интересует моя реакция?

— Туше, — развел руками Безымянный, рассмеявшись.

— Понимаю, — вмиг отбросив веселость, словно ненужную тряпицу, проговорил незнакомец. — Ваше собственное поведение и реакция — предсказуемы и легко просчитываемы. И всё же я отвечу на ваш вопрос. Первый вопрос — требует ответа, — снова почти неприметная улыбка, не касающаяся глаз. — Оплата, гарантируемая по итогу выполнения задания, составляет — в пересчете на денежные единицы Конфедерации — сумму, равную четыремстам тысячам патеров…

— Прошу прощения?.. — от размера озвученной суммы Александеру стало по-настоящему неуютно. Что ж такое они замыслили, раз готовы уплатить деньги, на которые вполне можно прикупить собственный замок? Или они попросту не собираются выполнять свои обязательства?..

— … каковая будет предоставлена исполнителю в виде наличных в золоте, либо драгоценных камнях, или же перечислена на личный счет в любом отделении Банковского Союза. Возможны и иные формы оплаты, обсуждение которых мы можем произвести в любое удобное для вас время.

— …я не ослышался насчет суммы… — словно спор немого с глухим. Сложно было сказать, расслышал ли Безымянный последнюю фразу рыжеволосого.

— Теперь, что касается самой миссии, — не удостоив собеседника ответом, продолжил рыжеволосый так, словно его и не перебивали. — В силу целого ряда причин, о которых я не имею ни малейшего желания распространяться, подробная информация о целях и методах выполнения задания станет доступна вам лишь в случае безоговорочного согласия с нашими условиями, а также после прохождения вами ещё одного дополнительного… испытания.

— Детали которого вы, разумеется, также не вправе разглашать? — ехидно поинтересовался Безымянный, пришедший в себя от удивления.

Рыжеволосый с преувеличенной печалью развел руками.

— По поводу испытания я могу и даже обязан сказать вам следующее: оно опасно. Очень опасно и вполне может завершиться для вас фатально. Но лишь в случае прохождения оного вы получите доступ ко всей информации и целях миссии, доступных нам самим.

— Знаете, — после весьма продолжительного молчания проговорил Безымянный, невольно улыбнувшись, — весь этот наш разговор выходит каким-то очень странным. Вам самим так не кажется? Мы играем в загадки и детские шарады, пытаясь обставить друг друга, точно мальчишки, выясняющие, кто из нас самый хитрый. К чему всё это? Складывается ощущение, что вы совершенно не заинтересованы в результате этого вашего таинственного дела и только ищете повод отказать очередному кандидату на это ваше «неведомо что»!

Рыжеволосый яростно затряс головой.

— О, вот тут вы ошибаетесь! Мы крайне заинтересованы в выполнении нашего заказа. Можно даже сказать — жизненно заинтересованы! Только это нам и важно, только это имеет значение. Потому-то нам и нет дела до того времени, что придется ждать подходящего человека! Нам важен результат! Мы уже отклонили нескольких кандидатов. Трое прошедших предварительный отбор — провалились на завершающем испытании. Но мы не торопимся, нет! Нам нужен лишь один — тот, кто сумеет выполнить возложенную на его плечи миссию. Второго шанса не представится ещё очень долго, а скорее всего — вообще не представится! Мы не можем и не станем рисковать, вы понимаете?

— Понимаю.

Безымянный сложил руки на груди и задумчиво уставился на темнеющую громаду каменной арки. Он действительно начал кое-что понимать. Вернее — догадываться. Нет, не разговор, состоявший из недосказанных намеков, навел его на те смутные предположения, что роились в голове, точно растревоженный улей. Дело было в другом. В самом его собеседнике! Странно, Безымянный отчетливо ощущал силовые линии, оплетающие весь этот парк, каждое дерево, куст, даже листик, но человек, стоявший перед ним казалось, был напрочь лишен той части Единства, что называется жизнью. Пятно непроницаемой тьмы! Грязная клякса, дыра в ничто на фоне бьющей во все стороны и пульсирующей радостью бытия энергии Созидания. За свою жизнь он ни разу не встречался ни с чем подобным — хотя ему довелось сводить куда более близкое знакомство, чем хотелось, с самыми невероятными тварями — но даже «выпивающие» Тартра не выглядели и не ощущались настолько чуждыми этому миру, настолько иными. Да, ему ещё ни разу не приходилось встречаться с созданиями, подобными стоящему перед ним, — и за это надо будет всенепременно возблагодарить Предков при следующем обращении. Но что-то в глубине души, некие невнятные голоса, шепчущие о чем-то давно забытом на самой грани восприятия, предупреждали его, взывая не столько к памяти, сколько к… Наверное, он и сам не смог бы сказать, к какой именно части его разума обращались эти неведомые голоса. Да и были ли они в действительности? Нет, всего лишь фантом знания, точно боль в отсутствующей конечности, — вот чем являлись голоса. Эхом несуществующей памяти о неведомом.

Но именно их неумолчный шепот подсказал ему задать собеседнику вопрос, на который он никогда не решился бы самостоятельно и при других обстоятельствах:

— Вы техник? — Безымянный сумел произнести это презренное слово очень спокойно, почти безразлично.

Невероятно, но это нелепое предположение не вызвало у его собеседника никакой внешней реакции! Ни гнева, ни испуга… Рыжеволосый лишь с искренним любопытством уставился собеседнику в глаза. Больше никакого отклика на это чудовищное оскорбление, на это страшное предположение не последовало. Долгая тишина — словно грязно-масляная клякса, разлившаяся по поверхности воды. Казалось, даже ветер стих, и птичьи трели угасли в безмолвии.

— А что, если и так? — прервав застывшее, точно болотная муть, молчание, откликнулся он целую вечность спустя. — Разве это что-либо изменит?

Сердце человека, стукнув невпопад, ухнуло вниз. Незнакомец не дал прямого ответа, но даже прозрачного — как чугунная болванка — намека было достаточно. Вот она, «неизвестность» Нима. Воистину, Тьма и Неизвестность в одной бутылке — словно прогорклое пиво и прокисшее вино, разлагающиеся в желудке!

Техники… Безымянному, как и большинству простых конфедератов, мало что было известно об этих… Людях? Существах? Чудовищах? Даже такой, казалось бы простенький вопрос, как определение их видовой принадлежности, не был до конца разрешен. Да и не интересовала эта тема никого, кроме храмовников, ведь считалось, что техники оказались полностью истреблены около полутора сотен лет назад. Некогда жившие по всей Терре, они были объявлены вне закона разом во всех филиалах. Созванный одновременно с «Диктатом Осуждения» Восемнадцатый Поход Священного Гнева продолжался всего одиннадцать дней, но и этого хватило, дабы в корне истребить всех техников и разрушить их лаборатории. Вместе с гибелью последнего представителя этого сообщества возникло и негласное табу — какими именно причинами было вызвано подобное решение, Безымянный не знал, но именно в те времена Конфедерация, обычно весьма склонная к доведению до сведенья всех и каждого информации об одержанных победах, ввела в обращение новый изустный постулат, гласивший: «Побежденный не заслуживает памяти». С тех пор о техниках попросту забыли или постарались забыть, и даже их имя осталось лишь в исторических летописях храмовников, в распространенных повсеместно сквернословиях, вроде: «подлый, как техник» или «уродлив, как техник», да в фигурках «Великой Игры». Вот и вся информация, что сохранилась в память об этих… существах. Хотя нет, не совсем, было ещё одно — что упоминалось практически в каждой легенде. Самое главное — то, что послужило причиной падения этих существ! Техники не были живыми. В самом прямом смысле этого слова.

Разумными и, возможно, даже одушевленными машинами — вот кем являлись эти твари. Высокоразвитые, невероятно умные, расчетливые, но всё равно неживые. Всего лишь механизм, машина, автомат… техник! Так гласили легенды.

— Ты понимаешь, что мне следовало бы убить тебя прямо сейчас? — очень тихо спросил Безымянный. Он не угрожал, в его словах не было даже намёка на ожесточение.

Техник пожал плечами, словно данный вопрос нисколько его не заботил.

— Моя жизнь не имеет значения, — равнодушно проговорил он, и было очевидно: не лжет! — Важна лишь цель. И если уж я заговорил об этом… Вы не лжете, не изворачиваетесь, не бежите в страхе, не пытаетесь напасть… Вы подходите нам, изгнанник. Полагаю, вы можете оказаться именно тем, кто нам нужен. Если вы согласны принять наше предложение — отправляемся в путь.

Вот так разговор получался! Безымянный мысленно даже восхитился этой неколебимой решительностью существа. Осознавать собственную обреченность, знать, что любой, самый незначительный шаг может обернуться смертью — и то, если сильно повезет, — и всё равно действовать, невзирая ни на что. Видимо, их цель действительно значила очень много, и это, в свою очередь, обещало дополнительные прибыли. Но она же сулила также и неизмеримо большие опасности.

— Мне нужно время, — задумчиво проговорил Безымянный, уставившись немигающим взглядом в лицо техника, точно в маску укутанное в обступающие его вечерние тени. — Я должен подумать.

— У вас нет времени, — бесстрастно возразил тот. — Как я уже сказал: мы не можем рисковать. Вы либо соглашаетесь, либо нет. Здесь и сейчас. Иного не дано.

— Хорошо, — помолчав немного, ответил человек. — Но я прошу лишь несколько минут, Согласитесь, учитывая все обстоятельства — это немногое…

Не дожидаясь ответа, Безымянный демонстративно повернулся к технику спиной и направился к скамье, отделенной от портальных врат, под сенью которых происходил разговор, всего лишь тремя десятками шагов. Приблизившись, он опустился на каменное сиденье, успевшее порядком остыть и, сгорбившись, облокотившись о колени, уткнулся подбородком в сведенные вместе ладони. Мысли и чувства находились в редкостном диссонансе. Разум кричал — откажись! Эмоции, та часть бессознательного, которой он привык доверять куда больше, чем собственному «я», настойчиво твердили: соглашайся! Как жаль, что не было рядом Саги — старый хитрец наверняка сумел бы дать так нужный ему совет… после того как пришел бы в себя от приступа неудержимого хохота. Да, старика, без сомнения, наверняка позабавили б терзания молодого Александера. Но Саги жил в Тартре, оставался только…

— Ноби, — тихонько, так, чтобы не быть услышанным техником, позвал Безымянный бесёнка. Но ответа не последовало. Человек некоторое время подождал, а затем повторил призыв. — Ноби, вылезай. Мне надо с тобой обсудить…

— Мне страшно! — крохотная мордочка выглянула из-под скамьи, испуганно хлопая ресницами. Дрожащие пальчики вцепились в край каменного сиденья и часто-часто перебирали по шероховатой поверхности в нервическом тике. — Не соглашайся! Это страшное существо, очень страшно. Я таких никогда не видел — жалостно взмолился бесенок. — Он очень плохой. В нем нет жизни, совсем нет! Он…

— Помнится, совсем недавно ты собирался обворовать его, — насмешливо заметил человек.

— Он страшный. Неправильный весь. С таким нельзя заключать никаких договоров! — Ноби проигнорировал слова Безымянного и продолжил свой монолог, даже не замечая ироничной улыбки человека. Бесенок всегда умел примечать только то, что интересовало его, напрочь презревая всё остальное. — Давай уйдем отсюда. Мы ведь ему ничего не обещали, ничего не должны! Ну кто он нам? Давай вернемся в город. Тихий уютный город, вкусная еда… Давай вернемся… Твой брат, тот, забавный, он нам поможет как-нибудь устроиться и…

Безымянный перестал слушать жалобный скулеж приятеля, поняв, что толковых речей от того не дождаться. С Ноби так всегда! Стоит запахнуть жареным — и природная трусость бесов тут же выплывает не первый план. Правда, стоит этому самому «жареному» захрустеть на зубах, бесенок невероятным образом преображается. Но пока до этого далеко — хныканье и бесконечная череда жалоб, вот и всё, на что можно рассчитывать. Значит, приходится полагаться только на себя.

Решение оформилось внезапно, как нередко случается, когда все силы и душевные и физические направлены на его поиск. Неявное, не облеченное в мысль, не имеющее логической обоснованности и всё же твердое.

— Я согласен, — прошептал Безымянный. Он легко поднялся и, приблизившись к технику, замершему неподалеку от портальных врат спиной к человеку, повторил уже более отчетливо: — Согласен.

— Это радует, — холодно, словно его ни в малейшей степени не интересовал ответ, заявил рыжеволосый, поворачиваясь. — Отправляемся немедленно.

— То есть как — немедленно? — искренне изумился Безымянный. — Я полагал, мы заночуем в городе. Уже темнеет…

— Это невозможно, — всё столь же бесстрастно, как и прежде заявил техник. — Я уже неоднократно заявлял вам и повторю вновь: мы не можем рисковать. Несмотря на отсутствие у вас следящих устройств, возможность того, что вы провокатор, остаётся весьма высокой, так что мы не можем позволить вам вернуться в город и, возможно, связаться со своими истинными нанимателями. Посему наше немедленное выступление не подлежит обсуждению.

— Это уже граничит с паранойей, — раздраженно пробормотал Безымянный, одарив техника гневным взглядом.

В ответ тот безучастно покачал головой и возразил:

— Сия, как вы изволили выразиться, «паранойя» — возможно, единственное, что позволило нам выжить в прошлом и продолжать жить сейчас. Так что доступный вам выбор предельно прост: либо вы немедленно отправляетесь со мной, либо мы расходимся и уже никогда не встречаемся. Всё максимально определенно. Хочу сообщить также, что в дальнейшем вы будете лишены подобной возможности выбора.

Безымянный наконец понял, что подспудно тревожило его всё это время, не давало ему покоя, как навязчивая мелодия. Голос существа. Наконец-то человек осознал, что напоминал ему тембр голоса собеседника: рокот плазменного сгустка боевого излучателя — монотонный, бесстрастный, пустой. Голос смертельно опасной машины… каковой, собственно, и являлся техник. И всё же… Он не мог объяснить, но с самого начала, когда ещё только Гаргарон упомянул об этом контракте, что-то в нем отозвалось на предложение, и даже сейчас, стоя лицом к лицу с этим ожившим кошмаром прошлого, он ощущал у себя в душе отзвуки этого чувства, своеобразного зова. И он настоятельно требовал: соглашайся!

— Хорошо, — после долгого колебания сказал Безымянный, подчиняясь неведомой силе, толкавшей его во «тьму и неизвестность» Нима. — Немедленно, значит, немедленно.

«Мудрого — судьба ведет, глупого — тащит», — постарался успокоить он собственный разум, оправдать решение. Но в сердце своем понимал: только что был вынесен окончательный приговор его судьбе. Тот, другой путь, что был доступен ему совсем недавно, бесповоротно канул в небытие. Выбор превратился в рок.

Глава 10

Поле Милосердия

Вечность рассудит нас. А если и она не сможет — пусть это сделает Бездна!

Последние слова Котара из клана Оди, сказанные перед ритуальным самоубийством на стене павшей крепости Оди. Из запрещенной «Песни Героев».

Четыре, самое большее пять миль — вот и всё, что удалось одолеть Безымянному и его загадочному спутнику этим вечером, прежде чем безлунная ночь окончательно скрыла очертания окрестностей. Хорошо хоть, что к моменту, когда растущие тени слились с подкравшейся темнотой, старый Предвратный лес с его непомерно разросшимися деревьями, окруженными паутиной переплетавшихся ветвей, остался позади: Александер не очень любил путешествовать в лесах ночью, хотя всеми силами избегал признаваться даже самому себе в этой недостойной слабости. Двигались путешественники преимущественно к югу, изредка сворачивая на запад. Без дороги: старый тракт, вильнув влево на восток, петляя, направился к Хайланкару — монастырю-бестиарию, бывшему древним приютом Рыцарей Храма, и городу Самр — известному поставщику всяких редкостей, доставляемых из Запределья, — находящемуся под защитой семьдесят восьмой цитадели. Они же следовали извилистым путем, уверенно прокладываемым техником, сквозь нехоженое пространство приграничных земель.

Вскоре после того как они выбрались из-под сени деревьев, ночь в неизреченной милости своей стерла очертания форм окружающих предметов, оставив лишь дремучие, непроглядные тени, игравшие с разумом в опасную и чарующую игру обманов. Позади путников, не на таком уж и отдалении, споря по яркости со звездами, сияющими в небесах, вспыхнули огни городских стен Штормскальма, безошибочно узнаваемые по голубовато-белесому прерывистому сиянию — это шары-светлячки, повинуясь воле своих владельцев, пустились в бесконечное ночное путешествие. Эти же самые огоньки настойчиво уверяли ночных гуляк, что путь, пройденный ими, не столь велик и не стоило бы им отправляться в дорогу, поддавшись неразумным своим устремлениям, — по крайней мере, Безымянный именно так воспринял для себя роль мигающих огоньков.

Запнувшись в четвертый раз — теперь, на выползшем наружу переплетенье неведомых корневищ, мокрых и осклизлых, — он вполголоса выругался и ещё сильнее замедлил шаг, пристально вглядываясь под ноги и одновременно стараясь окончательно не потерять из виду своего стремительно вышагивающего спутника. Плетенье, способствующее виденью и ориентированию в темноте — столь часто выручавшее его в Тартре, — слабо помогало в путешествии через поросшие разнотравьем крутые холмы и кочковатые луга, чередующиеся с редкими плешивыми перелесками. В здешних буераках и при свете дня переломать себе ноги ничего не стоило! Техника же, который в самом начале пути соизволил таки представиться и назвать своё имя — Ви`ател Сикуро, — проблемы со зрением, по-видимому, не беспокоили совершенно. Во всяком случае, он ни разу не сбавил шага, не остановился в поисках ориентира. Двигаясь размеренно и уверенно, он легко прокладывал путь в кромешной темноте, обходя препятствия с грацией танцора, полагаясь — то ли на особенности зрения, недоступные Безымянному, то ли на память: кто знает, сколько таких же вот путешествий доводилось ему совершать прежде! — то ли ещё, одна Бездна знает — на какое неведомое чувство! Наверное, Александер даже искренне позавидовал бы этой тихой и твердой уверенности техника: он всегда умел ценить таланты и способности других, умел отдавать им должное, — если б не глухое недовольство, нараставшее в нем с каждой минутой и грозившее в самое ближайшее время перерасти в открытое раздражение. Не самое лучшее состояние для начала долгого совместного пути!

— Ночлег. Здесь, — коротко бросил внезапно остановившийся Ви`ател.

Безымянный устало огляделся по сторонам. Ночевке предстояло пройти с внешней от сияющей в отдалении громады Штормскальма стороны куцей березовой рощицы. В виду огромного — насколько можно было разглядеть в темноте — поля, поросшего невысокой ещё пшеницей, колеблемой, точно морская гладь — волнами, тихими дуновеньями южного ветерка.

— Стоило из-за такого короткого перехода уходить из города на ночь глядя, — сердито пробурчал себе под нос Безымянный, опускаясь прямо на землю и с трудом не позволяя охватившему его облегчению вырваться наружу.

Он был зол и даже не пытался таить своего дурного расположения духа. Ещё бы! Мало того, что техник настоял на этом дурацком вечернем переходе, хотя провести ещё одну ночку в хоттоле у Ингтара оказалось бы совсем не лишним, тем более в преддверии долгого — а он нимало не сомневался, что дорога предстоит дальняя: ведь не станут же техники, в самом деле, селиться по соседству с цитаделями конов, — пути. Заодно там же, в хоттоле, вполне можно было бы разжиться необходимыми в дороге припасами. Однако Ви`ател настаивал, и, говоря откровенно, Безымянный отнюдь не винил его за излишнюю осторожность, потому он не обиделся и не возмутился, когда техник, равнодушно пожав плечами, оставил его желчный протест без внимания. Но вот то, что Ви`ател не позволил ему вернуться в город за собственными его, Безымянного, вещами, пусть и весьма немногочисленными и скромными, но, тем не менее, составлявшими определенную ценность, по крайней мере для него самого — вот это уже был явный перегиб! Собственно, всё его имущество — за исключением одежды, старой, замызганной и потертой, той, что была на нем ещё в Тартре и успела срастись с ним, став чуть ли не второй кожей, да дешевенького, устаревшего нанитового преобразователя, имеющего в своей матрице едва ли полтора десятка инфоформ, — осталось в шкафу скромной чердачной комнатушки хоттола. Остался бесхозно висеть на вешалке новенький, ни разу не надеванный полный комплект одежды из уплотненной кожи с прокладкой, прошитой частой сетью нитей из алмазной паутины. И, что самое огорчительное, на нижней полке того же шкафа лежал отличный, пусть и далеко не новый мономолекулярный резак, с коротким, в полторы ладони, лезвием, выменянный в оружейном газэне на превосходнейший хрустальный накопитель для гражданских излучателей. Жалко…

— Мы, кажется, уже обсудили этот вопрос, — весьма недружелюбно отозвался техник, одарив спутника холодным взглядом исподлобья. — Так что я не вижу смысла возвращаться к этой теме, тем более что вы приняли все наши условия добровольно, и…

— А что мы станем есть в дороге, мы тоже обсудили? — весьма саркастично поинтересовался Безымянный, не дав технику договорить. — Что-то я не приметил у вас запаса провизии. Хотя вы, возможно, и в силах обходиться без пищи, но лично я не эфф и не техник! Питаться одним воздухом и смутными намеками — не приучен…

Он развел руки в жесте насмешливого самоуничижения, а голос его буквально сочился жгучим ехидством, но техник словно бы и не заметил злой иронии человека. Его ответ был спокоен и бесстрастен:

— К завтрашнему полудню мы окажемся ввиду небольшого поселения, именуемого «Черная пихта», и там вы вполне сможете обзавестись всем необходимым.

Мысленно выругавшись от одолевшего его внезапного раздражения, Безымянный негромко хмыкнул, но промолчал, посчитав за лучшее не вступать в дальнейший спор. Устроив себе некое подобие ложа из вороха наполовину сопревшей палой листвы и накинутого поверх плаща, Безымянный улегся на эту импровизированную кровать и, повернувшись спиной к спутнику, приказал себе спать, хотя на голодный желудок этот приказ было не так легко исполнить.

Ночевка прошла вполне себе спокойно, хотя человек уснул далеко не сразу, да и во сне беспрестанно ворочался и просыпался от вполне понятного чувства неопределенности и тревоги. Но утро он, тем не менее, встретил в весьма бодром и даже умиротворенном расположении духа, разбуженный Ви`ателом задолго до рассвета: техник, как выяснилось впоследствии, не ложился вовсе, несколько минут проведенных в некоем подобии медитативного транса, позволили ему восполнить запас сил не хуже, чем здоровый восьмичасовой сон — обычному человеку.

Отправились в путь немедленно, сопровождаемые аккомпанементом жалобных стенаний Ноби — который соизволил-таки появиться и проделать часть утреннего перехода вместе с хозяином, — безостановочно жаловавшегося на свою горемычную судьбинушку и вечное недоедание, превратившее его чуть ли не в скелет. В конце концов, наглые придирки беса вывели из себя даже невозмутимого техника. Он, правда, смолчал, но поглядывать на плывущего в воздухе за плечом Безымянного бесенка стал весьма недружелюбно. Оттого Ноби, чьё отношение к технику за прошедшее время совершенно не изменилось, счел за лучшее потихоньку исчезнуть, скрывшись в своем родном закутке «сплайса». Ближе к полудню путники, как и обещал накануне Ви`ател, вышли к хлипкой околице небольшого поселения в пять-шесть десятков домов, покосившихся и обшарпанных. Навстречу им пока они шли по грязным улицам, попалось от силы с полдюжины местных, в основном детей в растрепанной и залатанной одежонке.

Хоттола, даже самого затрапезного, в поселении не было, пришлось довольствоваться немудрящими радостями грязного и обшарпанного каффа, насквозь пропахшего ароматами прокисшего пива и ещё чего-то куда менее приятного. Примостившись за столиком, выглядящим чуть менее грязным, чем остальные, они наскоро перекусили заказанной техником снедью. Безымянный старательно игнорировал содержание, и вкусовые качества поглощаемой пищи, стремясь поскорее наполнить желудок и не особенно задумываться при этом — чем именно. Ви`ател же к еде не прикоснулся вовсе, лишь для вида поковырял ложкой в своей миске и отставил её в сторону, поджидая, когда его спутник насытится. Долго ждать не пришлось. Покончив с трапезой, Безымянный направился к хозяину заведения — тощему, неприятного вида субъекту, с нечистой кожей, — одержимый твердым намерением запастись провизией в дорогу. К счастью техник без возражений согласился оплатить все издержки и даже предложил спутнику не стесняться в средствах. После непродолжительного, но ожесточенного торга Александер сумел в должной мере оценить весь юмор сделанного Ви`ателом щедрого предложения! Выбора в каффе, при всем желании и возможности покупателей, не было как такового. Поселение бедствовало — результат продолжительных зимних заморозков, нередких для этих мест, — и с трудом сводило концы с концами. Так что даже те немногие припасы, каковыми каффален согласен был поделиться с путешественниками за огромные, по любым меркам, деньги, оказались до прискорбия скромными. Кусок копченого окорока с чесноком — окаменевший почище двух дюжин полосок сушеного мяса неизвестного происхождения; каравай черного хлеба, увесистый, фунтов на восемь; десяток проросших луковиц. Вот, собственно, и весь прибыток. Ну и ещё старый, потрепанный кожаный баул, в котором и предстояло нести приобретенную снедь.

Расплатившись за покупки, путники немедленно отправились в дорогу. Ви`ател, с самого утра не сказавший и пары фраз, продолжал хранить молчание, нисколько, впрочем, не тяготившее его спутника: Безымянный и сам никогда не отличался великой словоохотливостью, хотя и молчуном не был. Потому, не отвлекаемый досужей болтовней, он сосредоточил все свое внимание на дороге, ставшей, после того как они сошли с разбитого деревенского тракта, зеркальным отражением вчерашней: те же самые непролазные буераки!

За весь второй день совместного путешествия или, как прозвал его Безымянный — мытарства, Ви`ател всего раз обратился к спутнику напрямую по собственному почину. Да и то разговор вышел весьма странным, если не сказать большего!

— Я обратил внимание, что ваш шаг несколько длиннее моего собственного, — без предисловий и вступлений заговорил вдруг техник, когда день уже изрядно перевалил за середину.

— И что? — удивленно поинтересовался Безымянный, искренне недоумевая, к чему это Ви`ател завел столь странный разговор. — Это вполне понятно: ведь я выше.

— У меня к вам небольшая просьба, — искоса поглядывая на него, сказал техник после недолгой заминки. — Не могли бы вы соразмерять свой шаг с моим? Уверяю вас, — заметив потрясенное выражение на лице человека, поспешил оправдаться он, — я обращаюсь с этой просьбой отнюдь не из-за праздного желания. Сейчас мне неудобно, да и не желательно открывать вам все… всё значение этой просьбы, но поверьте: она не напрасна.

Безымянный пожал плечами. Более бессмысленного обращения он не мог себе и представить. Впрочем, он замедлил шаг и постарался приспособиться к манере ходьбы спутника: в конце концов, Ви`ател — его наниматель, и, если он желает двигаться синхронно… что ж, это не так уж и трудно.

Ближе к вечеру техник чуть снизил скорость и принялся внимательнее оглядывать окрестности в поисках подходящего для ночевки места, каковое и было обнаружено в зарослях терновника и черемухи, имевших небольшой просвет, выводящий к крохотному закутку, свободному от окружавших его кустов. Это ночь прошла почти точно так же, как и предыдущая, за исключением того что Безымянный и Ноби не остались без ужина. Наступивший за ними день также мало чем отличался от вчерашнего. Как и следующий. Дорога без конца, дорога в никуда, в неизвестность…

Все дни знакомства Безымянный присматривался к технику, тщательно анализировал короткие, малоинформативные фразы, что тот бросал время от времени, пытался изучить поле, окружавшее щуплую фигурку существа. Результаты наблюдений, сформировавшиеся в некую общую картину к исходу шестых суток, преизрядно его удивили и ещё больше насторожили. Главным оказался неожиданный вывод, что странное отсутствие каких-либо проявлений энергии Бытия является для техника не естественным состоянием, а, скорее, неким подобием защитного кокона, скрывающего за непроницаемой тьмой пустоты… Он так и не смог в полной мере заглянуть за этот покров, но даже того, что он рассмотрел, оказалось достаточно: искривленные, необычные, но всё же вполне «человеческие» энергетические потоки. Такого просто не могло быть! Все хроники утверждали, что техники всего лишь машины, а у машин по определению нет и не может быть свойственных живым существам энергоконтуров. Ещё одна тайна. Он решил пока не говорить спутнику о своих подозрениях и дождаться более подходящего момента.

Ви`ател вел их извилистым, как след змеи, путем, петляющим то к востоку, то к западу но, тем не менее, в основе своей не меняющимся и лежащим на юг. В коренные земли филиала Валентиниана. Безымянный возвращался домой… И хотя до центральных регионов было всё ещё далеко, влияние приграничья ощущалось всё слабее, сменяясь обыденной, мирной картиной ничем не тревожимой жизни, пусть и лишенной человеческого присутствия.

Поход их завершился на девятый день со времени выхода из Штормскальма, и произошло это совершенно внезапно. Ви`ател ни словом, ни жестом не предупредил Безымянного, что они приближаются к цели перехода, вместо этого, когда до полудня оставалось около часа, он просто замер на месте посреди странного, довольно большого поля:

— Вот мы и пришли, — провозгласил он, остановившись возле нескольких округлых, словно бы обкатанных водой, валунов в рост человека, образовывавших некую обособленную группу, как бы отгороженную от остального пространства своим внешним видом и нелепой формой. Он довольно покивал головой сам себе и, разведя руки в жесте гостеприимного хозяина встречающего долгожданного гостя на пороге дома, провозгласил: — Пришли!

Безымянный, насупившись, огляделся по сторонам: искривленные, изуродованные деревья с перекрученными, будто старческие суставы, ветвями; клочковатая, низенькая трава, разбросанная чахлым, беспорядочно-пестрым ковром на истерзанном и перепаханном покрывале буро-коричневой земли с бегущими в разные стороны паутинками-нитями непонятных, бледно-серебристых прожилок; выщербленные, покрытые частыми корявыми оспинами камни, словно бы от нечего делать разбросанные и вдавленные в почву в самых, казалось бы, неподходящих местах. Такой же самый пейзаж сопровождал путников на протяжении всего нынешнего перехода, да и вчерашний, надо заметить, не сильно от него отличался, разве что уродство было не столь очевидным и бросающимся в глаза.

Вздохнув, Безымянный обратил взор на техника и, с трудом сдерживая рвущееся наружу раздражение, поинтересовался:

— Пришли. Осталось понять куда?

— О, это весьма любопытное место! — загадочно улыбнувшись уголками губ, провозгласил техник. — Место утраченной памяти и забытых мифов. Сакральное, в некотором роде, место. Здесь тесно переплелись прошлое — далекое и не очень — и настоящее. Даже будущее пустило сюда глубокие корни! Будущее, возможное пока лишь как надежда, мечта о вероятности, к каковой стремишься всем сердцем, всей душой… и в которой отказывает себе разум, вынужденный ограничивать себя жестокими рамками в тщетной попытке избежать пагубных реалий окружающей действительности.

Александер помолчал некоторое время, ожидая дальнейших пояснений. Но их не последовало. Отчаявшись получить хоть какие-то дополнительные сведенья, он выругался сквозь плотно сжатые зубы и задал технику вопрос, который тот, очевидно, ждал:

— И что же это за место такое? — бесцветным тоном выдавил он.

Как же он устал от этой бесконечной игры полунамеков и скрытых смыслов. Устал до нервного зуда, до зубовного скрежета! Нет бы просто сказать, куда они, к демонам, приперлись и чего техникам от него, в конце-то концов, надо! Куда там! Как он ни пытался, как ни бился, стремясь разговорить Ви`атела и вытащить из него хоть какую-то информацию о цели предстоящей миссии, — всё оказалось тщетно! Проклятый техник или попросту отмалчивался, или отговаривался бессмысленными словами, или, вот как сейчас, загадочно улыбался, будто посмеиваясь про себя над скудоумием и недогадливостью спутника.

— Легенда! — вздев кверху палец, нараспев проговорил техник. — Грустная для одних, позабытая за ненадобностью — для других.

Безымянный никогда не отличался взрывным характером, как большинство его родичей, никогда не склонен был к немотивированному злу: ни в силу природных своих наклонностей, ни в меру обретенного опыта. Трудная жизнь, исполненная опасностей, печальный опыт прошлого с его болью, потерями и тоской, мудрость, обретенная в череде тяжких испытаний, — всё это выковало из него человека, не способного в угоду собственным эмоциям на поступок, противный разуму и тому кодексу чести, что он сам для себя выработал. Вот только за последние дни этот самый кодекс уже дважды подвергался преизрядному испытанию, проверке на прочность. Впервые это произошло, когда он, бросившись, точно несмышленый юнец, в омут неведомой авантюры с головой, согласился на работу, предложенную техниками, не выяснив о ней ничего совершенно.

Второй случай произошел только что. Безымянный не считал себя человеком, способным на хладнокровное, предумышленное убийство. Да, ему, разумеется, приходилось убивать, в том числе и людей, и происходило это куда чаще, чем хотелось бы. Но даже казнь Сарги — этого полоумного маньяка, державшего в страхе несколько поселений в Запределье, — не являлась убийством как таковым. Там был поединок, схватка не на жизнь, а на смерть — но не убийство! Так что никогда, ни разу до сего мгновенья не возникало у Александера желания отнять жизнь у существа просто по той причине, что оно его безумно раздражало! Но сейчас он был всего в одном крохотном шажке, от того чтобы наброситься на Ви`атела — желательно сзади! — и попросту удушить его, выдавить то подобие жизни, что он имел.

Вероятно, техник как-то почувствовал настроение своего спутника, хотя тот ни единым жестом или словом не выдал бушевавших в нем эмоций. А может, ему самому надоела игра? Как бы то ни было, он отбросил прочь свой менторско-игривый тон и сказал:

— Когда завершился Восемнадцатый Поход Священного Гнева, твои предки согнали на это поле тех немногих техников, что ещё оставались в живых. Горстка изувеченных, истерзанных пытками и лишеньями, сломанных и разбитых узников — их и было-то не больше шести сотен! — в окружении тысяч конфедератов, закованных в экзоброню, сияющую на солнце, подобно звездам в безлунной тьме! Величественное зрелище вышло, надо полагать! Парад по всем правилам…

Техник зашелся в беззвучном смехе, но лицо его отражало отнюдь не веселье. В лице его, в каждой черточке обычно бесстрастной маски поселилось ныне только одно чувство, глубокое и необъятное, как сама Бездна, — ненависть! Жгучая, испепеляющая, беспощадная ненависть. Глядя в это искаженное лицо, Безымянный уже не в первый раз усомнился в собственном выборе и подумал: а не ловушка ли всё это? Хотя для каких целей она могла понадобиться техникам — он не представлял, что отнюдь не означало отсутствие таковой цели. Одно можно было утверждать с очевидностью: месть здесь ни при чем. Не того полета птица он сам, чтоб ради него устраивать весь этот спектакль.

Но на всякий случай он отступил на несколько шагов назад и приготовил пару парализующих информационных форм. Он даже начал окружать себя коконом энергетических потоков — чем бес не шутит, глядишь, прямо сейчас придется вступить в бой.

— Поле Милосердия… так называется это место! — Ви`ател, казалось, не заметил перемены, произошедшей в его спутнике, не различил его тревоги. Техник продолжил свой рассказ как ни в чем не бывало! — Поле Милосердия… твои предки действительно верили, в большинстве своем, что даруют моим предшественникам великую милость победителей — избавление от страданий! Забавно… — снова беспричинный, озлобленный смех, больше походящий на плач. — Ирония заключалась в том, что как раз здесь, на этом самом месте, располагается одна из самых больших лабораторий моего народа. Потаённая, сокрытая, заброшенная…

— Возможно, оттого Конфедерация и выбрала это место? — предположил Безымянный, стараясь разговором отсрочить момент неизбежного, как казалось ему, нападения.

Техник развернулся лицом к человеку, и взгляд его вновь вернул прежнее, осмысленное и даже в некотором роде умиротворенное выражение.

— Нет! — категорично заявил он. — Никогда Конфедерация не ведала об этом месте. Оно было покинуто задолго до тех времен, как наш народ подвергся гонению.

— В застенках «вопрошающих» очень хорошо умеют развязывать даже самые неразговорчивые языки, — усмехнувшись, возразил Безымянный. Он немного помолчал, а затем добавил: — Особенно, самые неразговорчивые. Мнемоники «алых» — спецы своего дела, и они способны вытянуть из любого сознания все, что им нужно.

Ви`ател равнодушно пожал плечами, словно и не было давешней, необузданной вспышки гнева.

— Не в этом случае, — весьма безмятежно проговорил он. — Как я уже сказал, «Кротовая нора» — так называется эта лаборатория — была покинута своими создателями очень давно. Техники, обитавшие в этом месте, оставили его около двух тысяч лет назад, сами же — бесследно сгинули. Где и когда — неизвестно. С тех пор и до момента, как мой клан обнаружил и заново открыл лабораторию, она находилась в глубокой консервации, окруженная защитным вакуумным куполом. Никто не знал о ней. Никто даже не подозревал о её существовании! Мы сами обнаружили её лишь недавно и при весьма необычных обстоятельствах, не оставляющих сомнений, что для всего остального мира её существование — тайна. Всего пять лет назад она находилась в замороженном состоянии.

Безымянный отвел взгляд от лица техника и, сощурив глаза от нестерпимо блестевших в металлических прожилках солнечных бликов, уставился на истерзанную землю. Еще одна тайна — будь и она, и все прочие секреты техников неладны! Он решил не спрашивать, не интересоваться этой новой загадкой. Он утомился от бесконечного напряжения, беспрерывной готовности к… неизвестности. Усевшись на ближайший, нагретый солнцем камень, он потупился и погрузился в угрюмое молчание.

Неподалеку, из-под нависающего над неприметной ямкой камня, выбралась крохотная изумрудно-зеленая ящерка, с коричневым спиралевидным узором на спинке. Её глаза-бусинки, безостановочно моргая в опасливом сосредоточении, остановились на сидящем человеке, решая: является ли он угрозой. Безымянный не шевелился. Его потертый, выцветший за долгие годы плащ висел мертвой, неколеблемой грудой тряпья, придавая его тощей фигуре сходство с каменным изваянием. Успокоившись, зверек стремительно порскнул прочь, отправившись по своим делам, быстро-быстро перебирая крохотными четырехпалыми лапками. Вот так же и он сам, подумалось Безымянному, точь-в-точь как эта ящерица: суетится, бегает, прячется, а стоит остановиться — появляется страх. Страх, что его обнаружат, поймают, выследят, затравят. Вечная настороженность, неспособность расслабиться, успокоиться — как же они угнетали. Только сейчас он понял, что уподобился зверю, что стремление выжить постепенно стирало его человеческий образ, превращая некогда живое лицо в омертвевшую маску. Да, инстинкт самосохранения помогал, оттачивал сноровку — но отнимал чувства, давал силы — но забирал эмоции. Он видел то, во что превращается. Там, в Тартре. Видел людей, бесстрастных и холодных убийц, с пустыми глазами как у Легионеров. Таким был Вархид — лишь перед самой смертью сумевший обрести себя былого. Таким был Кадо-стрелок — вся жизнь которого свелась к беспрестанной погоне за новой жертвой. Таким был Коротышка Чин — для которого гнев и ярость заменили все остальные чувства, превратив его в совершеннейшую и беспощадную машину смерти. Неужели же и ему, потомку древнего рода Александеров, уготована подобная же участь? «Земля Проклятых не кара и не судьба, Тартр — это кровь твоей души», — так говорили исконные обитатели тех мест. «Он забирает всё и ничего не предлагает взамен», — добавляли те, кому уготовано коротать свой век в Запределье, во искупление грехов.

— И к чему вы всё это рассказываете? — с трудом прервав цепочку безрадостных рассуждений, обратился к технику Безымянный.

— К тому, что… Видите ли, Конфедерация ведь действительно уничтожила всех техников, всех до последнего.

— Не понимаю, а это-то при чем здесь? Весь этот бессмысленный… — Безымянный смолк на полуслове. Мгновение потребовалось ему, дабы в полной мере осознать весь смысл сказанного. — Погоди-ка… Если всех техников перебили… То кто же ты тогда такой, Бездна поглоти твою Душу!

— Я техник, — просто сказал Ви`ател, чем привел своего спутника в ещё большее недоумение и раздражение.

Он последовал примеру Безымянного и примостился на ближайшем окатыше, легко подогнув под себя ногу.

— Полагаю, мне следует объясниться чуть более… детально, — проговорил Ви`ател, уставившись в землю.

— Да уж, не помешает! — немедленно откликнулся Безымянный, и трудно было разобраться, чего в его словах больше — любопытства или раздражения.

Техник, казалось, не расслышал его. Он сидел, всё так же сутулясь и склонив голову на грудь, на лице отпечаталось выражение глубочайшей озабоченности и концентрации на чем-то доступном лишь ему самому. У ног его играли в пятнашки крошечные облачка пыли, пробужденные к жизни невесомыми порывами ветерка. Пыль была сероватая, маслянистая, словно пепел погребальных костров, на которых истлела надежда.

— Как же это сложно, — едва слышно прошептал он, обращаясь, скорее, к самому себе, нежели к собеседнику.

Он тяжело вздохнул и поморщился:

— Вольно или невольно, но мне придется повести свой рассказ издалека. После полного уничтожения древних техников и разгрома их лабораторий Конфедерация утратила всякий интерес к ним. Множество архивных документов: исследовательских, исторических, личных, целые тома и разрозненные листки, кристаллы-хроникеры и мнемо-импланты — всё это оказалось никому не нужным хламом. К чему хранить, зачем оберегать и изучать жалких немых свидетелей истребленного народа, его наследие? Так, вероятно, думали простые коны. Патриархи же стремились похоронить под нагромождением лжи самую память о ненавистных смутьянах, дерзнувших бросить вызов могущественным владыкам мира, осмелиться на непослушание…

— Что ты хочешь этим сказать? — настороженно спросил Безымянный, расслышавший в словах техника неприкрытый намек на некую тайну, стоявшую за решением Патриархатов, тайну, приведшую к «Диктату Осуждения». Впрочем, он и сам уже начал догадываться, что официальная позиция Конфедерации имеет весьма слабое отношение к истинной причине, стоящей за гонениями на техников.

— Лишь то, что уже сказано, — задумчиво ответил Ви`ател. — Те, древние техники, позволили себе то, чего до них не позволял себе никто. Даже выступление Акватикуса было частью внутренних разборок внутри Конфедерации. Техники же, никогда не являвшиеся частью целого, тем не менее осмелились выступить против этого целого. Они отказались подчиняться прямому, недвусмысленному приказанию. Видите ли, народ техников всегда был связан некими тайными узами с Конфедерацией. Не спрашивайте меня, что это были за узы или как они возникли, — я не смогу дать вам ответ, наше поколение не ведает этого. Слишком много секретов прошлого утеряно в огне войн или погребено под спудом тайны в недрах патриарших архивов. Скажу лишь, что связь эта была подобна поводку, прикрепленному к ошейнику, стягивающему горло. Чьё горло — полагаю, нет смысла уточнять?

Безымянный молча кивнул. Пояснений точно не требовалось. Он только спросил:

— А что это был за приказ, который ваши предки отказались выполнять?

Ви`ател потупился, и на лице его проступило странное выражение. Смущение — вот что больше всего соответствовало этой гримасе.

— Вам не понравится мой ответ, — с заметным колебанием ответил он. — Возможно, было бы лучше оставить всё, как есть, и не вдаваться в подробности?

— Я ведь уже не кон, — усмехнувшись, возразил Безымянный. — Так что ваш ответ, каким бы он ни был, навряд ли заденет мои чувства.

— Я бы не был столь уверен, — с сомнением в голосе отозвался техник после минутного колебания. — Впрочем, если вы настаиваете, я отвечу. Всё началось с битвы у стен Хартуша. Вам знакома эта история?

— Трагедия Хартуша? — Безымянный прикрыл глаза и ожесточенно потер лоб, словно пытаясь этим незамысловатым жестом пробудить собственные воспоминания. — Помнится, это была очередная попытка Конфедерации отбить часть территорий Акватикуса, попытка, закончившаяся очередной же катастрофой. Я не помню подробностей, — честно признался он. — Вроде бы там что-то приключилось с первым атакующим валом, но детали…

Он замолчал, и просто пожал плечами, признаваясь в собственном незнании.

— Эта битва произошла за четыре года до объявления «Диктата». Сто девяносто восемь лет назад, в первый день летнего Солнцестояния, объединенные войска филиалов Катека, Джайрека, Дамадара и Саируса одновременно атаковали восемнадцать островов, входящих в архипелаг Поэнато, — приступил к рассказу Ви`ател, и голос его снова обрел ставшую уже привычной менторскую сухость. От былых эмоций не осталось и следа. — Поэнато, как вам известно, — это крайняя северо-восточная часть территорий Акватикуса, клином врезающаяся во владения Дамадары, — настоящая заноза, по мнению Конфедерации! Основной удар был направлен на крупнейший остров архипелага — Поэн, и город Хартуш — столицу всего региона. Тактика конов была простой и изящной: отвлекающий удар воздушных симбиотов, направленный не столько на уничтожение, сколь на отвлечение «гарпий» и недопущение их участия в основных боевых действиях; высадка десанта — тяжелые штурмовые отряды, словно приливная волна, хлынули на берег Поэнта, оцепляя его, готовя плацдарм для высадки основных войск; затем, вслед за штурмовиками, стали выгружаться остальные: ваятели, боевые плетельщики, элитные штурмовые части — все те, кому, по замыслам Верховных Патриархов, предстояло довершать разгром обреченного города, зачищать его от непокорных. Последними на берег сошли те, кто должен был стать передовым атакующим кулаком и возглавить штурм — хельмы…

— Погодите, — Безымянный поднял руку в останавливающем жесте, он на мгновение сморщился, пытаясь ухватить тень воспоминания, навеянного рассказом техника, а затем внезапно хлопнул себя ладонью по бедру и, довольно кивнув, воскликнул: — Кажется, я припомнил, что там произошло! Чендары не сошли на берег вместе со своими зверюшками, а остались на судах филиалов, — как и большинство простых конов, Безымянный на дух не переносил чендаров, полагая последних трусами, прячущимися за спинами своих боевых форм. — С ними они и отправились на дно, когда гарпии, отбившись от симбиотов, атаковали флот.

Он довольно усмехнулся, представив себе удивление, недоумение и страх чендаров, пробуждающихся от глубокого транса и обнаруживающих себя сидящими по горло в воде. Да, прежние привычки упрямо оставались с ним, и впитанные с молоком матери представления и обычаи не спешили покидать его, несмотря ни на что.

— Не совсем так, — Ви`ател демонстративно разгладил складки на брюках и кашлянул, прочищая горло. — Действительно, чендары не сошли на берег вместе с остальными. Они остались на корабле, носившем имя «Сафрона». В глубине трюма, в самой защищенной части этого судна, для них было оборудовано огромное помещение, откуда они могли свободно управлять своими формами и вести их в бой, сами находясь при этом в полной безопасности. Восемьсот чендаров, собранных в одном месте, — прелюбопытное, надо полагать, было зрелище! — одновременно впав в транс, возглавили штурм Хартуша. Могучие хельмы прорывали защитную вязь укреплений, собственными телами вскрывали стены города, и, даже погибая и рассыпаясь в прах, они несли смерть обороняющимся, а на смену павшим подходили всё новые и новые формы, обретавшие разум и жизнь в тот самый миг, когда погибал их предшественник, и вновь расцветал бутон хаоса и разрушений. Да, Конфедерация позаботилась, чтоб разумы чендаров не испытывали недостатка в формах для своего воплощения! Воистину, план, разработанный Патриархами, был великолепен! Ах, как же, должно быть, радовались простые коны, глядя на тщетные усилия гибнущих защитников города, они наверняка смеялись, видя, как место каждого павшего хельма тут же занимает новый. Просто и изящно! Во всём этом плане был всего один недостаток — тот самый, что и превратил восхитительное начало битвы в катастрофу её финала. Разрабатывая операцию, Патриархи посчитали, что, собрав всех чендаров в одном месте, они лучше сумеют обеспечить их безопасность, они сочли, что так будет проще оберегать и защищать этот самый ценный ресурс предстоящего сражения — возможно, так и было. Но всего лишь один-единственный пилот подбитой «гарпии», понимая, что мгновения её жизни сочтены, в тщетной попытке причинить хоть какой-то вред врагам, разрушающим её дом, направил падающий корабль прямо на «Сафрону»! И надо ж было такому случиться, что этот самоубийственный акт отчаянья, эта бессмысленная по всем меркам атака на защищенный всеми доступными способами флагманский колосс — угодит в единственное уязвимое место корабля!

— Резервуар накопителей? — предположил Безымянный, искренне увлекшись повествованием.

Техник согласно кивнул.

— Именно! Судно разнесло в клочья, все кто был на его борту — погибли мгновенно. И не только чендары, но и вся верхушка, руководившая атакой, включая одиннадцать старших патриархов. Естественно, что ситуация на островах в мгновение ока кардинально изменилась…

«Очевидно», — мысленно согласился с собеседником Александер.

— …Оставшись без прикрытия хельмов и возможности отступить и перегруппироваться — флотилия Конфедерации, лишившись флагмана и руководства, оказалась совершенно дезорганизованной: наземные войска оказались в котле, зажатые между океаном и выступившими из города амазонками Акватикуса, перешедшими в наступление. Это была бойня. Акватикус потерял три четверти своих бойцов, но коны были истреблены поголовно. Остатки флота Конфедерации, теснимые подоспевшими подкреплениями неприятеля, в панике бежали. На этом всё и закончилось. По вполне понятным причинам, эта операция не получила широкой известности, её итоги была вычеркнуты из официальных хроник и остались достоянием тактических курсов академий… в весьма сжатом варианте.

— Поучительная история, — подвел итог Безымянный. — Только я не вполне понимаю, каким образом она связана с гибелью техников.

— К сожалению, самым непосредственным, — печально откликнулся Ви`ател. — После катастрофы Хартуша патриархи некоторое время приходили в себя, пытаясь разобраться в причинах произошедшего и выработать меры, направленные на недопущение подобного впредь. Они даже в мыслях не допускали, что причиной трагедии стала их собственная глупость, ошибки, допущенные при планировании, и простое стечение обстоятельств, не поддающееся никакому прогнозированию. Сколько-то времени они провели за тщательным анализом, а потом… Нам так и не удалось выяснить, кому именно из тогдашних правителей, пришла в голову эта блестящая мысль, но только итогом умозаключений патриархов стала идея, и приведшая, в результате своего воплощения, наш народ к гибели… Да, патриархи сочли, что вина за поражение лежит на чендарах, что они не справились, просчитались, что хельмы показали себя инструментом несовершенным — хотя тысячи лет до этого боевые формы хельмов являлись великолепными исполнителями! Заключением стала идея о том, что необходимо найти совершенно новый способ взаимодействия разума с неживой материей, способ, отличный и от воплощения чендаров, и от слияния симбиотов, способ взаимодействия, берущий лучшее от обоих предшественников и отбрасывающий их недостатки — ограниченность хельмов и независимость симбиотов…

С каждым последующим словом этой тирады голос Ви`атела становился всё более желчным и гневным. Техник снова впадал в ярость, а к Безымянному опять подкрадывалась тревога.

— …Патриархи решили, что должен существовать некий способ прямого имплантирования, соединения духовной основы существа с материей, не присущей ему изначально. Подобные наработки всегда были прерогативой только одного народа — древних техников, чей главный смысл жизни заключался в преобразовании собственных телесных оболочек. Нынче только Акватикус владеет такими… методами, да и то — весьма примитивными, устаревшими задолго до «Диктата». Но наши предки сумели продвинуться в этой области несравнимо дальше и Акватикуса, и нас, теперешних, практически сумев отказаться от своих первоначальных форм, заменив их телами, созданными на основе взаимодействующих элементов материи и овеществленного Поля — вернее, той его части, что именуется Истинной Силой…

— Ложь! — Безымянный чуть не подпрыгнул от негодования. Да неужели этот худосочный сморчок держит его за круглого дурочка, кретина, готового проглотить без отрыжки любой, даже самый невероятный бред! — Это Ложь! Не существует способов перевода чистой энергии Истинной Силы в материальную форму…

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Ви`ател. — И скоро вы сможете своими глазами в этом убедиться. Там, — он указал рукой вниз, на землю. — В нашей лаборатории вы многое увидите и узнаете, в том числе и о преобразовании Истинной Силы в материальную форму. Но это, с вашего позволения, будет чуть позже. Теперь же я сообщу вам о весьма малоприятных событиях, приведших к конфронтации между техниками и Конфедерацией. Как уже упоминалось, древние техники были подлинными мастерами по объединению различных типов материи на основе Истинной Силы, но даже они не могли произвольно извлекать свой разум, свою душу и окончательно переселять их в произвольно выбранный объект. Но это было именно то, чего от них потребовали Патриархи. Техники уверяли своих повелителей, что на данном этапе развития науки трансформации — это невозможно. Они твердили: нужно время. Они утверждали, что эксперименты идут. Патриархам же не нужны были их слова и уверения, им нужен был результат: новые, наделенные собственным разумом, не связанным с чендарами, хельмы! Хельмы, лишенные воли, беспрекословно подчиняющиеся приказам, но наделенные живым воображением… Им нужны были совершенные солдаты. Патриархи приказали техникам удвоить усилия в указанной области, заморозив все остальные проекты. А чтобы у техников не возникало проблем с материалом для исследований, нам… им… их…

Ви`ател смолк и потупился. Нервная дрожь сотрясла всё его хрупкое тело, заставив узенькие ладони судорожно сжаться. Лицо исказилось от прорывавшихся наружу гнева и отвращения. Несколько минут потребовалось ему, дабы обрести хотя бы подобие всегдашнего спокойствия. Несколько минут, проведенных его спутником в крайнем напряжении: ведь Безымянный не знал чего ждать от собеседника!

— Нам доставили заключенных, — справившись с обуревавшими его демонами, продолжил, наконец, Ви`ател голосом до того глухим, что было понятно: до окончательной победы над мятущимися тенями ещё далеко. — В основной своей массе это были пленные амазонки, но и обычных людей — так или иначе не угодивших Конфедерации, — было вдосталь. Нам приказали проводить эксперименты над ними без жалости, без сострадания — ведь они всё равно были обречены! Нам велели вырывать их души, их сознания, коверкать их, уродовать, искривлять — отнимая волю, желания, мечты! Всё что составляет личность, что делает человека, — человеком должно было быть безжалостно стерто. А когда это будет сделано — вплавлять то, что осталось, в новые формы… И ждать результатов. Крики, такие страшные, дикие, что, казалось, — Бездна разверзлась прямо в наших Лабораториях — они были повсюду! Крики не смолкали ни на мгновение… день за днем. Беспрерывно, люди кричали беспрерывно, безостановочно, а нам доставляли всё новых и новых пленников, занимавших места тех, кто не выдержал пытки и умер сломавшись… Все умирали как бы ни старались мои предки — умирали все подопытные. Одни раньше, другие — позже, но все непременно! Прогресса не было, не было даже крошечных подвижек, и с каждой новой партией заключенных приходилось начинать сызнова… снова, снова и снова.

Ви`ател запнулся и, вновь не сумев сдержать себя, прикрыл лицо ладонями, словно наяву переживая те терзания и муки, что одолевали его предшественников, что переносили их бессчетные и безымянные подопытные. Долгое время он не мог произнести ни слова, лишь грудь его судорожно вздымалась да редкие хрипы разрывали горло.

— Так продолжалось многие месяцы, годы, — в конце концов, вымолвил он, и ярость, холодная, непрощающая ярость звенела в его словах. — Тысячи, десятки тысяч узников познали непереносимые страданья и смерть от наших рук. Но мы так и и ни на шаг не продвинулись. Патриархи всё больше нервничали, всё сильнее торопили нас, отправляли на закланье всё новые и новые партии рабов, увещевали техников, грозили им, сулили золотые горы в случае успеха и страшные муки за неудачу — ничего не помогало! И тогда Патриархат счел, что, возможно, допустил ошибку в первоначальных расчетах. Они сделали вывод из наших неудач и посчитали, что взрослый, сформировавшийся разум не способен справиться с испытанием, вынести весь процесс трансформации… Вот тогда они и прислали нам детей! Совсем маленьких — только-только вышедших из грудного возраста, и постарше — лет пяти-шести. Целую толпу детей… Вот тогда-то мы и не выдержали! Мои предки отказались принимать участие в предлагаемой мерзости. Техники сопротивлялись до конца, саботировали исследования, отпустили детей, врали, изворачивались… Когда же Патриархат понял, что происходит, когда понял, что техники повернулись против них… Их гнев не знал предела, и к чему он привел, полагаю, нет смысла объяснять.

«Диктат Осуждения». Восемнадцатый Поход Священного Гнева. Поголовное истребление. Забвение…

Безымянный просто кивнул. Показательно: слова Ви`атела его совершено не удивили, не возмутили, не вызвали отторжения. Даже сомнения в их подлинности не возникло. В нем нынешнем не осталось места для искренней детской веры в непогрешимость и светоносность Конфедерации. Веры в идеалы, прививавшиеся с детства. Только где-то в самой глубине сердца, в самой сокровенной части души, вспыхнула на миг и тут же угасла тихая печаль, и боль, словно бы от крошечной раны, нанесенной тоненьким, с паучью лапку, клинком, — новая рана его душе.

— «Важна только цель…» — Безымянный и сам не знал, для чего произнес эти слова, ставшие девизом и символом Конфедерации задолго до его рождения.

— «…коей не нужно оправданья», — в тон ему отозвался техник, договаривая вторую часть фразы. — Вот, собственно, и вся история о падении техников. Теперь вам известна правда.

— Если только ваш рассказ достоверен, — к человеку вернулась его всегдашняя подозрительность.

— Верить или нет моим словам — это ваше личное дело, — не моргнув глазом, ответил Ви`ател. — Тем более что мой рассказ не имеет никакого соприкосновения с целью предстоящей вам миссии. Наши тогдашние, да и нынешние отношения с Конфедерацией — сугубо наше дело, и ничье более. Воспринимайте мой рассказ как сказку или истину — к делу это не относится. Для меня же вполне достаточно, что я сообщил вам нашу версию тех давних событий. Теперь же пришел черед второй, более близкой к теперешнему времени части истории. Прошу прощения, что беседа наша настолько затянулась, но считаю, что вам необходимо знать, с чем предстоит столкнуться и там — он вновь указал рукой вниз намекая на скрытую в недрах земли древнюю лабораторию, — и по мере исполнения нашего поручения, буде вы окажетесь достойным нашего доверия.

— Что ж, послушаем, — откликнулся Александер, устроившись на своем камне поудобнее. Внешне он оставался невозмутимым, но в глубине души поднялась темная волна гнева. «Если вы окажетесь достойным нашего доверия». А сейчас, значит, он не достоин! И неважно, что, согласившись на совместную с техниками работу, он фактически подписал себе смертный приговор, буде в филиалах станет известно об этом. Неважно, что сунул голову в гнездо шершней, даже не разузнав, какие чудища прячутся в тенях. Плевать! Для техников он всё равно наёмник, расходный материал, и они даже не делают попыток это скрыть. Что ж, поживем — увидим.

Ви`ател, не подозревая о терзавших его спутника тенях, продолжил рассказ:

— По завершении Похода часть документов — ту, что не представляла важности или угрозы для Конфедерации, а также не оказалась уничтоженной, — получили в свои руки рыцари Храма…

— Почему же я совершенно не удивлен? — тихонько пробормотал Безымянный, и, о чудо, техник, обладавший поразительным слухом, не отозвался, явно не расслышав слов человека. Ерничал же Безымянный отнюдь не без оснований. Поистине, крысиная жадность храмовников ко всему, что несло хоть крупицу знания — и совершенно неважно, в чем оно заключается, — была неутолима! Рыцари, споря по скорости и свирепости с лесным пожаром, набрасывались абсолютно на всё, что ускользало от пристального, недреманого ока Конфедерации или же игнорировалось ею за ненадобностью.

— …Большей частью это была техническая документация, относящаяся к давно известным изобретениям: спецификации, чертежи, пояснительные записи. Некоторые из сохранившихся бумаг касались проектов начатых, но, в силу тех или иных обстоятельств, незавершенных. И лишь малая часть касалась истории народа техников. Орден Храма собирал и накапливал эти куцые остатки в течение десятилетия, собирал их по всей Терре. Когда же объем найденных фрагментов достиг определенных размеров, в совете Храма было принято решение об основании нового монастыря, чьей единственной задачей станет систематизация и обработка накопленных материалов. Так возник техниарий!

— Впервые слышу о нем, — изумленно прошептал Безымянный, к собственному недоумению захваченный повествованием техника с головой.

Ви`ател грустно улыбнулся и кивнул, ничуть не удивившись неосведомленности бывшего кона, хотя, как правило, информация о храмовых комплексах и их назначении были общеизвестны.

— Это вполне естественно, — немного помолчав, пояснил он. — Совет Храма не делился этими сведениями, что, учитывая все обстоятельства, казалось отнюдь не лишним. Конечно, они не делали из возведения нового монастыря тайны: скрыть от «взыскующих» сам факт строительства нового комплекса невозможно, даже и пытаться бессмысленно. Совет лишь чуть подправил «пояснительный лист», отправленный в Патриархат филиала Каджимо вместе с заявкой на строительство. «Изучение необычных форм жизни и их взаимодействие со средой обитания» — вот что являлось целью исследования нового монастыря. Каджимиты не возражали. Они даже выделили пару «фомар» для взращивания комплекса. Глубоко в джунглях центрального Каджимо, в сотнях миль от ближайшей цитадели, у подножия одной из гор Каграйского хребта, неподалеку от места, откуда берет своё начало Чаркобато, был выращен монастырь-техниарий. Документы погибших техников, хранившиеся до этого в разных монастырях, небольшими — дабы не привлечь внимания Конфедерации — партиями, в условиях строжайшей секретности, переправлялись в техниарий, и там немногочисленные избранные из числа рыцарей приступили к изучению наследия погибших техников. Годы ушли просто на систематизацию архивов, и лишь затем пришел черед собственно содержанию. Храмовники скрупулезно изучали документ за документом, постепенно восстанавливая целостную картину событий, и чем больше они узнавали тем отчетливее делалось осознание, какой потерей стало для мира истребление техников. Через пятьдесят, примерно, лет после основания техниария его настоятелем стал человек по имени Сати`мо на`Квай. Мудрый, образованный, расчетливый — он первым предложил на Совет Храма идею о воскрешении техников. Он предложил попытаться воссоздать науку, возродить сам народ, используя наработки, имевшиеся уже к тому времени в его монастыре. Совет, как и следовало ожидать, отказал. Слишком велик был страх перед Конфедерацией, слишком жива память о том, что ждет непокорных! Но Сати`мо не сдался: после официального отказа он собрал небольшую группу последователей и… просто исчез, предварительно разрушив до основания техниарий. Всё было проделано мастерски. Никто так и не догадался о бегстве бывшего рыцаря и его соратников, в Совете сочли, что техниарий стал жертвой набега одной из банд, коими, по слухам, кишели тамошние джунгли. Так началось возрождение нашего народа. Сати`мо повел своих последователей на север, к месту, известному как «Звезда Коо» — потаенной лаборатории, сокрытой в сердце Урастайских гор, и именно там было основано первое поселение людей, ставших впоследствии новыми техниками. Так завершается история.

— То есть, — от потрясения Безымянный даже не сразу нашелся что сказать, — ты бывший храмовник? Рыцарь?

— Я? Нет, — Ви`ател чуть улыбнулся и отрицательно покачал головой. — Я принадлежу к третьему поколению и был рожден уже в лабораториях людьми, не прошедшими ещё даже первичной трансформации. Обычными людьми! В сущности, если говорить совсем откровенно, — меланхолично заключил техник, — большинство из нас на данной степени развития нашего сообщества мало чем отличается от остальных представителей людских рас.

— За исключением того, что вы не люди, — холодно возразил Безымянный.

Ви`ател сухо улыбнулся.

— Мы люди в куда большей степени, чем вы полагаете. Больше, чем, к примеру, ваши драгоценные симбиоты.

— Они не мои. Да и при чем здесь симбиоты? — недоуменно пожал плечами человек. — Они же обычные коны! Ничем от других не отличаются. Их тела точно такие же, как и у всех прочих, и они не стремятся превратить себя в механических монстров…

— Конечно, нет, — улыбка техника медленно превращалась из отрешенной в ехидную, на лице появилось презрительно-озлобленное выражение. — Ведь они уже являются монстрами. Или, по-вашему, растворение, слияние собственного разума, собственного «я» в плоти симба является чем-то иным? Вы, коны, видите только внешнее, воспринимаете это надругательство над жизнью как обычных, вам подобных людей только потому, что эти твари похожи на вас: выглядят как вы, ходят, как вы, говорят, как вы… Но они не люди в душе своей!

Последние слова Ви`ател выкрикнул с непередаваемой злостью. Он вскочил на ноги и заметался, будто загнанный в клетку хищник, зверь, заключенный в темницу, чьи прутья — кровоточащая ненавистью и обидой душа. Четыре шага вперед, четыре шага назад, стремительно, яростно, бесцельно. Безымянный с удивлением наблюдал за торопливыми, сумбурными движениями спутника, недоумевая: что, собственно, явилось причиной этой вспышки гнева?

— Впрочем, всё это совершенно не важно, — остановившись и успокоившись так же внезапно, как и разозлившись, проговорил вдруг Ви`ател. — На данный момент важна лишь та миссия, что привела вас к нам. И то испытание, что ожидает вас!

Глава 11

Глаза зверя

Тайный враг опасней открытого недруга. Яд на клинке — смертоносней самого клинка.

Кодекс 11896. Подлинное название, как и авторство — не установлено.

Обернувшись, техник под удивленно-настороженным взглядом человека, стремительно направился к нагромождению камней, подле которого происходил их разговор. Возле самого крупного валуна он остановился и принялся внимательно его изучать, заходя то с одной стороны — то с другой. Чувствовалось, что Ви`ател не вполне уверен в своих действиях.

— Прошу прощения, — спустя некоторое время проговорил он, обращаясь к своему спутнику. — Я не привык использовать этот вход в лабораторию, но…

Он оборвал сам себя на полуслове, сосредоточившись на чем-то невидимом человеку.

— Возможно, я могу помочь? — Безымянный не горел таким уж сильным желанием подсоблять этому странному существу, но и топтание на одном месте ему порядком наскучило, да и апатия техника — сменяющаяся дикими и яростными приступами гнева, — отнюдь не добавляла ему внутреннего спокойствия. Может, если Ви`ател окажется в стенах родной лаборатории, он хоть чуть-чуть расслабится, а сам Безымянный перестанет чувствовать себя пироманом, жонглирующим огненными шарами в оружейной.

— Не стоит, — Ви`ател просунул руку в небольшую щель, образованную двумя привалившимися друг к другу макушками валунами, и принялся упорно нащупывать нечто понятное лишь ему, в самой глубине провала. — Вы всё равно не знаете, что… Ага! Вот оно!

Это восклицание техника ознаменовалось глухим, протяжным рокотом. Камни внезапно ожили, сдвинулись, заскользили в стороны, освобождая небольшую — три на три шага — округлую площадку, по земле прокатилась почти невесомая, неощутимая дрожь, подобная дальнему эху в тумане или же волнению тверди, побеспокоенной дальним оползнем. С куцых, обтрепанных деревьев снялись редкие птицы, растревоженные непривычным гулом, и с протяжными, сердитыми криками унеслись прочь.

— Прошу, — Ви`ател жестом пригласил Безымянного присоединиться к себе. — Это лифтовый транспортер, — глядя на приближающегося с опаской человека, пояснил он. — Постарайтесь не дергаться во время спуска. После активизации механизма периметр платформы будет оцеплен слабым силовым полем — так что падение вам не грозит. Но всё же лучше, если вы не станете двигаться, к сожалению, данная конструкция не является полностью стабильной…

Дьяволы и бесы! Ну вот зачем он это сказал? Безымянный с некоторым душевным напряжением вступил на площадку — странно, обычный клочок земли, ничем не отличающийся от той, что лежала за пределом каменного кольца, — и остановился рядом с техником.

Некоторое время не происходило ничего совершенно. Ви`ател стоял, опустив руки и не двигаясь, словно чего-то ждал или попросту не знал, что сделать, что предпринять, и эта скрытая нерешительность ещё больше смутила Безымянного. Что если Ви`ател ошибся, запустил неправильный код — или чего он там сделал, — и вместо спуска в недра земли была активирована цепная реакция самоуничтожения или еще чего-нибудь не менее неприятного? Человек понимал: его нервозность вызвана не реальными опасениями а, скорее, неким ощущением общей неправильности происходящего. Ну вот зачем он сунул свою глупую голову в это осиное гнездо? Лучше б… «Почему же техник ничего не делает? Застыл точно соляной столп, будь он неладен!» Но, как оказалось, никаких действий от Ви`атела и не требовалось.

«Земля» внезапно снова дрогнула — видимо, сработал некий внутренний механизм, или, возможно, программа временного ограничения. По краям площадки, очертив правильный круг, вспыхнул бледно-фиолетовый силовой экран, поднявшийся до уровня пояса. Сразу за ним земля словно раскололась, и платформа медленно заскользила вниз. В ноздри ударил запах влажной земли и ещё чего-то не столь узнаваемого. Через считанные мгновенья поверхность скрылась из виду, Безымянный, вскинув взгляд наверх, успел рассмотреть в постепенно меркнущем свете удаляющегося дня темнеющие и осклизшие стены туннеля, уносящиеся ввысь, а затем он опустил глаза и, поскольку больше ничего не оставалось, сосредоточился на своих чувствах. Ощущение было таким — словно ты падаешь, проваливаешься в бездонную пустоту, и даже призрачная опора для ног не спасала мятущийся рассудок от невольного погружения в это подобие сомнамбулического сна наяву. Узкая полоска света вверху внезапно исчезла, окунув глаза человека в первозданный мрак небытия, тьму — возможную лишь в глубине подземелья, отделенного от освещенного солнечными лучами земного мира миллионами тонн камня и грунта.

Чем ниже спутники опускались, тем стремительней становился полет платформы. Несуществующий ветер шумел со все возрастающей силой, закладывая уши, — давление нарастало, заставляя человека буквально вжиматься подошвами в земляной настил лифта. Время будто остановилось, замерло и истаяло, оставив по себе памятью лишь бесконечное падение в «ничто», в никуда, и, возможно, совсем скоро понятие «откуда» тоже утратит свой смысл, оставив опустошенный разум плавать во вне осознания самого себя…

Тихий, немелодичный свист. Безымянный даже вздрогнул от неожиданности и завертел головой, хотя прекрасно понимал разумом, что разглядеть Ви`атела не сможет. Человек решил, что его спутник спасает свой рассудок таким немудрящим способом. Он захотел было последовать примеру техника: внутренний дискомфорт достиг апогея и грозил в ближайшее время перевалить через край, где никакие самоувещевания и самовнушения не помогут, останется только слепая, неконтролируемая паника — но лифт, так же внезапно, как и начал своё движение, — остановился, замерев в пустоте.

И снова ожидание… Томительное, опустошающее бездействие, во время которого воображение рисует всё более пугающее картины возможного. Мгновения? Минуты? Часы? Во тьме время преображается, во мраке оно показывает своё истинное лицо, не различимое при свете…

Свет, вспыхнувший внезапно, без какого-либо внешнего воздействия, на некоторое время ослепил и человека, и техника. Помаргивая и щурясь, точно крот под солнцем, Безымянный принялся озираться по сторонам. Постепенно очертания и формы окружающего пространства перестали «плавать» и меняться, он разглядел непонятного предназначения трубы разных диаметров, протянувшиеся по коричневатым стенам в причудливом, взаимонаслаивающемся и переплетающемся узоре, панели управления с мигающими разноцветными огоньками — о чьем предназначении мог только догадываться. Десятки всевозможных механизмов загромождали пол, в отдалении виднелись опущенные дула двух наполовину разобранных автоматических пушек. Но рассмотреть в деталях помещение ему не удалось, поскольку на площадке перед лифтом их уже дожидались. Безымянный не удивился бы, увидев перед собой многочисленную стражу техников или приведенные в степень повышенной готовности автоматические системы охраны — учитывая жалкую жизнь, исполненную опасностей и страхов, что были вынуждены влачить эти существа, такая реакцией была бы вполне естественной. Но он никак не ожидал, что единственным существом, вышедшим навстречу посетителям, окажется женщина! Впрочем, пол представителя техников угадывался с трудом, ибо она была закутана в широкий плащ темно-красного цвета, с меховой опушкой по краям, лицо скрывал глубокий капюшон, в тени которого невозможно было рассмотреть лица.

— Приветствую вас, путник, — голос у женщины оказался на удивление мелодичным, вкрадчиво-пронизывающим, хотя в нем угадывался тот же самый смазанный акцент, что был и у её сородича Ви`атела, которого она поприветствовала легким кивком.

— Мон Шаноре А`Ани, и`итадт са санита кча`ита ни… — молодой техник склонился в глубоком поклоне, продолжая что-то говорить на своем странном языке. Но женщина оборвала его властным жестом.

— Прошу, юный Никадеви`ател, говорите на общем, иначе, опасаюсь, ваш спутник посчитает, что мы плетем заговор против него. Конфедераты, даже бывшие, всегда такие… мнительные.

Женщина-техник рассмеялась, увидев недоуменное выражение на лице Безымянного, гадавшего про себя, откуда ей стало известно его прошлое, и изящным жестом скинула капюшон.

Она была прекрасна. Идеальный овал лица в обрамлении длинных серебристых волос — словно искристые гребешки волн, бурлящие у подножия водопада. Нежная, бледная кожа, не тронутая даже намеком на морщинки, огромные, удивленно-невинные глаза — неожиданно темные, почти черные — в них легко мог утонуть любой! Чуть полноватые, ярко очерченные губы скрывали два ряда крошечных, ослепительно белых зубов. На щеках играл легкий румянец…

Лицо её было юным, но глаза, эти завораживающие глаза, а ещё более грация в повадках и манера держаться с уверенной в себе гордостью и достоинством, не присущими молодости, — выдавали в ней женщину зрелую.

Безымянному доводилось знавать прекрасных дам, чарующих и величественных в своей красоте. Такими были утонченные и изысканные куртизанки, одаривавшие любовной близостью — и не только телесной, но и душевным сродством, — избранных членов общества. Такими были высокородные и очаровательные, изощренные в искусствах и политической борьбе дочери древних родов, чья генетическая программа развития насчитывала десятки, сотни поколений. Но всё же даже самая совершенная из них была лишь бледной копией, посмертным слепком — в сравнении со стоявшей перед ним женщиной. Её величественная и отчасти даже пугающая своей идеальностью красота превосходила все допустимые грани, выходя за рамки самой красоты и становясь чем-то сродни одушевленному искусству

Эта совершенная, неземная красота, красота, не имеющая ничего общего с реальностью, не столь возбуждала, сколько пугала: живой человек не мог, не должен был быть настолько совершенным, настолько прекрасным, это было почти кощунством! Безымянный моргнул — и… морок растаял. Память внезапно явила перед ним целый хоровод совершеннейших женских образов, лиц, от одного взгляда на которые замирал дух и душа словно бы отрывалась от тела. Оттого-то, через призму этих мимолетных, отрывочных воспоминаний он взглянул на женщину совершенно иначе, и то, что он узрел, напугало его несоизмеримо больше, чем всё прочее.

Патриаршие сады Мески — главного города филиала, его сердца и средоточия власти — простирались на многие мили. Некогда эти сады стали даром дрианидов, взрастивших их в благодарность Конфедерации за спасение их народа от ужасов Великой Войны. Это были величайшие и самые прекрасные из когда-либо сотворенных дрианидмиариев — совершенство формы и ландшафта, палитры цветов и объема… Так было когда-то. Ныне немногое сохранилось от тех, изначальных, величественных растений. Комплекс увядал — некому было сохранить и приумножить былое великолепие. Садовники-люди оказались никудышной заменой исчезнувшим дрианидам. Люди делали что могли: поддерживали порядок, подравнивали деревья, ухаживали за клумбами — но они не могли главного, не могли, при всём своем усердии и трудолюбии, вдохнуть жизнь в одушевленный дрианидмиарий… не могли, не умели раскрыть и явить вложенную в него любовь «Древесных Братьев».

В самом центре этого парка была аллея… Аллея памяти… Аллея чести… Аллея Игрейн. Игрейн лейн Тэрин — так звали женщину, возглавившую сводный отряд Конфедерации, направленный патриархатом в Тартр для помощи дрианидам, — все кого удалось в спешке собрать и послать на самоубийственное задание. Большинство его составляли женщины, как и их лидер — высокий ваятель Игрейн лейн Тэрин. Всего семьсот сорок пять человек — горстка безумцев, рискнувших своими жизнями в попытке помочь чужому народу. Семьсот сорок пять отважных, беспримерно храбрых, решительных… безумцев. Но им удалось задуманное! Они сумели свершить то — чего не вышло сделать у куда более многочисленного и хорошо подготовленного отряда конов, пытавшихся добраться до Фамари, когда те наконец осознали безысходность своего положения. Они вытащили дрианидов, всех до единого! И ещё в течение месяца отражали попытки порождений прорваться через ущелье Тиалинка в погоне за убежавшими дрианидами. Они все остались там… Долина Ханнаака — преддверье Тиалинка — была усеяна телами, тысячами, десятками тысяч тел. Все бойцы руки Игрейн — пали. Но память о них, память о тех, чья доблесть сохранила жизнь целого народа, — она осталась. Отгремели сражения Великой Войны, завершилась Битва Последнего Часа, немногие выжившие порождения оказались вытесненными в Запретную Землю. Конфедерация зализывала раны и хоронила своих мертвецов, оплакивала потери и собственную судьбу… Золотого Города больше не было; пало, исчезло во мраке былое величие и гордость. Большинство патриархов были мертвы, а на их место пришли новички, не знающие ничего о жизни кроме сражений и резни. Конфедерация рассыпалась, тут и там вспыхивали братоубийственные междоусобицы… То были черные времена, но именно в тот недобрый час в Меску пришли дрианиды и вырастили свой дар. И в центре его…

Говорят, что самые величественные творения, совершеннейшее из сотворенного, — удел Фамари. Что лишь Творцы Прекрасного способны превзойти саму красоту… Так говорят люди, никогда не бывавшие в Аллее Игрейн и не лицезревшие Семьсот Сорок Пять Вантернианисов в окружении могучих, похожих на грозовые вершины далеких гор дубов. Вантернианисы… Древа мудрости и покоя, древа чистоты и безупречности: сама их природа — одушевленная красота, одухотворенное изящество!

Величайший дар — Вантернианисы были необычными деревьями, они являлись самой сутью, душой народа дрианидов. Величайшее благословение — ибо там, где рос Вантернианис, не было места насилию и печали. Величайшая жертва — ведь взращивание каждого из Семисот Сорока Пяти Вантернианис отнимало жизнь… Но дрианиды пошли на это! Они отдавали свои жизни, сливали собственные души с духами деревьев, и Вантернианисы росли! Но не это явилось даром «Древесных Братьев» — Конфедерации… Не только это. «Зеркала Души» — так иногда называли Вантернианис! Они и были ими — были «Зеркалами Души», души, породившей их. Они впитывали её в себя, они соединялись с ней, сливались, и каждое древо несло на себе тот образ, образ души — что породил его.

Только в Аллее Игрейн Вантерниасы отражали не образа душ, породивших их. Нет! Они несли на себе отпечатки душ и судеб Семисот Сорока Пяти конфедератов, отдавших свои жизни дабы выжили дрианиды. Их образы, лица — вечно живые и улыбающиеся, прекрасные, совершенные — они отражались в коре и ветвях, листьях и цветах Великих Деревьев.

Дрианиды не могли вернуть жизнь своим спасителям, своим героям. Всё, что они могли, — сотворить её иллюзию, образ, вечно пребывающий в душах Вантерниасов и играющий красками во все времена. Только образ и память… Память — подобная слезе, скатившейся по щеке…

Именно это и увидел Безымянный в облике женщины-техника — образ. Двигающийся, шевелящийся, улыбающийся и смеющийся — но не живой. Он являлся маской, под которой была лишь иллюзия, симуляция жизни — а не она сама. Прекрасная, совершенная, притягательная — но всего лишь иллюзия.

— Я не настолько мнителен, как вам кажется, — справившись — пусть и только наполовину — с обуревавшими его демонами, заявил Безымянный. — Будь я мнительным — никогда не пришел бы сюда.

— Всё верно, — кивнула женщина. — Но разговора на понятном всем собеседникам языке требуют и элементарные законы вежливости. Вы согласны, лейн Александер?

— Что… — если в первый раз Безымянный удивился упоминанию о своём прошлом, то теперь он был попросту ошарашен. Он точно помнил, что не называл своего родового имени при Ви`ателе, он вообще о нем не говорил. Так откуда — во имя всех кругов Бездны?..

Женщина звонко рассмеялась!

— Вам смешно, — весьма резко проговорил Безымянный. — Однако я не нахожу в этом ничего смешного.

— Ваше недоумение нашей осведомленностью поистине забавно, — подтвердила женщина. — Неужели вы полагаете, что мы допустили бы вас сюда, не наведя никаких справок? Хотя бы самых общих? Смею вас уверить — это не так. Нам известно о вас достаточно лейн Александер, о вас, о вашей судьбе, о вашем прошлом…

— Но как?.. — Как что? Безымянный и сам не понимал, о чем хотел спросить, что узнать. И всё же эта ситуация явно требовала пояснений.

Женщина вновь засмеялась — словно сотни серебряных колокольчиков на весеннем ветерке! Улыбка озарила её лицо прелестью весеннего рассвета.

— Дабы не утомлять вас излишними подробностями, скажу просто: полагаю, юный Ви`ател сообщил вам, что некогда наше сообщество являлось частью ордена Храма? — дождавшись неуверенного кивка собеседника, женщина вновь довольно улыбнулась. — Очень хорошо. Но, вероятно, он не стал сообщать вам, что мы до сих пор поддерживаем некоторую… эммм, связь с нашими бывшими собратьями…

— Храм Предателей, — придушенно прошептал Безымянный. — Стены скорби и памяти…

Белые стены без украшений возносятся к высокому куполообразному своду. Белые стены, освещаемые лишь пляской огненных язычков, дрожащих на кончиках фитилей, — точно сердца, бьющиеся на острие клинка. Белые стены, покрытые замысловатыми письменами, извивающимися в хаотичном танце бустрофедона, — они как слезы стекающие по лику каменной тверди… Имена, тысячи, десятки тысяч имен — давно позабытых и лишь недавно начертанных… Белые стены памяти и скорби — последний приют предателя.

— Да, Храм Предателей, — подтвердила женщина, слегка наклонив голову к плечу по-птичьи. — Но не только. Удивит ли вас тот факт, что Самир Варас полагает вас весьма достойным человеком, заслуживающим доверия, как и Томмек Одноглазый и Черный Эдд…

… — Да чтоб тебе пусто было! Чтоб твои карманы прохудились! Чтоб Женщины в ужасе разбегались от одного вида твоей гнусной рожи! Ты же разорил меня! Вконец разорил! Мои дети будут голодать, проклиная твоё имя, мои жены будут выть на холодном ветру в ночи — поминая тебя! У тебя нет ни сердца, ни совести! Сто золотых… Увы мне! Все так и норовят обобрать бедного, старого, доброго… — Безымянный усмехался, вполуха прислушиваясь к привычным стенаниям и ругательствам Эдда, не забывая, впрочем, внимательно наблюдать за толстыми пальчиками мошенника, отсчитывающими монеты. Похоже, с прошлого раза маленький толстячок выучил пару новых проклятий…

— Достаточно, — оборвал её Безымянный, проведя ладонью по взмокшему лбу. — Вы явно не поскупились на сбор сведений обо мне, — он зло улыбнулся. — Самир продаёт свою информацию дорого, а Эдд и матери «здравствуй» не скажет, если старушка не раскошелится.

Женщина вновь рассмеялась заливистым, искренним смехом.

— Вы весьма точно подметили эти черты характера ваших друзей из Запределья.

— Они мне не друзья, — холодно возразил Безымянный.

— Может, и так, — слегка пожала хрупкими плечами А`Ани. — Как бы то ни было, важно другое: они полностью подтвердили вашу высокую репутацию, лейн Александер. И, что куда важнее, они же подтвердили, что вы обладаете теми способностями, что могут быть нам полезны. Вы именно тот человек, кого мы так долго искали… Или мы почти уверены, что вы тот самый.

— Но как вы узнали, я имею ввиду с самого начала… — Безымянный запнулся, будучи не в силах сформулировать свой вопрос, но женщина-техник поняла его.

— Вы хотите знать, как нам удалось вычислить личность кандидата, вашу личность ещё до того, как мы встретились?

Человек молча кивнул.

— На самом деле это несложно, — мягко улыбнувшись, ответила А`Ани. — Вот, — на её открытой ладони сверкнул крошечный ограненный кристалл. Изумруд — Безымянный недоумевал, когда это Ви`ател умудрился передать его женщине… И куда, а главное — когда умудрился удрать сам — Бездна растерзай его душу — юный техник? Стоп!

— Погодите, — человек энергично затряс головой, пытаясь упорядочить собственные, скачущие в бешеном галопе, мысли. — Погодите, камень же проверяли, я сам его проверял — на нем не было и не могло быть никаких следящих проявлений Юнитариса, это…

— Всё верно, — перебила его А`Ани. — Никаких «сетей» или «зеркал» на нем нет. Всё гораздо проще и сложнее, одновременно. Вам знакомо понятие «Кристального улья»?

Безымянный минуту постоял в молчании, пытаясь припомнить, слышал ли он когда-нибудь о подобном, а затем отрицательно покачал головой:

— Никогда, — честно признался он.

— Это на самом деле действительно просто, — охотно принялась объяснять женщина. — Природа кристаллов такова, что все его составляющие находятся в неразрывной связи друг с другом, вне зависимости оттого, находятся ли они в едином пространстве кристаллической матрицы или разделены. Если провести некую аналогию, кристаллическая связь напоминает по своей природе — улей, где каждая отдельная часть неотделима от целого и полностью подчинена ему. При определенных условиях и обладая специфическими познаниями и инструментами, человек может войти в непосредственный контакт с основной матрицей кристалла, и тогда все, отдельные фрагменты станут доступны ему. В нашем случае тот изумруд, что оказался у вас, был именно такой частью, и мы постоянно отслеживали вас и узнавали всё что требуется. И даже после того как вы оставили камень в арке Врат, потому что отпечаток информационной формы изумруда всё ещё прибывал некоторое время слитым с вашей собственной энергетической составляющей… Не скрою, подобная «работа» весьма трудоемка и дорого обходится «оператору», но мы идем на такой риск, и в вашем случае он более чем оправдан, лейн Александер.

— Понятно, — хмуро пробормотал Безымянный. Значит, всё было рассчитано и загнано в жесткие рамки тотального контроля с самого начала. Что ж… Учитывая личность его нанимателей и стоимость контракта, это было… естественно. Наверное…

— Так что, лейн Александер теперь вас, вероятно, не так сильно удивляет наша осведомленность, — заключила женщина.

Она развернулась и, сделав приглашающий жест, направилась по длинному и достаточно широкому коридору с множеством дверей, прочь из комнаты с подъемником. Безымянный молча последовал за ней.

— Теперь, лейн Александер, — некоторое время спустя проговорила она, — когда мы познакомились и обсудили некоторые острые углы, я сообщаю вам, что наступает время вашего испытания. Полагаю, — она тонко улыбнулась, оглянувшись через плечо, — что Ви`ател не забыл предупредить вас об этом событии?

— Вы прекрасно знаете, что не забыл, — сердито огрызнулся Безымянный. — Ведь вы наблюдали за мной всё это время.

— Верно, — легко согласилась А`Ани, — но вежливость… Вы понимаете?

Безымянный кивнул изобразив сардоническую улыбку.

— Отрубая кому-то голову, ты непременно должен улыбаться, ибо вежливость превыше всего, — язвительно процитировал он отрывок из знаменитого «Кодекса кона» — юмористического и весьма популярного среди не конфедератов сборника, в красках описывавшего абсурдности и нелепости многих норм, правил и законов Конфедерации.

— Что-то вроде этого, — игриво отозвалась она, одарив спутника ещё одной ослепительной улыбкой.

— Ладно, — после непродолжительного молчания спросил Безымянный, — и в чем заключается это ваше испытание?

— Испытание, предстоящее вам, очень просто по своей сути, — женщина-техник сделала едва уловимый жест рукой, словно бы отрицавший саму возможность возникновения каких бы то ни было сложностей. — Вам всего лишь достаточно выжить. Ничего более. И ещё…

Коридор, по которому они шли, свернул вправо, превратившись в тупик возле широких и массивных стальных дверей. Они остановились. Женщина прикоснулась к панели управления, и двери плавно раскрылись. Безымянный понял, что вот-вот окажется перед лицом…

— Помните, — А`Ани указала человеку рукой на вход, и тот послушно переступил порог, двери стали медленно закрываться, — помните, двое входят, но вернется только один.

Створы сомкнулись…

— Ясно, — прошептал он, — так это долбанный «вэйнт», только в качестве «кабанчика» на этот раз выступаю я! Здорово — Бездна да поглотит ваши души! Просто здорово! И с кем же я должен сразиться? — бросил Александер в пустоту, не ожидая, впрочем, ответа: попутно он пристально разглядывал арену предстоящего испытания.

Комната размером шестьдесят на шестьдесят шагов, со стенами, облицованными листами матово поблескивавшего металла, отражавшими тусклый свет ламп, вмурованных в потолок. По всему помещению, точно деревья, посаженные безумным садовником безо всякого порядка, стояли тонкие, плоские колонны или, скорее, стержни, отливавшие серебром, они не доходили до потолка совсем чуть-чуть. Разобраться в их предназначении не представлялось возможным, по крайней мере — пока. Собственно, Безымянный и не собирался этого делать. Его куда больше волновал противник, который, по всей видимости, сейчас появится из высоких ворот, находившихся на противоположной стороне арены.

Раздался пронзительный скрип раздвигающихся створок, эхом заметавшийся меж стен пустой комнаты. Показался противник…

С отвращением, некоторым даже омерзением и брезгливостью взирал Безымянный на тварь, выползшую из медленно разошедшихся в стороны врат. Именно выползшую, ибо двигалась она неестественно медленно, осторожно, словно прощупывая окружающее пространство, или же будучи не вполне уверенной в собственных движениях. Страха не было вовсе: в своей жизни доводилось ему сталкиваться и с более пугающими противниками. Но никогда со столь неестественными, чуждыми самому бытию, омерзительными порождениями воспаленной и безумной фантазии.

Верхняя часть создания являла собой невероятно раздутый, оплывший жиром человеческий торс, на котором сидела совершенно лысая, непропорционально маленькая голова с кожей, иссеченной многочисленными шрамами и морщинами; из под нависшего лба на человека зыркали бегающие испуганно-озлобленные глазки. Рук у твари не было, во всяком случае, в обычном понимании этого слова. Два, судя по всему пластичных, металлических стержня поднимались из сложно скомпонованной наподобие хитиновых пластинок, платформы — где, собственно, и покоилось тело — до уровня плечевых суставов, на самых концах стержней имелось небольшое сквозное отверстие, сквозь которое был продет жесткий ремень, перехватывавший тело монстра поверх грудины и спины, тем самым являясь для него дополнительной точкой опоры. Оба стержня имели по паре небольших наростов в верхней своей части, из которых торчали странные, многосуставчатые «руки»-манипуляторы. Верхние оканчивались четырьмя длинными, заостренными, наподобие когтей, пальцами, нижние «руки» были снабжены непропорционально большими, клешнями.

Недостаток, точнее, полное отсутствие собственных конечностей, тварь с лихвой восполнила явным переизбытком искусственных, ведь в дополнение к двум парам «рук» у неё было восемь по-паучьи тонких и длинных «ног», оканчивавшихся заостренными шиповатыми суставами, издававшими пронзительное — словно металл по стеклу — клацанье, когда ОНО двигалось. Вообще, сравнение с пауком, огромным, отвратительным и на редкость вонючим — ибо смердело от гадины так, что каждый вздох причинял Безымянному вполне ощутимые страданья, — было на редкость точным. Не хватало только огромных фасеточных глаз да жвал — шевелящихся, подергивающихся, жадных. Хотя последние вполне были способны заменить зубчатые клешни — которыми оканчивалась нижняя пара рук, бывших, к слову, значительно более длинными, чем верхние — непрерывно клацающие в нервном предвкушении. Сама платформа, к которой крепилась «человеческая» часть этого ужасного существа, имела вид перевернутой миски. Чуть удлиненная спереди и несколько скошенная сзади, она состояла из наслаивающихся друг на друга металлических пластинок, в центре имелось небольшое углубление, в которое и помещалась нижняя, невидимая часть торса.

Гадость! Не задумываясь, Безымянный материализовал легкую ультразвуковую пушку и, не прицеливаясь, нажал на спусковой крючок. Расширяющаяся звуковая волна мгновенно накрыла монстра следовавшая за этим обычная реакция — замешательство и потеря ориентации в пространстве — хоть и не должна была быть столь мощной и всеобъемлющей, как от воздействия более совершенных звуковых излучателей, испускавших узкую, целенаправленную волну, способную даже остановить сердце, но всё же произведенный эффект потряс Безымянного. Его не было! Никакого вообще!

Встряхнувшись, человек с помощью простого плетения настроил глаза на более тонкое восприятие действительности. Как обычно и случалось в таких случаях, резкость зрения значительно возросла, раздражающе замелькали мельчайшие частички пыли, цветовая какофония молотом обрушилась на разум. Стараясь отрешиться от вставших на дыбы чувств, он вновь вдавил пусковой крючок пушки. Воздух вздыбился подобием объемного взрыва, растекающаяся конусом зыбь сотрясла пространство и с неуловимой взглядом скоростью атаковала монстра.

В этот раз Безымянный сумел уловить, подметить момент, когда концентрированный ультразвуковой импульс накрыл чудовище… и даже заскрипел зубами от досады и разочарования. Щит! Чудовище находилось под защитой энергетического щита, подавляющего любое направленное против него извне воздействие. Дьяволы и бесы!

Развоплотив бесполезную пушку, человек сконцентрировался на самом себе. Перед его внутренним взором предстала картина, виденная тысячи раз до этого, но всё равно она завораживала и манила его, уговаривала отрешиться от всего и позволить себе насладиться красотой — объемная зрительная проекция Агронивайса — Поля Силы, осязаемого элемента — Юнитарис — Единства подлинного источника жизни и могущества… полотно Истинного Мира! Мириады тончайших нитей всех цветов и оттенков, размеров и форм, сдвоенные, перекрученные, образующие сложнейшие фигуры и переплетенья, — они пульсировали, манили звали. Безымянный, точно маленький мальчик, впервые оказавшийся в огромном газене, наполненном сладостями и деликатесами, с замиранием и робостью, но и с надеждой вглядывался в развернувшееся перед ним великолепие и богатство, он жаждал прикоснуться, испить, испробовать всего и сразу. Стоит только протянуть руку, прикоснуться — и… Но он не был мальчиком — тому, пресытившемуся сладостью, грозит разве что несварение — он знал, чем чревато общение с Полем, что бывает с жадными неумехами, покусившимися на Силу, что бывает с самонадеянными и недалекими гордецами, возомнившими себя всемогущими… Смерть — не такая уж большая расплата за своеволие! В конце концов, она приходит к каждому. Но есть и куда худшие возможности. Намного, намного худшие! Но есть и награда… Величайшие дары Ми`ру — они были так притягательны… Но они и в толику раз не могли быть сравнимы с величием и могуществом Неона, доступного ваятелям.

Иногда Безымянный искренне сожалел, что у него самого никогда не было таланта ваятеля, ведь будь он наделен этим даром, как его родной дядя Серапис — самый младший из братьев отца, — вся жизнь могла повернуться по-другому… Но что сожалеть о пролитом вине? Он тот, кто он есть. Не больше, но и не меньше.

Необходимые для его целей потоки переплелись, впитались в его плоть, его кожу, стали частью самой его сути. Внутри человека словно бы разверзся вулкан, исторгающий пламя недр и холод Бездны одновременно; чувство экстаза, неземного, непредставимого наслаждения на кратчайший, неуловимо желанный миг полностью поглотило его, сковав волю и утопив чувства в океане блаженства, — этот момент, момент полного слияния с нижними планами Агронивайса всегда тяжело давался Безымянному. Чувство потери контроля, растворение личности в превышающем его самого в бесконечное количество раз Поле Силы — оно опустошало, изматывало и душу, и тело, и каждый раз возвращение было тягостным, нестерпимо мучительным, не помогали ни опыт, ни тренировки. Но он возвращался — хотя за это ему следовало благодарить не себя, не свою волю и самодисциплину, а суровые тренировки под приглядом опытных и не знающих пощады наставников академии.

Так было и в этот раз. Вытащив, вырвав своё сознание в реальность, Безымянный автоматически сплел потоки Агронивайса, придал им форму, напитал её и проявил в материи. Потоки овеществленной Силы Ми`Ру исторглись из человека, приняв вид сферы ядовито-зеленого цвета — концентрированная кислота, заключенная в подобное стеклу эфемерное вместилище, кислота, способная в считанные мгновения расплавить даже сталь, полетела в топчущегося на одном месте монстра. Удар сердца — неуловимо короткое мгновенье — отделяло человека от победы… Время как будто замедлилось, зрение Александера раздвоилось, одной частью он видел покачивающуюся на своих паучьих ногах гадину, видел летящую в него кислотную сферу и тихонько подрагивающий лес колонн. Другой частью разума — словно в сказочном сне — он пребывал в мире высоких материй, мире, раскрашенном красками небывалыми и невозможными на земле, мире столь прекрасном, что хотелось плакать и смеяться — одновременно. И в этом мире не было ни ужасного монстра, ни серого и унылого пространства арены, только…

Сфера преодолела примерно половину комнаты, когда внезапно весь окружающий мир словно бы перевернулся и взорвался от расколовшего его невидимого удара. Безымянный, мгновение назад пребывавший в двух сферах бытия, оказался насильственно и очень жестоко вырван из прекрасного Ми`Ру и очутился выброшенным на пустынный берег реального мира, точно заблудший ребенок-аффлин, отбившийся от своей семьи.

Зрение, вновь став единым, на мгновенье затуманилось, а когда прояснилось… Безымянный предпочел бы никогда не видеть того, что произошло. Вернее, того, что не произошло ничего. Совсем ничего. Монстр всё так же продолжал мяться на месте — и… всё! От кислотной сферы не осталось и следа. Человек попробовал вновь войти в контакт с Ми`Ру и словно бы натолкнулся на глухую стену отчуждения. Доступ в Агронивайс был закрыт, и… Стелы по всей комнате гудели и раскачивались значительно громче, чем прежде. С опозданием Безымянный начал осознавать их предназначение, и от понимания того, чем являлись эти треклятые столбы в действительности, — захотелось взвыть!

Треклятые кельбениары! Вот что представляли из себя колонны! Разработанные в незапамятные времена резервуары-накопители, как губка впитывавшие в себя энергии Агронивайса. Обычно их использовали как простые хранилища — например, в плазменных излучателях, — но иногда… Ошейники узников Крайнскальма также являлись миниатюрными кельбениарами и предназначались они для того, чтобы заключенный не мог вступить в контакт с полем.

Так вот что задумали техники! Мало того что снарядили свою зверушку силовым экраном, так они ещё и лишили его доступа к Агронивайсу… Хорошо же! Вероятно, они полагают, что теперь никаких шансов на выживание у него не осталось. Посмотрим ещё… Единственным плюсом ситуации было то, что монстр пока не предпринимал никаких агрессивных действий, но Безымянный не сомневался — долго это не продлится! Нужно успеть потратить остававшееся до нападения время с максимальной выгодой и попытаться вычислить уязвимые места гадины — должны же и у неё быть уязвимые места!

Неторопливо, стараясь не привлекать к себе особого внимания чудища, человек двинулся в направлении ближайшего скопления колонн. Спрятаться там явно не получится, но, по крайней мере, когда придет время, монстр не сможет сразу достать его — это была какая-никакая, но защита.

Укрывшись за столбами, Безымянный приготовился было начать изучать своего противника, но тот совершенно неожиданно ожил и, стоило только человеку почувствовать себя в относительной безопасности, набросился на него, преодолев разделявшее их расстояние с невероятной скоростью. Клешня-манипулятор щелкнула возле самого лица Безымянного сумевшего вовремя увернуться, другая, вынырнув из-за колонны, попыталась вцепиться в ногу — но человеку повезло, и клешня на полпяди не дотянулась.

Началась суматошная, яростная и безрезультатная для обеих сторон пляска, больше напоминавшая детскую игру «Поймай меня», чем смертельную схватку. На какой-то момент Безымянному удалось обставить своего противника и, вырвавшись за пределы видимости, отбежать немного дальше в строну, но этот триумф был лишь мимолетным успехом. Чудище вскоре последовало за человеком.

— Я тут подууу-у… — голова Ноби возникла над плечом Безымянного в самый неподходящий момент. Монстр снова атаковал, и человеку приходилось крутиться угрем, дабы избежать его лап-клешней и вступавших время от времени в бой нижних конечностей, которые могли нанести весьма серьезное увечье, так как грани нижних суставов были заострены и отточены до блеска — настоящая машина смерти!

Выпучив глазенки, бесенок завертелся вместе с человеком — видимо, прежде чем покинуть свой родной сплайс, Ноби не озаботил себя и не подсмотрел, по обыкновению, что творится в реальном мире.

— Ууу-йййа! — с ужасом выдохнул он, когда зубчатая, клацающая клешня пронеслась на волосок от его носа, едва-едва не отхватив вместе с головой.

Последовавшая вслед за этим восклицанием радужная вспышка, в которой исчез бесенок, на миг ослепила как Безымянного, так и его противника. В сраженье наступила короткая пауза, во время которой каждый из бойцов пытался восстановить зрение. Монстр сумел проморгаться на мгновение раньше своего оппонента и боковым ударом пары «рук» отправил человека в полет через ползалы. Врезавшись в стену — только благодаря невероятному везенью, Безымянный не влетел ни в одну из колонн и не переломал при этом себе все кости, — человек немедленно рухнул на пол и застыл на нем, тщетно пытаясь прийти в себя и хоть отчасти восстановить контроль над телом. К счастью для него, монстр не мог подобраться к нему по прямой — мешали колонны — и ему пришлось сделать изрядный крюк. Этого времени хватило Безымянному, чтобы подняться на ноги и немного разогнать темень перед глазами. Положение, предшествовавшее появлению Ноби, было почти полностью восстановлено. Монстр, сумевший наконец добраться до человека, продолжил попытки достать его клешнями, Безымянный с большей или меньшей ловкостью избегал этих грубых, но действенных атак, перебегая от столба к столбу и прячась за ними. Ничего не изменилось. Только вот боль в ушибленной спине и помятых ребрах делала человека все менее увертливым.

На противоположной — от танцующих нелепый танец скачков и уверток человека и монстра — стороне залы, из ниоткуда — вернее, из крошечного мирка подпространства, именовавшегося сплайс, — вынырнула маленькая, бледно-розовая голова Ноби с оттопыренными, подрагивающими ушами и округлившимися с испугу глазами. Бесенок некоторое время осматривал картину разворачивающейся перед ним битвы, а затем, собравшись с духом и воинственно пискнув, он решительно вступил в сражение! Вытянув всё своё невеликое тельце из сплайса, бесенок проделал перед собой малопонятные пасы лапками, и внезапно прямо перед ним, на уровне груди, вспыхнул и засиял насыщенно-красный сгусток разогретого до весьма высокой температуры воздуха. Издав яростный боевой клич, сорвавшийся до визга на самой высокой ноте, он поддел шар лапкой и запустил им в чудовище, наседавшее на «его человека».

— Дурак! — взвизгнул Ноби, порешив, что время для выяснения отношений с хозяином самое подходящее: ведь тот вряд ли сможет ответить. Ещё один крошечный термический сгусток вспыхнул перед бесенком и в тот же момент полетел в сторону наступавшей на Безымянного твари. — Я же говорил тебе: не ввязывайся в это дело!

Искры от разорвавшегося снаряда осыпались по энергощиту монстра ярко-красными блестками, не причинив тому ни малейшего неудобства. Разве что на миг отвлекли внимание от Безымянного — кузнечиком скачущего от одной колонны к другой в безуспешной попытке найти хоть сколько-нибудь сносное убежище от щелкающих клешней. Человек попробовал воспользоваться этим негаданным преимуществом: выбравшись из-за столба, он с силой полоснул мечем — мгновенно сформированном нанитовым преобразователем, по замершей на миг конечности монстра и тут же отпрыгнул под защиту следующей колонны, располагавшейся в паре метров левее. Успех был как у крысы, атакующей слона! Лезвие меча, скользнув по металлической лапе, не оставило на ней даже царапины. Похоже, чудище даже и не заметило удара, его куда больше привлекали тепловые шары, которыми его безуспешно осыпал бесенок с другой стороны комнаты. Вернее — отвлекали! Поскольку никакого видимого ущерба эта стремительная атака Ноби твари не причиняла.

— Кретин! — яростно верещал Ноби, брызжа слюной и огнем во все стороны. — Идиот! Сколько раз я твердил, что надо было стянуть изумруд, а не…

Монстр, разъяренный сыплющимися на него беспрестанным потоком огненными шариками, повернулся всем корпусом к бесенку и, стремительно перебирая ногами, ринулся к Ноби, на ходу размахивая и щелкая клешнями, как гигантский краб. Бесенок взвизгнул, углядев надвигающееся на него чудище, и, натужно пыхтя, поднялся ввысь. Взлетев чуть не под потолок, он подгреб лапками к ближайшей колонне и, утвердясь на ней седалищем, продолжил бомбардировать тварь своими тепловыми шарами — единственным видом какого ни на есть оружия, имевшегося в его распоряжении.

Чудище же, впав в окончательное буйство, казалось, напрочь позабыло про Безымянного и полностью сосредоточилось на мерзком, розовом карлике, взгромоздившемся на верхушку столба. Оно нелепо подпрыгивало на явно не предназначенных для этого ножках, кружилось вокруг колонны, яростно колошматя «руками» по металлическому столбу, дергалось и извивалось в безуспешных попытках дотянуться до наглеца.

— … и вот чего теперь делать? — продолжал свою пламенную речь бес. Лапки его подрагивали в такт ударов монстра, как и всё хрупкое тельце, но на скорость и точность падения снарядов не влияли. — Ты ж нас погубил! Свел в могилу без времени…

Бац! Шарик раскаленного воздуха врезался точнехонько промеж глаз чудища, вызвав целый сноп искр разлетевшихся по щиту и на время ослепивших монстра. Отчего движения и без того выведенной из себя гадины утратили хоть какой-то осмысленный порядок уже совершенно.

— Не хочу в Бездну, — скулил меж тем Ноби! — Не хочу, не хочу, не хочу! Там скучно! Ты даже не представляешь, как там скучно! Тебе-то хорошо, ты умрешь и отправишься в эти свои Вселенские Сферы, а мне придется торчать в… ай!..

Размахивания лапками, стенания и одновременная драка с монстром не довели бесенка до добра. Не сумев сохранить равновесия на своем ненадежном насесте, он соскользнул по полированному металлу и шлепнулся вниз, угодив точно на голову чудищу!

— Ууу-й!.. — верещал бесенок. Кувырком скатившись по спине твари, он умудрился ухватиться за стержни, к которым крепились руки монстра, и со страха так стиснуть их, что теперь его было практически невозможно оторвать.

Тварь, видимо весьма обалдевшая от такого поворота событий, бешено закрутилась на одном месте, пытаясь стряхнуть непрошеного пассажира, и одновременно с этим она пыталась вытянуть руки за спину и дотянуться до бесенка. Ничего не получалось: Ноби мертвой хваткой держался за стержни, подскакивая в такт прыжкам чудища; а конструкция «рук» монстра не позволяла ему выгнуть их и ухватить крохотного бесенка.

Безымянный, не на шутку встревожившись за приятеля: порождение или нет, но Ноби, по крайней мере в физическом своем воплощении, оставался смертным — и не раздумывая ни мгновения, бросился тому на помощь, ведь Ноби сидел на платформе, вплотную прижавшись к торсу чудовища, и безостановочно верещал! Но… Что-то было не так во всём этом… Мысли человека метались с невероятной быстротой, анализируя ситуацию и ища выход: ведь когда тварь доберется до бесенка — было лишь вопросом времени… Ноби… Монстр… Они вместе в одном, ограниченном пространстве, пересекающкмся… Вот оно! Безымянный наверняка обругал бы себя за отсутствие сообразительности, не будь у него других забот. Энергетический щит не действовал на бесенка, значит, его ограничитель не действует на живое существо — только на грубые проявления энергии и неживую материю. Это был щит серии «Даниор» — устаревший и давно вышедший из употребления Конфедерацией образчик оборонительной техники, имевший — несмотря на всю потенциальную мощь — столь серьезные недостатки, что от его использования отказались несколько столетий назад. И самым главным его недостатком была именно полная неприспособленность к отражению прямых физических ударов.

Добежав до галопирующей парочки, Безымянный запрыгнул на платформу, к которой крепилась «человеческая» часть монстра. По коже прошла весьма неприятная волна покалывания, но ему всё же удалось преодолеть щит, окружавший чудовище. Ударом ноги он отбросил Ноби подальше — эх, не миновать скандала! Удерживая равновесие, человек принялся наносить удары по загривку и шее твари — жаль не получалось добраться до глаз. «Руки» монстра беспорядочно задергались — несколько раз только чудеса увертливости уберегли Безымянного от смертельных клещей — засновали в беспорядочном вращении. Ничего! Удар, ещё, ещё, ещё…

Ноги монстра подкосились. Человек, с трудом удержавшись, буквально повиснув не «плечах» врага, сохранил равновесие и продолжил экзекуцию, время от времени пуская в ход колени, припечатывая ими гадину между лопаток — впрочем, это не приносило особых плодов: огромные жировые наслоения оберегали чудище не хуже, чем энергетический щит. И всё же оно слабело. Град ударов сыплющихся на голову не прошел для него бесследно. Переступая с места на место, Безымянный выискивал более удобную позицию, он хотел добраться до морды гадины, и при этом не подставиться под удар клешней. Отступив влево, он внезапно покачнулся и чуть не скатился с платформы, в последний момент сумев ухватиться за верхнюю лапу создания. Послышался глухой треск. Безымянный, восстановив равновесие, посчитал, что сломал какой-то из суставов, лишив противника «руки», но реальность превзошла все его ожидания! Его нечаянное движение повредило замаскированную панель управления манипуляторами, и верхние конечности монстра немедленно безвольно повисли. Это была победа!

Спрыгнув на пол, человек обошел платформу и, встав лицом к лицу с чудовищем, размахнувшись, со всей силы ударил того в челюсть. Голова твари безвольно повисла, как у тряпичной куклы. Безымянный вновь размахнулся, но внезапно взгляд его упал на небольшой нарост в правой части платформы. Приглядевшись повнимательнее, он понял, что это был аккумулятор щита, крепившийся к внешней части стержня манипуляторов. Недолго думая, человек схватил его и, потянув на себя, с корнем выдрал из паза, лишив противника единственного, остававшегося в его распоряжении средства защиты. Вот теперь всё действительно было кончено!

Оставалось добить…

Тварь ожила. Голова чудища поднялась, Безымянный без замаха ударил его в ухо, размахнулся, прицеливаясь получше, и тут… Рот существа скривился, чуть приоткрылся, оно глубоко вздохнуло и в следующий миг, издав отвратительный, булькающий звук, плюнуло в человека.

Слюна твари попала Безымянному в лицо, на миг ослепив его и заставив отшатнувшись, зажмуриться. Но эта спонтанная реакция не смогла надолго отвлечь его от избиения полностью беззащитного монстра, наоборот, плевок твари ещё больше распалил его ярость, и удары посыпались с удвоенной силой. Монстр дергался, извивался и раскачивался в такт ударов, но не издавал ни звука. Наконец, гнев Александера стал понемногу стихать, уходя вместе с силами. Он прервал экзекуцию, отступил на шаг и, сконцентрировавшись, материализовал меч. Пора было заканчивать с этим балаганом. Меч взмыл вверх, со свистом рассекая воздух. Пора заканчивать…

— Пожалуйста, — длиннопалая, изящная ладонь легла на руку Безымянного, сжимающего занесенный над головой дрожащего монстра меч. Он не заметил, как А`Ани появилась в комнате, когда успела приблизиться к нему. Тихое, размеренное дыхание женщины прошлось по его щеке, волнуя кровь куда больше, чем вид побежденного врага. — Прошу вас, остановитесь.

— Но вы же сами… — голос сорвался на полупридушенный хрип, причиной которого стали вовсе не усталость или перенапряжение. — Только один выйдет отсюда…

— Для него, — женщина опустила вторую ладонь на голову тихонько поскуливавшей твари — и, о диво, та немедленно успокоилась, как собака, почувствовавшая уверенную руку хозяина. — Это единственное условие для него. Он не может иначе. Но вы можете…

— А оно остановилось бы? — зло бросил человек, всё ещё не опуская меча. Он и сам не очень понимал, что с ним происходит, почему жалость женщины к поверженному монстру так его раздражает.

— Нет, — тихо отозвалась А`Ани. — Но ведь вы не он.

Женщина провела рукой по морщинистой щеке монстра и в глазах существа на миг проступило какое-то очень человеческое чувство… Узнавание? Боль? Безымянный так и не смог понять, что это было: тень разума исчезла из блеклых, оплывших жиром глаз так же внезапно, как и появилась.

— Шай`тару эво де смати, лэ`эгу да чтавни`ам Йо`Ван, лэ`эгу да чтавни`ам. Он не понимает общий язык, — женщина обернулась к Безымянному. — Теперь, — она сделала особое ударение на этом слове, — раньше было иначе…

— Хотите сказать, что эта тварь раньше понимала общий язык? — всё ещё держа меч занесенным над головой монстра, поинтересовался Безымянный. Про себя же он и мысли не допускал, что подобная образина способна воспринимать хоть какой-то язык. Животное, зверь, выведенный с одной целью: грызть и рвать в клочья любого, на кого укажет хозяин!

— Раньше он не был бессловесной, лишенной разума тварью, — А`Ани поднялась с колен и, церемониально поклонившись человеку, произнесла: — Позвольте представить вам, лейн Александер, основателя и до недавнего времени главу нашего клана, Второго Сподвижника и возлюбленного ученика, благословленного самим Сати`мо на`Квайем, высокочтимого Йо`Ванна та`ас Сикуро.

Меч дрогнул. Совсем чуть-чуть. Человек! До недавнего времени ЭТО было человеком! Огонь и Тьма, кем же надо быть, чтобы превратить своего собственного собрата в нечто подобное?! Безумие! И он согласился работать на этих… этих… этих чудовищ! Монстров, в тысячу раз более страшных, чем та бессловесная тварь, что сейчас корчилась у его ног. Меч растаял. Безымянный развоплотил нанитовое оружие — в нем нет больше нужды. Он передумал убивать своего недавнего противника. Хотя по горлу стоявшей рядом с ним женщины он прошелся бы клинком с немалым удовольствием — это была ещё одна причина, почему он позволил мечу вернуться в накопитель. Зачем искушать себя?

— Спасибо, — едва слышно прошептала женщина.

— За что? — Безымянный отвернулся.

— За проявленное сострадание. Вы имели полное право нанести «вэни то дару» — завершающий удар милосердия, как вы говорите.

Безымянный зло ощерился. Не от слов женщины. От той непередаваемой иронии, что стояла за ними. И в то же время что-то насторожило его, что-то было в этом разговоре, нечто, что он упустил, не обратил внимания и… Он мысленно вернулся к началу беседы: слова, жесты, мимика А`Ани — всё не то. Но что-то ж было! Что же? «…представить вам, лейн Александер… Йо`Ванна та`ас Сикуро.» Вот оно!

Безымянный крутанулся на месте и с ненавистью взглянул на женщину.

— Сикуро? Вы сказали, его зовут Йо`Ванна та`ас Сикуро? Но это же имя носит и…

— Да, — А`Ани, медленно кивнула. — Вы правы… Он был… есть, отец Ви`атела и…

— Если Ви`ател — его сын, то как же он мог допустить это?.. — задохнувшись от негодования, Безымянный ткнул рукой в дрожащее существо и от отвращения сморщился. — Это надругательство… Если бы мой отец…

— То что? — холодно спросила А`Ани. — Что бы вы сделали? Убили бы его? Избавили бы от страданий одним ударом меча? Таков был бы ваш выбор?

— Таков был бы выбор любого человека, наделенного истинным состраданием! — рявкнул Безымянный.

— Любого эгоиста, хотите вы сказать, — чем больше ярости звучало в голосе человека, тем холоднее становилась речь А`Ани. Последние же слова женщины дышали стужей самой Бездны. — Вы называете смерть — милосердием, избавлением? Вы настолько самоуверенны и спесивы, что берете на себя ответственность за выбор жить или умереть? Кто дал вам такое право? Кто назначил быть последним судьей? Что вообще вы знаете о жизни и смерти? Конфедерация… — вся гамма оттенков, все мыслимые определения, всё что заключено в слове «презрение», — всё это было вложено А`Ани в последнее слово, всё, и ещё намного большее. — Вы назначили себя и судьями, и палачами, мечущими законы и смерть, как рыбы — икру! Вы уничтожаете без жалости, без раздумья, без тени сомнения в собственной правоте! Убиваете по малейшему поводу и правых, и виноватых, вы даже самих себя не жалеете! Фанатики, вы все просто проклятые фанатики, убежденные в собственной избранности! Только вот никто вас не избирал! Никто не назначал на должность спасителей всего мира…

— Если бы не мы, — Безымянного действительно поразили слова женщины, пламенность её речи, и он, не отдавая отчета самому себе, принялся оправдываться, принялся говорить «мы» вместо ставшего уже привычным «они», — мир давно бы скатился в Бездну. Если бы не мы, полчища Полуживых, Серых, амазонок и порождений давно разорвали бы его в клочья! Мы — это порядок, мы — это закон, мы — это безопасность! Мы — это единственное, что не даёт миру погрузиться в пучину хаоса и анархии…

— Святая Конфедерация… — это было уже даже не презрение! — Можно вырвать дитя из её объятий, но вы никогда не вырвете Её из глубины души дитя! Рабы и фанатики! Сотни поколений рабов и фанатиков! Только вот скажи мне, доблестный кон, а кто ответственен за пробуждение Бездны? Кто, поставив Темных и Серых вне закона, побудил их на войну, кто породил Акватику? Кто породил хаос междоусобиц? Кто это был? Уж не разлюбезная ли Святая Конфедерация? Может, это не она, не её эгоистичные и мечтающие о всевластии патриархи, взыскующие могущества, превышающего доступное, пробудили первую энергетическую волну? Или не они же, вконец устав от бесконечных поражений первых лет Войны, породили Полуживых…

— Ложь…

Безымянный яростно затряс головой, отгоняя морок, порожденный словами женщины.

— Всё это ложь! Выдумки наших врагов, призванные посеять рознь в филиалах, породить раздор между братьями…

— Конечно, — преувеличенно сладким голосом подтвердила женщина, — это всего лишь ложь. Грязные выдумки врагов… Как и ваши генетические программы искусственного отбора. Скажи мне, сколько поколений твоих предков вступали в брак не по приказу, сколько твоих сестер, теток, бабушек не проходили «обучающий» курс в Вальнаве или сколько из них рассказывали о том, что там с ними делают? Сколько?! И после этого ты осмеливаешься называть кого-то монстром? Чудовищем? Даже Йо`Ван в своем нынешнем состоянии куда более человечен, чем любой из вас… — голос женщины сорвался, она отвернулась, плечи её задрожали, но она очень быстро сумел подавить охватившие её чувства и вновь взять в себя в руки. Когда она обернулась и встала лицом к лицу с Безымянным, образ полной безмятежности вновь всецело завладел ею, и лишь кончики дрожащих ресниц говорили, что образ этот — всего лишь иллюзия.

— Впрочем, вам ведь этого не понять, верно? — в голосе её не слышалось вопроса, скорее утверждение. — Да это и не важно. В конце концов, мы наняли вас не за вашу человечность, — она выдавила из себя улыбку, выглядевшую на редкость фальшиво. — Но ради справедливости, справедливости к вам, лейн Александер, хочу заметить: когда с Йо`Ване произошел тот несчастный случай, что оборвал его прежнюю жизнь, среди нас было достаточно много тех, кто, подобно вам, настаивал на прекращении его мучений. В итоге, последнее слово осталось за самим Йо`Ваном.

— То есть он сам?.. — Безымянный не договорил и просто ткнул пальцем в слабо шевелящуюся на полу груду плоти.

— Нет, — хладнокровно ответила женщина. — Никто не предполагал, что так выйдет, хотя это и было возможным. Мы все понимали риск, как и риск того, что подобное может произойти, и всё же надеялись избежать… Если признаться вам начистоту, лейн Александер, будь мне тогда доподлинно известно, чем кончиться операция… чем всё в итоге обернется… я не знаю, какое решение приняла бы в итоге. Но тогда мы надеялись… И, кроме того, всё случилось так внезапно и делалось в такой спешке. Видите ли, наш клан не так давно обосновался в этой лаборатории. Когда мы пришли сюда, она, несмотря на полную консервацию, пребывала в весьма жалком состоянии, сейчас мы многое переделали, но тогда… Мы принялись исследовать комплекс, комната за комнатой, коридор за коридором. И вот, в одной из комнат нижнего уровня, в которой находился Йо`Ванн, случился обвал, рухнул потолок и часть стен. Двое наших собратьев, бывших с Йо`Ванном, — погибли на месте. А он сам… Это было ужасно… Кровоточащий обрубок, ни рук, ни ног… но он оставался в сознании… Он кричал — понимаете? — кричал не переставая, часами, днями… обезболивающие… даже они были не в силах полностью унять его страданья. Они давали лишь временное облегчение. Нужна была невероятно сложная операция… Наши предки были способны на такое. Они могли бы спасти его, даже не прибегая к помощи «исцеляющих». Мы — нет. Мы делали всё от нас зависящее, но повреждения были слишком велики. Только его могучий дух, его воля к жизни не позволили ему умереть сразу же, ещё под завалом. Мы оказались бессильны помочь ему сохранить жизнь, ту жизнь, к которой он был привычен. Но были и другие способы…

Женщина склонилась над тварью и принялась гладить её, ласково приговаривая что-то на своем языке.

— Да, были другие способы, — через некоторое время проговорила она, выпрямившись и взглянув человеку в глаза. — В летописях техников часто называли одушевленными машинами из-за их способности создавать симбиотические соединения живой и неживой материи — и это действительно было так. Когда с Йо`Ванном случилось несчастье и мы поняли, что обычных способов сохранить его жизнь нет, мы попытались сделать то, что составляло основу бытия наших предшественников. Мы попытались слить остатки его человеческого тела и выращенные особым образом механизмы, пропитанные энергиями Агронивайса, настроенными на поле самого Йо`Ванна. Мы провели операцию, сделали всё, что смогли, что сумели, но… результат вы видите… Он перед вами.

— Да уж! — Безымянный не знал, что сказать, что ответить на эту исповедь. Да и нужно ли было говорить?

— Его сын, Ви`ател, был с ним всё то время, что шел процесс преобразования его плоти, продолжала меж тем А`Ани. — Вообще всё время с момента трагедии! Он видел, переживал те страдания, что испытывал Йо`Ван, как свои собственные. Наверное, они и были его собственными, частью его… Он пытался поддержать отца, пытался не дать его разуму скатиться в бездну безумия…

Теперь Безымянный начал кое-что понимать о своем загадочном спутнике. Понимать его боль и гнев, его ненависть к Конфедерации. Это было не просто неприятие чуждых сути техников законов и норм, нет, всё было куда более личным, — ненависть к тем, кто — пусть и опосредованно, невольно — был причастен к страданиям его отца. Кто уничтожал знания и навыки, истреблял память и культуру предков…

— Но ничего не помогло, — заключила А`Ани. — Йо`Ван боролся очень долго, но в конце он не выдержал… И это подводит нас к тому делу, ради которого, собственно, мы и обратились к вам, лейн Александер.

— И что же такое я должен сделать? — Безымянный сплюнул на пол кровавый сгусток и устало провел рукой по разорванной во время сражения, губе. Утомление тихой змеёй опутывало его тело, как и всегда после сильного напряжения. — Судя по всему уже случившемуся, это действительно нечто… необыкновенное! Что же я должен украсть для вас? Кристалл памяти Великого Зикурэ? Виму? Любимые тапочки патриарха Тэрина?

— Не что, — протягивая чистый платок, расшитый по краям бледно-зеленой нитью, мягко поправила его А`Ани. — Не что. Кого! Ваша задача заключается в похищении из лаборатории наших прямых конкурентов ведущего специалиста по преобразованию материи, человека… — на этом слове женщина-техник заметно споткнулась и некоторое время помолчала — видимо пытаясь подобрать подходящий термин. — Человека — назовем его так для краткости, — владеющего необходимыми нам знаниями. Его зовут… звали, фассор Варид Суффо он — один из старейшин нашего народа, Древнейший! Он был в числе спутников самого Сати`мо на`Квайя— нашего прародителя. И он же был в числе тех, кто положил начало раскола нашего рода после безвременной гибели Величайшего. Именно он является вашей целью!

Безымянный недовольно покачал головой ставшей тяжелой, словно семипудовый камень. Чем дальше — тем веселее. Теперь эти недочеловеки хотят превратить его в похитителя младенцев — или стариков, что, в принципе, одно и то же! Просто прекрасно, великолепно! Вероятно, в следующий раз они потребуют от него станцевать голым в лучах луны или украсть солнце. Это ж надо было так вляпаться!

Безымянный вновь встряхнул головой… Что-то чересчур давит виски, странно, неужели так сказывается перенапряжение битвы? Очень странно, с ним раньше никогда ничего подобного не происходило. Что-то… А ладно! Чего не бывает в жизни?

— Ещё одно, вот, — А`Ани, внимательно наблюдая за Безымянным, трясшем головой точно с похмелья, протянула ему небольшой шприц, с тоненькой и короткой иглой, наполненный мутной, желтоватой жидкостью.

— Что это? — недоуменно и подозрительно поинтересовался Безымянный. — Я не стану использовать…

— Это противоядие, — скупо улыбнувшись, пояснила женщина. — Слюнные железы Йо`Вана вырабатывают один очень любопытный и редкий токсин, весьма своеобразно влияющий на нервную систему. Если не принять противоядья или же не воспользоваться услугами весьма высокого исцеляющего, то в течение суток наступит необратимая реакция, приводящая к неминуемой смерти. Вы можете подождать, если не верите. Через несколько минут появятся первые симптомы: обильное потоотделение, повышенное сердцебиение и трудности с дыханием, вскоре наступит общее недомогание, начнутся проблемы со зрением…

— Дьяволы и бесы!

Безымянный выхватил шприц, но не стал торопиться с инъекцией, не будучи до конца убежденным словами техника. Он полагал, что лучше выждать время и убедиться в правоте сказанного. С этих тварей станется, они и отравить могут! Лучше подождать.

Признаки отравления, как и обещала А`Ани, не заставили себя ждать: обильная испарина, выступившая на лбу, пульс, бьющийся как сумасшедший… С трудом сделав очередной вздох, Безымянный с ужасом осознал, что ему катастрофически не хватает воздуха. Раздумывать дальше не было смысла. Сбросив плащ и куртку, стянув через голову безрукавку и рубашку, он поднял шприц и сделал себе инъекцию… после чего рухнул на колени и зашелся в удушающем приступе судорожного кашля.

— Того количества противоядия, что вы приняли, будет вполне достаточно, дабы продержаться сутки, — разглядывая дрожащего человека, словно некий удивительно любопытный объект отвлеченного созерцания, пояснила женщина. — В дальнейшем вам придется повторять процедуру изо дня в день, пока мы не предоставим вам совершенный антидот, способный полностью вывести токсин из организма.

— Какого… — большего Безымянный, при всем желании, не смог из себя выдавить. Всё тело его, обычно безропотно подчинявшееся воле хозяина, исходило мучительными конвульсиями, его бросало из испепеляющего жара в озноб с пугающей частотой, руки не слушались, живот сводило так, что оставалось лишь благодарить судьбу, что с утра в нем не было ни крошки.

— Поймите нас, — в голосе женщины послышались нотки неподдельного сочувствия. — Это наша гарантия. Гарантия того, что, вступив на избранный путь, вы не свернете с него, не отступитесь в самый решающий момент. Вероятно, Ви`ател упоминал, что шанс, представившийся нашему сообществу, — уникален. Он не повторится, и второй возможности попытаться у нас не будет. Мы должны получить результат, получить любой ценой! Прогресс наших проектов, само существование нашего клана — вот что стоит на кону. Поэтому человек, взявший на себя обязательство по воплощению нашего плана в жизнь, должен быть полностью, всеобъемлюще сосредоточен на исполнении миссии. Яд в вашей крови — просто ещё одна гарантия в дополнение к договоренностям и последующей оплате. Ещё один стимул дойти до конца…

Глава 12

Всего лишь пешка

Какова глубина Бездны? Сколько минут в Вечности? Есть ли предел человеческой подлости? Только пытаясь найти ответы на эти вопросы, ты можешь постичь все грани Бесконечности.

Аниара Сайдо, «Реквием «Смертной»».

Младший сержант — пока ещё младший сержант — лёгкой штурмовой ладони Дани Павилос, застыл, точно статуя, пред дверьми, ведущими в рабочий кабинет гроссмейстера Сениса, отвечающего за надзор над личным составом семьдесят седьмой цитадели и замещающего во всех прочих повседневных делах старшего гроссмейстера Вейнара в случае отсутствия оного. Нынче, как нередко случалось в последнее время, был именно такой случай. «Старик» Вейнар, как звали за глаза подчиненные главу гарнизона, за этот год сильно сдал, и его всё реже и реже можно было застать на своем посту. Тут сказывался и немалый возраст — все ж таки сто восемьдесят шесть лет, не мальчик уж, — и беспрестанные заботы о вверенной его попечению цитадели, и, что куда важнее прочего, потеря единственного сына — погибшего чуть больше года назад в мелкой стычке с катекианцами. Все эти обстоятельства не лучшим образом сказывались как на здоровье «Старика», так и на исполнении им непосредственных обязанностей. Многие коны уже начали даже привыкать, что по гулким коридорам семьдесят седьмой вместо привычного рассерженно-властного рыка Старика всё чаще раздавался не менее властный, но куда более громогласный рёв Аакима. Эта тихая и негласная смена руководства никого особенно не смущала и не волновала, хотя Вейнара уважали и любили так, как только возможно любить и уважать командира, никогда не прятавшегося за спинами подчиненных, никогда не посылавшего на смерть «за просто так», никогда не лгавшего и не изворачивавшегося и готового в любую минуту грудью стать на защиту «своего»; все ж таки большинство понимало и принимало тот факт, что Старик «отслужился» и пришло его время уходить на покой. Тем паче, что и с последним своим долгом перед Конфедерацией Вейнар справился прекрасно: воспитал и обучил достойного славных традиций семьдесят седьмой цитадели преемника…

Аакима Сениса лейн Орджи. Отважный, решительный, в меру образованный — качества, ценимые как начальством, так и подчиненными. А то, что Ааким редко мог связать пару слов, не прибегая к крепким выражениям, распускал руки и любил приложиться к чарке — так кто ж без недостатков? Да ведь и не со зла же! Зато он был «своим», своим до мозга костей, до самой последней черточки! А что ещё надо в крошечном замкнутом поселении, каждодневно готовящемся к осаде и смерти?

Дани вернулся с задания поздно вечером ровно четыре дня назад, вместе с ним, поддерживая друг дружку под руки, приплелись и двое его людей — все, кто остался из пятидесяти пяти конов, вышедших восемнадцать суток назад из врат семьдесят седьмой цитадели и отправившихся в обычный рейдовый поход к поляне Мууша. Третий разведчик — чудом уцелевший во время бойни в Запределье Витек Нокиас — погиб через два дня после сражения, от лап хохлатых. Он до последнего прикрывал отход своих товарищей, сумевших, благодаря самоотверженности чтеца, оторваться от чудовищ и, перебравшись через каньон Близнецов к вечеру того же дня, оказаться во внутренних землях. Несмотря на усталость и полученные раны, конфедераты безостановочно двигались, стремясь как можно скорее оказаться под защитой крепостных стен, и уже к середине следующего дня они прошли сквозь дозорный туннель и очутились во внутреннем пространстве цитадели, где их уже поджидали высшие чины, оповещенные о возвращении разведчиков часовыми.

Никаких расспросов не последовало. Одного вида истерзанной троицы было достаточно, чтоб понять: дело дрянь! Да и привычные приграничники отлично знали, что может означать подобное возвращение, — к чему вопросы? Двух чтецов немедленно забрали исцеляющие — ребят здорово потрепали хохлатые, а Дани, под молчаливыми, сочувствующими взглядами обитателей цитадели, отправился в занимаемую им на протяжении трех десятков лет комнатку в глубине надземной части крепости. Как это ни странно, но он оказался фактически единственным коном, не получившим за всё это ужасное время ни единой царапины: отоспаться как следует — и он снова в строю! Зато другие раны — раны, избороздившие его душу новыми шрамами, болели как никогда прежде! Да и не приключалось с ним прежде ничего подобного! Конечно, он, как и все приграничники, терял боевых товарищей, друзей — но никогда столько за раз. Никогда не доводилось ему, закрывая глаза, раз за разом видеть лица людей, его людей, смотревших на него с немым укором и осуждением, — они словно неумолчно кричали: «Твоя вина»! И он ничего не мог с этим поделать. Ни забыть, ни простить.

Наверное, он бы даже был рад, если б вместо молчаливого позволения вернуться в свою комнатушку и предаться в одиночестве горю, его немедленно затребовали к себе «алые». Но этого не произошло. Взыскующие, вероятно повинуясь недвусмысленному приказу Аакима, так и не появились в тот день, что было немалым нарушением с их стороны. Чем же это грозило самому Сенису, если он действительно отдал такой приказ, — не хотелось и думать.

На следующее после возвращения утро Дани — против всякого ожидания — разбудили не конвойные, пришедшие, дабы отвести его в подземные казематы цитадели на допрос с пристрастием, не уставшие от ожидания и явившиеся по его душу лично — «вопрошающие», а всего лишь обычный слуга, принесший на подносе весьма сытный завтрак. Недоумение от оказанного приема усилилось, когда ближе к полудню к нему в комнату припожаловал сам Ааким Сенис в компании огромной бутылки крепчайшего виски и кое-какой, наспех собранной закуски — Ааким никогда не отличался взыскательным вкусом, хотя и происходил из правящей верхушки своего клана. Нет, в глубине души Дани надеялся, что Ааким найдет в себе силы и навестит давнего приятеля. Надеялся, но не верил. Ни на мгновение не допускал он мысли, что гроссмейстер — которому все, кому не лень, прочат в ближайшее же время повышение до полноправного гроссмейстера гарнизона взамен Старика — рискнет и, наплевав на возможные последствия, припрется к впавшему в немилость по причине собственной некомпетентности, подчиненному. Да ещё и не с целью обругать его по полной, а с намерением поддержать!

Но Сенис в который раз в полной мере проявил себя и вместо заслуженного разноса, молча обнял старого товарища и потрепал по плечу, безмолвно говоря: «Не нужно слов». Весь остаток дня и большую часть вечера они провели за бутылкой, менявшейся, впрочем, время от времени вместе с исчезнувшим содержимым — слуги весьма справно исполняли свои обязанности. Разговаривали соратники мало, лишь время от времени, подняв затуманенный взор, то один, то другой произносил вслух имена павших — второй же непременно добавлял традиционное: «Да минуют их души Бездну», и вновь спиртное наполняло бокалы, лилось в глотки и ещё больше затуманивало разум. Именно то, что надо, — чтоб хоть на время забыться!

Утром Дани встал поздно, с раскалывающейся головой и ломотой во всем теле — тут сказывалось как утомление, так и вчерашняя пирушка. Он не запомнил, когда именно закончились их посиделки. Смутным образом всплывало из памяти, что будто бы кто-то пришел и увел захмелевшего Аакима — но вот кто именно, или когда — хоть пытай! Весь тот день он провел в безуспешных попытках преодолеть охватившую его слабость, попутно гадая: с чего бы это «алые» до сих пор не припожаловали к нему «в гости». Он уже было совсем уверился, что всё обошлось, но вечером двери распахнулись и в его комнату, из которой Дани было строжайшим образом запрещено отлучаться — единственное ограничение, наложенное на опального сержанта — ввалился Камир Шадхар, глава дознавателей семьдесят седьмой цитадели. Вместе с «алым» припожаловали и его подручные — мнемоники, обвешенные, точно поросая хрюшка — сосунками, своими мерзкими инструментами.

Но и в этот раз всё обошлось вполне благополучно, настолько, насколько это вообще возможно с «алыми». Хотя, конечно, когда сотни крошечных иголок вонзаются в твою голову, а энергоинформационную матрицу тела точно катком прокатывает считывающая волна мнемосканеров — ощущение складывается не из приятных! Но ведь могло бы быть и хуже, гораздо хуже!

Процедура «слепка» воспоминаний отняла у мнемоников не больше получаса — почти рекорд! Всё это время Камир — высокий, сутулый и порядком обрюзгший здоровяк, с пегими, рыже-седыми волосами и веснушчатым лицом, — провел в непрестанном брожении по крошечной комнатушке. Он не задал своему «подопечному» ни одного вопроса, не прошелся насчет его провала и гибели людей, за которых тот отвечал. Даже глаза его, против обыкновения, не метали в провинившегося собрата грозовых молний, так — искорки гнева не столько от проступка Дани, сколь от необходимости его личного присутствия на «допросе». И это, больше чем что-либо иное, поразило Дани и привело в недоумение. Странное поведение Аакима, дружелюбие других конов — многие уже успели побывать у опального, как он сам считал, сержанта, и выразить ему своё сочувствие, а теперь вот и почти что равнодушие вечно озлобленного «взыскующего» — всё это было весьма странно. Если не сказать больше…

На этом всё и закончилось. Павилос, готовивший себя чуть ли не к «Каре», не знал, что и подумать о происходящем, вернее — о том, что ничего не происходит! Как будто и не было ничего — ни провала, ни погибших… Только сегодняшним утром он получил приказ явиться на официальный разбор операции. Это через четыре-то дня после возвращения!

По обе стороны двери, замерев по стойке смирно, стояла пара стражей, в тяжелой броне, с опущенными забралами шлемов, — что было весьма необычным зрелищем во внутренних покоях цитадели. В руках коны сжимали шоковые разрядники — весьма специфическое оружие, испускавшее направленный электрический разряд, по мощности вполне сопоставимый с молнией. Присутствие оружия в руках стражников было делом не вполне обычным — в цитаделях не разрешалось открытое ношение любого оружия, даже старшие гроссмейстеры избегали этого. Как, собственно, необычным являлось и наличие шлемов. Ещё большее удивление вызывал тот факт, что раскраска доспехов была выполнена в белых и алых цветах. Нет, в действительности доспех был покрыт традиционным фиолетовым лаком, ослепительно блестевшим в лучах «светлячков», но церемониальные полосы на руках и бедрах — отличительный знак, говорящий о принадлежности воина определенной клановой или боевой группе внутри филиала, — оказались совершенно не теми, что носили остальные коны семьдесят седьмой, использующие исключительно раскраски боевых сообществ. Стражи же, застывшие у дверей, носили явно клановые метки — вот только чьи именно, Дани не смог вспомнить, он вообще плохо разбирался в структурах родов. Приграничники не жаловали бойцов, щеголявших своей родовой принадлежностью, введя в обиход негласное правило: «Гордиться ты можешь чем угодно, но здесь мы все как один и нет меж нами отличий». Да на границе и нельзя было по-иному, тут надо крепко держаться друг за друга вне зависимости от того, в каких отношениях находятся семьи, и нередко случалось, что в одной руке оказывались представители враждующих кланов — и за примером не надо далеко ходить: сам Дани, происходивший из рода Соломонов, и его закадычный приятель Толик Китен — из рода Тимоф. Их семьи находились в состоянии холодной войны без малого тысячелетие, что отнюдь не мешало Дани относиться к Толику как к лучшему своему другу, и плевать, что там, на Большой Земле, думают об этом патриархи родов.

Цепочку рассуждений Дани прервал глухой голос одного из стражей:

— Младший сержант Павилос, вы можете войти.

Вот так! Дани встряхнулся и решительно направился к двери. Сколько раз за прошедшие годы он бывал в этом кабинете? Не сосчитать! Сколько раз нудные совещания и анализ текущей обстановки оборачивались здесь дружескими попойками и беззлобным выяснением отношений, где ранг и родовые связи не играли никакой роли. Весело, шумно, уютно! Пожалуй, нынче был первый случай, когда Дани переступал порог этого кабинета со столь тяжелым камнем на сердце, столь явственным страхом и нервозностью. Даже в самые первые свои дни в семьдесят седьмой, когда эту комнату занимал предшественник Аакима — грозный и безжалостный Вард Грегори, — не испытывал Павилос, являясь пред очи сурового гроссмейстера, столь тягостного комка чувства, как сейчас. Будь его воля — Дани предпочел бы избежать грядущего разговора, а кто бы не предпочел?! Но этот разговор был необходим, как бы там ни пошло и какие бы кары верховное командование ни порешило своим долгом возложить на нерадивого младшего сержанта! — необходим для самого Дани, для его ребят — павших и выживших!.. «Кара»… неужели его ждет «Кара»?..

Рабочий кабинет гроссмейстера Сениса не производил своим внешним видом особо изысканного впечатления на посетителей. Отчасти это объяснялось привычками самого хозяина: Ааким слыл человеком в личном отношении неряшливым и безалаберным. Оттого ставший уже притчей во языцех беспорядок, где самым немыслимым образом перемешивались как вещи вполне привычные — вроде проекторов, документов и оружия, так и совершенно излишние — винные бутылки всевозможных типов, покоившиеся на специально сконструированном стеллаже в дальней части комнаты, или же полторы дюжины залитых стеклом рам, в которых навечно застыли в бесконечном полете сотни бабочек чуть ли не со всей Терры, — производил весьма неоднозначное впечатление на человека, впервые оказавшегося здесь. Но Дани уже давным-давно приноровился к привычкам своего начальника, знал, чего следует ожидать, и потому сразу же, как только переступил порог кабинета, насторожился: в комнате царил удивительно неуместный и даже несколько показной, образцовый порядок! Бабочки исчезли, упорхнули вместе с витринами, и лишь крюки, вбитые в стену, уверяли, что совсем недавно на них что-то висело; от пыли и мусора не осталось и следа; немногочисленные бронзовые и серебряные безделушки блестели так, что делалось больно глазам. Книги стояли на полках, а не валялись, где придется, бумаги и донесения лежали в аккуратных стопках, информационные кристаллы покоились в ящиках-накопителях. И что самое поразительное — на окнах появились занавески!

За столом с двумя массивными тумбами, заваленным множеством бумаг, удобно расположившись в мягком кресле, сидел невысокий моложавый мужчина с седеющей, короткой шевелюрой, узкими черными глазами с набрякшими веками, холеными тонкими руками. И это был совсем не Ааким Сенис. Последний — здоровенный мужик с простоватым, открытым лицом и львиной, растрепанной шевелюрой — стоял возле винного стеллажа в дальнем углу комнаты и, судя по выражению лица, явно чувствовал себя не в своей тарелке, желая оказаться хоть на передовой, только б не здесь, что было совсем не удивительно, учитывая личность того, кто сейчас занимал его место. Кроме них в комнате находился ещё один человек. Высокорослый, статный, горделивый мужчина средних лет, с длинными белыми волосами, доходившими до середины спины, и коротенькой, окладистой бородкой. Он стоял у высокого, но узкого оконного проема, больше походившего на бойницу, устремив взор на открывавшийся с высоты восьмого этажа цитадели окрестный вид, и лишь при появлении Дани на миг прервал свое созерцание, одарив младшего сержанта коротким равнодушным взглядом. На нем были свободные одежды насыщенных черных тонов, с золотым узором по отворотам широких рукавов и эмблемой в виде широко открытого глаза на груди. На безымянном пальце левой руки у него поблескивало платиновое кольцо с восемью загнутыми посолонь шипами — отличительный знак Высокого ваятеля. На правой — словно зеркальное отражение — сверкало точно такое же кольцо, но с гравировкой в виде шестиугольника — символ шанарет`жи, «Внутреннего Круга», маленькой группы доверенных лиц самого Верховного Патриарха. Точно такое же кольцо с шестиугольником было и на руке сидевшего за столом коротышки — самого Горгида са`а Тэрина, правой руки Верховного Патриарха, главы разведывательного управления филиала.

Все эти мелкие детали Дани подметил за то невероятно короткое время, что потребовалось ему на проход от двери до рабочего стола, возле которого он и застыл, вытянувшись по стойке «смирно», со сведенными на груди крест-накрест руками. Ровно одиннадцать шагов.

Светло-карие глаза младшего сержанта встретились с черными, по-змеиному бесстрастными и холодными очами шпиона. В комнате как будто повеяло холодом самой Бездны, даже занавеси на окнах — старые, давно не стиранные и порядком выцветшие на солнце, — словно затрепетали под действием этого несуществующего холода. Внешняя невозмутимость очень нелегко давалась Дани, не привыкшему к столь пристальному вниманию со стороны высокопоставленных конфедератов к своей скромной персоне. Внутри у него все как будто заледенело и сжалось в тугой комок оголенных нервов. Ощущение было такое, словно огромный, способный заглотить всего тебя целиком единым махом, удав разглядывает тебя, решая: то ли отведать на вкус твою плоть прямо сейчас, то ли повременить немного, дав время насладиться последним глотком жизни обреченного. Весьма неприятное чувство!

— Благодарю вас, гроссмейстер Сенис, — внезапно заговорил шанарет`жи. Он обращался к Аакиму, хотя взгляд его всё так же пристально, изучающее пробегался по лицу Дани. — Благодарю, что вы любезно предоставили свой кабинет в полное наше распоряжение. Отдельно благодарю за весьма радушный и теплый прием, оказанный, несмотря на отсутствие предварительного уведомления. Но теперь вы свободны и можете без промедления вернуться к многочисленным вашим обязанностям.

— Но ваша милость, — Ааким встрепенулся, и недоуменно уставился на Горгида, — я полагал, что моё присутствие при рассмотрении дела младшего сержанта Павилоса…

— Совершенно излишне, — глаза змеи обратились на Сениса, и тот невольно вздрогнул от той внутренней мощи, что светилась в них. И всё же Ааким не был бы собой, не попытайся он даже в такой невыгодной ситуации проявить свой норов.

— Прошу прошение, достопочтенный советник, но моей непосредственной обязанностью…

— Достаточно, — словно гигантский топор просвистел в воздухе и замер на волоске от шеи Аакима. — Вы свободны.

Горгид не утруждал себя объяснениями. Он приказывал! И не было в филиале кона столь глупого и самоуверенного, кто счел бы возможным дальнейшее препирательство.

Ааким молча поклонился и направился прочь из своего собственного кабинета. По пути он одарил Дани взглядом — большего он не мог себе позволить, — в котором отчетливо читалась немая поддержка. Он словно бы говорил: «Держись!»

— Итак, — когда дверь за ушедшим захлопнулась, как ни в чем ни бывало продолжил шанарет`жи, — давайте для начала, ознакомимся вот с этим, младший сержант. — Он извлек на свет крошечный ярко-алый кристалл-накопитель и небрежным жестом поместил его в приемник проектора — небольшой, продолговатый пенал со съемной крышкой, имевший в своем нутре набор разнообразных ниш для различных типов кристаллов. Повозившись с голографической панелью управления и задав нужные параметры, Горгид включил трехмерное моделирование изображения и проявил его чуть в стороне от стола, ближе к окну, у которого стоял ваятель.

Запись мнемохрона оказалась выполнена весьма качественно, с использованием объемного расширения и повышенной четкостью детализации объектов — что было весьма странно: обычно мнемохроны взыскующих отнюдь не поражали зрителя своим качеством и чистотой. Неужели Камир знал, что выполняет работу для кого-то весьма важного? Вряд ли, хотя с «алыми» никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца. «Алая гвардия Конфедерации» — чтоб её!..

Дани с удивлением взирал на разворачивающуюся перед ним трехмерную картину произошедшего на поляне Мууша, проигрывавшуюся с некоторым убыстрением. Мелькали фигурки конов — парней, оставшихся живыми и здоровыми лишь в памяти Дани и в этой вот мнемонической голограмме, списанной с его же мозга. События развивались. Вот он беседует с Серафимом Эдуардом — звука нет, лишь немо шевелятся губы погибшего ваятеля, но Павилос буквально слышит его голос:

«Я знаю не больше вашего, младший сержант. Сомневаюсь, что при имеющейся информации я смогу сделать сколько-нибудь достоверный вывод. Но, учитывая все факты, считаю вариант, при котором предположение о…»

А ведь он так и не успел как следует познакомиться с Серафимом. Не успел… Больно! На заднем плане видятся силуэты разбредшихся по поляне людей — они двигаются сумбурно, неестественно быстро, все плывет… Или что-то не то с его зрением?

Дани сморгнул влагу, набежавшую на глаза. Это не слезы, нет, всего лишь пот — и с удвоенным вниманием впился взглядом в запись. Изумленное — хотя не впервые ему доводилось лицезреть мнемонические голограммы, в том числе списанные и с его собственного зрительного восприятия — осознание того, сколь многое подмечалось глазами и не оставалось в рассудке как воспоминание, уразумение свершенного, в который раз поразили его своей широтой. Он сумел даже подметить момент гибели Серафима Эдуарда — запечатленный краешком периферического зрения, но всё же вполне отчетливый — момент специально, видимо, не только для него, но и для самого себя увеличенный и сфокусированный Горгидом как отдельная проекция. Вот плетельщик наносит хлещущий кинетический удар наотмашь по подобравшемуся слишком близко мертвецу с тлеющей одеждой; вот, не замеченный коном противник приближается к нему сзади и пытается ухватить за горло — в последний момент Серафим каким-то чудом изворачивается и, отступая в самую гущу оживших мертвецов, плетеньем, вероятнее всего воздуха и огня, сбивает напавшего с ног и разрывает тому грудную клетку… Дальнейшее видится неразборчиво, множество размытых мелькающих фигур — видимо, пот попал в глаза Дани, и он потерял концентрацию на происходящем, отвлекся. В следующий момент — взрыв! Ударная волна добирается до Павилоса, он падает, картинка смещается, последнее, что удается рассмотреть, — обрывки обожженной, искалеченной плоти, разлетающиеся в разные стороны.

— Достаточно, — Горгид са`а Тэрин, плавно провел рукой над проектором, и голограмма исчезла. — Полагаю, мы увидели достаточно. Дальнейшее развитее событий и без просмотра вполне очевидно.

Шпион откинулся на обшарпанную, как и вся прочая мебель в кабинете, спинку кресла и устало потер виски, словно пытаясь избавиться от терзавшей его мигрени. Некоторое время он напряженно хмурился; торопливая, ожесточенная работа мысли отражалась на его лице в виде то появляющихся, то исчезающих морщин, и ещё в лихорадочно-бессознательном подергивании пальцев.

— Каковы, младший сержант, на ваш взгляд, причины постигшей вас неудачи? — ровным, словно бы речь шла о разбитом стакане, голосом внезапно поинтересовался Горгид.

Дани от неожиданности вытянулся ещё сильнее — хотя это и казалось невозможным. Шанарет`жи интересуется его мнением?! Что это? Попытка определить его пригодность или, возможно, степень ответственности, готовности взять на себя всю полноту вины? Как бы то ни было, Дани и не собирался оправдываться:

— Вина за произошедшее с вверенной моим заботам ладонью полностью лежит на мне, саади ква. Ошибки, допущенные во время тактического анализа…

— Мы собрались здесь не для официального осуждения ваших действий, младший сержант, — весьма доброжелательно прервал говорившего Горгид. Он ободряюще улыбнулся и покивал головой, словно бы говоря: «Уж мы-то знаем, что тебя не в чем винить». — Наша основная задача состоит во всестороннем рассмотрении произошедшего события и, на основе полученных выводов, принятия решения, какими способами не допустить повторения подобного. Оттого ваше мнение, мнение человека, побывавшего в «гуще» событий, крайне важно для нас.

«Разумеется, — с изрядной долей горькой иронии, подумал Дани, — двое шанарет`жи приперлись в нашу глухомань для выяснения обстоятельств заурядной резни в Запределье! Даже удобоваримым враньем себя не озаботили, гады».

Вслух он, разумеется, не стал говорить того, что терзало его в душе. Как бы там ни было — его собственная голова ему ещё не настолько мешала.

— Я затрудняюсь выделить одну, более значимую в сравнении с остальными причину случившегося. Скорее, причина провала, — ах, как же больно, нелепо было вкладывать в это слово «провал» все те страдания, те потери, что он пережил! — в совокупности факторов. Это и непод… — крамольное слово чуть было не сорвалось с его уст. Как же, так и стоит говорить в лоб одним из самых могущественных людей филиала, что это их дурацкие приказы привели, пусть и лишь отчасти, к трагедии! Дани мысленно одернул себя и на лету перестроил предложение, — …недостаточная подготовленность бойцов к условиям Тартра, неверный подбор оружия — вследствие той же неподготовленности, — ему самому было противно, и он догадывался, что откровенная ложь также очевидна и для собравшихся. Он говорил правильные слова, вот только все вместе они, отчего-то, лишь сильнее смердели враньем и кровью, кровью его парней! — Также следует отметить полное отсутствие у нас информации о предполагаемом противнике, его численности и методах боя. В дополнение можно отметить тот факт, что…

— Почему вы не обратили внимания на трупы, — голос, прервавший его, исходил не от Горгида. Дани круто повернул голову и уставился на ваятеля, впервые удостоившего его своим вниманием.

— Ах да, — Горгид поморщился и, кивнув в строну ваятеля, произнес: — Я забыл представить вам моего собрата. Серапис кон Александер де Гамраат, Верховный куратор «сат`чиго`дар», — Горгид использовал термин, которым сами ваятели называли свой узкий внутренний мирок. Сат`чиго`дар — «Потрясители основ», если примерно перевести на современный общий, именно так звучало самоназвание ваятелей.

— Для меня честь… — начал было Дани, но ваятель равнодушно перебил его.

— Вы не ответили на вопрос, младший сержант. Почему вы не проанализировали состояние тел? Ведь даже их внешний вид, отсутствие следов разложения и тот факт, что ни одно из тел не подверглось разрушению от естественных причин, таких, как зубы падальщиков, к примеру, не мог не насторожить опытного приграничника?

Дани мысленно вздохнул и выругался. Ну как объяснить человеку далекому, что в Тартре возможно всё? Абсолютно всё! И причин отсутствия признаков разложения может быть масса: от элементарных сбоев Поля до мутировавших вирусов, которыми, возможно, были заражены погибшие. А уж про падальщиков и говорить бессмысленно! Подумав немного, он так и не нашелся, что ответить, и потому решился говорить откровенно:

— Это Тартр, глубокочтимый шанарет`жи. Там всё возможно… Случаи, когда тела оставались неповрежденными длительное время, — не редкость, Вот к примеру…

— Понятно, — прервал его ваятель.

И вновь замолчал. А Дани охватили дурные предчувствия, что своим ответом он только что подписал себе приговор. Знать бы ещё и что это за приговор!

— Хорошо, — вновь заговорил Горгид, как будто и не было предыдущего напряженного момента. — Вы можете продолжать свой анализ случившегося, младший сержант.

— Я не знаю, что добавить, саади ква, — Дани обреченно пожал плечами. — Я и сам-то выжил, потому что мои парни — разведчики, отправившиеся на обследование местности, — успели вовремя вернуться и пристрелить оставшихся тварей, иначе мне было бы несдобровать! И самое главное — Серафим Эдуард! Если б не он — ни я, ни Толик с Каримом, здесь бы не были, это точно. Он один положил тех тварей больше, чем все остальные, да и в самом конце…

— Да, Серафим Эдуард, — Горгид са`а Тэрин неторопливо поднялся и склонил голову в неглубоком, церемониальном поклоне. Сержант Павилос немедленно в точности скопировал позу высокого гостя, вытянувшись по струнке, и даже ваятель на миг оторвался от своего бесцельного созерцания и слегка нагнул гордую голову, отдавая дань почтения павшему плетельщику. — Ваш плетельщик… Что ж: достойная жизнь — у которой нечего отнять, славная смерть — к которой нечего прибавить.

Ещё один ритуальный жест. Слова, венчавшие кодекс Кэльвина, — высочайшая награда для любого последователя Кэльвина ди Кадар-Шархата. Самого известного и почитаемого плетельщика былой Конфедерации, плетельщика, ставшего первым коном, воплотившим в жизнь положения кодекса, получившего впоследствии его имя. «Отступление — лишь во имя победы; Победа — лишь во имя справедливости; Справедливость — лишь во имя жизни. Жизнь превыше всего, но свою да отдашь ты во имя жизни други своя, ибо нет радости превыше, чем истина, венчающая осмысленную смерть!»

— Имя Серафима Эдуарда навечно займет своё место в списке памяти Кэльвина. И это будет достойное место! — вновь, совершенно внезапно произнес ваятель, стоявший у окна. Голос его был чуть грубоват и отрывист, как у человека, привыкшего отдавать команды, но сейчас в нем, помимо властности, звучало своего рода почтение, что было поистине удивительным. Ваятели — высшая каста неприкасаемых, элита Конфедерации, отвергавшая понятия «семьи», «филиала», «патриархата» и всю свою верность переносившая на фигуру и личность Верховного Патриарха — редко к кому, кроме самих себя, относились с почтением, тем паче — выраженным.

— Хорошо сказано, — Горгид нахмурился и опустился обратно в кресло. — Собственно, на этом всё, сержант Павилос. Вы можете быть свободны. Возвращайтесь к своим обязанностям. Официальное следствие по вашему делу закрыто. Вам не в чем себя упрекнуть. Исходя из реальной обстановки ваши действия были расценены следственной комиссией как верные и не подлежащие порицанию. Вы полностью оправданы…

Шанарет`жи продолжал что-то говорить, но Дани, у которого — к собственному его стыду — от испытанного облегчения перехватило дыхание, уже не слышал его. Оправдан! Он оправдан! Павилос закрыл глаза и… Перед внутренним взором возникло лицо весельчака Чедра, смеющееся, такое, каким оно запомнилось, не та оскаленная в ярости пасть смертника, с которой он и группка его бойцов пробивались к Дани на выручку. Да, Чеддр смеялся, только в глазах его застыло, закаменело осуждение и боль… Та же боль, что насквозь пронзила сердце уцелевшего младшего сержанта, стоило ему только закрыть глаза.

— …Ступайте, — последнее слово из длинного монолога Горгида са`а Тэрина развеяло морок, застилавший взор Дани, вывело его из ступора.

Молча поклонившись шанарет`жи, он развернулся и направился прочь, точно так же недоумевая: а что, собственно, происходит — как и Ааким до него. Для него всё вроде бы закончилось благополучно. Только один вопрос терзал и мучил Дани, вопрос, который он так и не решился задать, теперь уже было поздно, теперь уже… А, в Бездну!

— Если мне будет позволено… — Дани нерешительно остановился возле дверей и, обернувшись, посмотрел в глаза шпиону. — Саади ква, что это были за твари? Они выглядели как ожившие мертвецы, трупы, поднятые к жизни… Я не… Я не знаю, что сказать моим ребятам. Я не…

Он совсем запутался, сбился с мысли, что не давала ему покоя всё это время, все дни напролет, что беспокоила его сны и терзала душу.

— Канно и`сачтаво — призраки разума. Порождения самых темных, самых тайных способностей наших эфирных собратьев, — Серапис Александер отвернулся от окна и неторопливо приблизился к Дани.

Младший сержант, не ожидавший ответа на свой сумбурный вопрос, тем более не ожидавший его от гордого ваятеля, торопливо поклонился, отдавая дань уважения высокому мастеру. Но тот, казалось, не обратил внимания на этот почтительный жест, полностью сосредоточившись на своем рассказе:

— Зачастую мы забываем, насколько эфирцы не похожи на нас, насколько чужды нам по самой своей природе, — сухим тоном продолжал Серапис. — Их связь с Полем Созидания, способы взаимодействия с ним, осознания его и воплощения в реальность — разительно отличаются от тех, что доступны нам, приобщенным к таинствам Святой Конфедерации. Самая суть их сознания не может быть понята нами. Они могут произвольно дробить свой разум и вселять частичку собственного я — в недавно умерших, кои становятся как бы одухотворенным продолжением их самих, частью целого, сохраняющего себя в себе самом. Наиболее схожие по характеру черты можно наблюдать в коллективном разуме серых подземщиков, хотя и в данном случае отличий всё же больше. Видите ли, дир Павилос, мертвые объекты подселения духа эфирцев — если можно так выразиться — остаются всего лишь неким механизмом, вроде симба или, пожалуй, хельма. Да, вероятнее всего чендары, со своим мысленным слиянием, больше чем кто-либо иной, ближе к эффам, когда они переходят в «сван чи и`сачтаво» — особый транс «обладание разума». Немногие эффы ныне владеют этим древним искусством, по крайней мере, мы надеемся, что немногие, — ваятель криво усмехнулся, и Дани, живо представивший бессчетные толпы неуязвимых мертвецов вышагивающих по воле своих хозяев-кукловодов, поспешно кивнул, признавая правоту Александера. — Те же, кто владеет — далеко не столь могущественны, как их далекие предки. В летописях упоминались сотни пробужденных кано и`сачтаво, пробужденных одним единственным эффом. Только сплоченность и единство молодой Конфедерации позволили ей выстоять на заре своего существования…

— О чем нам всем стоило бы помнить в нынешние неспокойные времена, — вмешался в беседу Горгид са`а Тэрин. — Помнить, что самый верный союзник может повернуться и вонзить нож в спину, стоит лишь чуть ослабеть. Лишь в Святом Братстве можем мы найти верных!

— Благодарю, высокочтимые, — Дани поклонился советникам, поняв, что дальнейшего разговора не будет, и, дождавшись прощального кивка Горгида, вышел прочь.

Дверь тихо захлопнулась за покинувшим кабинет младшим сержантом. Горгид са`а Тэрин проводил ушедшего мужчину бесстрастным взглядом, хотя внутри у шпиона всё буквально кипело в предвкушении предстоящей беседы. Он прекрасно осознавал, что Серапис — Высший ваятель, входивший в так называемый «шанарет`жи» ближний круг патриарха Тэрина, круг ближайших и самых доверенных советников, — с самого начала выразивший протест и назвавший затею с предварительной разведкой «ошибкой», не упустит шанса и ткнет Горгида носом в этот провал. Так и вышло:

— Я предупреждал, — едва дождавшись ухода Дани, растягивая гласные, тихонько проговорил ваятель. — Вот что случается, когда пытаешься обхитрить змею! Твой замечательный план, как и следовало ожидать, провалился и обошелся нам в целую ладонь! Великолепно, Гори, просто великолепно!

Ваятель неслышно пересек кабинет и плавно опустился в мягкое полукресло, стоявшее напротив стола. Он немного помолчал в ожидании ответной реакции, когда же её не последовало, Александер, мысленно усмехнувшись, добавил:

— Я говорил тебе, Гори: не отправляй детей вместо мужчин! Вся эта затея — твоя затея с разведкой — с самого начала была обречена на провал, и ты это отлично знал!

— Да-да, конечно, ты предупреждал, — зло и устало огрызнулся Горгид, не выдержав этого наставительного тона. — Бездна тебя побери, Серапис! Ты говорил… А что мне следовало, по-твоему сделать? Бросить наобум руку элитных стражей через врата? Брось, это авантюра! Нам нужна была информация…

— Ты её получил… — Александер откинулся на спинку кресла. — А что, собственно, ты получил? Что мы узнали? Что Марк куда как опасен? Что на него работает эфф? Что справиться с ним будет весьма не просто? А разве мы не знали всё это и до разведки? Разве ты не знал, что Марк один из кодит`жи? Пусть павший, но от этого он не становится менее опасным, скорее наоборот! Затеянная игра ведется по таким ставкам, что мы просто не можем себе позволить недооценивать противника!

Горгид сморщился, точно от оскомины и раздраженно повел плечами. Спорить было бессмысленно! Ведь и вправду именно он настоял на проведении предварительной разведки, хотя и знал, что, скорее всего, это ни к чему не приведет. Но она была необходима! Даже после всего случившегося Горгид был твёрдо убежден в своей правоте. Ведь с Марка вполне сталось бы использовать Портальные Врата Мууша как отвлекающий маневр или промежуточный пункт… Ах, до чего жаль, что украденные вещи нельзя отследить «естественным» способом, используя стандартные поисковые системы! Нет! «Цацки» слишком могущественны, их «фон» неуловим даже для самых тренированных чтецов и ваятелей, да и Тартр не облегчал задачи. Запретная, будь она проклята, Земля, способная «выпить» тебя как аперитив даже при использовании самых элементарных плетений — стоит чуть зазеваться. Губка для Силы — как метко характеризовал эту местность Серапис.

— Что планируешь делать с этим сержантиком? — внезапно переменил тему беседы Александер, небрежно кивнув в сторону двери.

— Что-что, — пробурчал Горгид, — как обычно: несчастный случай при исполнении.

Шпион раздраженно тряхнул головой ясно показывая что этот вопрос не стоит внимания.

— Замечательная награда за пол века беспорочной службы, — удивительно обыденным тоном проговорил ваятель.

— Не мели чушь, — внезапно взорвался Горгид, выведенный из себя не столько словами своего извечного оппонента, сколько тем, что тот так и не сказал. — Как будто у нас есть выбор! Ты что же хочешь? Что бы я его отпустил на все четыре стороны и он мог вволю трепаться обо всём что видел?

— Есть и другие варианты, — после минутного молчания, сухо обронил ваятель.

— Та-ак! — протянул Горгид, пристально глядя на собеседника. — Я тебя правильно понимаю: ты хочешь взять Павилоса в свою группу, о которой всё время нудишь? — поинтересовался он после непродолжительных размышлений. Александер промолчал и лишь слегка изогнул бровь, но для Тэрина — научившегося за долгие годы совместной работы понимать скупые жесты и мимику Сераписа ничуть не хуже, чем его сухую речь, — этого было вполне достаточно. — А не боишься навлечь на себя неприятности, повесив на шею этого неудачника?

— Неудачника? — Серапис едва заметно улыбнулся. — Он выжил после встречи с четырьмя десятками «призраков», Гори. На моей памяти только у молодого Чекета получилось уцелеть в подобной ситуации, да и то после этого несчастный парнишка крепко тронулся умом. Да ты и сам помнишь!

Секретарь Верховного Патриарха, насупившись, кивнул. Та история, наделавшая немало шума, о которой упомянул Серапис, приключилась лет тридцать назад, вскоре после битвы у Змеиных Рассветов, и её детали практически полностью совпадали с недавними событиями. Легкая штурмовая ладонь, патрулировавшая небольшой участок в Тартре, находящийся на пересечении границ филиалов Валентиниана и Чина, столкнулась с группой только-только пробужденных «призраков» под руководством неведомого эффа-ренегата. Из всей ладони в результате сражения удалось уцелеть только одному кону — Вареку Чекету, молоденькому, только что закончившему академию стражу. Да и выжил-то он не благодаря своей храбрости или сноровке, а лишь потому, что сумел сбежать, когда сражение подходило к концу и большинство его товарищей уже были мертвы. Парню крепко досталось в ставшем для него первым и последним сражении. И в куда большей степени — морально, нежели физически. Не помогли ни исцеляющие, ни продолжительный реабилитационный курс. Варек умер чрез пять лет, не выдержало сердце — и это в обществе где практически отсутствовали болезни как таковые! Никто так до конца и не понял, что с ним произошло, и потому, следуя золотому правилу Конфедерации «не знаешь — забудь», попросту выкинули этот эпизод из памяти. Лишь немногие продолжали безрезультатные копания, повинуясь скорее собственным устремлениям, нежели приказам. И вот теперь произошло событие, практически полностью повторявшее собой то давнее происшествие. Только на этот раз и участники, и кукловоды были известны.

— Нет, Гори, можешь думать, что хочешь, но этот Дани Павилос слеплен из крутого теста, и у него все, что надо, на месте — и мозги, и храбрость. Уцелеть в такой бойне и не рехнуться — на подобное не каждый способен. А он вдобавок ещё и двух своих парней вытащить живыми из Запределья умудрился! Именно такие ребята мне и нужны! Если ты согласишься на мой проект. Конечно, он пешка, но ты никогда не мог правильно расставлять фигуры в «игре», — ваятель позволил себе скупую улыбку. Нелюбовь Горгида к «Великой Игре» была общеизвестна, как и его совершеннейшее неумение играть — что, при его профессии, было поистине удивительным обстоятельством! — Весь вопрос в том, какая, этот Дани, пешка: проходная, безумствующая или та, что может обернуться фигурой?

— Ладно, — Горгид пробарабанил пальцами по столу нестройный марш, кольца и перстни на его холеных пальцах немелодично позвякивали в такт ударов. Взгляд шпиона скользил по ободранной, в частых щербинах столешнице, — бесцельный, отрешенный, пустой взгляд лучше, чем что-либо иное, говоривший о полном сосредоточении человека на собственных мыслях. Серапис, напротив, был абсолютно сконцентрирован и собран, его голубые, как и у всех Александеорв, холодные глаза, не мигая, не отрываясь, смотрели в лицо собеседника. Казалось, вся жизнь ваятеля, всё его существо сосредоточены в этом взгляде.

Во многом — так и было. Сейчас, этим маленьким, невзрачным человечком темного происхождения, решалась его судьба. Если всё сложится так, как он запланировал, если ему будет позволено начать действовать по собственной воле, без оглядки, без отчетов, без стоящих за спиной соглядатаев… О да! Целых сорок лет он ждал этого шанса. Сорок лет играл роль покорного слуги, выжидая удобного случая, подгадывая момент. Но даже в самых своих смелых фантазиях не осмеливался он и помыслить о чем-то подобном! Когда Аорон вызвал его к себе и сообщил о «возвращении» Марка — хотя до того момента Серапис, как и все остальные, искренне верил, что негодяй мертв, — и о том, что выкинул в прошлом «любимый кодит`жи» патриарха, ваятель даже не сразу осознал, какую драгоценность он только что получил. Какое разрушительное оружие попало в его руки.

С древних времен в Конфедерации существовал особый порядок наследования верховной власти. Верховным Патриархом мог стать только ученик предыдущего — кодит`жи. Закон требовал, чтобы каждый Верховный Патриарх имел от трех до восьми учеников, выбираемых из самых способных ваятелей, наследников самых знатных родов.

Одним из шестерых «кодит`жи» — ближайших учеников, оказался некогда и совсем юный в те времена Серапис кон Адександер. Ему едва-едва минуло тридцать, и он не успел ещё даже в полной мере одолеть основной курс в Академии, но, благодаря его выдающимся врожденным способностям, свой благосклонный взор на него обратил тогдашний Верховный Патриарх — Кадим Андреа Валериус! Юноша, преисполненный гордыни и осознания собственной избранности, пробыл учеником многомудрого Кадима Валериуса неполный год, когда началась война, вошедшая впоследствии в анналы под названием «Вторая Филидская». Обескровившая филиал бойня продолжалась в течение полугода соседи, как всегда, обещали помощь — вот-вот, стоит только немного подождать, но, разумеется, так её и не оказали. Сражения той войны одного за другим забирали кодит`жи, пока в живых не осталось двое — Аорон Тэрин и юный, неопытный Александер. Когда же в самом конце войны, уже после финального сражения, в одной из простых разведывательных вылазок пал сам Верховный Патриарх, у членов Патриархата просто не осталось иного выбора, кроме как избрать Тэрина в восприемники, передать в его руки бразды правления филиалом.

Недостойные руки! Ибо они не знали того — что знал Александер, они не видели того — что видел он! Они не прятались за деревьями на крошечной полянке в сердце Тартра; они не дрожали от ужаса и гнева, глядя на нож, торчащий меж лопаток Верховного Патриарха, нож, вонзенный любимым учеником в спину ничего не подозревающего наставника; они не сотрясались от страха, гадая, как лучше спрятаться, чтоб убийца не заметил невольного свидетеля; они не видели, как Аорон сотворил Врата Бездны и, кряхтя от натуги, скинул в них ещё живого Кадима Валериуса, обрекая того на вечные муки в пустоте и забвении. Патриархи ничего этого не знали! Он же в те времена был слишком неопытен, слишком слаб, он не мог выйти и в открытую бросить обвинительные слова в лицо человека, который, в глазах других, уже был Верховным Патриархом. Серапис боялся, очень боялся, оттого и смолчал тогда. А потом это уже не имело значения. Но он не забыл! Никогда не забывал, что после предательства Тэрина только он один мог и должен был быть Верховным Патриархам. Только он!

И теперь всё может измениться. Что с того что у Тэрина есть свои собственные кодит`жи? Избавиться от этих сопляков для Сераписа не станет проблемой. Их даже не обязательно убивать — достаточно так повести дело, чтобы наружу всплыли «достоверные» факты их сотрудничества с Марком. А сделать это для Сераписа не так сложно. Главное в другом — в почти неограниченной силе, что он сможет обрести, заполучив артефакты. С ними он сможет потихоньку сместить Тэрина, обставив всё так, что никто и не догадается о его участии. Будучи сам недолго кодит`жи, Серапис имел, пусть и весьма коротко время, доступ к тайным архивам Верховных Патриархов. В том числе и к наиболее древним документам, относящимся ко временам зарождения Конфедерации, временам, предшествующим «Огненной Зиме» — чудовищному катаклизму, чуть было не стершему жизнь с лика Терры. Тем потаённым записям, что касались Владык-Изменяющих, Перворожденных — как их ещё именовали. Величайшие в истории Терры ваятели — именно так характеризовал этих существ для себя Серапис — обладали поистине безграничными возможностями и знаниями, утерянными вмести с самими Владыками после их внезапного исчезновения. Всё, что осталось от этих созданий, наделенных способностями, многократно превосходившими самые безумные фантазии простых смертных, — редкие и бесценные предметы, свойства большинства из которых так и остались до конца не выясненными. На протяжении всех несчетных веков своего существования, Конфедерация выискивала эти предметы, собирала их, тщательно изучала и прятала — слишком велико было их могущество, слишком неявны цели их создания, слишком разрушительны последствия использования. Так было во времена расцвета, когда Золотой Город парил в поднебесье, а науки и искусства — процветали, и на Терре царил мир. Так происходит и сейчас, когда мир и благоденствие остались лишь в несбыточных мечтах, и целые поколения конов рождались, старели и умирали в череде бесконечных сражений, приносящих лишь призрачные результаты.

— Хорошо, Серапис, — после весьма продолжительного размышления недовольно проворчал Горгид, прервав тщеславные и тайные мечтанья своего собеседника. — Ты можешь начинать. Готовь свой отряд. Бери этого Дани, бери Гермагена, бери Рандована — я сегодня же отправлю приказ в Крайнскальм, чтоб его доставили в Ульфдам — только держи этого психа на коротком поводке. Дьяволы и бесы, Серапис, бери кого хочешь! Только достань этого ублюдка Марка! Достань хоть из-под земли, хоть с Селен, хоть из Бездны его вытащи и вытряси из него те, будь они трижды прокляты, артефакты! Сделай это, Серапис, сделай, пока он не додумался, как их можно использовать или, что ещё хуже, не начал претворять в жизнь тот план, для которого они ему потребовались!

Глава 13

Дальше идут двое

Сражаться с врагом по его правилам — проиграть. Сражаться по своим правилам — проиграть. Единственный способ победить врага — сражаться вообще без правил.

Маршал Отт лейн Чаарек, «Тактика победы».

Голова Ноби вынырнула из провала воздушной шахты, вслед за ней, пыхтя и отдуваясь, наружу выбрались и все прочие части тела бесенка, включая длиннющий хвост. Придерживаясь лапками за край трубы, он перекувыркнулся и спрыгнул на землю, после чего принялся с угрюмым видом отряхиваться, хотя Безымянный не заметил особой грязи на шкурке приятеля.

— Дерьмо! — безапелляционным и мрачным тоном заявил бесенок, закончив наводить марафет.

— Что именно? — улыбнувшись, поинтересовался человек.

— Труба, проход, вся эта затея, ты, всё — дерьмо. Я связался с идиотами и самоубийцами!.. — гневное начало речи явно терялось на фоне жалобного конца. Но Безымянный, знавший бесенка далеко не первый день, догадывался — это только вступление. Так и вышло. — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, выполняя твои дурацкие приказы, какие тревоги, треволнения, страхи… — патетика в речи Ноби достигла своей наивысшей точки, и, если бы он был вулканом, — извержение было б неминуемым! — …мне довелось испить полной чашей! Это немыслимое, чудовищное надругательство над здравым смыслом, которое ты называешь «разведкой», — оно чуть не угробило меня!

Ноби, не сумев до конца выдержать плаксиво-возвышенный тон, сорвался на визг. Ну вот, теперь можно и поговорить!

— И что же такого тебе довелось испытать, о светоч храбрости, что тебя так напугало? — тоном Безымянного можно было пропитывать клинки — так много яда было в его голосе.

— Уууу… — взвился Ноби. — Ты ещё и издеваешься! Посмотрел бы я на тебя, если б это тебе пришлось пробираться через всю ту паутину. Знаешь, какие в ней водятся пауки? Во-от такие, — бесенок развел руки насколько возможно шире и для пущего эффекта надул щечки.

— Конечно, — кивнул человек. — Именно такие они обычно и бывают. А ещё их любимым лакомством всегда были маленькие, наглые и бессовестно врущие бесы. Ах ты бедняжечка, как же ты умудрился прорваться через всех тех ужасных монстров, что преграждали твой путь?

Некоторое время Ноби раздувался и сдувался, как индюк в брачный период, а затем разразился фейерверком булькающих, вопящих и шипящих звуков, в котором изредка появлялись слова на языке бесов. Если передать вкратце эту речь, то сводилась она, главным образом, к пожеланию Безымянному всевозможных — маленьких и больших — неприятностей. Среди них были: рекомендация окосеть на один глаз, ослепнуть — на второй, оглохнуть, облысеть, потерять все зубы и оставшуюся жизнь питаться размазней, лишиться ногтей, языка, носа. И как апофеоз — никогда не иметь наследников вследствие полной и мучительной половой слабости! Разумеется, всё это было высказано в куда более… изощренной форме и с куда большим количеством эпитетов и определений.

Под конец этой речи — когда бесёнок уже порядком выдохся и с трудом подбирал новые ругательства (Ноби всегда не любил повторяться), Безымянный торжественно поклонился приятелю и несколько раз хлопнул в ладоши:

— Великолепно, — откомментировал он, когда словесный поток окончательно иссяк. — Только вот мне кажется, что последняя часть, ну та — про гениталии, ослов и мельничный жернов — вроде как я уже слышал её от Эдда.

— Ну и что? — запальчиво возразил бесенок. — Эдд же её только придумал, а не купил, так что я ничего не крал. Хорошее ж ругательство, чего ему зря пропадать!

Безымянный пожал плечами.

— Ладно, если ты закончил со своим концертом, может, расскажешь, что ты обнаружил в воздуховоде. Только давай обойдемся без описания твоих геройств и подвигов. Просто перескажи, что ты видел.

Ноби некоторое время обиженно помолчал — хочешь, не хочешь, но выступление надо заканчивать по всем правилам! И, лишь отдав должное трагическому искусству, начал доклад.

— Ну, во-первых…

Проснувшись на следующее после поединка с Йо`Ванном утро, Безымянный чувствовал себя по-настоящему разбитым. События и треволнения последнего месяца здорово измотали его как физически, так и душевно. Пожалуй, такого беспрестанного нервного напряжения он не испытывал, даже живя в Тартре — по крайней мере в последние годы своего изгнания. Там он знал, чего ожидать, чего и когда, здесь же… Здесь же всё происходило слишком быстро: слишком быстро менялись лица, слишком быстро события перетекали из одного в другое. Он чувствовал себя щепкой на стремнине — не самое радостное ощущение для человека, привыкшего к относительно предсказуемой жизни Запределья.

«Я просто отвык, — повторял он себе, когда непонятные приступы апатии одолевали его. — Пройдет время — и всё наладится».

Наверное, так и будет. Только вот нынешним утром ставшие уже обыденными мысли помогали даже хуже обычного. Кроме того, не следовало забывать и о яде — точно змея в норе — притаившемся в его собственной крови. Эти мысли также отнюдь не улучшали настроения.

Нехотя поднявшись, Безымянный некоторое время просидел на краю кровати, бесцельно пялясь в пол; в голове неведомые паршивцы устроили состязание молотобойцев, и вот ведь стервецы — вместо наковальни использовали его виски! Желудок то сжимался, то внезапно проваливался невесть куда, оставляя пугающее чувство пустоты внизу живота.

Одно радовало — Ноби ещё не проснулся! Или, по крайней мере, не появился в реальности. Безымянный предчувствовал, что предстоящий разговор будет весьма оживленным — ведь не далее как накануне бесенок участвовал в сражении, а потом самым грубым образом получил под зад от «своего человека» — такое просто так не прощается! И Александер внутренне содрогался, представляя, какой скандал закатит ему бесенок при первой же возможности, что в нынешнем его состоянии было бы равносильно контрольному выстрелу в голову.

Время… Нужно было вставать и куда-то идти, что-то делать, с кем-то говорить, но ему не хотелось даже шевелиться. Последний раз ему было так плохо — и физически, и морально, — когда он, лежа в доме Томмека Одноглазого, отходил от ранений, полученных в битве у стен Даро, и вспоминал всех тех, кому повезло меньше, чем ему.

«Нет, хватит! — мысленно приказал Безымянный самому себе. — Ты ведь приперся сюда не для того, чтоб валяться в постели! Вставай, тряпка! Поднимайся…»

Как ни странно, подобное немудрящее увещевание помогло. Хотя и через силу, человек выпрямился и, пусть не вполне твердой походкой, направился к выходу. Возле самых дверей, уже взявшись за ручку, он ненадолго задержался — взгляд, бесцельно скользивший по сторонам, остановился на крохотном зеркальце, вмурованном в боковую стенку гардероба, занимавшего весь левый от входа угол. «Ну и видок!» Безымянный даже не понял, сказал ли он это про себя или же вслух. Да это было и не важно. Куда важнее было то, что он увидел, всмотревшись в собственное отражение: ввалившиеся глаза с огромными темными кругами; кажущийся безумным из-за лопнувших капилляров — взгляд; кривящиеся, чуть подрагивающие губы; пепельно-серая кожа… Просто красавец!

Равнодушно усмехнувшись зеркальному двойнику, Безымянный отворил двери и вышел в узкий коридор с металлическими, покатыми стенами, напоминавшими внутренности бочки. Там он чуть ли не нос к носу столкнулся с Ви`ателом, подпиравшим собственной персоной дверной косяк. Как ни странно, одет он был всё в то же немыслимое тряпье, что и во время путешествия, — запыленное и грязное. Судя по расслабленной позе и прикрытым глазам, молодой техник стоял здесь уже довольно долго, вероятно поджидая пробуждения своего недавнего спутника. Безымянный даже слегка смутился, что заставил того ожидать себя, но потом…

«Да и Бездна с ним, — раздражение внезапно сменило апатию. — Какого, во имя Бездны, демона?!»

— Ну? — весьма недружелюбно буркнул человек.

— Она ожидает вас, — техник, оказавшись, наконец, в относительной безопасности родной лаборатории, ничуть не утратил своей замкнутой отчужденности. Его голос звучал с механической отстраненностью, взгляд прятался под опущенными ресницами. — Следуйте, пожалуйста, за мной, лейн Александер.

— Вот уж нет, — Безымянный внезапно, обретя чуть ли не мальчишескую лёгкость и задор, встал посреди коридора и отрицательно покачал головой. Черти и Дьяволы! Ни с того ни с сего он решился испытать терпение техников, а заодно и позлить Ви`атела, отомстить ему за вчерашнее исчезновение. — Сначала я должен привести себя в порядок и поесть! И, если кто-то там ожидает меня — его проблемы, подождет.

Молодой техник приоткрыл рот, явно намереваясь возразить собеседнику, но довольно быстро передумал. Встряхнув головой, он чуть заметно пожал плечами.

— Как пожелаете, — Ви`ател отлепился от стены и, повернувшись спиной к человеку, направился прочь. На ходу он обернулся и бесстрастно проговорил: — Я провожу вас в ванные помещения и столовую…

— Вот они, видишь? Я же говорил что они просто огромные! — Ноби, раздувшись от осознания собственной правоты, плёлся вслед за Безымянным, пробирающимся сквозь переплетение паутины. Липкие волокна сетей перегораживали всё пространство шахты воздуховода, они наслаивались друг на друга, соединялись под самыми невероятными углами; повсюду на них виднелись коконы и крошечные, высосанные подчистую тельца мух и других насекомых.

— Ну да, конечно, прямо людоеды, — человек с размаху стукнул себя по лбу, размазывая крохотного паучка, прилипшего к коже. — И как это ты только умудрился пробраться так далеко через всех этих монстров?

Ноби проигнорировал эти слова и продолжил вовсю расхваливать собственную отвагу и сообразительность — впрочем, Безымянный другого и не ожидал. Да и не прислушивался он особо к трепу приятеля, занятый изучением пути. Он всё ждал, что дорогу ему преградят ловушки, сигнализационные системы, ну, или, в крайнем случае — старый обвал. Но ничего подобного не встречалось. Дорога была чиста, если так можно сказать об узкой и низкой — только-только на четвереньках протиснуться — и весьма грязной трубе, под небольшим углом уводящей вниз.

Умывшись и плотно позавтракав, — причем и то и другое заняло куда больше времени, чем Безымянный обычно уделял столь незначительным вещам: ведь он намеренно медлил и тянул, пытаясь вывести из себя юного техника, пробиться сквозь его маску, — человек направился на встречу с А`Ани. Двигаясь вслед за Ви`ателом по этажам и переходам древнего комплекса лаборатории, он всё сильнее поражался его размаху, продуманности и сокрытой мощи. То и дело взгляд его натыкался на объекты и конструкции столь причудливые и невероятные — словно галлюцинации, явившиеся из наркотического сна — что он даже не мог представить себе целей их существования, не говоря уж о принципах функционирования. Взять, к примеру, крошечные агрегаты на колесиках, бесшумно снующие туда-сюда по коридорам и комнатам или пролетающие время от времени под самым потолком непонятные продолговатые цилиндры — блестящие, органические на вид, и весьма неприятные — от одного их вида хотелось материализовать пушку. Одна незадача — нанитовые накопители остались в комнате, где он провел ночь.

— Здесь, — Ви`ател остановился возле ничем не примечательных дверей в конце довольно длинного и пустынного прохода.

Он кивнул и, развернувшись, отправился было прочь, но, не сделав и пары шагов, остановился и обернулся:

— Вероятно, я должен поблагодарить вас, лейн Александер, — глядя Безымянному в глаза, тихонько, почти одним дыханьем прошептал молодой техник. — Но я не могу. Я знаю, что нельзя так говорить, думать — и всё же, ничего не могу поделать. Я надеялся, что вы… остановите его. Прекратите это…

Ви`ател, не договорив, отвернулся и ушел, не прибавив ни звука.

— Я понимаю, — тяжело вздохнув, человек взялся за ручку двери. — Действительно понимаю.

Безымянный не знал, расслышал ли юный техник его слова, но он должен был их сказать. Отец Ви`атела — Йо`Ван заслуживал покоя. И не вина Безымянного, что в этом покое ему было отказано. Не его вина…

Щелчок дверного замка вернул человека в настоящее. Сейчас, наконец, всё прояснится, так что не время рассуждать о несделанном.

Перешагнув порог, Безымянный оказался в колоссальных размеров комнате… Храмовая библиотека — такова была первая ассоциация, пришедшая ему на ум. Сотни стеллажей стройными рядами убегали вдаль, создавая ощущение бесконечности; книги, накопители, свитки, карты — все, на чем могла храниться информация, все виды носителей присутствовали здесь в огромном количестве. Прямо перед собой он увидел внушительных размеров, стоящий чуть не впритык к двери овальный стол, возле которого на равном расстоянии друг от друга располагалось с дюжину высоких полукресел. В одном из них сидела А`Ани, вставшая при виде наёмника и приветствовавшая его приближение доброжелательной улыбкой.

— Видишь? — Ноби подпрыгнул и с презрением пнул проржавевшую панель теплового сенсора, закрепленную на боковой стене воздуховода. — Не работает! Здесь ничего не работает! Старье…

Безымянный покосился на приятеля, но говорить ничего не стал. На месте Ноби он поостерегся бы и не стал лишний раз испытывать судьбу: кто знает, что могли понапридумывать техники и как именно они маскировали свои устройства — но объяснить бесенку, что значит «осторожность», было делом заранее обреченным на провал. Да и не так уж и не прав был бес, говоря об отсутствии проблем… И это-то тревожило Безымянного больше всего. Ну не мог он поверить, что кто-то пребывающий на положении техников окажется настолько безалаберным и беспечным и оставит подступы к своему дому совершенно открытыми, незащищенными — входи не хочу. Что-то было во всём этом настораживающее, и человек всё сильнее подозревал, что легкость начала пути окажется в итоге ловушкой. Кажется, именно об этом и предупреждала его А`Ани, говоря об особой изобретательности обитавшего здесь клана…

— Как и наша, та лаборатория, куда вам предстоит проникнуть, располагается под землей, и на весьма большой глубине, — А`Ани сделала призывный жест рукой, и тут же, словно по волшебству, из-за книжных стеллажей выплыла — иначе и не скажешь, до того изящной и размеренной была её поступь — хранительница знаний: миниатюрная, с раскосыми глазами и желтоватой кожей коренного чинианца, женщина средних лет. Приблизившись к предводительнице клана, она замерла в позе почтительного внимания и, выслушав приказ, переданный на языке техников (в котором Безымянный, пусть и с опозданием, опознал слегка измененный Вач-то-йли — диалект юго-восточного Чина), исчезла столь же бесшумно, как и появилась.

Вскоре хранительница вернулась, неся с собой прибор для трехмерного проецирования и пенал с кристаллами-накопителями, а также целый ворох свернутых в рулоны карт и схем.

— Вот, — А`Ани указала на предметы, выкладываемые хранительницей на стол. — Это то, чем мы можем помочь вам, лейн Александер, в вашей миссии. Здесь собрана вся информация, имеющаяся в нашем распоряжении, относительно инстайта 212 — так некогда именовалась та лаборатория. Планы, схемы, расположение этажей и комнат, подступы к ним, технические детали, коммуникационные связки…

А`Ани прервалась на мгновение и, покопавшись недолго в пенале с накопителями, извлекла ярко-фиолетовый кристалл ромбовидной формы. Вставив его в проектор, женщина активировала голограмму — проявившуюся над столом в виде голубоватой сферы с множеством отдельных огоньков по всему периметру и в глубине, а также с бесчисленными линиями, пересекающимися под прямыми углами, — и некоторое время сосредоточенно рассматривала её.

— Это трехмерная модель инстайта 212, — оторвавшись от созерцания голограммы и повернувшись к Безымянному, пояснила она. — Вернее, проектная матрица. Такой должна была быть лаборатория в соответствии с первоначальными планами строительства, и, вероятно, некогда она действительно соответствовала этим чертежам.

— А когда, — человек указал рукой на светящийся макет, — в смысле, как давно…

— Шесть тысячелетий, — уловив суть вопроса, ответила А`Ани. — Как вы понимаете, с тех пор кое-что изменилось. Лаборатория множество раз перестраивалась и обновлялась…

— Тогда какой смысл в этой схеме! — вспылил Безымянный.

Женщина-техник согласно кивнула — движением, восхищающе грациозным.

— Небольшой, полагаю. Но это всё, чем мы располагаем в настоящий момент. Правда, есть некоторая надежда, что изменения не столь значительны, как можно было бы предположить. Сейчас… — она вновь сосредоточилась на схеме, руки её приблизились к голограмме, заскользили по её поверхности — и карта-схема преобразилась. Вместо сферы над столом проявился чуть вытянутый в длину квадрат верхнего этажа, с отходящими вверх искривленными… линиями, каналами — Безымянный даже и не знал, как правильно назвать то, что предстало перед ним. — Это воздушные шахты, — указав именно на убегавшие вверх линии, пояснила А`Ани. — Наши разведчики уже некоторое время наблюдают за инстайтом, и им удалось выяснить, что вот эти воздуховоды, — она указала на семь каналов, — существуют и активно используются до сих пор. Мы пришли к выводу, что, по крайней мере, их шахты в достаточной мере сохранили свою конфигурацию, соответствующую изначальной.

— В достаточной мере? — Безымянный не знал: то ли смеяться, то ли — плакать. — Мне не нужны ваши предположения! Мне необходим четкий план…

— Я всё прекрасно понимаю, лейн Александер, — сделав останавливающий жест рукой, проговорила женщина-техник. — Но при всём нашем желании облегчить ваш путь мы ничего не можем сделать. Инстайт 212 был покинут примерно за восемьсот лет до уничтожения наших предшественников. Да и ко времени его полной консервации использовался по большей части как запасное хранилище. После его открытия и запуска прошло ещё около пятидесяти лет до нынешнего момента. Мы не знаем, не можем знать, каковы его структурные изменения: все эти записи были либо потеряны, либо уничтожены во время Восемнадцатого похода. Так что…

Она развела руками, давая понять, что ничего не может поделать.

— Ладно, — Безымянный даже не пытался скрывать своего раздражения, — с этим всё ясно. Теперь насчет места. Как далеко располагается этот инстайт? Хотя бы это вам известно?

— Ооо, с этим как раз всё очень просто, — женщина-техник проигнорировала откровенную провокацию в последнем вопросе своего собеседника и вытащила из стопки свернутых бумаг подробнейшую карту филиала Валентиниана, ограниченного с севера горами Солнца, а с юга — грядой Авэрских гор, доходящих до моря Скорби на юго-востоке. Развернув её и придавив углы, А`Ани указала на небольшую точку в северной части и пояснила: — Это наше нынешнее местоположение. А вот здесь, — её палец прочертил кривую линию и остановился в западной части карты, — находится ваша конечная цель.

Безымянный уперся взглядом в указательный палец женщины, застывший на карте, прикинул про себя расстояние и застонал. Вслух.

— Дьяволы и бесы! — ругаться ему понравилось несколько больше, чем стонать. — Да тут же не меньше пятисот миль!

— Шестьсот двенадцать — если быть точным, — менторским тоном, от которого начинали ныть зубы, уточнила женщина-техник. — Чуть больше или чуть меньше — это зависит от того, какой путь вы выберете.

— Шестьсот миль! По бездорожью, безлюдью, в самое сердце филиала!.. — У Безымянного даже дыхание свело от гнева. — Да вы понимаете, что только на переход в одну сторону уйдет не меньше месяца?! Месяца — слышите вы? А ведь и обратно будет ровно столько же, да ещё мне придется тащить на себе этого вашего…

— Фассора Суффо, — подсказала А`Ани, заметив, что человек тщетно роется в памяти, пытаясь вспомнить имя своей будущей цели.

— Вот-вот, — согласно кивнул Безымянный. — Этого вашего фассора Суффо! Старика — по вашим же словам! Да вы в своём уме? Он же умрет ещё до того, как мы одолеем половину пути…

— Я понимаю ваше беспокойство, лейн Александер, — женщина-техник вплотную подошла к Безымянному и, положив руку на его плечо, заставила умолкнуть, заставила посмотреть себе прямо в глаза. — Но всё будет совсем не так, как вы себе представляете. Не будет ни долгого пути, ни тяжелого возвращения. Я гарантирую вам, что эта работа не отнимет у вас больше двадцати дней…

— Двадцати дней?.. — человек смолк на полуслове, озаренный внезапной догадкой. — Стинеры! Конечно же… Только сразу предупреждаю, — Безымянный деловито прищурился, прикидывая про себя сроки, — мне потребуется не меньше суток для разблокировки моих имплантов…

— Не стинеры, — женщина-техник качнула головой и улыбнулась той самой, доводившей Безымянного до белого каления, таинственной и всезнающей полуулыбкой. — У нас есть свои способы перемещения, отличающиеся от тех, что использует Конфедерация, но не менее эффективные, лейн Александер, смею вас уверить.

— Хорошо, — Безымянный постарался произнести это слово насколько можно ровно, бесстрастно… Ах, как же он устал от этой вечной недоговоренности, неопределенности.

— Есть ещё кое-что, лейн Александер, на чем мне хотелось бы заострить ваше внимание.

А`Ани напряженно уставилась на трехмерную модель, плавно вращающуюся над столом.

— И что же это? — несколько натянуто поинтересовался человек.

— Дело в том… — женщина-техник слегка смутилась. — Я понимаю, что конфедераты привыкли решать определенные проблемы весьма… решительно — скажем так. Но в тех условиях, в которых вам предстоит работать, есть некоторые вещи, которых нельзя допускать ни при каких обстоятельствах.

— Повторюсь, — Безымянный раздраженно повел плечами. — Что это?

— Вам ни в коем случае, ни при каких условиях нельзя убивать!

От нелепости прозвучавшего требования Безымянный вначале онемел, а потом нервно хихикнул:

— Да вы в своем уме? — губы его растянулись в тонкой насмешливой улыбке. — Я что ж, по-вашему, самоубийца? В таких делах, как ваше, без ликвидаций, как правило, не обходится. Вы же не дети, сами всё прекрасно понимаете! Или вы полагаете, что этот Суфф не охраняется?..

— И, тем не менее, я продолжаю настаивать, — тон женщины оставался бесстрастным, но в глазах на мгновение промелькнул гневный огонек. — Никаких убийств!

— Милосердие к врагам? — Безымянный уже перестал удивляться, лишь обреченно качал головой.

Женщина тонко улыбнулась — зеркальное отражение улыбки Безымянного.

— Расчет. Видите ли, все техники любого клана связаны между собой. Эта связь не столь явна, как у некоторых других народов, и всё же она есть. Иными словами, на очень глубоком подсознательном уровне существует некое сродство сознаний, делающее нас единым целым. И, являясь целым, мы способны ощущать выпадение части…

— Говоря проще: если я кого-то убью — они сразу же это почувствуют, — хмуро уточнил Безымянный. — Понятно. Что-нибудь ещё?

— О да, лейн Александер, — зрачки А`Ани задумчиво сузились, женщина подняла руку и принялась теребить локон с удивительно детской непосредственностью. — Есть ещё кое-что… — через некоторое время промолвила она. — Тот клан, с которым вам предстоит работать, — небольшая заминка на последнем слове, — он является древнейшим. Самый старый и дальше всех продвинувшийся из всех. Фассор Суффо был основоположником раскола нашего рода, его… идеи, как и методы их воплощения… они расходились со всем, что составляет основу моральных кодексов техников. Собственно, это и послужило причиной раскола… Я не могу даже представить, как далеко продвинулись наши собратья под предводительством фассора, но одно я могу вам сказать со всей очевидностью: они извращены, лейн Александер! Извращены, как самый подлый и низкий Полуживой. И они невероятно жестоки! Оружие, системы дистанционного разрушения, биологические эксперименты, опыты над живыми существами в попытках превращения их в смертоносные машины — это далеко не полный перечень того, чем занимается фассор и его… люди. Они очень опасны, их инструменты во сто крат совершеннее, чем все, с чем вы когда-либо сталкивались… да и мы, к слову сказать, тоже. Вы должны быть предельно осторожны в своей миссии. Любой неверный шаг равнозначен гибели, любой…

Уперевшись спиной и вытянутыми ногами в стены шахты, Безымянный отдыхал, зависнув над провалом, насчитывающим несколько десятков — если не сотен — метров вглубь земли. Позади, точнее — наверху, осталось что-то около тридцати метров спуска, семь боковых проходов, одиннадцать тепловых датчиков, (давным-давно сгнивших вместе с подпитывающими резервуарами), четыре ловушки-разрядника (осыпавшиеся в труху от легчайшего прикосновения) и несколько часов нравоучительных умозаключений Ноби — касавшихся в большинстве своем рассуждений о людской глупости. Несколько ниже того места, где человек сейчас «пребывал», находилось боковое ответвление центрального ствола шахты, выводившее — в соответствии с техническими планами, виденными им в лаборатории нанимателей, — к одной из лифтовых шахт, в которой имелась лестница.

Пока что всё складывалось на редкость удачно, и путь вниз, если не считать некоторых неудобств, проходил гладко и без эксцессов — чему Безымянный был только рад. Но чем глубже он опускался, тем чаще его тревожило ощущение, что подобное везенье не будет продолжаться вечно и уже скоро ему придется сполна заплатить за безмятежную легкость начала пути.

— Здесь есть проход, — Ноби высунул голову из ближайшей боковой шахты, той самой, что была чуть ниже и куда Безымянный отправил бесенка на разведку. — Он большой!

Что-то в тоне приятеля насторожило человека. Очень насторожило. Не в привычках бесенка было говорить так сухо, ограничиваясь всего лишь информацией. Обычно такое случалось только в тех случаях, когда…

— Ничего не хочешь добавить? — Безымянный неторопливо продолжил спуск — словно шагая по отвесной стене, и уже вскоре оказался на одном уровне с отверстием отвода.

— Уммм, — Ноби смущенно потупился, если определение «смущенно» вообще можно применить к бесу. — Как бы, эммм, ничего…

— Точно? — человек подозрительно сощурился. — Учти, если что — отправишься в Бездну!

Он не стал уточнять, что это самое «если что» означало для него самого гибель. Всё равно Ноби не поймет. Как и для любого другого порождения, физическая смерть для бесёнка была всего лишь неприятным способом возвращения в родной круг подпространства Бездны. Не более…

— Ладно-ладно, — нервно потирая лапки, зачастил бес. — Там, в самом конце, — «Световой стилет»! — Ноби воспользовался термином, привычным для бесов, но Безымянный, прекрасно освоившийся в этом языке, понял, что речь шла о плетении, преобразующем свет в высокочастотные лазерные импульсы… Смертельная ловушка-охранка — вот что ждало его в конце шахты.

— Вот видишь, — Безымянный подбадривающе улыбнулся бесенку. Прошло два с половиной года, с тех пор как он стал «хозяином» Ноби, получив права на владение его душой из «рук» умирающего Вархида — предыдущего владельца бесенка — но Ноби так до конца и не отвык шарахаться от теней, не перестал бояться, пусть и подсознательно, огорчить «своего человека» дурными вестями. — Всё не так уж и страшно.

— Это ты сейчас так говоришь, — шлёпнувшись на пятую точку у самого края боковой шахты, пробухтел Ноби. — Ты его ещё не видел.

— Настолько плохо? — уточнил человек, прикидывая про себя, как лучше передвинуть ноги, дабы одним движением и без риска ухватиться за край боковой отводки.

— Дерьмово, — ещё более натянуто уточнил бес. — Это самая сложная система из всех, что я видел. Помнишь ту дрянь у Ситтке? Ту, что снял Коротышка? — увидев понимание, промелькнувшее на лице человека, Ноби огорченно хрюкнул. — Так вот, там, — он ткнул лапкой назад, — ещё хуже. Намного! Она вся в шипах-обманках, да и резервуар поражения у неё ого-го какой — такая дрянь способна разнести всё вокруг в клочья.

— Ладно, не нуди, — фыркнул Безымянный. — Вот доберусь до неё, тогда и посмотрим. Если что — попробуем другой проход. Думаю мы даже…

— Что это? — перебивая человека, внезапно воскликнул бесенок, вскочив на ноги.

— Что — «что»? — не понял Безымянный.

Ноби не ответил. Бесенок стоял, точно в мгновение ока окаменел — жили лишь глаза, невидяще блуждавшие по сторонам. Сам же он весь обратился в слух. Безымянный же недоуменно поглядывая на бесенка, поудобнее переставил ноги и, оттолкнувшись от стены спиной, что есть силы вжался в неё левой рукой, освободив тем самым правую. Ну вот, теперь осталось, как следует всё рассчитав, перегнуться, и…

Легкое дуновение воздуха, шедшее почему-то снизу, мазнуло его по лицу, растрепав волосы. Что за дьявол? Человек откинул посторонние мысли, напрягся и единым плавным движением — рассчитанным и уверенным — перекувыркнулся, успев вовремя распрямить ноги и упереться ими в противоположную стенку воздуховода; руки же его находились как раз над провалом боковой шахты, куда он стремился попасть. Оставалось всего лишь чуть ослабить давление на стенки — и он съедет вниз, уцепится за край и втянет себя…

— Ветер… — Ноби растерянно уставился на «своего человека» и потянул носом. — Ты чувствуешь? Это ветер и…

Безымянный внезапно ощутил, что тот легкий порыв, что так некстати отвлек его в самый ответственный момент смены позиции, превращается в достаточно мощный и всё набирающий силу ветер. Какого?.. А шквалистые завихрения всё нарастали!

С опозданием, но Безымянный всё же понял, что происходит, и чуть не рассмеялся! Горько, обиженно и зло! Нет, определенно, удача просто издевается над ним! Это ж надо было такому произойти, что системы продува воздуховодов заработали прямо в тот момент, когда он, точно долбаный паучок-недомерок, карабкался по стенам шахты! Ви`ател предупреждал его, что подобный режим — режим автоматического продувания всей основной сети воздуховодов — существует. Он говорил, что подобная штука есть во всех лабораториях техников, но вот периодичности её работы молодой техник не знал. Он предполагал, что вряд ли она активируется чаще, чем раз в месяц, но ничего не гарантировал.

Безымянный расслабил мышцы, и собственный вес потянул его вниз. Соскользнув к краю отводка, он уцепился за него и изо всех сил потянул тело вверх, пытаясь как можно скорее забраться внутрь.

— Что мне делать? Что мне делать? — Бесёнок подпрыгивал на месте от нетерпения и поминутно хватал «своего человека» за руки — и без того напряженные до предела.

— Заткнуться и не лезть ко мне! — сквозь крепко сжатые зубы прошипел Безымянный, но его слова растворились в шуме беснующегося ветра, превратившегося в ураган, и Ноби ничего не расслышал.

Сильнейшие воздушные завихрения, создаваемые гигантскими лопастями далекого вентилятора, всё увеличивали скорость кручения, создавая подобие небольшого торнадо, в самом центре которого находился Безымянный. Его мотало из стороны в сторону, трясло и даже подбрасывало вверх. Окостеневшие пальцы скользили по металлической поверхности шахты, миллиметр за миллиметром приближаясь к краю, за которым начинался долгий полет вниз…

Дьяволы и Бездна! Вот теперь он сильно жалел, что его левое предплечье не уродует отвратительная конструкция никса… Ах, как бы он пригодился ему именно сейчас!

— Если вы помните, — Ви`ател остановился посреди поля безо всякого повода и, обернувшись к спутнику, заговорил — точно продолжая начатый ранее разговор, — во время нашего путешествия из Штормскальма я просил вас стараться двигаться в унисон со мной?

Безымянный кивнул. Такая… странная просьба действительно имела место.

— Тогда вам, вероятно, она показалась весьма нелепой, — техник не спрашивал, он констатировал, — и это было вполне естественно, — лёгкая улыбка коснулась его губ. — Также, если помните, я сказал вам, что со временем вы поймете её смысл. Сейчас это время настало. Вначале вам будет трудно приспособиться к… некоторым особенностям того способа перемещения, коим мы воспользуемся. Постарайтесь не нервничать и не паниковать — всё полностью контролируется…

— Вероятно, по-вашему, я после подобного вступления должен испытать просто-таки подъем оптимизма? — сардонически поинтересовался человек.

— Нет, — равнодушно отозвался техник. — Но этого и не требуется. Главное — никакой паники и резких движений. Сейчас мы отправимся дальше. Я пойду чуть впереди, вы — следом, следите за моими движениями, за моим шагом, ни в коем случае не смотрите по сторонам. Постарайтесь, по возможности, погрузить свой разум в состояние полудремы — так будет проще.

— Предлагаете мне заняться медитацией «на ходу»? — с ещё большей иронией спросил Безымянный.

— Именно, — невозмутимо заявил Ви`ател. — Именно медитацией. Вы готовы?

— Ладно, — Безымянный всплеснул руками, — Медитация так медитация. Только предупреждаю: танцевать голым при свете луны я не стану ни за какие деньги!

Сам он посчитал, что шутка удалась, но техник лишь окинул его холодным взглядом и сказал: «Как пожелаете».

Поход возобновился. Безымянный, решив довериться молодому технику (а заодно и отдохнуть, как говорится, «про запас»), довольно легко ввел себя в состояние «ди`чи-до-ра» — особую форму медитативного транса, при котором в достаточной мере отключаются значительные участки головного мозга, вернее, переходят в пассивный режим — словно у крепко спящего человека — и в то же время не являются сном с его полным отсутствием контроля всех двигательных функций. Иными словами: в случае возникновения любой нестандартной ситуации нервные импульсы, связанные со зрением и слухом на подсознательном уровне, мгновенно пробудят разум. Ди`чи-до-ра являлась старейшей наработкой чтецов. Её изучали на первом обязательном курсе академии все будущие разведчики — ведь именно им приходилось взваливать на свои плечи многодневные рейдовые походы без сна и отдыха. И ди`чи-до-ра был именно тем приемом, что позволял чтецам выживать там, где большинство прочих конов просто свалились бы и умерли от перенапряжения.

— Оглянитесь, — обращение Ви`атела вырвало человека из полубессознательного состояния, в которое тот погрузился. Встрепенувшись, Безымянный завертел головой и…

Вместо бескрайнего поля он оказался под сенью высоких и стройных кедров, непроглядной стеной разбегавшихся во все стороны.

— Не может быть… — голос ощутимо дрожал. Безымянный провёл рукой по взмокшему лбу и, всё ещё не придя в себя, не веря в происходящее, ляпнул первое, что пришло на ум: — Я что, уснул? Сколько прошло времени? Где мы?

Техник отрицательно покачал головой.

— Нет, вы не спали. Времени с нашего предыдущего разговора прошло примерно с четверть часа, — он ненадолго смолк, испытующе поглядывая на спутника, а потом, пожав плечами, будто придя к молчаливому соглашению с самим собой, добавил: — Что касается того, где мы, — я не знаю, как конкретно называется это место, да это и не важно. Важно, что оно находится примерно в дюжине миль от того, где мы с вами были раньше.

Безымянный нервно рассмеялся.

— Ну да, конечно, а из-за вот этого дерева, — он ткнул рукой в ствол ближайшего кедра, — сейчас появиться фавн и начнет гоняться за лесной нимфой.

Ви`ател демонстративно обратил свой взор именно на то дерево, что указал его спутник, и принялся разглядывать его с явно преувеличенным интересом, так, словно и впрямь ждал…

— Вы что, серьезно? — Безымянный даже не понял, что больше удивило его: поведение техника или то, что подобная манера говорила о наличии у того — кто бы мог подумать! — чувства юмора.

— Никс, — Ви`ател повернулся лицом к человеку и, чуть склонив голову влево, принялся разглядывать собеседника точно так, как перед этим — дерево.

— Что? — Безымянный совершенно запутался и уже даже не пытался разобраться в происходящем.

— Никс, — повторил техник и, откинув правый рукав своей уродливой полухламиды-полукуртки, продемонстрировал венчавший его запястье прибор. Достаточно большой — от запястья до локтевого сгиба — массивный, чем-то напоминающий наручи легкой штурмовой брони Конфедерации, он отличался от неё тем, что его многочисленные острые грани были вогнуты внутрь, впиваясь в руку и буквально прошивая её насквозь, вызывая очень нехорошие ассоциации с пыточным инструментом. — Никс — так называется этот прибор. Он генерирует небольшого радиуса поле, подобное пузырю или сфере щита, ограждающее пространство вокруг носителя. Подключаясь к зрительным нервам, он одновременно считывает ментальную информацию напрямую из сознания владельца, захватывая и преобразуя произвольно выбранные точки пространства в видимом носителем диапазоне…

— А если по-человечески? — не утерпел Безымянный.

— Если по-человечески, — усмехнулся техник, — он сжимает пространство и мгновенно перемещает из одного места в другое в пределах видимости.

— Телепортация, — не веря своим ушам, изумленно прошептал Безымянный. — Но я думал, такие технологии в принципе невозможно воссоздать! Они же потребляют такое количество энергии…

— Не телепортация, — прервал его Ви`ател. — Хотя и довольно близко к ней. На самом деле этот прибор не преобразует своего обладателя в отдельные атомы, не расщепляет его и не воссоздает впоследствии, как при телепортации. Он всего лишь искривляет пространство в небольшой области… Вы уверены, что вам действительно нужны все эти подробности? — поинтересовался техник у человека, разглядев на его лице явное непонимание.

Безымянный напряженно хмыкнул и, с трудом оторвав взгляд от никса, перевел его на собеседника.

— Полагаю, я вполне обойдусь и без них, — с шумом выдохнув воздух и вместе с ним напряжение, отозвался Александер. — Всё, что меня интересует: насколько он… безопасен?

Он хотел спросить — «действенен». Но после всего произошедшего этот вопрос был бы несколько… наивным. Пятнадцать минут — дюжина миль… Нет, стинер, конечно, мог бы развить подобную скорость — чего уж говорить о воздушных симбах, — но ни одно наземное транспортное средство не способно было перемещаться по пересеченной местности с такой поразительной быстротой…

— Весьма… интересная проблема, — поколебавшись, отозвался Ви`ател. — Это, гммм, весьма дискуссионный вопрос…

— Прошу прощения, — Безымянный оторопело уставился на техника. — Какой, к дьяволам, дискуссионный вопрос? Он или опасен, или нет!

— Ну, если вы таким образом ставите вопрос, — помялся Ви`ател, — то скорее нет, чем да…

— Я предупреждаю, — человек отбросил все попытки вести цивилизованную дискуссию, — ещё пара фраз в таком духе — и я…

«Что ты? — спросил Безымянный у самого себя, смолкнув на полуслове. — Убьешь его? И что будешь делать потом? Дружок, у тебя в крови яд — так или иначе, так что без этого мозгляка все, что ты можешь, — это тихонечко сесть под ближайшим деревом и откинуться. Тебя это устраивает? Думаю, нет!»

— Я вас прекрасно понимаю, лейн Александер, — молодой техник на всякий случай сделал несколько шагов в сторону не столько от страха, сколько из желания избежать ненужной конфронтации. — Но это действительно сложно объяснить…

— А ты всё же постарайся, — проговорил Безымянный голосом сухим и достаточно опасным. Голосом человека, находящегося на грани.

— Сам по себе этот метод перемещения не представляет никакой опасности для носителя, — зачастил техник. — Вся проблема в том, что он рассчитан на индивидуальное применение, и использование его для перемещения нескольких человек не закладывалось в проект изначально. Нам удалось расширить область покрытия поля до диаметра в восемь метров, но не в этом заключена основная проблема. Дело в том, что никс считывает ментальные передачи всего, что включено вовнутрь поля. Понимаете? Разночастотные импульсы мозговой активности…

Безымянный издал горлом звук, больше всего напоминающий рычание.

— Хорошо-хорошо, — только сила воли остановила техника и не позволила ему пуститься в бегство. — Я постараюсь попроще…

— И покороче! — гневно добавил Безымянный.

— В общем, мыслительная активность двух или более людей воспринимается никсом как однонаправленная волна и расценивается как приказ, исходящий из одного центра. И потому критически важно, чтобы во время перемещения второй человек — в данном случае вы — ни в коей мере не вмешивался своей мыслительной деятельностью в управление перемещением. Иначе…

— Иначе что?

— Скажем так: если я буду думать о перемещении к вон тому дереву — Ви`ател указал рукой на чуть искривленный у основания кедр, — а вы — к соседнему… То мы там и окажемся. В обоих местах. Мгновенно. И по частям…

— Та-ак, — протянул Безымянный. — Понятно. Значит, пока я «сплю» или медитирую, проблем не возникнет? — техник кивнул. — А почему бы для пущей гарантии не использовать этот прибор в то время, когда я действительно сплю?

— К сожалению, это совершенно не возможно, — яростно затряс головой Ви`ател. — Особенностью никса является то, что его действие возможно лишь в случае реального перемещения. Оба типа движения — реальный и сжатый — накладываются друг на друга, и без этого ничего не произойдет.

— Ясно, — Безымянный минуту постоял в глубокой задумчивости. — А почему вы не объяснили мне всего с самого начала?

— А вы бы согласились? — усмехнувшись, поинтересовался техник.

И человек вынужденно признался, что, будь он осведомлен изначально о возможности закончить свои дни в виде разделанной туши — никакого перемещения с помощью никса никогда бы не состоялось.

Безымянный, стоя на четвереньках в узкой шахте воздуховода, — принять любую другую, сколь-нибудь приличную позу не давало ограниченное пространство шахты — с тщанием человека, несущего в руках золотую пыль, плел энергоинформационную форму тройного «зеркала». Пот лил с него в три ручья: в шахте было не то чтобы сильно жарко, но очень душно и, отчего-то, нестерпимо влажно, да и запах был такой — словно на скотобойне после месяца беспрерывной работы! Особенно раздражало, когда едкая влага попадала в глаза — а такое случалось нередко. Вот как сейчас! Пребывая одновременно в двух состояниях разума, что само по себе было отнюдь не легким делом, он полностью концентрировался на плетении, по мере сил игнорируя нужды и докуки собственной плоти, но иногда эти надоедливые позывы уж слишком сильно норовили вцепиться в тебя и дергали, дергали, пока…

Тонкоматериальные «лепестки» формы дрогнули и затрепетали, точно листья под порывом ветра, когда очередная капелька пота, скатившись по лбу, угодила точнехонько в левый глаз, вызвав мучительное (и такое раздражающее) жжение, на миг прервавшее концентрацию, а вдобавок, словно в насмешку, по Агронивайсу Ми`Ру прокатилась мягкая волна энергетических колебаний, ненадолго дестабилизировавшая структуру стихийного плана: неподалеку (относительно) работал плетельщик. Дьяволы и бесы! Форма зеркала рассыпалась кучкой праха! В Бездну! Безымянный тяжело вздохнул и, отерев пот со лба, принялся попеременно напрягать и расслаблять затекшие мышцы. Вынужденный перерыв — ничего не поделаешь — между погружениями в Ми`Ру был необходим: видят предки, он не настолько хороший плетельщик, дабы сразу же переходить от одного плетенья к другому! А вдобавок ко всему, тихой змеёй к нему подкралось чувство запоздалого страха от пережитого потрясения, когда он висел на краю этой треклятой шахты, а вокруг ревел и выл ветер, норовивший сбросить его, стянуть вниз и швырнуть безвольное тело на бешено вращающиеся лопасти винта.

В самый последний момент ему всё-таки удалось выкарабкаться — процесс прокачки воздуха завершился совершенно внезапно, и Безымянный сумел втянуть себя в боковой отвод, после чего несколько минут лежал на полу, судорожно глотая воздух и вознося благодарности всем предкам, каких смог припомнить. Но, видит Бездна, как же тяжко ему пришлось в те злосчастные мгновенья!

— Ну что, долго ещё? — Ноби, беззаботно валявшийся прямо на полу шахты, позади человека, демонстративно потянул носом и с отвращением чихнул — явно нарочно, дабы привлечь внимание. — Мне здесь не нравится.

— По-твоему, я от всего этого в восторге? — сквозь зубы процедил Безымянный.

— А я почем знаю? — хитро блеснув глазками, отозвался бесенок. — Ты здесь уже столько времени провёл, что, наверное, успел пустить корни.

Безымянный обернулся и вперился в приятеля тяжелым взглядом, но в спор вступать не стал, предчувствуя, что тот вполне может затянуться — а этого как раз следовало по возможности избежать. Да и кроме того, впереди его ждала работа, требующая полнейшей сосредоточенности и нервного напряжения, тратить которые в дискуссиях с бесёнком было бы верхом глупости!

Отвернувшись от Ноби, он вновь уткнулся взглядом, настроенным на зрение в двух диапазонах, в перегораживающую ствол шахты форму «Светового стилета». На физическом плане ловушка представляла собой небольшой овальный нарост на «потолке» шахты, лишь слегка выделяющийся над гладкой поверхностью. Никаких отверстий или дополнительных ответвлений. Всего лишь крошечное вместилище, содержащее кельбениар и чип управления: настроенный на взаимодействие с Агронивайсом Ми`Ру. Но что же творилось здесь в самом Ми`Ру! Феерия плетений, упорядоченный хаос форм и потоков, спрессованных в достаточно небольшом объеме и превративших его в тугой клубок разъяренных гадюк — каждая из которых размером с Вайлиарскую анаконду! — тронь одну, и остальные вцепятся тебе в глотку!

Хороший плетельщик сумел бы обезвредить эту ловушку минут за десять (а ваятель и вовсе смел бы в считанные мгновенья, даже не задумавшись), но Безымянный не льстил себе: он никогда не был хорошим плетельщиком. И всё же он должен был попытаться разобраться со «Световым стилетом», разобраться и продолжить путь именно в том направлении, который перегораживала треклятая ловушка, должен, потому что предчувствовал: других путей проникнуть вглубь инстайта 212 — нет. Он не смог бы объяснить, почему именно, просто чувствовал, что это так, — а своей интуиции Безымянный научился доверять безоговорочно ещё в Тартре — там без этого не выжить!

Поколебавшись мгновение перед очередным погружением в Агронивайс, Безымянный глубоко вздохнул — и… привычный мир вновь взорвался мириадами красок и тонов, ароматов и чувств: Ми`Ру снова вытеснил реальность из его сознания и завладел вниманием, полностью поглотив сознание… Нужно было спешить.

— Всё… — Ви`ател остановился на вершине небольшого холмистого возвышения. Во все стороны, насколько хватало глаз, расстилалось безбрежное поле, поросшее колышущимся разнотравьем, на некотором отдалении от холма протекала неглубокая речушка с поросшими камышом и осокой берегами и несколькими ивами, полощущими ветви в её медленных водах. Вековечным покоем дышало всё в здешних краях, нетревоженным, неколебимым, таким, словно все заботы прочего мира никогда не проникали в эти заповедные просторы.

Если верить календарю, то с момента выхода из лаборатории клана А`Ани прошло около пяти дней, но Безымянному стало казаться, что вместе с расстоянием — сжимаемым и растворяемым никсом, точно сахар в стакане воды, — в ничто обратилось и само время. Он чувствовал себя гребцом, плывущим на утлой лодочке посреди бескрайней водной глади, укутанной туманом: берега сокрыты и не видны; твердь под ногами призрачна и непрочна, и всё, что остается — вера! Вера в себя, в судьбу, удачу…

— …здесь мы расстанемся, — молодой техник кивнул на юг. — Пройдя примерно две-три мили в том направлении, вы увидите ряд небольших, замаскированных под холмики вроде этого, — он притопнул ногой по земле, — возвышений. Они располагаются хаотично, без какой либо симметрии, — это и есть шахты воздуховодов. Вам будет достаточно легко опознать сами холмы, но вот как проникнуть внутрь — я не могу вам подсказать. Вам придется самому разобраться с механикой скрытых дверей…

— Понятно, — неразборчиво пробурчал Безымянный.

— Теперь что касается самой работы, — Ви`ател поковырял носком сапога землю — то ли смущенно, то ли задумчиво. — У вас есть восемь дней на её выполнение. Это максимальный срок. Я полагаю, что в действительности вы управитесь быстрее, но… лучше перестраховаться и не спешить. Вы хорошо помните схему расположения лифтовых площадок? — дождавшись уверенного кивка человека, техник облегченно вздохнул. — Я бы настоятельно рекомендовал вам, прежде чем закончить основную часть работы, ознакомиться с реальным расположением площадок на том этаже, где вы станете работать. Даже если это отнимет дополнительное время! Необходимо четко просчитать время и способы отхода. И самое главное: ни в коем случае не связывайтесь со мной, до того как окажетесь непосредственно на площадке! Наши собратья немедленно засекут сигнал передатчиков и перехватят наши с вами переговоры самое позднее в течение минуты. Вы запомнили? Отлично! Это самая, подчеркиваю, САМАЯ рискованная часть всей операции. Сами вы не сможете подсоединиться и активировать подъемный механизм лифта — это моя работа. Сколько времени она отнимет — я не знаю. Вам предстоит продержаться это время в одиночку. Делайте что угодно: стройте баррикады, прячьтесь, отстреливайтесь — только продержитесь. Заклинаю вас всем, что вам дорого: продержитесь, лейн Александер…

— Здесь, — драматическим шепотом сообщил Ноби, высунувшись из бокового ответвления воздуховода, и для наглядности принялся указывать лапкой, «где именно», по его мнению, был более-менее сносный вход непосредственно в лабораторию.

Безымянный, медленно ползя на четвереньках вслед за юрким бесенком, лишь сокрушенно качал головой. Ругаться, даже про себя, уже не было никаких сил. Это был семнадцатый, показавшийся Ноби подходящим проход. Семнадцатый! Все предыдущие оказались, мягко говоря, не совсем тем, что требовалось для тихого и незаметного проникновения на «вражескую территорию». Достаточно сказать, что первый обнаруженный бесенком лаз оказался настолько узким, что даже сам Ноби с трудом мог в него протиснуться. Остальные были ещё хуже! Навроде предпоследнего — выводившему прямо в арсенал, напичканный следящими устройствами и охранными системами не хуже, чем подступы к Патриаршей Ризнице в Меске. Впрочем, ругать Ноби или пытаться внушить ему, что именно требуется человеку, являлось делом совершенно бесперспективным, да и попросту бессмысленным заведомо — всё равно, что пытаться втолковать трехлетнему сорванцу теорию пробуждения Бездны. Бесы были порождениями, существами, изначально чуждыми реальности Терры с её законами и особенностями; они жили по собственным понятиям, и их взгляд на действительность, образ мышления весьма сильно отличались от присущих исконным обитателям Терры — вроде людей или эффов. И ничегошеньки поделать с этим было нельзя! Приходилось мириться и ползти вслед за бесенком, уповая на то, что раньше или позже, но тот сумеет обнаружить искомое. По крайней мере, время пока ещё играло на стороне Безымянного, и запас шприцев с противоядием позволял ему надеяться, что всё ещё может закончиться благополучно.

Расставаясь с человеком, Ви`ател вручил ему восемь доз антидота — вполне достаточное количество, если учесть, что предполагаемый срок операции ограничивался тремя-четырьмя сутками. Кроме этого в карманах куртки Безымянного хранился изрядный запас капсул КЖ (комплект жизнеобеспечения), позволявший рассчитывать, что смерть от истощения и обезвоживания ему не грозит. Оставался нерешенным маленький вопрос, касающийся, собственно, самой операции, а именно: каким, в Бездну, образом один человек вообще может провернуть нечто подобное?! Но это были мелкие технические детали, о которых следовало задумываться несколько ранее, например — в хоттоле у Гаргарона или же в Штормскальме. А теперь… чего уж теперь-то ловить воздух? Как говорится: «Надел броню — не говори, что не дорос».

— Вот, смотри, это здесь! Разве я не молодец? — довольно пропищал Ноби, и Безымянный только чудовищным усилием воли заставил себя утерпеть и не дать со всей силы кулаком бесёнку под зад. Поскольку именно эта часть тела приятеля, висевшего в воздухе, находилась прямо перед его глазами, мешая тем самым разглядеть что-либо иное за исключением… хвоста! Ну и ещё того места, откуда он рос.

— Если ты чуть-чуть подвинешься, может, я и смогу оценить твою гениальную находку, — сквозь зубы прошипел человек и, не удержавшись, дернул бесенка за кисточку, пытаясь оттеснить того в сторону.

Недовольно заворчав, Ноби отлетел влево и, нахохлившись, как сыч, принялся вполголоса бормотать нечто о «людской неблагодарности» и о чём-то еще, что Безымянный старательно пропускал мимо ушей. Сам же он, добравшись наконец до частой решетки, отделявшей воздуховод от «внешнего» мира, принялся внимательно изучать открывшуюся его взору картину и…

— Да, в этот раз ты и впрямь молодец, — повернув голову к бесенку, вполголоса проговорил он. — Пожалуй, это именно то, что нам надо!

Комната, куда выходило ответвление воздуховода, оказалась не чем иным, как складом. Огромным, уставленным высоченными — под самый потолок — стеллажами, заполненными всяким хламом: от проржавевших металлических деталей непонятного предназначения до гор посуды, часть которой явно была разбитой. Вероятно, это было одно из помещений «на всякий случай», служившее хранилищем отживших свой век вещей, которые — по тем или иным причинам — не сочли нужным подвергнуть немедленной переработке. Наверняка это было не самое посещаемое место в лаборатории и, как следствие, — идеально подходящее для незаметного проникновения. Нужно было только удостовериться в отсутствии наблюдателей… любого рода.

— Ноби, слушай внимательно, — Безымянный вновь скосил голову и посмотрел на раздувшегося от похвалы бесенка. — Отправляйся в сплайс и вынырни по ту сторону решетки, видишь? — Он указал рукой на ближайший к воздуховоду стеллаж, верхние полки которого оставались частично свободными, прочие же были забиты разным тряпьем. — Там пусто. Вот туда тебе и надо переместиться. Как только убедишься, что никого нет, слазь оттуда и порыскай по комнате. Нам нужно точно знать, что здесь никого нет. А я тем временем…

Безымянный чуть запоздало отвернулся — радужная вспышка перехода в кромешной тьме, да ещё и обостренное плетеньем зрение отозвались острой болью в напряженных глазах. Ну да ничего, не в первый раз, можно и потерпеть — ведь главное… Человек отбросил посторонние мысли и, сконцентрировавшись, в который уже раз за сегодня погрузил свой разум в безбрежный океан искуса Агронивайса, хотя прекрасно осознавал весь риск столь частого слияния с Ми`Ру. Но ведь выхода не было! Да и в этот раз ему не придется блуждать меж энергетических потоков, играть с ними в орлянку, плести «сети», наполнять «формы». Ничего этого не нужно! Достаточно всего лишь… Вот оно! Пульсирующий всеми мыслимыми оттенками оранжевого поток, обретший в его представлении форму тройного перекрученного жгута в несколько метров в диаметре, протянувшийся из одной бесконечности Ми`Ру в другую, проявился, оттеснив прочие энергетические компоненты низшего плана. Это был именно тот поток, что необходим Безымянному! У этого проявления Поля имелось множество имен, но чаще всего его называли «Кресайтини» — растущий! Это был один из центральных и наиболее часто используемых потоков, не обладающий никакими собственными материальными аналогами и являющийся проявлением развития как такового. Энергетическим компонентом роста. Соединившись с ним, человек направил его энергию через себя внутрь «следящего», многократно усиливая зону действия медальона, и тут же, мгновенно покинув Агронивайс, переключил внимание на амулет.

Увеличенная в несколько раз энергией Кресайтини сканируемая область проявилась в сознании человека в виде трехмерной сферической схемы — вроде той, что он видел в лаборатории своих нанимателей. Только на этот раз он, вдобавок к зрительным образам, ощущал и осознавал присутствие и размещение жизненных форм… Семнадцать «человек»! Безымянный от удивления чуть не вскрикнул! Он ощущал присутствие всего лишь семнадцати четких сигналов в огромном пространстве сканируемой области. И ближайший к нему располагался на расстоянии не меньше восьмисот метров… и вдобавок, двумя этажами ниже.

Это было поистине удачно. Лучшего места для проникновения в инстайт нельзя было и представить.

— Ноби, — на всякий случай вполголоса, позвал приятеля человек.

— Уммм? — голова бесенка появилась с противоположной стороны решетки.

— Всё чисто? — поинтересовался Безымянный, посчитав, что предосторожность лишней не бывает.

— Это здесь-то? — недовольно пробухтел бесенок. — Да здесь грязнее, чем в чулане у Эдда! Грязь, пыль, труха. Если хочешь знать моё мнение — это самое грязное место из всех, что я…

— Вот и отлично, — не став дожидаться конца монолога, грозившего затянуться на несколько часов, прервал приятеля Безымянный. — Вот, держи, — он протянул сквозь прутья решетки короткий и тонкий, как жало, нож бесенку и добавил: — Если решетка крепиться на шурупах, постарайся их вынуть, а если…

Ноби, взяв нож, недовольно фыркнул и скрылся из поля видимости. Через некоторое время до обострившегося слуха человека донесся едва слышный скрип. Слава предкам! Кажется, решетка и впрямь крепилась на шурупах, а значит, не придется прибегать к решительным мерам и ломать её. «При любых обстоятельствах, — как частенько любил повторять Вархид, — не стоит оставлять следы, если этого можно избежать». И Безымянный не раз убеждался в правоте этих слов на собственном опыте…

Глава 14

По ту сторону света

Знание — превыше морали! Знание — превыше всего!

Фассор Суффо.

Безымянный не спал. Зарывшись с головой в кучу старого тряпья — изрядно заплесневелого и пахнущего прогорклым маслом — на четвертой полке стеллажа, в самом дальнем от двери углу, он лежал с плотно зажмуренными глазами, стараясь лишний раз не шевелиться и отдавая всё своё внимание медальону. Прошло три дня с тех пор, как он проник в инстайт, три совершенно пустых дня, истраченных на попытки добраться до помещений фассора Суффо. Три проклятых дня — и… ничего! Как бы он ни старался, сколько бы ни ползал, точно крыса в сточной канаве, по этажам лаборатории, — всё было напрасно. Все карты, чертежи и схемы, виденные им, оказались пустышкой. Все расчеты и планы — пошли прахом. Он устал, измотался до одури, ведь каждый шаг в этом Бездной благословленном месте давался с невероятным трудом, с риском быть схваченным или убитым на месте. Но ничего не получалось, и его всё чаще посещала мысль связаться с оставшимся снаружи Ви`ателом, наплевав на возможные последствия! Нет, разумеется, он не собирался так поступать, ведь молодой техник недвусмысленно пояснил, что подобный шаг равнозначен полному провалу, ведь территория инстайта находится под непрерывным и круглосуточным контролем — в том числе и волновым — так что пеленгация исходящего сигнала неминуема, а уж что последует, после того как его обнаружат, — для понимания последствий совсем не нужно быть гением! Но мысль возникала всё чаще, и бороться с ней становилось всё труднее!

«Следящий» молчал. Сколько бы Безымянный ни пытался обнаружить хоть какое-то присутствие жизни поблизости — всё было тщетно. При всей многочисленности населения инстайта, комплекс был на удивление безлюден… Человек знал почему, знал, отчего медальон «молчит», и гнал от себя прочь даже тени мыслей об этом, потому как собранная им за минувшие дни информация об обитателях лаборатории была поистине отвратительной. И на редкость пугающей…

Знакомая волна дурнотного жара, зародившегося в самом низу живота, медленно, но неотвратимо, поднималась вверх. «Наконец-то…» О Предки! До чего же он докатился, если даже пробуждение яда в крови вызывает не отвращение или страх, а надежду?! Надежду на успокоение, забытьё — пусть недолгое, фальшивое, но такое желанное. Что угодно, лишь бы уснуть, отключиться и хоть несколько часов не думать, не видеть, не слышать… Но нет, нет, не сейчас! Нельзя!

Безымянный вышел из своего подобия медитативного транса, осторожно разгреб тряпьё и вытащил из внутреннего кармана куртки небольшой шприц с крохотной иглой. Сняв предохранительный колпачок, он поднёс шприц к предплечью и сделал инъекцию прямо сквозь одежду. Озноб пришел на смену жару, заставляя ощущать катящиеся по лицу капли пота, словно крошечные кристаллики льда; в голове воцарилась звенящая пустота, не хотелось ни думать, ни действовать — сжаться в комочек и спать, спать… Нет, нельзя!..

Он очнулся оттого, что кто-то настойчиво теребил его за плечо.

«Ну что ещё», — успел подумать про себя Александер, прежде чем мысли о том, где именно он находится, вернули его в реальность. Вскинувшись, он схватил разбудившую его ладонь, левой рукой вытащил мономолекулярный резак и…

— Ты что, совсем рехнулся? — взвизгнул Ноби, безуспешно пытаясь выдернуть свою лапку из костоломного захвата и одновременно стараясь не сильно шевелиться, так как возле самого его горла сверкало острейшее лезвие боевого ножа, доставшегося Безымянному от щедрот техников взамен оставленного в хоттоле Штормскальма. — Это же я!

— Прости… — человек некоторое время смотрел прямо в глаза бесёнка — расширенные и испуганные. — Прости, приятель, — повторил он и лишь потом разжал ладонь, позволяя Ноби вырваться и отлететь подальше: нож продолжал оставаться в его руке, он просто забыл о нём! — Что-то я какой-то нервный…

Человек усмехнулся и убрал клинок, предварительно дезактивировав режущую кромку мономолекуляра.

— А то я не заметил! — прошипел Ноби, бережно потирая пострадавшую лапку. — Ты же совсем тронулся в этом гадюшнике! Если бы не я, тебя бы уже давно поймали и поджарили, а ты вместо благодарности чуть меня не зарезал! Ты, неблагодарный, себялюбивый…

Чувствуя, что непосредственная угроза миновала, Ноби вновь стал собой, и воспоследовавшая за этим истерика, выданная по всем правилам сценического искусства, стала тому прямым подтверждением. Впрочем, в его словах присутствовало немало правды: Безымянный и впрямь был весь на нервах, да и в отношении своей ценности как разведчика Ноби почти не преувеличивал: без маленького и пронырливого бесёнка человеку пришлось бы куда как сложнее в этом, будь он трижды проклят, инстайте — больше похожем на лабиринт, чем на комплекс!

— Ты разбудил меня, только для того чтобы высказаться, или были иные причины? — дождавшись паузы в монологе приятеля, поинтересовался Александер.

— Что? — сбитый с мысли бесёнок уставился на человека непонимающим взглядом

Некоторое время Ноби соображал: вначале — уясняя вопрос, потом — решая, продолжать ли скандал или выдать свои новости. Наконец он пришел к заключению, что второй вариант предпочтительнее:

— Я нашел! — когда возникала необходимость выбирать между самовосхвалением и скандалом, Ноби неизменно выбирал первое. Если и была у бесов черта характера, по силе превосходившая их извечное недовольство всем и вся, — это, без сомнения, был эгоизм! — Я так долго, так тщательно всё исследовал и изучал, перенес такие муки и горести, столько раз рисковал жизнью и здоровьем… а сколько раз мне только чудом, только благодаря моей невероятной находчивости и осмотрительности, моему выдающемуся таланту избегать опасности и кровожадных врагов!..

— Суффо? — перебил Ноби Безымянный, даже не став иронизировать на тему «героических» подвигов бесёнка, настолько важной казалась информация, доставленная им. — Ты нашел фассора?

— Уммм… — замялся тот от поставленного напрямик вопроса, — не совсем.

Безымянный вздохнул. Вслух. И довольно громко.

— Тогда что же ты нашел, о доблестный первопроходец? Неохраняемую кухню? Чистую уборную? — человек не скрывал своего разочарования.

— Вот раз ты так, — взъярился Ноби, — вообще ничего говорить не стану. Эгоистичный, бессердечный, жестокий…

— Хватит! — резко, куда более резко, чем он сам ожидал, оборвал его человек.

И — о диво! — бесёнок послушался, смолкнув на полуслове, только обиженно надул щёчки.

— Говори толком: что ты нашел?

— Безопасный, неохраняемый спуск на двадцать третий уровень, — отбросив привычное нытьё и жалобы на грубости «своего» человека, отозвался бес. — Он не очень широкий, но ты пройдёшь…

Безымянный резко выпрямился на своём лежаке, чуть не стукнувшись при этом об низкий свод верхней полки.

— Ты уверен? — не столько сомневаясь в словах приятеля, сколько давая себе время осмыслить всю важность новости, спросил он.

А новость была действительно потрясающей! За все минувшие дни ему так ни разу и не удалось спуститься ниже десятого этажа — все пути оказались непроходимыми: воздушные шахты, обнаруженные Ноби, были либо слишком узкими, либо ненадежны — как клятва Полуживого, а лестницы и лифты… что ж, Безымянный знал множество других способов покончить жизнь самоубийством — не таких ужасных. Нет, дело было вовсе не в системе безопасности, — как это ни удивительно, но техники Суффо проявляли удивительную беспечность в этом плане: ни кодовых замков на дверях, ни систем активного вооружения, ни каких-либо контрольных пунктов, как в лаборатории Сикуро — ничего этого не было и в помине! Создавалось ощущение, что в инстайте 212 совершенно не боятся проникновения извне. Была только одна сложность: весь комплекс был буквально нашпигован камерами наблюдения, напичкан ими словно утка — изюмом! Редкий развилок коридора обходился без камер, а уж лестничные площадки — те и вовсе были под постоянным наблюдением. Так что Безымянному, в его явно не инстайтском облачении, нечего было и думать про спуск вниз — опознают и схватят быстрее, чем он успеет досчитать до двух! Конечно, он мог попытаться раздобыть одежду более подходящую, такую, в какой ходит большинство здешних обитателей, но, увы, и здесь удача отвернулась от него. Все десять доступных ему уровней оказались частью жилого блока инстайта и здесь всё время, вне зависимости от времени суток, было очень многолюдно: повсюду носились дети, взрослые техники занимались обыденными делами, встречались даже животные — собаки в основном, а Безымянный не очень любил собак и те отвечали ему полной взаимностью, — а ещё были эти чудища, о которых упоминал Ноби. Нет, работать скрытно в таких условиях совершенно невозможно, нечего даже пытаться. Конечно, можно было отправить за одеждой бесенка и Александер даже пробовал так поступить, но результата, увы, не было. Вернее, он оказался совсем не таким, как хотелось: две пары детских рубашек, бледно-розовый женский жилет, зимняя куртка на меху и ещё целая куча самой разной, но совершенно не подходившей человеку одежды скопилось за время экспедиций Ноби и лежали теперь на верхней полке одного из стеллажей, укрытые от глаз. Ноби нельзя было винить в провале — как и любой бес, чёрт или гремлин, он совершенно не разбирался в людях и их понятиях. Он мог почти мгновенно оценить качество и ценность драгоценного камня, понять назначение плетения или просто по запаху определить полный состав гастрономического изыска, но если дело касалось чего-то ещё, чего-то, вполне привычного для человека — например, одежды — тут уж бесёнок явно оказывался не в своей вотчине. Потому, после восьмого безрезультатного похода за одеждой, Безымянный решил прекратить попытки и заставил бесенка искать путь вниз. Нужно было любым возможным способом спуститься ниже, туда, где шла «настоящая» жизнь комплекса: в лаборатории и производственные уровни. Только там у Александера появилась бы возможность потихоньку раздобыть одежду и начать скрытное исследование инстайта. Но именно такой возможности до сей поры у него и не было. Теперь же…

— Конечно, уверен! — от осознания собственной важности, Ноби даже не возмутился недоверием человека. — Я нашел её совершенно случайно, эту шахту. Собственно, я не то чтобы специально искал… — Безымянный догадался, что хитрован-бесёнок вынюхивал нечто совершенно иное, и, если судить по слегка округлившемуся брюшку приятеля, его давешнее предположение о неохраняемой кухне было недалеко от действительности. — Просто там, где я был до этого, — Ноби старательно смотрел в сторону, пытаясь не встречаться глазами с Безымянным, — внезапно появилась парочка этих жутких, отвратительных, ужасных…

— Дальше, — Безымянный и безо всех этих эпитетов прекрасно понял, о ком говорит бес.

— Ну вот, — поспешно закивал Ноби. — Они появились, я испуга… решил не позволить им себя обнаружить. Уйти «домой» не получалось, там было слишком темно, и грань перехода выдала бы…

— Дальше, — снова поторопил его человек. Мысленно же он отметил, что Ноби рискнул не из-за себя: ему-то что, ушел в сплайс — и всего делов; он рисковал, решив не подводить Безымянного, ведь вспышка вполне могла насторожить подручных техников, и те вполне были способны поднять тревогу — уж на это их куцых, запрограммированных мозгов вполне могло хватить.

— Да-да, конечно, дальше… — усердно закивал головой бесёнок, открыл рот… и тут же его захлопнул. Помолчав несколько мгновений, он сморщил мордашку и раздраженно пожал плечами. — Дальше… а на чем я остановился?

— Ты издеваешься? — весьма внушительно и гневно рявкнул Безымянный.

Ноби обиженно фыркнул, но на всякий случай отлетел ещё на несколько метров.

— Сам виноват, — пробурчал он. — Если бы ты не перебивал меня постоянно, со всякими своими…

— Ты остановился на том, что решил не прятаться в сплайс, — вздохнув, напомнил человек, решив не провоцировать беса на новую порцию стенаний.

— Угум, — задумчиво пробормотал Ноби. — Мгм… Точно! Ну вот, я укрылся за какой-то тумбой — большой такой, с блестящими ножками, — и стал потихоньку наблюдать за этими, — бесенок театрально содрогнулся, — чудищами. Они что-то делали, таскали какие-то коробки туда-сюда — туда-сюда, а потом один из них подошел к стене и… да, я забыл сказать, что там была такая светящаяся панель — с такими кнопочками и рычажками, и ещё лампочки цветные, и смешные знаки…

Безымянный закрыл глаза и принялся мысленно пересчитывать волосы на собственной голове — те самые волосы, которые он непременно начнет выдирать, если Ноби в ближайшее же время не приступит к главному!

— …он что-то там нажимал, я не запомнил, что именно, наверное, какие-то кнопочки, — тем временем разливался соловьём Ноби, не видя или делая вид, что не видит терзаний своего человека. — Во-от, он их понажимал-понажимал, и дверца открылась… Ой, я забыл тебе про саму дверцу рассказать, она была такой…

— Стоп! — Безымянный понял, что больше он просто не выдержит и придушит маленького негодяя. — Всё, что я хочу знать, — это насколько широка шахта, которую ты обнаружил?

Бесёнок замялся. Он, как и прочие бесы, так никогда и не мог уяснить все эти человеческие способы измерения. Для него существовало два определения: большое и маленькое. Всё! Никаких промежуточных состояний! Наконец он, после некоторых колебаний и смерив человека «на глазок», произнес:

— Ты точно пройдёшь!

Ах, как бы Безымянному хотелось, чтобы в голосе приятеля звучало хоть чуть больше уверенности!

— Тогда показывай, — внутренне смирившись с вероятностью грядущей неудачи, вздохнул Александер. — И покончим с этим.

* * *

Как ни удивительно, но путь в лабиринте шахт и воздухопроводов, обнаруженный Ноби, и впрямь оказался вполне проходимым. Да, изредка Безымянному доводилось буквально протаскивать своё худущее тело сквозь шкуродерно-узкие участки; да, подчас попадались ответвления, в которых он чувствовал, как металл слой за слоем, сдирает с него кожу, а ещё было это отвратительное и доводящее до дрожи чувство загнанности, страха остаться в здешних крысиных тоннелях навсегда, застрять, как пробка в бутылочном горлышке, и сгинуть не только бесславно, но и безвестно. Медленно умирать от яда, от невозможности набрать воздуха полной грудью… Человек насколько мог гнал от себя прочь эти мысли, а встававший время от времени перед глазами образ его собственного разлагающегося и зловонного трупа только прибавлял сил и решимости дойти, точнее — доползти, до конца шахтного лабиринта — каким бы он не оказался! Но в целом этот поход… Что ж, в целом все пережитые трудности оказались не такой уж большой платой за возможность проникнуть в сердце инстайта.

И вот теперь, через двенадцать часов ползанья по тоннелям, он оказался у заветной цели. Не далее чем в дюжине метров от него шахта воздуховода упиралась в решетку, за которой виднелся коридор двадцать третьего уровня. Но Безымянный не торопился преодолеть это ничтожное расстояние и выбраться, наконец, наружу. Нет, он ждал наступления вечера, ждал когда количество снующих туда-сюда техников сократится, когда большинство персонала отправится наверх а в лабораторных уровнях останется только немногочисленный персонал, несущий ночное дежурство. Но даже вынужденный бездействовать, Александер сумел провести время с пользой: сперва он позволил себе немного отдохнуть и набраться сил — три-четыре часа сна мало что изменят в его графике. Затем слегка подкрепился, проглотив пару капсул БЖ. Снова отдохнул, давая время питательным веществам таблеток полностью раствориться в крови. И лишь когда весь его организм буквально напитался энергией и стал требовать немедленных действий — осторожно двинулся вперед. Ноби, порядком заскучавший из-за вынужденного бездействия и появившийся как только человек проснулся, что-то нудно бормоча себе под нос, плёлся сзади.

Преодолев половину короткого пути, Безымянный остановился.

— Ноби, — он оглянулся, пытаясь разглядеть бесенка, топтавшегося позади, но ничего, кроме густеющей прямо за плечом темноты, не увидел. — Проверь…

Радужная вспышка перехода на один краткий миг всколыхнула тьму и тут же пропала. Тихонько вздохнув и проморгавшись, Александер аккуратно пополз вперед. Добравшись до решетки, перегораживавшей «выход» в коридор, он первым делом оглядел всё доступное ему пространство и тщательно просканировал его с помощью амулета — ничего. В любом другом месте это говорило бы об относительное безопасности. В любом другом — но не здесь! Ноби показался довольно скоро и, кивнув головёнкой, что означало: «Путь чист» — снова испарился. Безымянный осторожно толкнул решетку воздуховода — предварительно убедившись, что она не закреплена капитально — и, держа её на вытянутых руках, высунулся наружу. К счастью, поблизости и впрямь никого не оказалось: ни техников, ни их ужасных подручных — так что выбраться в коридор можно было безо всякого риска. Имелась только одна проблема.

Александер смерил расстояние и теперь воочию убедился, что от шахты воздуховода до пола было не меньше трёх метров. Ничего особо критичного: он спрыгивал и с куда более высоких позиций, — но вот что делать с решеткой? Не бросать же её на виду!

— Ноби, — так тихо, что и сам едва расслышал собственный шепот, позвал человек. Ответа не последовало: бесёнок, вероятно, упорхнул куда-то совсем далеко. — Ноби! — в этот раз уже куда более громко прикрикнул Безымянный.

— Ну, чего орёшь? — голос беса раздался над самым ухом. От неожиданности человек чуть не выронил решетку: всё ж таки нервы расшалились не на шутку! — но в самый последний момент сумел удержать. Повернувшись к довольно улыбающемуся негоднику, он некоторое время буравил того раздраженным взглядом, но говорить ничего не стал: не до выяснения отношений!

— Лети туда, — Александер кивнул в сторону коридора, — и держи решетку. Когда я спрыгну — поставишь её на место…

— Ты в своём уме? — искренне удивился бесёнок. — Она ж тяжеленная! Я не смогу…

— Сможешь, — очень ровным и тихим… угрожающе-тихим голосом заявил Безымянный. — Ещё как сможешь! Я ведь не забыл про тот бочонок с пивом, что ты стащил у Эдда. Сколько ты нёс его? Три мили, кажется?

— То пиво, а это — решетка! — обиженно пробухтел Ноби, но продолжать спор не стал, явно решив, что шансы не на его стороне.

Всем видом выражая недовольство, он отправился в коридор и, приняв из рук человека решетку, отлетел вбок. Безымянный, не мешкая, выбрался из шахты и мягко соскользнул вниз, приземлившись почти бесшумно. Оглядевшись по сторонам, он задрал голову и, как оказалось, весьма вовремя: Ноби, пытаясь загнать решетку в отверстия паза, не рассчитал силы и отпустил её чуть раньше, чем следовало. Результат оказался плачевным. Металлическая рама, выскользнув из креплений, ухнула вниз, и, если бы Безымянный промедлил хоть мгновенье, она, в лучшем случае, крепко приложила бы его точно по голове. Но удача оказалась на его стороне, и человек успел вовремя перехватить решетку, хоть и отбил при этом пару пальцев.

— Я нечаянно! — увидев выражение лица Безымянного, Ноби даже не сразу решился подлететь к нему, — до того зверским оно было. — Честное слово! Клянусь…

Человек молча ткнул решеткой в бесенка и мотнул головой вверх, обрывая словоизлияния приятеля. Ноби вновь подхватил злополучную раму и беззвучно взлетел под самый потолок. Провозившись значительно дольше, чем в первый раз, бес таки сумел, в конце концов, приладить конструкцию на отведенное ей место и, приложившись изо всех сил своего тщедушного тельца, загнать её в крепящие пазы, после чего, пыхтя и отдуваясь, вернулся к поджидавшему его человеку.

Александер молча кивнул Ноби, указывая направление, и, неслышно ступая, отправился влево по коридору. Бесенок, растворившись в сплайсе, последовал за хозяином.

* * *

Безымянный потянул ручку и тихонько толкнул дверь. Это была шестая по счету комната, куда он пытался попасть, — все прочие оказались закрытыми, и Александер не стал рисковать, пробуя вскрыть запечатанные помещения: кто знает, что они содержат? Но сейчас… дверь бесшумно отворилась. Воззвав ко всем предкам разом, он заглянул в помещение… и от разочарования чуть не плюнул под ноги. Огромная комната, захламленная каким-то совершенно немыслимым тряпьем и обломками мебели, покрытая наслоениями многолетней пыли, с длинными рядами двухъярусных кроватей вдоль стен… Покинутое за ненадобностью спальное помещение!

Человек сокрушенно покачал головой и тихонько прикрыл дверь. Нет ему удачи! Единственное доступное помещение на всём этаже — и такое разочарование.

Нужно двигаться. И Безымянный, точно влекомый приливной волной щеп, отправился дальше. Только вот куда? Этот вопрос оставался без ответа. Все поиски хоть каких-то понятных ориентиров в этом ужасном лабиринте этажей, коридоров и комнат, завершались одним и тем же: провалом! Создавалось впечатление, что техники инстайта 212 намеренно обезличили свой комплекс, превратив его в нескончаемую череду зеркальных отражений. Каждый этаж был похож на предыдущий: те же белесые стены, пустынные коридоры, тусклый свет, скупо падающий с потолка, и тьма, прячущаяся по углам…

Он отвлекся совсем ненамного — всего на несколько секунд, потраченных на изучение схемы, хранящейся в крошечном информационном накопителе, крепившемся на левом предплечье. Толку от схемы не было никакого, разве что лишний раз уверить себя, что он не заблудился — но и этого хватило, чтобы ситуация вышла из-под контроля.

Нет, в инстайте нельзя было отвлекаться ни на мгновенье — слишком чревато последствиями. Вот как сейчас… Тихий шорох шагов прозвучал набатным гонгом. С опозданием человек обратил внимание на слабый сигнал, испускаемый «Следящим», но было поздно, слишком поздно! Он стоял посреди огромного, слабо освещенного коридора. По обе стороны виднелись двери — наверняка запертые! — ведущие неизвестно куда, чуть впереди виднелся провал бокового ответвления.

Безымянный лихорадочно завертел головой в поисках пути отступления. Поначалу решил спрятаться в обнаруженной недавно заброшенной спальне, но быстро передумал — слишком далеко, не успеть! К счастью, неподалеку, с правой стороны коридора, он приметил крохотное углубление в стене — маленькая ниша явно предназначалась для размещения шкафчика, но то ли его не успели водрузить на место, то ли попросту забыли. Прикинув размеры, Безымянный стремительно бросился в укрытие, отчетливо понимая, что оно таковым не является даже с очень, очень большой натяжкой, но выбора-то не было, а грохот шагов неизвестного, бьющий по нервам, всё приближался и приближался. Добравшись до «укрытия», человек с трудом втиснулся в нишу — попутно материализовав звуковую пушку и решив, в случае чего, действовать на опережение.

Он успел укрыться как раз вовремя: спустя считанные мгновенья из-за угла показалась невысокая фигура. Техник ступал уверенно и быстро — как человек, давным-давно изучивший маршрут и уже переставший обращать внимание собственно на дорогу. Он был одет в странный, кипенно-белый сплошной комбинезон, с плотно прилегавшим к голове капюшоном; на ногах — ботинки, мягкие, похожие на комнатные тапочки, с округлыми носами, тоже белые; кисти рук прикрывали тонкие перчатки. Он шел, уткнувшись в голографический экран, размерами чуть больше ладони, на котором с лихорадочной скоростью менялись картинки. Слева подмышкой был зажат прозрачный планшет с небольшой стопкой каких-то бумаг.

Безымянный неслышно вздохнул, глядя на приближающегося мужчину, вздохнул с облегчением: ведь тот был настолько поглощен своим экраном, что не заметил бы притаившегося человека, даже если б тот выскочил из убежища прямо перед ним и принялся танцевать, распевая во всё горло похабные куплеты. Разумеется, Александер не собирался выкидывать ничего подобного, он намеревался просто подождать… Решение возникло внезапно. Ещё секунду назад человек и помыслить не мог ни о чём подобном, а уже в следующий миг перед его внутренним взором выстроилась целая и законченная цепь предстоящих действий! Такое с ним изредка, но случалось: в моменты особого душевного напряжения снисходило озарение, и всё, что казалось неразрешимым, невозможным, в мгновение ока утрачивало всю свою загадочность, а самые сложные вопросы обретали ответы.

Пропустив бредущего техника чуть вперед, он выбрался из укрытия, развоплотил пушку и, неслышно подобравшись к погруженному в собственные мысли существу вплотную, коротко размахнувшись, нанес резкий, но не особенно сильный — не смертельный, упаси предки — удар в основание шеи, подкрепив его совсем простеньким плетеньем, именовавшимся «Сайлео`та» — спокойствие. Детская шалость! Это плетенье взывало к древнейшим участкам мозга и погружало цель, на которую было направлено, в глубокий и здоровый сон, длившийся несколько часов — как раз то время, которого должно хватить на исполнение задуманного.

Подхватив начавшего оседать мужчину под руки, Безымянный поволок его по коридору назад, к пустующей общей спальне — благо амулет подсказывал, что поблизости никого нет. Добравшись до спальни он, дернув ручку и пятясь задом, вошел внутрь, таща за собой бесчувственного техника. Оказавшись внутри, он опустил тело своей незадачливой жертвы, торопливо затворил дверь и лишь после этого позволил себе осмыслить ситуацию, в которую загнал сам себя, — до конца. С одной стороны, он обрел значительное преимущество в виде одежды — этот белый комбинезон был весьма распространенной формой в инстайте, и, облачаясь в него, Безымянный наверняка облегчал себе передвижение по лаборатории. Что говорить, в нем он мог бы свободно перемещаться по этажам, не боясь, что его обнаружат. Совершенная маскировка. Но вот с другой стороны… С другой стороны, оглушив и похитив техника, он отрезал себя всякие пути к отступлению и, вдобавок, серьезно укорачивал временной отрезок, на протяжении которого нужно обязательно найти, обезвредить и украсть фассора Суффо. Безымянный прикинул остававшийся в его распоряжении временной интервал: даже если никто не хватиться его жертвы, тот сам придет в себя не позднее, чем через пять-шесть часов. Еще некоторое время — при самом лучшем раскладе часа два-три — уйдёт у того на освобождение. Значит, в распоряжении человека есть ровно восемь часов. Может, и получится обернуться.

Не тратя времени, Александер принялся воплощать свой план в жизнь.

Стащить с жертвы комбинезон оказалось делом совсем не трудным — благо крепился он на «молнии». А вот надеть его и правильно застегнуть получилось далеко не сразу — техник был ниже Безымянного и значительно уже в плечах и талии. Пришлось снимать с себя практически всю собственную одежду и голышом пытаться влезть в комбинезон. После нескольких минут титанических трудов, человеку удалось втиснуть себя внутрь робы, но чувствовал он себя при этом словно стакан в руке запойного пьяницы — жало и давило со всех сторон. Но хуже всего дело обстояло с обувью! Его собственные мягкие сапоги, взятые «взаймы» в хранилище клана А`Ани — удобные и подходящие по размеру, явно не годились в комплект к комбинезону ни цветом, ни формой, а белоснежные ботинки-тапочки валявшегося без сознания мужчины оказались меньше на несколько размеров. После продолжительной борьбы с собой, Безымянный принял решение и с отвращением стал напяливать на ноги ботинки.

Это оказалось… неприятно. Александер стиснул зубы, почувствовав, как ступни буквально сдавливает в комок. Встав и сделав несколько шагов, человек понял, что долго он не выдержит: скоро, очень скоро ботинки сотрут кожу, и каждый шаг превратиться в пытку. Имелся, правда, один выход.

Александер уселся на краешек кровати и, мысленно смирившись с тем, что ногами придется «пожертвовать», погрузился в Ми`ру.

— Нередко, в бою или же на учениях, мы получаем раны, — Норион уселся на краешек стола — ради солнечного денька и свежего воздуха, вынесенного из душного класса на плац, — и потер старый шрам на левой щеке. — Думаю, даже для вас не является секретом, — он обежал взглядом выстроившихся двумя рядами подопечных — четырнадцатилетних мальчишек, только-только поступивших в Академию и ещё толком не понявших, куда они попали, — и скупо улыбнулся, — что боль — это враг Силы, — дождавшись нестройного всплеска кивков, наставник удовлетворенно хмыкнул. — Что ж, это радует. Так вот, боль — это плотина для Силы. Боль сжимает разум, не даёт ему сосредоточиться ни на чем, кроме собственно боли. Это рефлекс. Знаете, что такое рефлекс? — снова кивки, но уже более уверенные. — Замечательно! Рефлексы присущи всем нам, они — как дыхание. Пока мы живы — они сопровождают нас, но напоминают о себе не часто. Вот боль и есть такой рефлекс, защитный рефлекс организма на вторжение извне. И всё бы ничего — в конце концов, сильный человек обязан уметь превозмогать боль! — но только штука в том, ребятки, что эта самая боль очень мешает в ситуациях, когда Бездна хватает вас за жабры.

Раздались неуверенные смешки.

— Лейн Александер, — голос старого кона вмиг обрел остроту мономолекулярного резака, — шаг вперед!

Не по годам высокий, но очень тонкий и угловатый юноша, с резкими чертами лица, послушно выступил вперед.

— И второй — тоже, — прибавил Норион, глядя в упор на стоявшего по соседству с первым мальчишку. — Ты тоже, Влад.

Влад лейн Александер, сокрушенно повесив голову, присоединился к старшему брату.

— И что тут у нас? — намеренно добродушно поинтересовался наставник, оглядывая провинившуюся парочку с головы до ног. — «Горошинки» отыскали смешинку?

В толпе мальчишек раздались тихие смешки. «Горошинки» — как за глаза, да и в лицо, нередко называли братьев Александер за прямо-таки общий характер и одну на двоих тягу к нарушению дисциплины — успели насолить многим, и далеко не один из их сокурсников уже успел стал жертвой их общей любви к проделкам и шуткам.

— Может, вы будете столь любезны и сообщите и нам, сирым, что же такого смешного вы услышали, — проникновенно вещал тем временем Нориан, всем лицом и осанкой выражая печаль. — Нет? Не хотите? Вы такие жадные, что не желаете делиться с остальными? Ай-ай-ай, вот никогда бы не подумал, что в славном роду Александеров есть такие скопидомы!

Наставник всё ещё говорил, его лицо всё так же оставалось наигранно унылым, а в руке, словно по волшебству, возник вдруг увесистый металлический магазин от разобранного пульсара — остальные части учебного оружия продолжали спокойно лежать на столе.

Магазин же, словно живя собственной жизнью, взмыл в воздух и с отчетливым шлепком впечатался в голову старшего из братьев. Брызнула кровь из перебитого носа, Александер пошатнулся, схватился за разбитое лицо — и тут рядом с ним возник наставник. Резким ударом в солнечное сплетение он сбил мальчишку с ног, а уже в следующее мгновение рядом с братом, на камнях плаца, распростерся и Влад.

— Боль — это не только ваш враг! — лицо Нориана превратилось в совершенно бесстрастную маску-слепок — на нем не отражалось никаких эмоций, вообще! — голос обрел отчетливые металлические нотки, холодные глаза пристально всматривались в лица сжавшихся от неожиданности и испуга мальчишек. — Боль — это убийца. Это человеческая слабость, отнимающая душу кона!

Подошва сапога с силой влетела в бок хнычущего Влада. И ещё раз. Ещё.

— Боль делает вас слабыми, а слабым не место в Конфедерации.

Снова удар — всхлипы младшего Александера перешли в протяжный, отчаянный вой.

— Если вы не можете преступить через себя, через собственные боль и страдания, этим вы губите не только себя.

Удар, удар, удар. Нориан бил Влада расчетливо, показательно, эффектно. Кровь брызгала во все стороны — мальчишка уже не кричал, не выл, только тихо что-то стонал, как умирающий кутёнок.

— Ты, — избиение прекратилось только после того, как Влад окончательно лишился сознания. А безучастный взор наставника обратился на его старшего брата, корчащегося по соседству. — Ты мог попытаться остановить меня в любой момент, мог оттолкнуть, ударить плетеньем, помешать! У тебя ничего не получилось бы, сопляк, но попробовать ты бы мог — обязан был! Но нет, ты не сделал ничего, ты сосредоточился на себе, на своей боли — и из-за тебя, будь сейчас бой, твой брат погиб бы! Ты слышишь? — Нориан схватил Александера за волосы и ткнул лицом в небольшую лужицу крови Влада, вытекшую из разорванных губ парнишки. — Эта кровь на твоих руках, она — твоя плата за неумение терпеть боль, за незнание, как с ней бороться.

Потоки, заполнявшие энергией форму «Свейнт», обнаруживались автоматически. Безымянный практически не прилагал усилий для создания плетения: оно было доведено до степени рефлекторного и творилось будто бы само по себе, именно так, как учил старик Нориан. Он потратил десятки часов и сотни литров крови своих учеников, но смог в итоге добиться от них полной отдачи. Он сумел научить их плести «Свейнт» в любом состоянии: избитые, измученные голодом, дуреющие от жары или издыхающие от холода, с разорванными руками, исполосованным брюхом, с кружащейся от постоянного недосыпа головой — не важно! Любой, кто прошел безжалостную и не знающую пощады школу младшего наставника избирающих Нориана Ганзаки лейн Камичи, мог создать «Свейнт» и тем самым на несколько часов избавить своё сознание от боли. Любой боли!

Свейнт не умел исцелять, это плетенье не способно было остановить кровь или залечить рану. Все, на что оно годилось, — убить ощущение. Да, за подобное приходилось расплачиваться. Безымянный видел, как умирали от ран те, кто лишь миг назад фонтанировал жизнью, купленной Свейнтом. Это был риск, оправданный, а в исключительных ситуациях и попросту необходимый. Но всё же риск.

Форма наполнилась потоками, запульсировала энергией, ожила. Александер покинул обманчиво-прекрасное и чарующее пространство Ми`ру и вернулся в реальность, вытащив вслед за сознанием и Свейнт. Плетенье тут же, стоило только ему миновать незримый порог явленного мира, оплело своего создателя и, проникнув в мозг и нервную систему, заглушило все сигналы, посылаемые плотью.

Безымянный встал и, нарочито шаркая подошвами по полу, несколько раз прошелся туда-сюда. Никаких болезненных ощущений! Они появятся — позже, когда он, выбравшись и вернувшись к заказчикам, снимет с себя морок Свейнта — если, конечно, вообще выберется! Вот тогда-то, изувеченные стопы припомнят ему все издевательства! Но это будет потом — если потом будет. Сейчас же гораздо важнее другое: как можно скорее спуститься вниз и разыскать фассора.

А для этого нужно разобраться с техником.

Уложив пленника на койку лицом вниз, Безымянный связал ему руки собственным ремнем — жаль, хороший ремень, почти новый! — а ноги — распущенными на полосы рукавами куртки. Для надежности он также покрепче перетянул руки у локтей и ноги в коленях. Получилось на вид вполне надежно. Подергав путы, Александер убедился, что те и вправду вполне себе нечего, крепкие, может и продержатся сколько надо. Под конец он заткнул дрыхнущему технику рот куском рубашки и на всякий случай перевязал его остававшимся от рукава лоскутом.

Вот теперь можно и в путь!

* * *

Вниз, вниз, вниз и снова вниз. Безымянный спускался всё ниже, всё глубже погружаясь в мрачное нутро инстайта 212 — именно мрачное, поскольку чем больше этажей комплекса оставалось позади, точнее наверху, тем темнее становилось вокруг: то ли техники экономили энергию, то ли… Человек не знал, то ли — «что». Не знал и не хотел знать, поскольку ему вполне хватало и того, что он уже узнал о своих «противниках». Он даже в какой-то мере был благодарен царящей полутьме, ведь она поглощала краски, сглаживала углы и не давала в полной мере рассмотреть то, что скрывали недра инстайта… Видят предки, он-то наивно полагал, что успел в достаточной мере познакомиться с культурой этого странного народа, он думал, что соплеменники А`Ани иВи`атела перестали быть для него абсолютной загадкой… Как же он ошибался!

Дикий, нечеловеческий, исполненный болью и смертной тоской крик разнесся по пустынному коридору тридцать шестого уровня, разорвав гулкую тишину, в которой даже шорох шагов воспринимался как благословение; отскакивая от стен и перекатываясь, вопль пронесся из конца в конец и заглох в отдалении, истаял, точно последний стон умирающего — каковым, вполне вероятно, и являлся. Но Безымянный, застывший на месте при первом звуке, ещё долго не мог прийти в себя и заставить двинуться дальше: нервы, проклятые нервы были напряжены и дрожали, точно палец новичка на спусковом крючке пульсара.

Все пугающие легенды, все жуткие предания, все чудовищные истории, слышанные в детстве о презренных техниках, — всё оказалось правдой и даже больше! Крохотные искорки сочувствия и понимания, что породило в нем близкое общение с Ви`ателом, — всё исчезло. Техники были злом. Злом в самом низком и отвратительном значении этого слова! Даже Полуживые — эти отвратительные порождения минувшей тьмы, даже они были не настолько омерзительны в своей низменной жестокости: ведь Полуживые всего лишь следовали зову своей природы. Но вот техники…

Исследуя этажи в поисках фассора, Безымянный случайно заглянув в одну из полуоткрытых дверей двадцать девятого уровня. Это был исследовательский этаж, о чем вполне недвусмысленно говорило огромное количество всевозможного оборудования, установленного даже в коридорах уровня, — медицинского по большей части. В лаборатории, по счастью, никого не оказалось, иначе Александера, вполне вероятно, ждало бы разоблачение, ведь от увиденного в комнате человека чуть не вывернуло наизнанку. Он побледнел, как мертвец, — а ведь считал, что уже ничто не способно его удивить, напугать — тем более. И стремительно выскочил обратно, в коридор, стремясь убраться подальше — куда угодно, лишь бы подальше! — от этого кошмара!

Спешно удаляясь, он не переставал видеть распростертое на прозрачной подстилке, плотно примотанное ремнями к столу тело. Длинные трубки в нескольких местах вонзались в торс и конечности, часть из них выкачивала кровь из несчастного, медленно, капля за каплей переливая её в объёмный бак, стоящий по соседству. Через другие в организм вводилась странная белесо-голубая жидкость. Ноги у человека отсутствовали: правая — полностью, левая — ниже колена. Неподалеку, на медицинской тележке, лежали упакованные в прозрачную плёнку, механические многосуставчатые конечности — в недалеком будущем они заменят ампутированные ноги. Руки у подопытного пока оставались на месте, но Безымянный не сомневался — только пока! Но не это было худшим, совсем не это! Войдя в операционную, Александер встретился глазами с несчастным и понял: тот не мертв. Более того, бедняга, судя по всему, находился в сознании и прекрасно понимал весь ужас происходящего с ним. В безумных, затянутых пеленой непереносимого страдания глазах сквозил разум.

Именно от этого взгляда Безымянный и выскочил наружу, как ошпаренный, выскочил, кляня техников на чем свет стоит и искренне сожалея, что среди них явно не водятся пустобрехи-гелертеры, каковых с избытком хватало на «высоких» факультетах академий! Нет, техники клана Суффо были практиками, специалистами узкого и весьма специфичного профиля — за одно существование коего их всех стоило бы сжечь живьем, а ещё лучше — позволить на собственной шкуре испытать все прелести процесса вивисекции.

Но что было самым омерзительным в том «обряде», что довелось увидеть Александеру, — его результат!

Раз или два Безымянному довелось встретить тех… существ — он не мог придумать названия для подобного — в кого превращаются такие же, как и тот бедолага в хирургической лаборатории, люди. Встретить, ещё до того как Ноби обнаружил спуск вниз. Тогда он и помыслить не мог, что ЭТО когда-то было человеком! Безумный и страдающий каждый миг своего чудовищного существования Йо`Ванн — и тот не выглядел настолько… чуждым. Порождения инстайта 212 были иными. Вначале Безымянный принял их за некую разновидность — то ли хельмов, то ли симбиотов. Памятуя о легенде, рассказанной Ви`ателом, он сперва решил, что техникам удалось создать тот самый вид полуживых чудовищ, о котором их тщетно просили патриархи былых времен. Увы, правда, как обычно и бывает, оказалась куда тривиальней и… страшнее.

Сайбиары! Невообразимо уродливый сплав человеческой плоти и механических элементов — тупой, неповоротливый, но выносливый и крепкий, — сайбиар был прекрасным исполнителем простых приказов. Ничего сложного такой твари поручить было нельзя: ведь собственных мозгов у неё, как таковых, не имелось. Но этого, как правило, и не требовалось: ограниченные охранные функции или же выполнение грубых, строго определенных физических действий типа погрузки-разгрузки — вот для чего применялись сайбиары. Ну и ещё война… Акватикус использовал этим монстров на переднем рубеже своих оборонительных порядков. Во всех остальных землях Терры сайбиары, как и прочие производные экспериментов по воздействию на неживую плоть, были запрещены, и нарушение этого запрета, как и всех прочих, каралось смертью. Конфедерация не делала скидок, не выясняла причин… и, видит Сила, Безымянный полностью разделял точку зрения Патриархата, уж в этом случае — однозначно!

Но техники Суффо пошли куда дальше в своих разработках, чем даже ученые Акватикуса — те, по крайней мере, не использовали живых существ для создания своих чудовищных подручных. Эти же…

Глаза, обезумевшие от боли и страха глаза человека, распростертого на столе, вновь всплыли в памяти.

Проходя мимо пары оживлённо беседовавших техников, Безымянный совершенно случайно расслышал слово, которым эти чудовища называют своих рабов: Измененные. Это имя как нельзя лучше подходило несчастным тварям, лишенным не только разума, но и собственного облика. Во время блуждания по инстайту Александер несколько раз встречал измененных… О Бездна, а он-то полагал, что Йо`Ванн выглядел весьма неприглядно! Но, по сравнению с этими существами, отец Ви`атела казался чуть ли не обычным человеком! Худшие ночные кошмары, самые чудовищные и непредставимые порождения больного и извращенного сознания — все они обрели плоть и вышагивали с пугающим автоматизмом, словно машины. Только вот они не были машинами… не до конца. Безымянный видел глаза этих существ, видел похороненную на самом дне этих бездонных и пустых очей боль и отчаянье. В них не осталось воли, не осталось непокорства и сомнений, у них почти не было разума, но некоторая частичка их прошлой человеческой сущности, их личности всё ещё сохранялась в самом мрачном, самом недоступном уголке разума — и это-то и являлось самым страшным! Не внешность — хотя она и была зачастую попросту омерзительной, но Александеру доводилось сталкиваться и с куда более устрашающими созданиями — а именно эта оставшаяся человечность в изуродованных, исковерканных, изломанных телах превращенных в обезличенные машины.

И чем ниже он спускался, тем больше измененных встречал на своём пути. Особенно много их оказалось на сорок втором уровне. Только-только сунувшись на этаж, Безымянный поспешно его покинул, не успев даже толком оглядеться. Измененные были повсюду. Буквально! Выстроившись вдоль стен в чудовищной пародии на горельеф, чья задняя часть заключена не в толще камня, а в металлическом, похожем на саркофаг вместилище, измененные десятками, сотнями покоились (или спали) в технической гробнице своих хозяев. Весь огромный этаж был одним, бесконечным хранилищем целой армии измененных. Сколько их было? Несколько тысяч — по самым скромным прикидкам! И для чего предназначалась вся эта масса бесполезных, в общем-то, в обычной жизни существ — этого Безымянный так и не смог уразуметь.

Напрашивающийся сам собой вывод был абсурден и нелеп донельзя, но других не было: техники готовились к войне! С кем? Против кого? Единственным их врагом являлась и могла быть только Конфедерация! Но не с ней же они намеревались воевать, в самом-то деле! Сотня ваятелей, даже без поддержки боевых частей, способна разметать в клочья любую армию измененных, какой бы большой она ни была. Тогда кто? Кто является целью техников Суффо?

Впрочем, Безымянный не особо тревожился этим вопросом — не его это дело! Его куда сильнее волновал тот факт, что время, купленное похищением и пленением техника на далеком теперь двадцать третьем этаже, стремительно уходит, и уже совсем скоро может настать момент, когда пленника обнаружат или же он сам сумеет освободиться от пут и поднимет тревогу.

Следующий за «Хранилищем измененных» этаж оказался оружейной. Его Александер покинул не менее спешно, чем предыдущий.

Пришел черед сорок четвертого уровня. Безымянный, открывая двери и входя в коридор, ощутил резкую и энергичную пульсацию от «Следящего». Рядом находились враги. И не измененные, — на них амулет не реагировал совершенно, как не реагировал на взведенную и нацеленную автоматическую пушку этажом выше: машина, она машина и есть. Но теперь амулет буквально изливал волны тревоги — такого не происходило ни разу за всё время пребывания в инстайте. Значит, близко враги из плоти и крови!

— Ноби, — уже чувствуя, что его цель близка, но всё ещё не смея поверить до конца в удачу, тихонько позвал Безымянный.

Бесенок возник мгновенно и без обычного пустопорожнего трёпа, молча уставился на хозяина.

— Не знаю почему, но мне кажется, мы на месте, — опасливым полушепотом проговорил человек. — Видишь, — он указал глазами на чернеющий под потолком провал шахты воздуховода, — лезь туда и порыскай по этажу. Вдруг тебе удастся обнаружить фассора.

Ноби молча, совершенно серьёзно кивнул и направился в указанном направлении. Сам же Безымянный свернул налево и пошел в дальний конец коридора, туда, где обычно находились лифтовые площадки. Если он прав, если фассор действительно обитает на этом уровне, нужно заранее изучить пути отступления.

Добравшись до лифтовых помещений, Безымянный убедился, что здесь, как и на прочих этажах комплекса, все они сосредоточенны в одной секции. Шесть разновеликих площадок располагались по обе стороны узкого и длинного ответвления центрального коридора. Никаких сюрпризов нет. Как и охраны. Если что и удивляло в инстайте 212, так это беспечность техников в плане безопасности подъемных площадок. Не было никаких систем защиты: ни оружейных, ни блокирующих. Вероятно, техники были настолько уверены в собственной безопасности и неуязвимости, что просто не сочли нужным устанавливать дополнительные системы. Но что гораздо интереснее, так это насколько правы обитатели инстайта в такой своей убежденности? Безымянный отлично помнил нотки неуверенности в голосе Ви`ател, когда молодой техник говорил о своей способности взять под временный контроль схемы управления лифтами. И гнал прочь эти воспоминания!

Покончив с осмотром площадок, Александер направился обратно. До выхода в центральный коридор, пересекавший весь уровень, оставалось всего десяток шагов, когда позади, на миг осветив окружающее пространство и придав ему красок, вспыхнула радужная вспышка и раздался пронзительный, срывающийся на визг, голос Ноби:

— Я нашел его, нашел, нашел!..

Глава 15

Вверх

Взрослея, мы перестаем смотреть вверх, перестаем стремиться ввысь, и лишь к старости взор наш вновь обращается к небу, но уже иначе чем в юности.

«Кодекс 17», известный так же, как «Ночь ворона».

Безымянный резко остановился и повернул назад.

— Я нашел его, — бегающие глаза и затравленный вид бесёнка не на шутку встревожили человека.

— Суффо?

— Да, да, фассора, его… это, — Ноби взвизгнул и задрожал. — Он — совсем не он! Эта, это…

Назревала истерика, и было понятно, что на этот раз Ноби совсем не притворяется. Что-то здорово напугало беса. Напугало до одури, куда больше, чем все виденные до этого кошмары инстайта 212! И это не могло не настораживать. Но что бы там он ни увидел, Александеру нужна была информация, а потому он попросту схватил висящего в воздухе бесенка и несколько раз с силой встряхнул, по опыту зная, что нет лучшего способа привести приятеля в чувство. Помогло! Пусть и не сразу, но постепенно, стеклянящий взгляд ужас исчез из глаз, и его место заняло хоть и перепуганное, но вполне осмысленное выражение.

— Теперь говори, — добавив в голос стальные нотки, приказал человек.

— Угу-угу, — съежившись, пробормотал Ноби. — Он — голова!

Безымянный раздраженно пожал плечами.

— Я понимаю, что Суффо — «голова» инстайта. Но это ещё не повод…

— Нет, ничего ты не понимаешь! — вновь начиная паниковать, взвизгнул бесёнок. — Он не просто «голова»! Он — голова, и больше ничего! Совсем! Вообще!

— Что?.. — Безымянный не сразу нашелся, что сказать. Он никак не мог понять, о чем толкует приятель.

Ноби отчаянно затряс мордашкой, явно выведенный из себя глупостью «своего» человека

— Суффо — это голова. Маленькая такая, сморщенная голова, летающая по комнате. Она заключена в какой-то прозрачный шар со всякими такими гудящими штуками. А всего остального — нет! — надувшись и позабыв про страх, выдал Ноби, говоря медленно и раздельно, точно беседуя с ребенком.

Безымянный зажмурился, и несколько раз тряхнул головой.

— Ты что, пьян? — гневно спросил он, когда несколько отошел от накатившего волной раздражения.

— А ты — дурак! — окрысился в ответ бес. — Я его видел как тебя. Я сделал всё, как ты велел: ползал по вентиляции этажа, искал этого твоего фассора, вдруг услышал, как его позвали по имени, тут же пошел в ту сторону, откуда слышался голос. Я прятался за вентиляционной решеткой и видел, всё видел. Там была комната, большая комната, заставленная всякими такими штуками, — Ноби поискал подходящее определение, но так ничего и не нашел. — Ну-у, такими штуками, знаешь, как везде здесь: с проводками и разными кнопочками. Ещё там были здоровенные стеллажи, на которых эти штуки лежали и ещё шкафы, и стол! Здоровый такой стол, весь металлический. И там же был один техник в таком же смешном костюме, как у тебя, только техник был старым, он всё время что-то записывал и тыкал по каким-то кнопочкам. А рядом с ним… — бесёнок, резко прервался, и исчезнувшая было из голоса паника вновь вернулась. — Я видел его, видел…

— Ладно, успокойся, — человек примирительно поднял руку и сжал плечо бесенка. — Я тебе верю.

Безымянный врал и ничуть не стыдился своей лжи. Вероятно, бес действительно видел нечто весьма неординарное — возможно, какой-то технический инструмент или механизм, принятый им за фассора, но человек нимало не сомневался, что в силу своей ограниченности Ноби всё перепутал. Да это было и не важно. Куда важнее, что теперь он точно знает, где находится Суффо!

— Показывай, — лаконично потребовал он и отправился вслед за дрожащим от нервного напряжения и страха бесенком.

Пропетляв по коридорам, они вскоре вышли к небольшому тупичку в восточной части уровня — совсем неподалеку от лифтовых площадок, что было очень кстати! — и остановились возле обычных, ничем не примечательных дверей. Безымянный некоторое время молча разглядывал створы: никаких замков, кодовых панелей — ничего. Просто двери с деревянной ручкой безо всяких украшений и резьбы. Внешне он оставался совершенно бесстрастен — маска истинного кона — но внутри всё бурлило: неужели же скоро всё кончится?

Обернувшись к Ноби, Александер безмолвно указал на вход в помещение фассора и, подняв два пальца, вопросительно склонил голову. Бес понял не высказанный вслух вопрос и молча кивнул, дополнив жест маленькой пантомимой: шлепнув себя по макушке, он сложил вместе лапки и подпер ими щёчку. Теперь кивнул Безымянный и весело улыбнулся.

Значит, двое. В кабинете фассора находится всего два техника, включая самого Суффо. И один из них спит, скорее всего, сам фассор — не зря же Ноби шлёпнул себя по голове!

Отбросив сомнения и не колеблясь, Безымянный решительно шагнул вперед и отворил заветную дверь.

* * *

— Да-да? — техник повернулся и уставился сквозь толстые линзы очков на вошедшего мужчину. Помощник Суффо оказался «человеком» в возрасте, с морщинистым, по-крысиному узким лицом, с выступающей вперед челюстью. — Вы что-то хотели…

Он подслеповато сощурился, глядя на приближающегося Безымянного, видимо — по привычке, а может, из-за оптических недостатков очков. Александер, не отвечая, приближался всё ближе, на ходу протягивая технику планшет, реквизированный вместе с костюмом. Что именно содержалось в планшете, он не знал, да это и не имело значения. Старик, недовольно сморщившись, шагнул навстречу, одновременно протягивая руку, и в этот самый момент Безымянный почувствовал, что оказался достаточно близко для решительного действия.

Ненужный уже планшет полетел на пол, сопровождаемый раздраженно-удивленным взглядом техника, а человек стремительно скользнул вперед и нанес резкий удар ребром ладони в горло старика: главное — не дать тому вскрикнуть и поднять тревогу! Следующий удар пришелся в висок, он должен был окончательно вывести противника из «игры». Но этого не произошло: осторожничая, Безымянный вложил в удар куда меньше силы, чем требовалось, и его неприятель не лишился сознания, как задумывалось, он всего лишь упал на колени и зашелся в приглушенном, харкающем кашле, держась руками за горло. Выругавшись вполголоса, Безымянный обошел старика и, схватив с ближайшей полки увесистый металлический предмет неведомого назначения, приложился им по основанию черепа задыхающейся жертвы. В этот раз всё сработало именно так, как и задумывалось: техник бухнулся на пол и затих. Безымянный склонился над ним и, прикоснувшись к шее, проверил пульс, опасаясь: уж не прикончил ли он старика? К счастью, тихое, но уверенно постукивание крови подтверждало: противник просто потерял сознание.

Облегченно вздохнув, человек выпрямился и обежал взглядом комнату, выискивая что-нибудь, что можно использовать в качестве пут. Рядом с ним тихо урчал непонятного предназначения агрегат с открытой боковой панелью. Внутри устройства виднелись многочисленные мерцающие кристаллы, а чуть ближе к поверхности — толстые мотки проводов. Вынув и активировав мономолекуляр, Безымянный перерезал провода — установка, чихнув напоследок, задымилась и тут же заглохла — и принялся связывать ими бесчувственного противника. Покончив с этим занятием, Александер взял какую-то промасленную и остро пахнущую тряпку со стола и засунул старику в рот — кляп получился что надо!

Теперь нужно было найти Суффо.

Оглядевшись, Безымянный заприметил Ноби — бесенок, приложившись ухом к металлической двери огромного, отличавшегося ото всех других и размером, и формой шкафа, во что-то очень сосредоточенно вслушивался, так сосредоточенно, что даже не расслышал окрик своего человека. Заинтересовавшись, Александер приблизился к приятелю.

— Там! — заметив склонившегося к нему хозяина, одними губами прошептал Ноби.

— Суффо? — столь же тихо уточнил Безымянный.

Ноби коротко кивнул и отлетел прочь.

Наконец-то!

Отворив дверцу шкаф, Безымянный чуть не отпрянул, как до этого — Ноби. Всё оказалось в точности, как говорил бес! Сморщенная, абсолютно лысая человеческая голова, с тонкими, блеклыми чертами по-чиниански угловатого лица, заключенная в прозрачную, похожую на стеклянный шар, сферу. Остатки шеи крепились к небольшой, выступающей из днища сферы выпуклости, похожей на перевернутую чашку. Всё вместе, это создавало отвратительный образ-пародию на некий гастрономический аффридский изыск, — эти аффридцы вечно подавали к столу блюда, от которых любого нормального человека могло стошнить, как, к примеру, охлажденный мозг древесного ползуна, сырой мозг! — до того натуральный, что человека замутило от увиденного и ещё больше — от собственных, так некстати пришедших на ум кулинарных фантазий.

— Я же говорил тебе! — раздался над самым ухом встревоженный полушепот бесенка. — Одна голова. Сейчас ещё ничего — лежит себе и всё! А вот раньше, она туда-сюда летала и что-то всё время бубнила. Вот, видишь, — Ноби указал на небольшой, продолговаты, дискообразный предмет лежащий на полке по-соседству с головой. — Это раньше крепилось к сфере.

Безымянный осторожно осмотрел диск: он мало что понимал в таких вещах но, судя по слабому магнитному излучению воспринимаемому на самой грани осознания, это был миниатюрный генератор создающий магнитную подушку. Вероятно, именно с помощью этого аппарата фассор мог перемещаться в пространстве.

Человек покосился на приятеля. Ноби старательно делал вид, что ему всё равно, строил их себя бывалого и всё повидавшего беса, но Безымянный отчётливо видел: в глазах бесёнка застыл ужас. Даже порождение, привыкшее к кошмарам Бездны и ужасам Тартра, оказалось не готово к принятию тягостных откровений инстайта 212.

— Возвращайся домой, — участливо прошептал Александер. — Здесь тебе уже нечего делать. Дальше я справлюсь сам.

— Ты уверен? — с затаённой тревогой спросил бес.

— Полностью, — решительно кивнул человек. Куда решительнее, чем чувствовал. Но и подвергать Ноби дальнейшим испытаниям смысла не было. Тем более что скоро начнется самая «весёлая» часть представления. — И вот ещё: что бы ни происходило, не высовывайся из сплайса, пока я не позову. Ты понимаешь?

Ноби некоторое время разглядывал своего человека. Разглядывал так внимательно, что тому стало даже как-то не по себе. Ноби чувствовал, — да нет! — понимал прекрасно: Безымянный отсылает его в преддверии решительной схватки. В душе бесенка отчаянно боролись два чувства: отвага и трусость. Как того и следовало ожидать, после непродолжительной борьбы, отвага с позором капитулировала.

— Буду нужен — зови! — маленький проныра ободряюще потряс в воздухе сжатыми кулачками и стремительно растворился в сплайсе.

Человек улыбнулся. Одной головной болью меньше!

Теперь пришла пора разобраться и с другой.

— Эй, — Безымянный, чувствуя себя полным дураком, постучал кончиком пальца по верхушке сферы. — Просыпайся!

Голова некоторое время никак не реагировала. Александер уже было собрался вновь обратиться к спящему, но внезапно фассор Суффо «ожил». Приподнялись веки, явив свету прищуренный взгляд черных глаз, губы нервически дернулись… Безымянный невольно подался назад.

— Какого клятого гоблина? — голосок, прозвучавший из недр сферы, напоминал смесь мышиного писка и вопля разгневанного младенца, у которого отняли любимую игрушку. — Я же только что уснул! Если это не пожар, потоп или эпидемия — клянусь задницей и любимыми подштанниками на`Квайя, я пущу ваши протухшие кишки на корм Темным!

— Фассор?.. — Безымянный с трудом протолкнул одно-единственное слово сквозь вмиг пересохшую глотку. Всё же он так и не смог заставить себя до конца поверить, что подобное… «существо» может оказаться живым, более того — говорящим!

— Чего?! — всё так же яростно вещала голова. — Тебя что, в детстве роняли чаще, чем ловили? Какого ты уставился на меня, как храмовник на бабу? И где этот ленивый недоумок Чюйань? Он что, опять ушел жрать? Будь он трижды кастрирован, бычий выкормыш! Если б не его мозги, я давным-давно отправил бы его драить полы в энергетическом реакторе…

Фассор резко оборвал собственную тираду. Взгляд его, до того беспечно сновавший по комнате, резко остановился и сосредоточился на побеспокоившем его человеке.

— А ты кто такой? Я тебя почему-то не могу вспомнить, — в тоне существа проскользнули нотки начавшего просыпаться подозрения.

— Не можешь, потому что ты меня никогда не видел, — Безымянный насмешливо покачал головой. — И если бы ты не был таким пустомелей, понял бы, кто я, куда раньше.

— Ты кто же ты, Бездна поглоти твою душу, такой?! — гневно пропищал фассор Суффо. — Ты что, вор? Если ты вор, то ты самый тупой, невезучий и безумный вор из всех, что я видел, — маленькие глазки существа презрительно сузились, превратившись в едва различимые щелки. — Ты хоть понимаешь, где оказался?..

— Вполне, — Безымянный схватил сферу, заключавшую в себе голову фассора, и приподнял — несмотря на протестующий писк и проклятия последнего.

Чуть не уронив шар жизнеобеспечения — оказавшийся на удивление тяжелым и неудобным, — человек торопливо приблизился к столу и небрежно опустил его на заставленную всевозможными приборами непонятного предназначения столешницу — почти швырнул. Шар слегка подпрыгнул и завертелся под протестно-негодующий вой фассора, но человек этого даже не заметил, поглощенный решением куда как более насущной — нежели удобство Суффо — задачей.

— Какое оборудование тебе нужно для поддержания жизни? — раздраженно поглядывая сверху вниз на лысый череп существа, нетерпеливо поинтересовался Безымянный. Вот и ещё одна проблема! Мало того, что придется тащить этого… эту… ЭТО! Так ведь вдобавок совершенно очевидно, что без аппаратуры, поддерживающей подобие жизни, тот долго не протянет, и Ви`ател наверняка не обрадуется, если Безымянный доставит ему Суффо без этого оборудования. Совсем не обрадуется! Вот ведь новая напасть. Долбанные техники!..

— А с чего это я должен тебе помогать? — хитро прищурив глазки, пропищал Суффо, искоса поглядывая на человека. — Может, мне тебя ещё и к ближайшему выходу препроводить, да под звон фанфар с оркестром?

— Вот последнего точно не надо, — усмехнувшись, отозвался Безымянный. Хотя он и не показал этого ни мимикой, ни словами, но поведение фассора его весьма впечатлило. Оказаться похищенным без возможности выбраться — да чего там, просто сделать хоть что-нибудь! — самостоятельно, осознавать собственную зависимость от похитителя и всё же суметь сохранить не только мужество, но и чувство юмора — это дано не каждому. И всё же… — Но про оборудование ты мне всё-таки расскажешь.

— С чего бы это? — презрительно фыркнула голова.

Безымянный постарался придать своему лицу — хотя Суффо и не мог видеть его выражения — насколько возможно равнодушную мину и бесстрастным голосом произнес:

— Мне заплатили за твою доставку. Живого или мертвого, — небольшая ложь, но если она поможет расшевелить этого уродца, то почему бы и нет? — Так что тебе решать, в каком именно виде ты попадешь к своим новым хозяевам.

— Врешь, — фыркнула голова, — мертвый я ничего не стою. Тебе, дружочек, заплатили за меня живого, целого и невредимого. И я даже знаю кто этот идиот! Это ведь Сикуро, верно? Это он нанял тебя, недотепа? Можешь не отвечать, — фассор презрительно скривился и поджал губы, после чего вполголоса прошипел: — Надо было удавить ублюдка, когда он только начал свой Священный поход. Подлый, маленький, неблагодарный…

Безымянный перестал прислушиваться к гневной речи фассора, — фокус, который он давно освоил, благодаря непрестанному общению с Ноби, — сосредоточившись на изучении разнообразных предметов, заполнявших комнату: где-то среди всего этого хлама была компактная система долговременного жизнеобеспечения, Ви`ател рассказал ему, как она должна примерно выглядеть, — на всякий случай рассказал, так как была вероятность, что фассор перенес некоторые физические модификации, хотя о том насколько велики эти модификации, молодой Сикуро не мог даже помыслить — но, увы, ничего подобного Безымянный не сумел обнаружить — то ли юный техник что-то напутал, то ли Суффо и его люди значительным образом видоизменили систему… И ведь наверняка изменили! То, о чем говорил младший Сикуро, было рассчитано на обычных людей, для фассора наверняка требовалось нечто совсем иное! Имелся и ещё один вариант, но о нем человеку и вовсе не хотелось думать.

— Эй, ты, как там тебя?.. — фассор, яростно ворочая глазами в попытке разглядеть человека, но из-за неудачного положения, в котором находилась сфера жизнеобеспечения, все, что он мог рассмотреть, — столешница и небольшой кусочек комнаты.

— Решил вспомнить о правилах приличия? — не переставая изучать содержимое полок, поинтересовался Безымянный.

— Да засунь их себе… — Суффо выдал длиннющую тираду, касающуюся по большей части весьма неаппетитных деталей процессов человеческой жизнедеятельности.

— Мило, — усмехнувшись, прокомментировал Безымянный, решив, что такому замысловатому ругательству позавидует даже Ноби.

— Мыло оставь себе, — гаденько хихикнул Суффо, — оно тебе ещё пригодится!

Помолчав немного в ожидании, что похититель хоть как-то отреагирует на его вполне ясный намек, фассор снова хмыкнул и вновь повторил свой первоначальный вопрос:

— Так как тебя звать-то?

— Как хочешь, так и зови, — равнодушно бросил Безымянный повернувшись к фассору.

— А у тебя что, не только мозгов, но и имени нет? Или ты из этих, которых коны вышвырнули, будешь? Ага … — заметив гневный блеск в глазах человека, появившийся на последних словах, удовлетворённо пропищал Суффо, — значит, я прав! Ты бывший кон. Изменник, предатель да вдобавок ко всему ещё и дурак. Замечательная комбинация! Ох, ты ведь даже не представляешь, что тебя ждет, когда валентинианцы узнают, что ты натворил! Если ты не совсем идиот, вскрой себе брюхо прямо сейчас — всё меньше мучений! Потому как когда до тебя доберутся взыскующие…

Фассор принялся излагать, не скупясь на подробности, всевозможные кары и пытки которым, по его мнению, подвергнется Безымянный, попади он в руки своих бывших собратьев.

— Может, и так, — раздраженный как болтовней Суффо, так и собственными безрезультатными поисками системы жизнеобеспечения, отозвался человек некоторое время спустя. — Вот только твоя участь — да и всех техников! — если меня поймают, будет куда как хуже — Диктат Осуждения, насколько я помню, ещё никто не отменял.

— Ты так думаешь? — насмешливо перебил его Суффо. — Тогда ты ещё глупее, чем кажешься! Да моя голова стоит куда больше чем ты, безмозглый гремлин, способен вообразить! Она стоит больше, чем целая ваша Академия, набитая коровьими задницами ваятелей и криптографов! Она стоит…

— Ну да, она стоит, — ухмыльнувшись, заметил Безымянный. — Тем более что ничего другого у тебя всё равно не осталось.

Фассор от негодования зашипел! Но возразить ничего не смог и вынужденно заткнулся. Александер же решил воспользоваться образовавшейся паузой:

— Ладно, — он придал своему голосу максимум равнодушия. — Всё это хорошо и наша милая беседа весьма обогатила мой словарный запас, — Суффо фыркнул, — но у нас с тобой остались другие дела, помимо обсуждения твоей стоимости на вес. Не хочешь говорить, где эта долбаная система, — твоё дело. Мне безразлично. Наверху нас будет ждать мой наниматель: передам тебя ему, а дальше — разбирайтесь сами. В няньки я не нанимался. Сдохнешь в дороге — твои проблемы.

Суффо некоторое время напряженно молчал, рассеянно пробегая взглядом по стеллажам. Безымянный не торопил фассора, отчетливо понимая: тот анализирует ситуацию и решает для себя очень важный вопрос: рискнуть продолжить спор ил пойти на уступки. Он не сомневался, к какому именно выводу в конечном итоге придет это странное существо, оттого и молчал. Александер не был одаренным эмпатом или мнемоаналитиком, но, благодаря своей суматошной судьбе, нередко выкидывавшей всевозможные выкрутасы, приобрел некоторый опыт в чтении человеческих характеров — оттого он и был уверен: фассор выберет единственно правильный путь. И не ошибся!

— Там, — указав направление глазами, с явной неохотой пропищала голова.

Безымянный пошел в указанном направлении и остановился возле высокого стеллажа с глубокими полками, загроможденными всевозможным оборудованием.

— Шестая полка снизу, — фассора откровенно раздражало, что он вынужден помогать своему похитителю, но и выхода особого у него не было. — Плоская, похожая на миску, металлическая подставка с выемкой в центре… да, эта самая.

Последние слова он произнес, когда Александер прикоснулся к упомянутой «миске». Человек удовлетворенно хмыкнул и потянул на себя систему поддержания жизни… Руки резко ушли вниз, не выдержав веса и лишь собрав все силы воедино, Александер смог дотащить проклятущую штуковину до стола с фассором.

— Ты, наверное, издеваешься, — глотая воздух широко раскрытым ртом, просипел он, опустив махину на столешницу.

— А ты что, думал, что вся жизнь — вечеринка в борделе? — хмыкнул фассор. — Тебе ещё повезло, знаешь ли! СиНекс 26 — последняя разработка, самая новая и компактная, все остальные были куда как больше и…

Дальше последовала длиннющая тирада, в которой фассор приводил сравнительные характеристики всех прочих агрегатов, поддерживавших в нем жизнь ранее. Из всего этого нескончаемого нудного трепа Безымянный понял только одно: ему очень повезло.

Что ж, в этом фассор был прав точно: ему везло. Александер отчетливо понимал, что всё произошедшее с ним до этой минуты было результатом не его старания, а всего лишь удачей. Он проник, а затем нашел способ спуститься в самый низ сверхохраняемого и защищенного комплекса. Он нашел свою цель, смог безо всякого труда её выкрасть, и теперь всё, что осталось — выбраться наружу. Мелочи, право слово!

Запихнув отчаянно верещавшего фассора в объёмную сумку, обнаруженную на одном из стеллажей, Безымянный положил её на нижнюю полку запримеченной ранее тележки, очень походившей своим внешним видом на те, что он видел в медицинских лабораториях. Обложив сумку со всех сторон подвернувшимся под руку оборудованием и накинув сверху несколько рулонов какой-то белой ткани — дабы придать всей конструкции устойчивость, а заодно хоть чуть-чуть заглушить отчаянные вопли фассора — он подкатил тележку поближе к столу и, кряхтя и отдуваясь, переставил систему жизнеобеспечения на верхнюю полку.

Проверив — скорее в силу привычки, чем необходимости — надежно ли связан уже пришедший в себя старик-техник и убедившись, что по крайней мере в ближайшем будущем он не создаст проблем, Александер взялся за поручни каталки и направился прочь из лаборатории Суффо. Мысленно он взывал ко всем предкам, прося помочь как можно скорее оказаться в лифте и покончить со всем этим абсурдным «приключением».

Снаружи лаборатории оказалось совершенно безлюдно, так же как и на пути сюда. Всё ж таки наверху царило раннее утро, а сон был необходим даже техникам. Безымянный облегченно вздохнул и покатил свой бесценный груз вдоль по коридору. Двигался человек намеренно не спеша, притормаживая на поворотах и время от времени делая короткие остановки: кто знает, а вдруг случай столкнет его с техником-полуночником или одним из измененных? Но никаких неприятных встреч не произошло. Александер беспрепятственно докатил тележку до конца коридора, свернул в левое ответвление и через некоторое время оказался на пороге узкой галереи, где он совсем недавно разговаривал с перепуганным бесенком.

Теперь ему предстояло сделать выбор, какой именно лифт предпочесть. Он не понимал особой разницы между шестью подъемниками, каждый из которых наверняка чем-то да отличался от соседей, — но вот чем, поди разбери! Положившись скорее на удачу, чем на какой-то расчет, он докатил тележку до последней в ряду комнаты с транспортерами и вошел внутрь.

Закрыв за собой двери и разбив для надежности панель управления, он потянулся к коммуникатору на левом предплечье и с заметной внутренней дрожью нажал на кнопку связи. Ответ последовал незамедлительно, словно молодой Сикуро только и делал все прошедшие дни, что ждал ежесекундно этого вызова. А впрочем, так ведь и было в действительности.

— Дело сделано? — первые слова Ви`атела глухо прозвучали в замкнутом помещении площадки.

— Да, спасибо, я в полном порядке. Нет, чувствую себя вполне хорошо, питаюсь и высыпаюсь регулярно, — Бездна знает почему, но Безымянный решил сострить именно в этот напряженный и опаснейший момент. — А как ты?

— Очень остроумно, лейн Александер, — сухо отозвался техник после непродолжительной паузы. — А главное — очень вовремя! Я рад, что ваше чувство юмора осталось при вас.

— Извини, — человек почувствовал себя на редкость глупо. — Дело сделано. Можешь вытаскивать нас, — он сделал ударение на последнем слове.

— Минутку, — незамедлительно ответил тот, после чего коммуникатор отключился.

Вероятно, молодой техник сосредоточил всё своё внимание на системе обнаружения. Но тишина продлилась и впрямь недолго:

— Вы удивили меня, лейн Александер, — в привычном, монотонно-бесстрастном голосе молодого техника проскользнуло нечто очень походившее на веселье.

— Чем же? — недружелюбно и резко поинтересовался человек. Вот только игры в загадки сейчас и недоставало!

— Своим выбором пути отхода, — Ви`ател помолчал, ожидая реакции собеседника, но, так как её не последовало, продолжил: — Выбранный вами подъёмник не является лифтом — это грузовой транспортер — крайне медлительный и…

Безымянный неслышно выругался! Он так и знал, что в самом конце удача не упустит шанса показать ему свой фигуристый зад! Ну почему, почему во имя всех предков он избрал именно этот, будь он трижды неладен, путь? Ведь совсем рядом имелась ещё одна лифтовая площадка, да и дальше по коридору они были! Нет, ему обязательно нужно было сунуть свою голову…

— …но есть и плюсы, — перебил внутренние метания Александера монолог Ви`атела. — Этот подъемник, несмотря на все недостатки, имеет одно очень существенное достоинство.

— Какое же? — севшим от напряжения голосом поинтересовался человек.

— Он полностью автономен, — весьма удовлетворенно заявил техник. — Иными словами, после перехвата управления я смогу контролировать его достаточно долго. А ещё он рассчитан на обслуживание именно нижних этажей комплекса и имеет всего шесть точек выхода. Причем вы находится в крайней верхней точке — все остальные гораздо ниже, — так что у вас не будет никаких проблем во время подъема…

Что-то насторожило Безымянного в последних словах.

— Полагаю, — весьма осторожно поинтересовался он, — есть и не столь хорошие новости?

— Есть… — раздавшийся после продолжительного молчания ответ молодого техника прозвучал весьма сухо. — И очень плохие. Лифт находится на нижнем этаже комплекса, и пройдет не меньше пяти-шести минут, прежде чем я сумею переключить на себя управление и, по меньшей мере, столько же — пока он поднимется на ваш уровень. Вы столько продержитесь?

— Думаю да, — Безымянный оглянулся на дверь, перевел взгляд обратно на провал шахты и кивнул, будто бы собеседник мог его видеть. — Да, — уже более уверенно произнес он.

— Хорошо, до встречи наверху, — лаконично ответил Ви`ател и прервал связь, сосредоточившись, по всей вероятности, на решении своих задач.

Человек тем временем отошел к стене — подальше от дверей — и сосредоточил внимание на сигналах, выдаваемых «Следящим». Некоторое время амулет «молчал», а затем… Взрыв энергии, воспоследовавший за «молчанием» амулета, ошеломил Безымянного! Создавалось впечатление, что все, сколько их ни на есть в инстайте, техники бросились в погоню. Энергоинформационная матрица древнего медальона буквально сотрясалась от переполнявших её информационных потоков: будучи не в силах выделить в общей вакханалии отдельные сигналы, «Следящий» вываливал в разум своего хозяина весь массив данных скопом, но и сам Безымянный мало что понял из обрушившегося на него сумбура. Единственное, что было вполне очевидным, техники, наконец-то вычислили присутствие нарушителя!

И теперь начнется охота!

Словно в подтверждение вывода, в отдалении — сперва негромко, но быстро набирая мощь, — раздался протяжно-заунывный вой тревожной сигнализации.

Наплевав на осторожность — какая уж тут ко всем демонам Бездны осторожность! — Безымянный погрузился в Агронивайс и с лихорадочной быстротой принялся выискивать необходимые ему потоки Силы. Обнаружив искомый, он тут же вплетал его в информационную структуру вытащенной из глубин памяти матрицы и принимался выискивать следующий. Он плел «Ко`вра-те» — не самую распространенную и известную форму, чьей единственной целью было перенаправить низкоматериальные потоки энергии, точнее попросту развернуть их и отослать в обратную сторону. Ко`вра-те не являлось атакующим плетеньем в полном смысле этого слова, но и защитным его назвать было нельзя — Александер помнил собственное потрясение, когда впервые столкнулся с результатом действия Ко`вра-те.

Это случилось при осаде Доро.

Он находился на южной стене, совсем неподалеку от того места, где случился прорыв, и порождения, точно приливная волна хлынули на улочки города. Их с Вархидом людским потоком унесло от стены, с ещё несколькими защитниками города они забаррикадировались в каком-то доме — Безымянный так и не узнал, что это был за дом и кому он принадлежал. Они отбили несколько первых атак, потом дверь треснула, порождения ворвались внутрь, кого-то из защитников убило, кто-то был оттеснен в другие комнаты, Александр же в паре с Вархидом оказался зажат у лестницы на второй этаж. Там-то всё и произошло. Старый следопыт перебрался через перила, оказавшись за спиной молодого кона, — и Безымянный почувствовал дрожь Агронивайса только потому, что все его чувства были напряжены до предела схваткой — а затем неведомое ему плетенье встало стеной между ним и прибывающими порождениями, а вслед за стеной всё пространство перед лестницей обволокло какое-то странное, ни на что не похожее облако, разглядеть которое мог лишь одаренный. Эта облако, как объяснил ему впоследствии Вархид, и было плетеньем Ко`вра-те. Беснующиеся порождения, натыкаясь на невидимую преграду, приходили в ещё большую ярость — их вопли и завывания становились всё громогласнее! Видимо, на эти-то вопли в дом и заглянул один из младших филидов, решивший, вероятно, проверить, с чего это его «детки» так расшумелись. Разобравшись в происходящем и ощутив стену, он сотворил «молот» и обрушил его на невидимую преграду… То, что осталось от филида и его подопечных, после того как «молот», развернувшись, обрушил всю свою мощь на собственного творца, — нельзя было назвать даже останками!

Безымянный встряхнулся. Последние энергетические элементы встали на уготованные им места формы. Завершенное плетение мягко перешло в реальный мир и, повинуясь воле создателя, впиталось в дверь, опутав её — для тех, кто способен видеть, — мягким золотисто-оранжевым туманным покровом. Незнакомый с особенностями Ко`вра-те плетельщик (а таковых, как надеялся Александер, среди техников не окажется) почти наверняка посчитает это проявление Единства всего лишь преградой — барьером, призванным остановить атакующих, задержать. Правда обнаружится позднее — если останутся те, кто сможет её обнаружить.

Но Безымянный не собирался ограничиваться созданным плетеньем, хотя образование формы и отняло у него немало сил — он был слабым плетельщиком и даже такая относительно простая вещь, отнимала чуть ли не все! — но он не мог остановиться, не мог позволить себе отдохнуть. У Ко`вра-те, к сожалению, был один, но очень существенный недостаток: она реагировала на любое воздействие, — будучи неспособной накапливать мощь удара, — и тут же возвращала его. Безымянному же нужен был долговременный эффект, потому он, сразу же после установления плетения, вновь погрузился в Ми`Ру. «Чиаман» — эта форма, в отличие от Ко`вра-те была хорошо известна. Разработанная в незапамятные времена, она являлась одним из самых распространенных «резервуаров» — плетений, предназначенных для накопления поступающей извне, не узконаправленной энергии. Не имея собственной «точки выброса», Чиаман чаще всего привязывался к другому плетению и служил ему в качестве внешнего источника энергетической подпитки — в данном случае, для Ко`вра-те. Когда техники попытаются проникнуть внутрь лифтовой площадки, они наверняка используют не только физическую силу но и оружие, энергия от воздействия поступит в Чиаман. Переполнившись, резервуар отдаст всю накопленную «силу» Ко`вра-те — и тогда… Вихрь разрушения, сметающий всё на своём пути, пронесется по коридору, покупая для своего творца время.

Плетение Чиаман, перейдя в реальность, точно рыба-прилипала, соединилось с мощнейшим полем Ко`вра-те, полностью растворив собственный тонкоматериальный фон в вибрациях более мощного плетения так, что теперь только очень опытный плетельщик сможет вычленить в энергетической какофонии пространства тонкие вибрации «резервуара».

Теперь оставалось подождать действий противника.

Отойдя ещё дальше от двери, человек, чтоб хоть немного отвлечь себя от грядущего, принялся бесцельно осматриваться по сторонам. Вскоре его взгляд остановился на достаточно крупном предмете, стоявшем в углу комнаты: полностью скрытый куском плотной ткани, очень сильно смахивавшей на чехол, этот предмет своими полускрытыми формами пробуждал в нем какие-то смутные догадки. Приблизившись, Безымянный осторожно приподнял край чехла и… от удивления он даже присвистнул. Стинер! Полностью стащив покрывавший мнемосимб чехол, Александер с изумлением, граничащим с недоверием, принялся обозревать этот милый сердцу любого чтеца аппарат. Конструкция стинера техников была очень необычной: вместо округлых мягких линий — хищная грация острых углов и многоугольников; защитный прозрачный купол, крепившийся на парных закруглённых направляющих, — отсутствовал совершенно, уступив место не особо высокому, но достаточно мощному силовому экрану, защищающему пилота лишь спереди; тяжёлые плазменные излучатели исчезли — теперь по обоим бокам крепились счетверенные пульсары, чьи значительно удлиненные стволы явно говорили о существенно увеличенной боевой мощи. Кроме пульсаров Безымянный заметил силовой обод, венчающий дуло световой пушки, установленной на передней панели корпуса прямо перед защитным энергетическим барьером, и прямо под ним — широкий раструб гравитационно-волнового генератора способного выпускать разрушительные волны энергии. Да, этот стинер явно был куда лучше подготовлен к боевым операциям, чем стандартные «гонщики» Конфедерации! Изменился и сам дизайн стинера: от шарообразной формы прототипа не осталось ничего! Вытянутый в длину, походящий на стрелу или дротик, с многократно усиленными задними — скоростными и парными боковыми — маневровыми двигателями и улучшенной антигравитационной подушкой, позволяющей не только парить над землей, но и взлетать на достаточно значительную высоту, — стинер техников превосходил все, что когда-либо доводилось видеть Безымянному.

Единственное, что осталось неизменным, — управляющие панели и рулевая дуга. Они были теми же самыми, что и на «гонщиках», только вот располагались они теперь в несколько ином порядке, что было вполне понятно, учитывая модификации корпуса. Но никакой особой критичности в изменениях не было: опытный пилот — а Безымянный был очень опытным пилотом — легко разберется в этих модификациях и приспособится к ним. Да и парные мнемонические каналы подключения — тонкие, похожие на паутину волокна, переплетенные в подобие «косы», с коротенькими иглами и захватами на концах, — оставались прежними: они выходили из спинки кресла пилота.

Руки Александера сами собой потянулись к рулевой дуге стинера, но в этот самый момент из-за закрытой двери послышался какой-то странный гул, явно не естественной природы, и Безымянный вынужденно отвлекся от созерцания столь милого его сердцу «гонщика». А гул всё нарастал и нарастал, постепенно к нему стал примешиваться отвратительный скребущий звук — словно металл по стеклу, — и отдаленный шум голосов, приглушенных дальностью и дверью. Александер, уже переставший обращать внимание на истеричные судороги «Следящего», вновь сознательно подключился к амулету. Всё было именно так, как он и ожидал: коридор за дверью был заполнен до отказа — судя по состоянию амулета, там собралось не меньше сотни техников. Сколько среди всего этого скопища было измененных — он не мог даже переставить.

Да, события развивались именно так, как он и предполагал, только вот почему техники никак не начнут штурм, почему медлят — этого он понять не мог. Неужели они раскусили его задумку, обнаружили Ко`вра-те? В принципе — это было возможно. Как и любое проявление Единства, плетенье оставляло след, и в реальности его мог почувствовать даже самый слабый одаренный, но вот разобраться что к чему был способен только посвященный, тот — кто уже знает плетенье. Других способов, насколько было известно Безымянному, не существовало. Так неужели же среди техников обнаружился именно такой специалист? И если так, если посвящённый действительно находится по ту сторону запечатанных дверей, сможет ли он развеять Ко`вра-те? Александер не знал ответа на этот вопрос, он вообще никогда не интересовался особо вопросами тонкоматериального взаимодействия, знал только, что большинство плетений можно развоплотить или изменить. Большинство, но не все.

Оставалось выяснить смогут ли техники сделать нечто подобное? Вновь сосредоточившись на амулете, человек с изумлением, перешедшим в раздражение, отметил, что после некоторой заминки техники покинули коридор перед дверьми — «жизни» за ними не ощущалось. Он понимал, что они скорее всего просто освободили место для своих подручных, и, следовательно, атака начнется в любое мгновение.

Первый удар по металлу двери последовал, прежде чем Безымянный довёл мысль до конца. Тихий удар, что было удивительно, почти нежный. Вероятно, это был пробный, рассчитанный на деактивацию возможных ловушек удар. Вскоре посыпались другие, куда более «увесистые». Дверь держалась. Вернее — она вообще никак не реагировала на попытки существ снаружи прорваться. Не было ни дрожи, ни сотрясений — ничего. А это означало, что Чиаман работает в полную мощность, поглощая энергию. Грохот наполнил помещение: бух-бух-бух — словно ополоумевшие кузнецы взялись за молоты.

Внезапно удары прекратились, последовала долгая пауза, а затем Александер ощутил буквально всей кожей пробуждение могучей энергетической волны, сопровождаемой приглушенным гулом какого-то механического происхождения.

Дверь, дико заскрипев, выгнулась, но не в сторону лифтовой площадки, а, наоборот — в коридор. Этого не могло случиться, все законы реальности протестовали против подобного, и, тем не менее, это происходило. Взвизгнула дверная коробка, выворачиваемая вместе с дверью неведомой силой, во все стороны полетела мелкая каменная крошка. Утробный гул ворвался теперь и на площадку, больно ударив по барабанным перепонкам. Вместе с шумом по лицу оторопевшего человека мазнуло дуновение ветра — ветра, которого не могло существовать в принципе!

«Да что же они там творят, эти безумцы?» Безымянный с надеждой оглянулся назад, но лепестки мембраны, прикрывавшие провал шахты, оставались недвижимы.

Он снова перевел взгляд на дверь. И вовремя! Долго сдерживаемое напряжение прорвалось! Безымянный так и не узнал, что послужило причиной прорыва пресловутой «плотины». То ли информационная матрица Ко`вра-те получила достаточный заряд отрицательной энергии от Чиаман, то ли техники, устав от долгой возни своих подручных, применили какое-то своё неизвестное оружие, а может, случилось что-то ещё, но, как бы то ни было, в тот самый момент, когда он вновь сосредоточился на остатках искореженной двери, плетенье сработало. Вспыхнул ослепительный, ядовито-оранжевый свет, двери вместе с рамой просто исчезли. На краткий миг человек ощутил отголосок чудовищно возросшего давления, исходивший из коридора, послышался мерзкий, ни на что не похожий треск разрываемой плоти, громыхнул короткий но яростный взрыв и… и всё кончилось.

Вся яростная вакханалия разрушения длилась не более пары секунд и закончилась так же внезапно, как и началась.

Осторожно выглянув в развороченный взрывом коридор, наполненный клубами удушливого дыма и тучами пыли, Безымянный заметил глубокие рваные борозды на полу и стенах — следы пронесшейся, точно бронебойный дротик пульсара, двери. Тут и там валялись обезображенные до неузнаваемости кусочки плоти, рядом с разрушенным дверным проёмом лежала вырванная вместе с плечевым суставом рука, с неведомо каким чудом уцелевшим, бронированным щитком на предплечье. Вот только крови почти не было… Всё пространство длинного коридора было усеяно ошметками плоти и металла, повсюду виднелись лужицы той странной, белёсой с голубоватым отливом жидкости, смердящей аммиаком и сероводородом, той, что он видел в операционной, но крови не было! Измененные… Безымянный мысленно поморщился: а чего, собственно, он ожидал? С самого начала стало очевидно, что сперва техники пошлют против него своих ручных зверушек, а сами останутся на безопасном расстоянии и будут дёргать за ниточки. Жаль… Человек искренне сожалел, что под удар Ко`вра-те не попался один-другой техник!

Совершенно внезапно ожил коммуникатор:

— Лейн Александер? Вы слышите меня?.. — голос Ви`атела чуть дрожал, но особой нервозности в тоне Безымянный не отметил. И это было хорошо — не хватало только паники у его невидимого напарника! — Что происходит? Что вы сделали? Коммуникационные сети клана буквально сошли с ума, происходит что-то очень…

— Где проклятый лифт?! — проорал Безымянный, даже не подумав отвечать на вопросы Ви`атела: вот уж сейчас точно не до того!

— Лифт?.. — непонятно почему, но удивление техника вызвало в человеке вспышку яростного веселья, как у приговорённого, которому сообщили, что палач заболел и не сможет исполнить свой долг сегодня. — Ах да, лифт! Он сейчас как раз должен подойти к вашему уровню, подготовьтесь и начина…

Александер выключил коммуникатор и принялся лихорадочно соображать: с одной стороны, всё что от него требуется — подобрать сумку с фассором, сесть на подъёмник и предоставить заботу об остальном — Ви`ателу, но вот с другой стороны… Не то чтобы Безымянный не доверял остававшемуся снаружи напарнику — в конце концов клан Ви`атела куда как заинтересован в удачном завершении операции, но только вот не всё и не всегда зависит от чьего-то желания, и Безымянный не был полностью уверен, что его напарник сможет справиться со своей частью работы. Нужно было подстраховаться.

Позади человека с механическим негромким скрипом разошлись лепестки мембраны, закрывавшие провал лифтовой шахты. Одновременно с этим по краям образовавшейся каверны выступили шестнадцать расположенных на равном удалении друг от друга металлических стержней, высотой по пояс стоящему человеку, один из них — единственный, что слегка отличался от остальных и был чуть повыше и пошире, заискрился, венчавший его набалдашник вспыхнул на миг малиновым светом, а затем от него в обе стороны протянулись мерцающие линии силового поля. Перебегая от столба к столбу, они выстраивали энергетическую защитную стену, ограждавшую провал, из недр которого неторопливо поднималась платформа лифта.

Против воли Безымянный на один краткий миг пожелал, наплевав на здравый смысл, просто вскочить в лифт и сбежать отсюда, прихватив, разумеется, Суффо, а дальше — будь что будет! Но этот миг быстро прошел, раздавленный волей и пониманием ситуации: не всё ещё сделано, рано уходить.

Слившись с Ми`Ру, человек — несмотря на усталость разума превышавшую все допустимые приделы — принялся с лихорадочной поспешностью заполнять энергией формы «Дет`траа» — простейшие и самые лёгкие в исполнении ловушки, способные, несмотря на всю свою примитивность, нанести весьма чувствительный урон сконцентрированным тепловым лучом по любой цели в радиусе дюжины метров. Дет`траа были не особенно мощны, их убойной силы было явно недостаточно, дабы остановить техников. Но у них имелось несколько преимуществ, по сравнению с множеством других плетений замедленного действия: их можно легко создать — всего два энергетических потока на форму; они плелись очень быстро, а главное — сама структура их формы, текучая и меняющаяся постоянно, словно вода в ручье, создавалась в расчете на обнаружение. Иными словами, Дет`траа творились, дабы быть обнаруженными! Ловушки-обманки — так зачастую называли Дет`траа, — ведь по сути, единственное их назначением — отвлечь внимание преследователя, замедлить его.

Раскидав по коридору с десяток ловушек, Безымянный вернулся в комнату и увидел, что долгожданный лифт наконец-то появился. Светящийся барьер исчез, освободив доступ к круглому диску платформы. Не теряя времени, Безымянный бросился к каталке с драгоценным грузом.

Уже вкатив тележку с Суффо на площадку и приготовившись связаться с Ви`ателом, Александер внезапно передумал. Тот же самый импульс вдохновения, что толкнул его на похищение техника на двадцать третьем уровне — целую вечность назад, вновь пробудился и заставил в мгновение ока пересмотреть план отхода. Оттолкнув тележку к краю платформы, Безымянный вышел из мерцающего круга транспортера и направился к «гонщику».

Пятнадцать лет прошло, с тех пор как он последний раз использовал стинер, Безымянный знал, что не сможет выжать из него даже части подлинной мощности машины — не сможет, пока его подсознание не адаптируется под пространственные «ощущения» машины, а для этого нужно время. Но даже без «мнемонической связи» стинер окажется куда лучшим средством передвижения, чем никс Ви`атела — более привычным, уж точно.

Забравшись на сиденье, Безымянный обежал взглядом панель управления и, убедившись, что основная масса кнопок расположена в привычном порядке — за исключением оружейных, они были сдвинуты влево и образовывали отдельную группу, — уверенно, почти автоматически активировал гонщик.

Антигравитационные двигатели, тихо урча, подняли стинер на небольшую высоту, создав под днищем невидимую глазом «подушку». Не решаясь подключить мнемоническое управление, Александер пробежался пальцами по кнопкам и перевел весь контроль на рулевую дугу. Мягко потянув руль на себя, он отлетел на несколько метров назад и, чуть сместив положение дуги влево, отлетел вбок, оказавшись точно напротив лифтовой платформы.

Снова плавное, почти незаметное движение руками — и гонщик аккуратно переместился на площадку, едва-едва не задев тележку с фассором — непростительная неаккуратность! Безымянный чуть слышно выругался и спрыгнул на пол, предварительно отключив маневровые двигатели. Да, всё ж таки пятнадцать лет — срок не маленький! Раньше он никогда не допустил бы такой оплошности, раньше он чувствовал, осознавал стинер, как часть себя, часть собственного тела, и управлял им с невероятной лёгкостью. Он даже числился среди лучших гонщиков — и не только академии! Это было давно. Проверив сумки и убедившись, что с фассором всё в порядке — по крайней мере, накал ярости и изощренных ругательств ничуть не ослабел! — он поднял сумку и прикрепил её к задней боковой части корпуса гонщика.

— Лейн Александер? — голос Ви`атела источал отчетливые нотки нервозности. — Вы в порядке?

— Да, — Безымянный на миг оторвался от работы и подключился к коммуникатору. — Можете поднимать…

Он не успел договорить. Платформа медленно и бесшумно скользнула вверх, унося человека прочь из инстайта.

* * *

Подъем занял немало времени, и каждый миг этого затянувшегося полета в кромешной тьме походил на пытку водой, когда капля, раз за разом срываясь с кончика крана, подобием молота бьет по оголённым нервам. Только вместо воды были усталость, опустошенность и мысли, собственные безрадостные и отвратительные мысли, пробивавшиеся сквозь щит дисциплины и тщетных самоувещеваний. «Всё будет хорошо, — беспрестанно, твердил себя Безымянный. — Техники, а Ви`ател — в особенности! — кровно заинтересованы в моём возвращении. Всё будет хорошо, хорошо…» Но другой голос, голос, прячущийся в самой глубине, там, куда не достаёт свет воли, шептал другое: «Ничего не будет хорошо! — твердил он с бесстрастной монотонностью падающей воды. — Ничего. Не с тобой. Не сейчас. Не здесь…»

Он так сильно, так глубоко погрузился в этот нелепый и изначально пустой спор с самим собой, что совершенно упустил момент выхода наружу.

Солнечный свет обрушился сразу со всех сторон. Безымянный не был готов к этому, не был, да и не смог бы подготовиться. Он знал об ухищрениях, способных приглушить боль и шок от внезапно-яростного света. Ещё в Тартре он свёл знакомство с одним из «серых» и тот, в свойственной этому народу манере, — беспрестанное брюзжание, жалобы и стенания — много поведал падшему кону об особенностях жизни во тьме. Но всё это вылетело у человека из памяти — Бездной благословленный подъём выпил из души и разума воспоминания точно так же, как «серый» выпивал бочонок пива — стремительно и досуха!

— Быстрее, лейн Александер, быстрее ради всей мудрости мира! — Безымянный невидяще завертел головой — бесполезно! Всего лишь игра теней и бликов света. — Слезайте скорее с этого… — молодой техник аж зашипел, — отвратительного агрегата! Нам нужно уходить как можно скорее!

— Вот ещё! — человек отчаянно моргал, пытаясь вернуть зрение. — Это ты давай быстрее. Садись сзади и поехали…

— Идиот! — впервые за всё время знакомства Безымянный расслышал в голосе Ви`ател нотки откровенной паники. — Ты тупой идиот! — а ещё это был первый раз, когда техник обратился к нему на «ты». — Мы не можем использовать оборудование Суффо! На нем наверняка есть сигнализационный маяк. Если мы немедленно не избавимся от этой штуковины, нас обязательно обнаружат и выследят!

Безымянный сумел таки проморгаться и теперь смотрел в лицо своему нанимателю — презабавное выходило зрелище! Бледный от природы, техник от переполнявших его эмоций покраснел, как вареный краб, что в сочетании с рыжими волосами и круглым лицом смотрелось на редкость комично — так обычно выглядят цирковые клоуны, только огромного синего носа не хватало. Человек не удержался и рассмеялся во весь голос.

Техник вновь гневно зашипел и принялся что-то настойчиво говорить — Александер не обращал внимания, не слушал.

— Сейчас не время спорить, — утерев слезящиеся — наполовину от смеха, наполовину от света — глаза, он похлопал по заднему сиденью стинера. — Залезай, поговорим в дороге.

Глава 16

Сошедшиеся пути

Случайность — не что иное, как попытка ущербного разума оправдать собственную скудость.

Верховный Патриарх Сайалус Оноре де Данимар-Грегори. Из «Истактос ресиптанис».

Новенькие, сформированные по его личным меркам тяжелые доспехи матово поблескивали на солнце. Вернее, тускло серебрились только наплечники — для того, собственно, они и создавались: человека, отдающего приказы, сразу должно быть видно! Массивные, отлитые из облегченного титана, с платиновым напылением, они блекло светились, отбрасывая мириады солнечных зайчиков. Корпусные элементы и пластины экзоброни не сверкали: тёмное покрытие из алмазной паутины, адаптировавшееся к окружающим краскам, в данный момент отливало болотной зеленью — под цвет листьев карликовых, неприглядных деревьев, окружавших его, точно хоровод ярмарочных уродцев. Тяжелый и безобразный, как морда фантастической твари — из тех, о которых шепотом рассказывают родители своим непослушным чадам перед сном, — шлем, привычно прижат подмышкой левой руки. Массивные сапоги, на высокой, прошитой титановой нитью подошве, плотно облегают ноги, доходя до середины икр, и там сливаются в нанитовой сцепке с бронекостюмом.

Холодный взгляд кона обегает окрестности — уродство! Гребаное уродство: хуже, чем в Тартре; хуже, чем в Ванриамском запустенье, где он начинал службу; хуже… Хуже, чем он вообще когда-либо видел! Впереди, присев на корточки и прижав ладони к шлему, скорчился чтец, помимо основных своих обязанностей разведчика выполняющий также функции штатного «слухача». На чтеце красуется облегченная версия боевых доспехов и ещё более уродливый, чем у него самого, — шлем, заостренный к подбородку. Вот разведчик кивает, словно соглашается с кем-то, и поворачивает голову:

— Есть, сержант, — голос из-под шлема звучит глухо и неразборчиво, но большего и не требуется. И так понятно, что хочет ему сообщить… Как же его? Как?.. Ах ты ж дьяволы и бесы! Забыл. Опять забыл! — Наши на местах. Пока всё тихо. Спрашивают: когда приступать?

— Передай: пусть ждут, — его собственный голос звучит не менее глухо, чем у разведчика. Долбаная работа! Развернувшись, конфедерат, направился к небольшому холмику, виднеющемуся в отдалении, за которым располагался «штаб». О Бездна… Разве он об этом мечтал, учась в академии? Разве ЭТО заслужил после стольких лет на границе? Если б только он мог представить, ЧЕМ придется заниматься, получив долгожданное повышение — никогда не согласился бы на него… «Врешь, братец! Врешь самому себе! Ты бы согласился, согласился как миленький, даже если б знал, что придется каждый день вылизывать задницы «ба-альших начальников», резать младенцев и есть их ещё сырыми. Согласился, никуда не делся бы… — В Бездну! — А вот и «ба-альшие люди», чтоб их…»

Сержант Дани Павилос лэйн Соломон — выполняющий обязанности по надзору за личным составом специальной тактической ладони «Грифон» и являющийся одним из двух заместителей гроссмейстера Гермагена де Вард-Тиморениса (называемого подчиненными за глаза просто и незамысловато — «Сволочь»), остановился в нескольких шагах от своего начальника и с почтительным видом стал дожидаться, когда его шеф закончит доходчиво объяснять хмурому и насупившемуся стражу, какой тот осел и почему именно, его предками были бараны, козлы и (отчего-то) навозные мухи. В этот раз испытать всю необоримую силу «очарования» гроссмейстера Тиморениса выпало Локасу Самарту — Дани ещё не успел как следует познакомиться с этим парнем, впрочем, как и с остальными бойцами ладони (тем паче что в этой «ладони» было не пятьдесят человек как обычно, а без малого четыре сотни — и это не считая чтецов, плетельщиков, ваятелей и даже одного криптографа! — общая же численность сводного отряда, именующегося «ладонь Грифона», превышала шесть сотен человек). Но он успел понять, что Локас очень сильно напоминает ему Крага Оуэлса — бойца его прежней ладони, переведенного куда-то на южные рубежи как раз перед той проклятой «зачисткой» в Тартре: те же черты характера — упрямство, беззаветная храбрость, честность… В общем, Локас был не самым удобным подчиненным для любого начальника, привыкшего взирать на своих людей, как на рабочий скот — а именно таким начальником и был де Вард-Тиморенис. Оттого-то Самарт оказался в числе особых «любимчиков» Гермагена, и редкий день обходился без того, чтобы гроссмейстер не нашел очередного повода дать своему подчиненному это почувствовать.

Дани не прислушивался к гневной речи Гермагена и даже не пытался понять, чем вызвано его неудовольствие на этот раз: видит Бездна, вывести гроссмейстера из себя ничего не стоит, это может сделать даже стрекоза, обгадившая цветок в другом полушарье Терры!

— Чего тебе, Соломон? — грубо бросил де Вард-Тиморенис, заприметив, наконец, своего заместителя и прервав на полуслове гневную тираду, чем тут же не преминул воспользоваться Локас — исчезнувший с ловкостью человека, давно привыкшего к таким маневрам.

— Расстановка закончена. Все люди на своих местах, гроссмейстер, — в тоне Дани не ощущалось ни малейшего почтения, он говорил, как автомат, и даже такой нейтральный тон давался ему не без труда. — Территория полностью оцеплена. Мы готовы начинать операцию и…

— Наконец-то! Ленивые ублюдки, пригодные только чтоб девок портить, — де Вард-Тиморенис грязно выругался и сплюнул, Дани стоял с каменным лицом, ожидая окончания очередной истерики. — …ханые козлом выродки! Чего пялишься, недоумок? — этот вопрос уже явно относился к нему, и Павилос счел уместным изобразить некое подобие внимания и уважения, хотя для этого приходилось буквально насиловать себя. — Раз эти долбачи готовы — пусть начинают! Я не собираюсь торчать в этом отстойнике для свиней до бесконечности!..

— Что у вас? — Дани, занятый старательным изучением облаков, скользящих по низко висящему небу, не заметил, как к ним приблизился Серапис кон Александер — истинный повелитель, владыка и господин ладони Грифона, что бы по этому поводу ни думал Гермаген (если последний вообще о чем-нибудь думал, в чем Дани был отнюдь не уверен).

Павилос так и не понял, не смог уяснить для себя, что могло связывать двух настолько непохожих людей, как высокого ваятеля кон Александера — человек сухого, жесткого, но всегда в высшей степени корректного и внимательного к окружающим, и де Вард-Тиморениса — отъявленного сквернослова и буяна с явно выраженными человеконенавистническими наклонностями. Одно Дани уяснил: чем бы ни была вызвана эта взаимная приязнь, — корни её гнездились в далеком прошлом. Серапис всецело доверял Гермагену, а тот, в свою очередь, готов был броситься в огонь по первому слову ваятеля.

— Эти пьяные черепахи, наконец, зашевелились, мас, — де Вард-Тиморенис снова выругался, нимало не смущаясь присутствия шанарет`жи. — Я отдал приказ начать операцию.

— Ты предупредил их быть предельно осторожными и не лезть на рожон? Предупредил, что в любом случае это в первую очередь не карательная, а поисковая операция?

— Не воняй, Серапис, — скривился Гермаген, — они ж не девицы на лекциях о целительстве! Сами всё прекрасно понимают. Ну, чего ты вылупился, как куртизанка на беса?! — Вот это уже относилось к Дани, и он мгновенно придал лицу внимательное выражение. — Я отдал приказ, сержант, так что живо собирай свои куцые мозги в кучку и дуй его выполнять! Бегом!

Дани резко поклонился Гермагену, чуть более плавно и глубоко — Александеру и, мысленно ведя счет от одного до десяти и обратно — трюк, позволявший связать собственные мысли и не дать им вырваться наружу, — лёгкой трусцой направился к Вайарду Симену… «Наконец вспомнил!» — эта мысль прервала внутренний счет и слегка улучшила настроение. Наконец-то он вспомнил имя своего «слухача»…

* * *

Безымянный отложил вилку и, вытерев губы салфеткой, поднялся из-за стола. Составив на поднос опустевшие тарелки и кружки, он пересек столовую — весьма внушительных размеров комнату, явно рассчитанную на одновременный прием нескольких сотен человек, — и поставил поднос с грязной посудой на стойку. Улыбнувшись девочке-технику, работавшей на кухне, как старой знакомой и кивнув ей в знак благодарности за вкусный завтрак — хотя время было скорее обеденное, но нынче он позволил себе поспать пару лишних часов, — Александер вышел из трапезной и направился к ближайшей ванной комнате, намереваясь как следует освежиться.

Странно, он провел в лаборатории всего одиннадцать дней после своего триумфального возвращения, а успел освоиться и пообвыкнуться так, — словно прожил здесь несколько месяцев. Собственно, ему бы уже давно следовало покинуть техников, но он всё медлил и медлил, вначале — убеждая себя, что причина медлительности — желание удостовериться в действенности универсальной сыворотки, выданной ему нанимателями сразу же по возвращении, затем — якобы нуждаясь в отдыхе и восстановлении потраченных сил (благо техники никоим образом его не торопили и, кажется, даже были довольны, что наёмник остался с ними). Причину такого радушия Безымянный открыл совсем недавно, не далее как накануне: оказалось клан А`Ани не собирался оставаться в лаборатории, а планирует покинуть её не позднее, чем в течение месяца. Оснований для такого решения было несколько, и женщина-техник не стала скрывать от человека: одной из них является то обстоятельство, что теперь месторасположение комплекса известно ему и отныне клан не может чувствовать себя в безопасности. Правда, существовали и другие, не столь пагубные для его чувства собственного достоинства соображения. И главным из них был фассор Суффо! Вернее, его далеко не миролюбивые последователи — которые наверняка не оставят такое мелкое обстоятельство, как похищение своего главы, без внимания. А значит, назревает конфликт…

А`Ани же желала всеми возможными способами избежать конфронтации с собратьями, — тем более желала, что после рассказа Безымянного об армии измененных не ощущала уверенности в способности своего клана выстоять в грядущей борьбе, а значит, вполне естественным выходом было бегство. Точнее — переселение. А`Ани сказала, что уже давно, задолго до того как планы по похищению фассора окончательно обрели формы, её люди стали готовить запасной плацдарм — благо заброшенных и пустующих лабораторий было предостаточно. В один из таких комплексов — чье расположение женщина-техник по понятным причинам не сочла нужным раскрывать, — и произойдет переселение. Собственно, оно уже началось. Безымянный не видел особой спешки или каких-то подготовительных шагов, но тот факт, что с каждым днем ему на глаза попадалось всё меньше и меньше обитателей лаборатории, говорил сам за себя. И ещё это говорило, что уже совсем скоро ему самому предстоит отправиться в путь — благо денег у него теперь предостаточно, ведь техники, как ни странно, в полной мере выполнили свои обязательства, и в его кармане лежал кристалл-накопитель с данными, удостоверяющими, что его владелец весьма и весьма состоятельный человек, которого будут рады принять в любом представительстве банковского альянса.

Единственная неприятность, произошедшая с ним после возвращения к клану Сикуро, вышла из-за стинера. А`Ани наотрез отказалась оставлять это чудо инженерной мысли у себя, и Безымянный вынужден был скрипя зубами смотреть, как замечательный гонщик отправляется в цех для утилизации. Но и оставить его себе Александер не мог: мало того, что сама конструкция гонщика породила бы немало вопросов в любых «цивилизованных» землях, что автоматически означало интерес со стороны вопрошающих Конфедерации, так ещё и существовал закон, по которому частные лица не имеют права на обладание технологиями военного образца, — всё это исключала какую-либо возможность сохранить гонщика за собой. С другой стороны, стинер выполнил своё предназначение: доставил их с Ви`ателом и Суффо до места назначения — и доставил куда быстрее, чем с помощью никса, хотя Безымянный и вел его вручную, без мнемонической адаптации, но даже так весь обратный путь занял чуть меньше суток.

Ох, сколько ж нелестных слов в свой адрес услышал Безымянный за это время! Ви`ател, не смолкая ни на мгновенье, костерил его чуть ли не половину дороги, пока вышедший из себя Александер не остановил стинер и не заставил обнаглевшего техника собственным горбом оценить тяжесть системы жизнеобеспечения. При этом Безымянный вполне отчетливо пояснил, что лично он нести эту штуку не собирается. После этого младший Сикуро сменил тон, и вместо ругани всю оставшуюся часть пути человек выслушивал нуднейшую лекцию об опасности использования предметов, произведенных в инстайте 212. Это было настолько скучно, что под конец не выдержал даже Суффо, разразившийся потоком похабных ругательств из своей сумки, чем заставил Ви`атела на время замолкнуть: он никак не ожидал, что прославленный фассор окажется таким тонким знатоком идиоматики.

К счастью, все эти нелепые происшествия остались в прошлом, и уже ничего не предвещало «неизвестности и тьмы» Нима. Наоборот, собственное будущее виделось Александеру в самых светлых тонах: он богат (снова), свободен, молод — что ещё нужно человеку для счастья? Оставалось лишь придумать, как лучше распорядиться выпавшему на его долю везенью, но это — потом. Пока же он просто отдыхал, отложив заботы о будущем на завтра… или послезавтра.

* * *

— Начинаем, — проскрипел Дани, кивком подтверждая приказ и с явной неохотой надел массивный шлем, подключив его к общей мнемонической линии связи «ладони». Лицевой щиток шлема мгновенно изменился: только что он был всего лишь прозрачной защитной пластиной, а уже в следующее мгновение преобразился в двумерную тактическую карту окрестностей с отметками расположения подразделений ладони. В любой момент Дани мог увеличить необходимый участок, мог подключиться к шлему каждого из своих бойцов и наблюдать за происходящим их глазами, мог… Теперь он много что мог — всё ж таки повышение имело и свои плюсы, — только вот радости от осознания раскрывавшихся перспектив он не испытывал.

Вайард Симен пробормотал что-то в свой коммуникатор — Павилос не стал отслеживать его переговоры с капралами «кулаков». Зачем? И так понятно, что слухач всего лишь ретранслирует его же собственный приказ. На экране произошли некоторые изменения: красные символы, обозначавшие бойцов ладони, чуть сдвинулись — устремляясь к заранее заданным точкам прорыва… Дани жестом отослал Вайарда: слухачу предстояло войти в отряд прикрытия основной группы, чьей задачей являлось удержание и зачистка центрального входа в комплекс, после того как передовой отряд прорвёт оборону противника и отправится вглубь. Сам же он пока оставался на месте. Теперь ему нечего делать на передовой.

Одна из красных точек на тактическом экране стала приближаться к Дани — его «щит», человек, назначенный прикрывать сержанта. Отвлекшись ненадолго от созерцания готовящейся к штурму ладони, Павилос переключил экран на вид с камеры шедшего человека и увидел себя со стороны: вот он, невысокий, коренастый — почти квадратный из-за массивных доспехов, — сержант, стоит под сенью искривленных, изуродованных деревьев. Стоит недвижимо, неколебимо — точно сам обернулся древом или уподобился камню.

— Ди, — тихонько проговорил знакомым голосом приблизившийся конфедерат, и Павилос, послав импульс-команду, вновь перевел экран шлема в тактический режим.

— Толик, — он не удивился, увидев своим «щитом» Китена. Совсем не удивился. Тем более что сам же и назначил его на эту должность, хотя чтец вряд ли так уж соответствовал требованиям, предъявляемым к «щиту». Дани выбрал старого друга, поскольку тот был единственным человеком в ладони, которого он знал и которому полностью доверял, а ведь доверие и уверенность в напарнике — залог выживания в бою.

Китен немного помялся, переступая с ноги на ногу, точно утка: разведчик всё никак не мог привыкнуть к массивным и громоздким доспехам чтецов элитной ладони. Его предыдущий бронекостюм, который он носил сорок с лишним лет, являл собой всего лишь несколько нательных пластин, призванных защищать грудь и спину, да укрепленные щитки на запястьях и бедрах. Лёгкая броня — как раз то, что нужно, дабы суметь защититься от пришедшегося вскользь удара, но в то же время не мешающая движению и скрытности. Теперь же тощее тело Китена, точно в кокон из металла, было заключено в прочнейший экзоскелет — пусть и не такой мощный, как у стражей, — покрытый многослойной внешней обшивкой из «алмазной паутины». Неудивительно, что чтец чувствовал себя не в своей тарелке, разодевшись, словно герой плаката с надписью: «Гордость Конфедерации». Дани и сам испытывал отвращение к собственным доспехам.

Вот только неловкость Китена была вызвана отнюдь не экзоскелетом. И Павилос отлично знал, что именно сейчас воспоследует.

— Что мы здесь делаем, Ди? — Толик с отвращением огляделся по сторонам и обреченно покачал головой.

— Выполняем приказы, — угрюмо пробормотал Павилос, про себя костеря старого чтеца на чем свет стоит. Вот ведь!.. Китен всегда умел задать самый неподходящий вопрос в самый неподходящий момент! И за это его умение Дани ценил старого друга ничуть не меньше, чем за все прочие качества. Но вот именно сегодня, именно сейчас… дорого бы он дал, чтобы Толик, против своего обыкновения, просто смолчал, а не пытался узнать, где именно находится дно той зловонной клоаки, куда они влезли! Но разведчик и не думал молчать.

— Приказы? — Китен презрительно цыркнул сквозь плотно сжатые зубы. — Какие приказы?

Дани жестко, исподлобья оглянулся на чтеца. К счастью для Китена, тот не мог видеть выражения лица Павилоса, а если б даже и мог — вряд ли это его остановило бы.

— Помнишь, когда объявлялась последняя облава на отверженных? — сощурившись, поинтересовался он. — Я имею в виду — такого масштаба?

Дани мрачно — хотя чтец и не мог видеть выражения лица друга, скрытого за забралом, — покосился на Толика. Опять.

— Вторая филидская, — после минутного молчания пасмурно проговорил он. — Я помню.

— То-то и оно, — скуксившись ещё больше, хотя это и казалось невозможным, поддакнул чтец. — Вторая филидская. Тогда на всю армию было только семь «запредельников», а сейчас мы уже пятерых схватили, Дани, — и что? И ничего! Ни судов, ни приговоров. Они просто сидят в тех камерах… Чего там, их даже алые не навещают! Они просто сидят и ждут. Чего ждут-то? А с этим парнем, — Толик неопределенно помахал рукой, будучи не вполне уверенным, в какую именно сторону следует указывать, — их будет шесть. И все молчат, как дохлые карпы. Только вони-то не скрыть. Догадываешься, о чем я?

Дани промолчал, только насупился ещё больше. Чтец подождал немного, но сержант никак не отреагировал на его слова — да и что он мог сказать?

— Догадываешься, — утвердительно проговорил Китен, поняв, что ответа не дождется. — Уж кем-кем, а дураком ты никогда не был, Ди.

— Нас это не касается, — раздраженно отозвался Дани. — Мы всего лишь выполняем свою работу.

— Конечно, — презрительно ухмыльнулся Толик. — Когда курицу подают к столу, её никто не приглашает заранее. Только вот мне что-то не очень хочется быть той курицей.

— Тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь, — Павилос повернулся и убрал забрало шлема, позволяя приятелю в полной мере насладиться созерцанием своего гневного лица. Только вот Китена это ничуть не впечатлило.

— Можешь зыркать на меня сколько душе угодно, Ди, — чтец насмешливо осклабился, — только не говори, что сам не ломал голову, гадая, что к чему! И не говори, что не костерил себя за этот перевод! Бездна, Дани, неужели же после всех этих лет в «семерке» это, — он презрительно обвёл руками окрестности, — всё, чего мы заслужили? Быть собачками на побегушках? Тьфу! Мы — порубежники! Мы, траханых сорок лет провели у врат ада, а теперь — носим «тапочки» для начальников, я…

— Хочешь сказать всё это Сволочи? — ухмыльнувшись, точно мальчишка, поинтересовался Дани. — Или Серапису? Давай, вперёд! Я лично провожу тебя к ним, если ты решишься.

— Я не про то, — скривился чтец.

— Конечно, нет, — согласился Павилос. — Ты всего лишь решил вывалить на меня своё скверное настроение. И не отнекивайся, — видя, что Китен порывается возразить, остановил чтеца сержант. — Ты вечно ноешь перед «сковородкой», но ты же первым и лезешь в самый её центр. Только со мной эти фокусы не пройдут, Толик! Они уже сорок лет не проходят, с той заварушки у Синбата.

— Я ничего не… — всё ж таки попытался влезть с оправданием Китен, но Дани не позволил.

— А если ты скажешь ещё хоть одно слово, — «сладким», точно желчь ползуна, голосом, проворковал Павилос, — я отправлю тебя в гарнизон. Тренировать новичков.

Угроза подействовала! Китен смолк и целую минуту морщился и строил всевозможные гримасы выражая свой ужас пред возможным наказанием.

Но долго молчать чтец не мог — просто это противоречило самой его природе. Как говаривали в старой ладони Дани: «Проще заставить молчать куртизанку, чем Китена». Как всегда при воспоминании о парнях из «семерки», настроение Дани резко ухудшилось.

— Тебе хоть сказали, что там? — решив сменить тему, чтец ткнул рукой вниз.

— Не больше, чем всем остальным, — через силу отозвался Павилос. Как же ему надоел этот бессмысленный разговор! Но и отделаться от Китена общими фразами — этого он тоже не мог. Друзей у него всегда было немного — а теперь, после Мууша и перевода на новое место службы, стало ещё меньше — и разбрасываться оставшимися просто из-за дурного настроения — до такой глупости Дани ещё не дожил. — Сказали, что там сборище какой-то секты, возомнившей себя то ли новыми техниками, то ли ещё кем. И всё. Вряд ли они окажут какое-то серьёзное сопротивление.

— Конечно, — саркастично отозвался чтец, как и всегда видевший во всём исключительно тёмную сторону. — А запредельщик там у них грузчиком подрабатывает. Ха!

— Кто знает, что творится в мозгах у таких парней? — насколько возможно нейтрально, отозвался Дани. — Может, он решил прибиться к этим ребятам, может — просто выполняет для них какую-то работу — есть-то всем хочется.

Толик покачал головой.

— Я не про то, Ди.

«Как будто я не понимаю!» — мысленно прошептал сержант, но вслух ничего не произнес — не было смысла. Они оба прекрасно понимали, что люди, прошедшие безжалостную школу Тартра, не станут просто так стоять в сторонке и тихонько ждать, когда на них ведется охота. Так что ни о каком отсутствии серьезного сопротивления не может быть и речи. Будет бой или, скорее всего, бойня. В конце судьба не упустит шанса подгадить — уж в этом-то Дани не сомневался! Пятерых запредельщиков, схваченных ранее, удалось взять без особого шума, за исключением одного — невысокого чинианца, устроившего настоящую схватку с конами подстерегшими того на выходе из хоттола в Сарте, на границе филиалов. Он отбивался с такой яростью и таким мастерством, что восемь из десяти бравших его бойцов вынуждены были по возвращении обратиться к целителям. И одним из этих восьми оказался Китен.

— Что бы там внизу ни было, Толик, главное — не лезть на рожон, — улыбнувшись, повторил Дани известную каждому ветерану истину. — Не будешь высовываться, глядишь, целители в этот раз и не понадобятся.

Китен скривился. Он был простым парнем и отлично понимал разницу между потасовкой на городской улочке и операцией такого масштаба, что осуществлялась сейчас.

— Может, ты меня ещё и на бабу залезать учить будешь, Ди? — уныло вопросил он и тут же рассмеялся. — Не волнуйся, мас, всё будет в порядке!

* * *

Протяжный рев тревожной сигнализации, — знакомый по точно такому же вою в инстайте 212, — застал Безымянного посреди лестницы, ведущей на восьмой этаж, где находилась его комната. После обильного завтрака и тёплого, успокаивающего душа он решил позволить себе расслабиться и соснуть пару часиков — ведь кто знает, когда в ближайшее время выдастся возможность вот так просто отдохнуть и побездельничать, не заботясь о том, что ждет впереди? Но этот рев… Безымянный круто развернулся и торопливо направился вниз.

— Ну что опять? — недовольно пропищал Ноби, являя миру свою недовольную мордашку. — Я только-только лёг поспать…

Безымянный на ходу обернулся к приятелю.

— Не знаю, — обеспокоено, хотя и стараясь не показывать этой своей взволнованности, проговорил человек. — Но наверняка ничего хорошего.

— Вот всегда так, — жалобно и протяжно заскулил бес. — Стоит немного расслабиться, как случается что-то плохое. Это всё ты!

Бесёнок явно намеривался выдать одну из своих любимейших отповедей, но человек его решительно перебил:

— Не скули! — сухо рявкнул Безымянный, не забывая торопливо вышагивать вниз. — Мы ещё толком даже не знаем что случилось. И вообще, в любом случае это не твоё дело — что бы там ни происходило. Отправляйся в сплайс и не вздумай высовываться пока я тебя не позову. Понял?

— Легко! — надувшись от обиды и разочарования отозвался Ноби. — Только потом не говори что я тебя бросил и не пришел на помощь!

Бес фыркнул и исчез в подпространстве.

— Тоже мне, помощник выискался, — беззлобно пробормотал Безымянный, радуясь что удалось так легко избавиться от компании беса.

На лестничной площадке двадцать седьмого этажа он чуть ли не нос к носу столкнулся с Ви`ателом, поднимавшимся с нижних уровней лаборатории: молодой техник запыхался и взмок, как после долгой пробежки, на его лице застыло выражение удивления и непонимания. Оттого человек и не стал спрашивать у него о причинах, вызвавших тревогу: и так ясно, что юноша пребывает в полном неведении. Кивнув друг другу, человек и техник одновременно выбрались в коридор, свернули налево и побежали по длинному туннелю в направлении Контрольных Залов Управления — средоточия мощи и «мозгового» центра всего комплекса.

Бежать пришлось довольно долго, не меньше пяти минут: древние строили свои лаборатории с большим размахом и явно не экономили на жизненном пространстве. Пару раз они натыкались на группки из трех-четырех встревоженных техников, оживлённо и недоумевающе обсуждающих происходящее и выдвигающих самые разные предположения, и это ещё больше взволновало и насторожило Безымянного: не в обычаях техников показывать свою неосведомленность. Приблизившись к широкой двустворчатой двери из чернёного металла, ведущей в Зал Управления, они остановились. Ви`ател, повозившись с контрольной панелью кодового замка — в отличие от инстайта Суффо, здесь кодовые замки присутствовали на всех сколько-нибудь значимых объектах, — ввел нужную последовательность символов. Створы двери мягко скользнули в стороны, и парочка недавних спутников вошла в Залу.

Комната, вернее — целая анфилада комнат, соединенных меж собой сквозными арочными проходами и высокими (куда выше, чем в любом другом помещении лаборатории, ведь КЗУ включал в себя целых три этажа) потолками, — была заставлена вдоль стен сложнейшими на вид металлическими конструкциями, соединенными проводами и трубками. Эти конструкции являлись, как выяснил Безымянный в прошлый свой визит сюда, неким аналогом кристаллического анализатора, используемого Конфедерацией: искусственный разум, обладающий многочисленными способностями и контролирующий тысячи мельчайших процессов внутри комплекса лаборатории, он являлся тем самым инструментом, что позволял техникам осуществлять управление всеми аспектами их сложнейшего научного и жизненного процесса — ограниченного и замкнутого и всё же весьма организованного и упорядоченного. Помимо анализаторов, в помещении находилось и множество иных приборов и инструментов, зачастую настолько необычных на вид, что, не увидь их Безымянный воочию, — никогда бы не поверил, что нечто подобное возможно. Взять хоть, к примеру, снующий туда-сюда в соответствии с заложенной в него программой продолговатый, похожий на пенал ящик на крохотных колёсиках из передней панели которого, подобно хоботу, свисал длинный шланг. Это был портативный охлаждающий комплекс, чьей единственной целью было поддержание температуры анализатора в надлежащем режиме.

Не менее причудливо выглядел и собственно Контрольный зал: вознесенная под самый свод полая сфера, проникнуть в которую можно было по спиральной лесенке. Внутри она являла собой полностью прозрачнее помещение с чуть выровненным полом, вся поверхность стен которого являлись сплошным голографическим проектором. Поделенные на множество шестигранных ячеек — наподобие пчелиных сот, — они проецировали двумерные картины происходящего в самых разных уголках лаборатории. При желании любую их этих сот-экранов можно было выделить из общей массы и, многократно увеличив, превратить в трехмерную модель, позволяющую рассмотреть мельчайшие детали. В самом центре галереи находился огромных размеров зал, располагавшийся не только на семнадцатом ярусе, но, также и на двух соседних: шестнадцатом и восемнадцатом. Это титаническое помещение и являлось собственно Залом Управления — все прочие были лишь дополнением к нему. Десятки техников круглосуточно находились здесь, выполняя многочисленные задачи, смысл которых был доступен лишь им одним.

В нем-то Безымянный с Ви`ателом и обнаружили А`Ани, окруженную группкой взбудораженных и перепуганных техников под предводительством Сар`рко — главного инженера или, как чаще называли его сами техники, — «кейдемиа». Увидев приближающегося человека, А`Ани коротко ему кивнула, но от беседы с соплеменниками не отвлеклась. Но прежде чем Александер успел присоединиться к беседующим, А`Ани резко прервала разговор и жестом отослала собеседников — те стремительно направились прочь из Зала, не переставая что-то горячо обсуждать. Женщина же обернулась к пришедшим:

— Это атака, — напряженно, почти испуганно проговорила А`Ани, даже не потрудившись придать лицу обычное выражение безмятежной сосредоточенности, и именно это подсказало человеку, что ситуация по-настоящему скверная. Дьяволы и бесы! А ведь он мог давным-давно покинуть лабораторию… Он уже давно мог прохлаждаться в каком-нибудь хоттоле в паре с красоткой-служанкой или даже двумя! Ну вот какого…

— Техники? — деловито поинтересовался Безымянный, оборвав бессвязный поток собственных сетований. Для самобичевания ещё будет время, сейчас же нужно отбросить все посторонние мысли и подготовить себя к предстоящему сражению. — Они пришли за Суффо? Что-то быстро они…

А`Ани отрицательно покачала головой. Но отвечать не стала. Вместо этого женщина приблизилась к огромному пульту и, включив громкую связь слышимую на территории всей лаборатории, произнесла:

— Внимание всем! «Спектр — Зенон 17». Повторяю: «Спектр — Зенон 17». Это не учебная тревога! Всем немедленно занять подходящие оборонительные позиции. Повторяю: это не учебная тревога.

Ви`ател, услышав совершенно непонятный для Безымянного код, побледнел и нервически сжал руки. А`Ани же ещё некоторое время оставаясь у пульта, что-то торопливо набирала на огромной клавиатуре — что именно Безымянный не знал, но догадывался: женщина, вероятно, активирует скрытые протоколы защиты.

— Ступайте за мной, оба, — совершенно внезапно прервав свои манипуляции, А`Ани обернулась к стоявшим рядом мужчинам. — Вы сами должны всё увидите.

Следуя за стремительно вышагивающей женщиной, Безымянный с Ви`атела направились к сфере Контроля. Поднявшись по змеящимся вверх ступенькам, они вошли внутрь шара, и, стоило только им оказаться внутри, сфера ожила, явив множество меняющихся картинок, от которых зарябило в глазах.

Безымянный моргнул и попытался сосредоточиться на отдельно взятом экране, первом попавшемся. Это оказалась проекция коридора — судя по надписи в верхней части экрана, — сорок третьего уровня. Ничего особенного, просто коридор. Но именно эта простота позволила человеку прийти в себя и начать осматривать другие экраны, не опасаясь потеряться среди них.

Его спутники между тем куда быстрее адаптировались к множественности изображений и уже вовсю о чем-то переговаривались. Безымянный расслышал часть вопроса младшего Сикуро, обращенного к женщине:

— … тогда кто? Я ничего не понимаю! Это другие техники? Ещё один клан?

— Увы, нет, это Конфедерация, — глубоко вздохнув очень спокойно и тихо произнесла А`Ани… и Безымянный ощутил, как тело отозвалось нервной судорогой на эти слова, а голову словно сдавил стальной обруч — это был страх, почти животный ужас, не поддающийся контролю, и человек не стал скрывать от самого себя, что испугался до дрожи. Склонившись над одним из мониторов — мгновенно преобразившимся в командную консоль, и пробежав тонкими пальцами по кнопкам, А`Ани некоторое время напряженно всматривалась в соседний экран, заполнившийся бегущими колонками цифр и странными иероглифическими знаками, а затем, печально кивнув самой себе, вновь взглянула на Безымянного. — Судя по всему, мы имеем дело с элитной штурмовой рукой… Это уничтожение, лейн Александер. История повторяется. Я не знаю, как они вычислили нас, как смогли найти… — ни тоном, ни мимикой, ни словами она не показала, что предполагает участие Безымянного в происходящем, — и он был ей за это бесконечно благодарен! — но она не могла не сомневаться! Просто не могла, не имела права как лидер.

Ещё бы! Иметь в наёмниках пусть и бывшего, но всё же кона и, внезапно, подвергнуться нападению штурмовиков Конфедерации, которая, вообще-то, не должна была даже подозревать о возрождении техников, — весьма подозрительное совпадение. Если не сказать большего! А вот Ви`атела оказался не столь сдержан. Он, правда, ни о чем не сказал вслух, но взгляды, бросаемые им на Безымянного, были вполне недвусмысленны.

— …не знаю, как смогли обойти внешние датчики слежения и миновать наблюдателей по периметру, но факт остается фактом: они уже здесь, — тем временем продолжала рассказывать о ситуации женщина.

— В лаборатории?.. — с ужасом, исказившем не только лицо, но и голос, воскликнул Ви`атела.

— Вся внешняя территория захвачена, — сверившись с показаниями экранов, кивнула А`Ани. — Проникновение идет через все шестнадцать основных входов, лифтовые площадки на поверхности заблокированы и контролируются мобильными группами прикрытия, пять боковых тоннелей экстренной эвакуации также находятся под контролем конфе… — она на мгновение смолкла и вновь сосредоточилась на экранах, а затем внезапно плечи её резко опустились. Прикрыв утомленные глаза и глубоко вздохнув, она поправилась: — …шесть! Теперь мы точно знаем, что Конфедерация перекрыла шесть боковых тоннелей.

Безымянный вполголоса выругался. Вот она, хваленая секретность техников! Теперь ему стало совершенно ясно, что операция по захвату лаборатории готовилась заблаговременно и очень тщательно. Перекрытие запасных путей отхода, полный контроль внешнего периметра, вскрытие и последующий захват основных входов-выходов, накопление живой силы в контрольных точках, а затем… Это была операция, разработанная по всем правилам уничтожения. Никто не выживет! Безымянный заскрипел зубами и опять выругался, не обращая внимания на недоумение на лицах своих собеседников. Спасения не будет!

В Бездну…

Человек решительно приблизился к А`Ани и принялся осматривать мониторы, стараясь оценить ситуацию и придумать хоть какой-то план, сулящий возможность выжить. Пробегаясь взглядом по ячейкам экранов, он подмечал суетливость и неумелые действия остававшихся в лаборатории техников, многие из которых сбивались в группы и устраивали импровизированные засады то посреди коридоров, то у лестничных площадок, а некоторые и вообще баррикадировались в комнатах. Большего безумия нельзя было и представить! Подобная «защита» долго не выдержит — чего там! — стражи сметут её походя, даже не заметив, а если в ладони есть ваятели…

Нет, смысла оставаться и принимать бой нет никакого: техники просто не подготовлены к полномасштабному конфликту с вышколенными и закалёнными бойцами Конфедерации, — нужно уходить и как можно скорее!

— Сопротивление бессмысленно, единственный шанс — отступление… — он не успел договорить. А`Ани отрицательно покачала головой, и Безымянный заметил, что у женщины подрагивают кончики пальцев. Она боялась, очень боялась, но страх не подавил её, не сковал волю, а это было главным в настоящий момент.

— Нет, — женщина-техник произнесла слово, выносившее приговор всем обитателям лаборатории, на редкость спокойно. — Мы не можем уйти. Попросту некуда… Все сколько-нибудь пригодные для отступления туннели — перекрыты. Оставшиеся… — она развела руками, вложив в жест всю бессмысленность самой попытки отступления через давным-давно заброшенные катакомбы. — Но даже если бы могли… Слишком рано.

А`Ани резко отвернулась и вновь сосредоточилась на картине происходящего, а Безымянный молча глядел на склонившуюся над экранами женщину и мысленно гадал, что же скрывалось за её последними словами. И что бы это ни оказалось — ему очень не понравился тон, каким они были произнесены. Очень!

* * *

Тактический экран был переведен в режим вида от первого лица, только в этот раз Дани смотрел на происходящее «глазами» одного из стражей, расположившегося у центрального входа в комплекс сектантов. Страж стоял на некотором отдалении от основного места действия, но это не мешало сержанту видеть всю картину в целом: перед скошенным склоном холма застыла пара ваятелей: Дорсиан Соломон (какой-то там брат Дани, в бес его знает каком колене) и тот второй, лысый толстяк с рыбьими глазами, — Дани так и не вспомнил его имени, да и не стремился: ваятели и плетельщики были вне его компетенции и подчинялись напрямую Серапису. Они даже на Гермагена смотрели, как на грязь под ногтями — чего уж говорить о рядовых бойцах? Высокомерные ублюдки! Но этот толстяк — он был хуже всех. И не потому, что отличался таким уж скверным характером, — как раз наоборот, из всех своих собратьев он был наименее надменен и заносчив. Всё дело было в его глазах, точнее — в том, что стояло за этим взглядом. Служа на границе, да и раньше — в Ванриамском запустенье, Дани насмотрелся на точно такие же глаза и отлично знал, что они означают: смерть! Это были глаза живущей Смерти, глаза существа, весь смысл бытия которого сводится к одному: уничтожению. «Живое оружие» — так чаще всего называли подобных людей. Прирожденные и дьявольски эффективные убийцы. Хотя нет, дьяволам было далеко до них!

Первым сформировал вязь Дорсиан. Дани не видел и не ощущал самого процесса ваяния — слишком далеко он сам находился от места действия, но театральный, явно отрепетированный жест ваятеля, сопровождавший «выброс» формы, сказал ему, что развязка близка. И впрямь, не успела рука Соломона опуститься, как огромный кусок земли взмыл в небо, являя металлическое нутро холма — огромные, почерневшие ворота. Молчаливый толстяк, в отличие от своего более молодого коллеги, не стал выкидывать пафосных фокусов. Он просто посмотрел на врата — секунду или две помедлил, а затем створы рассыпались в ослепительном даже на расстоянии сиянии направленного взрыва.

Пыль от разрушения створ ещё не осела, в воздухе носились мириады песчинок и камешков, а вокруг ваятелей уже стал образовываться живой таран, которому надлежало в скором времени пробить брешь в защите сектантов. Позади формирующегося «наконечника стрелы» выстраивались бойцы прикрытия из второго эшелона — им предстояло войти внутрь, когда превентивная зачистка уже завершится: часть из них, разбившись на тройки, последует за основными силами, остальные возьмут на себя функцию контроля и поддержки на случай возникновения экстренных ситуаций. Машина боевой мощи Конфедерации во всей красе! Каждый шаг, каждый жест, каждое движение отработано до автоматизма, это не воины Конфедерации шли на штурм вражеских укреплений, — это несся сам легендарный Джаггернаут!

* * *

В какой-то момент взгляд Безымянного, перебегавший с экрана на экран, остановился на проекторе, ретранслирующем картинку центрального привратного покоя — внушительной комнаты, с длинным коридором по центру, взбирающемуся вверх. Коридор этот упирался в массивные ворота из облегченного титана: с внутренней стороны врата выглядели совершенно обычно — две створы, для надежности усиленные продольными планками из всё того же титана, но вот с внешней… Безымянный помнил своё собственное потрясение, когда, добравшись вместе с Ви`ателом и фассором до лаборатории, он ожидал, что спускаться придется на уже знакомом подъемнике, замаскированном в каменном кольце. Но вместо этого молодой техник заставил его подвести стинер к покатому холмику, в нескольких сотнях метров от группы камней, после чего набрал некий код на коммуникаторе и сказал: «Сейчас откроются главные врата». Они и открылись! Холм буквально треснул пополам, створы врат, замаскированные под земляную насыпь, поросшую чахлой травой, подались вперёд и разошлись с тихим механическим скрежетом, явив нутро уходившего вниз коридора, ведущего в тот самый зал, на который сейчас взирал Безымянный.

Человек смотрел на привратный зал, что посетил всего несколько дней назад, видел коридор. Только вот врат не было. На их месте зияла огромная пробоина, озаряемая солнечными лучами, по стенам некогда сумрачно-серого коридора метались обезумевшие, фантасмагорические тени, похожие на плод одурманенного сознания, а сам привратный покой превратился в… Нет, назвать ЭТО полем боя было нельзя — скорее бойней. Ультразвуковые пушки и плазменные турели, охранявшие подступы к лаборатории и служившие первым защитным валом, были снесены, точно хлипкие жердинки — ураганом, и валялись грудой бесполезного металла. Те, которые ещё оставались на своих местах! Остальные оборонительные орудия, сорванные и искорёженные до неузнаваемости, были разбросаны по всей площади залы, а некоторые даже впечатаны в стены, точно некое подобие уродливого и бессмысленного горельефа.

В образовавшийся же на месте врат пролом входили конфедераты: медленно, неторопливо массивные подошвы воинов впечатывали сероватую бетонную пыль в покрывшийся крохотными трещинками пол. Один кон, два, три — каждый последующий ряд был больше предыдущего, это был классический штурмовой строй — треугольник. На его краях выступали тяжело бронированные бойцы, несущие энергетические щиты, прямо за ними следовали стрелки подавления, вооруженные массивными плазменными пушками, сметающими всё на своем пути; ближе к центру держались снайперы — их пульсары, с мнемонически наводящимися лентами дротиков, рыскали по сторонам в поисках неприятеля, сумевшего избежать огненного шквала излучателей. А в самом центре, точно герои былых времен, сошедшие с древних картин, двигались облаченные в легкие развевающиеся мантии ваятели — истинные владыки битвы! Облаченных в черное «фурий войны» было всего трое, но и этого оказалось достаточно, ибо все, на что обращали свой не знающий пощады взор ваятели, осыпалось прахом — будь то металл, камень или живая плоть.

Немногие техники, оказавшиеся во время начала штурма рядом с входом и попытавшиеся выстроить хоть какое-то подобие обороны, были в буквальном смысле сметены наступающей волной конфедератов — так же, как и у других, дополнительных проходов в лабораторию. Безымянный видел, как разлетаются на тысячи кровавых ошмётков тела, разорванные боевой вязью или же сосредоточенным огнем излучателей и пульсаров. Лишь двум или трём из обороняющихся «повезло»: они просто замертво рухнули на пол, не получив ни малейших видимых повреждений, — это было «тихое» убийство. Способ «работы», используемый только самыми опытными ваятелями — теми, кому уже нет надобности что-то доказывать окружающим и самим себе. Мастерами, предпочитающими не эффектность — но эффективность. Безымянный даже сумел разглядеть того ваятеля, кто стоял за «тишиной» — или ему так показалось: невысокий, полненький, с мягкими чертами лица и совершенно лысый — тот излучал, даже на расстоянии, некую ауру уверенности и спокойствия. Настоящий боевой ваятель, гордость Конфедерации, её идеал… Когда прорыв был полностью осуществлён и привратный покой оказался всецело в руках конов, тот самый ваятель взглянул прямо в камеру слежения, на один краткий миг его взгляд пересекся со взглядом Безымянного, и кон, казалось, смог почувствовать смотрящего на него через экран предателя: выражение лица чуть изменилось, утратило некую толику безмятежности. А затем экран погас — одна из сотен ячеек-сот опустела, превратившись в подобие омертвевшей глазницы с вырванным из неё глазом.

Глава 17

Резня

Кто бы, что не говорил, цель сражения — физическое уничтожение противника. Всё остальное — вторично.

Из личной переписки маршала Абрахама лейн Сарнова.

Никакой централизованной или хоть сколько-нибудь упорядоченой обороны не было — у техников просто не оказалось времени, чтобы суметь хоть как-то выстроить защиту. Как, собственно, и наступления — вскоре после эффектного массового прорыва, рассыпавшегося на множество мелких автономных тактико-поисковых групп. Коны преследовали противника и зачищали пространство, комнату за комнатой, коридор за коридором, этаж за этажом — неспешно, планомерно, эффектно. Техники неумело, но отчаянно оборонялись, пытаясь не пропустить конфедератов и не дать им пробраться вниз, к сердцу их мира: собственно лабораториям и жилым комнатам, где прятались остававшиеся ещё в комплексе дети. Получалось у них, откровенно, — так себе. Они гибли, гибли и гибли, по одиночке и целыми группами сраженные дротиками пульсаров, испепеленные плазменными шарами излучателей, разорванные ультразвуковыми волнами пушек или, попав под тонкоматериальные удары плетельщиков и ваятелей — разницы не было. Они гибли! Лишь изредка кому-то из них удавалось захватить с собой на другую сторону реальности кона или даже двух. Но этого было явно недостаточно, дабы остановить массированное вторжение. К тому же конфедераты привыкли считали своих павших только после битвы и никогда не заботились о потерях во время боя. Защитные кластерные системы оказались более эффективны, вернее — могли бы оказаться эффективны, если б техники не расположили их в таком бессистемном порядке. Слабые световые и звуковые пушки и турели, установленные на входах и в ключевых узлах пересечений коридоров в любом случае доставляли бы конам, снаряженным в тяжелую боевую броню столь мало беспокойства, что о них и вовсе можно было не поминать; но вот тяжелые пульсары с взрывной начинкой дротиков — эти защитные платформы могли бы если и не остановить атакующий вал то, по крайней мере, здорово его притормозить, дав тем самым, жителям комплекса время на эвакуацию или же позволив нарастить порядки и глубину своей обороны внутри комплекса.

Но этого не произошло. Немногочисленные пульсары были, в основной своей массе, сосредоточены на нижних этажах, защищая подступы к лабораториям, производственным и энергетическим блокам и не могли принять участия в первичном оборонительном бою. А в последующем от них и вовсе не будет толку. Безымянный подозревал, что такая схема расположения имела смысл в том случае, если бы речь шла о попытке захвата, если бы, например, конкурирующий клан техников попытался атаковать и занять само здание лаборатории. Но в том-то и дело, что сейчас речь идет не о захвате! Конфедераты просто не станут прорываться в защищенные секторы — они оцепят их, зачистят территорию вокруг, а затем вызовут ваятелей, после чего любая попытка сопротивления превратится в одностороннюю резню. У последователей Сикуро не было шанса изначально, не против ваятелей. Если бы на штурм отправилась обычная штурмовая «рука» — даже тяжелая, — шансы могли бы существовать. Но не сейчас.

В коридоре второго яруса, возле наспех состряпанной из подручных материалов баррикады, сгрудилось с полдюжины техников. Они торопливо устанавливали звуковую турель, вбивая крепления ножек в пол пневматическими молотами. Ещё трое мужчин устроились по-соседству держа в руках короткоствольные пульсары — маломощный, но достаточно эффективный на близком расстоянии тип оружия, — именно то, что нужно в замкнутом и закрытом помещении. Если конечно твой противник не облачен в тяжелый экзоскелет, который далеко не всякая стационарная турель пробьёт.

Техники ещё возились с установкой турели, когда из-за ближайшего поворота прямо на них вышел бронированный воин-конфедерат. Трое стрелков тут же выпустили длинные очереди дротиков, фейерверком прочертившим по его доспехам дорожки огненных искр но, разумеется, не сумели остановить бойца. Тот в ответ дал серию коротких — в три заряда, — выстрелов из плазменного излучателя, один из которых прожег баррикаду и поразил в грудь ближайшего стрелка — техник умер мгновенно, ещё до того как рухнул на пол. Как раз в этот момент шестеро наладчиков завершили монтаж турели и дали первый залп. Невидимая волна ультразвука врезавшись в кона отшвырнула его прочь, воин рухнул на пол выпустив оружие и нелепо размахивая руками и ногами. Он не получил каких-либо серьёзных увечий — экзоскелет поглотил большую часть ударной волны — пострадала лишь его гордость. Перекатившись вбок, конфедерат, вместо того чтобы схватить излучатель потянулся к правому бедру и отстегнул от брони небольшую, похожую на рукоять меча трубку. Приподнявшись на колено, кон выставил перед собой трубку и нажал на кнопку активации — в то же мгновение пространство перед ним исказилось, воздух взрезали искристые звездочки пробужденной энергии, и боец оказался полностью сокрыт энергетическим щитом насыщенно-серого цвета. Щит был достаточно велик, он доходил до середины груди стоящему человеку, так что укрывшийся за ним кон мог совершенно не беспокоится об оружии техников — до тех пор пока не иссякнет заряд щита. Но боец не собирался ждать так долго. Вскоре, выскочив из того же коридора что и страж, к нему присоединился ещё один конфедерат — чтец в лёгкой броне. Укрывшись за щитом, чтец, не обращая внимания на стрельбу, принялся внимательно рассматривать сгрудившихся за баррикадой техников.

На краткий миг Безымянному, наблюдающему за происходящим, померещилось что он даже сумел разглядеть расширенные зрачки чтеца — хотя это, разумеется, было попросту невозможно, слишком расплывчатой и нечеткой была картинка ретранслируемая на экран. Но бывший кон и не нуждался в более четком видении. Он отлично понимал, что происходит: чтец запоминает расположение вражеских стрелков и передает по мнемоническим каналам информацию в анализатор пульсара. Скоро он выставит дуло над щитом и даст длинную очередь…

Словно подслушав мысли предателя располагавшегося на много этажей ниже, конфедерат приподнял пульсар и дал долгий залп в сторону техников. Если бы это были обычные дротики — все они пролетели бы намного выше оборонявшихся техников. Но они не были обычными дротиками — самонаводящиеся, мнемонически привязанные к зрительному восприятию чтеца, они точно отыскивали цели. Все техники оказались поражены одновременно, в одну и ту же секунду: три дротика в голову, пять в грудь — каждому, вне зависимости от того в каких позах они находились; вне зависимости от того какие преграды имелись на пути. Три дротика в голову, пять в грудь. Крошечные керамические снаряды, врезаясь в плоть, разбивались на множество ещё более мелких осколков, вызывая ужасающие раны. Техников буквально разорвало!

Безымянный тяжело вздохнул и на мгновение прикрыл глаза.

— Это всё не имеет никакого смысла! — оторвавшись от экрана, воскликнул он. — Почему, Бездна забери ваши души, вы ничего не делаете? Ваши люди гибнут безо всякого толка и смысла. Так нельзя…

— А что, по-вашему, мы должны делать, лейн Александер? — вновь обретя утраченную безмятежности, поинтересовалась А`Ани.

Безымянный беспомощно оглянулся на Ви`атела — молодой техник, не отрываясь всматривался в мониторы. Его лицо было искажено от страха и ненависти, безумный взгляд блуждал, перебегая от одной сцены резни к другой. Нет, на его помощь в убеждении женщины нечего было рассчитывать!

— Хоть что-то! — вновь сосредоточив всё внимание на А`Ани, резко заявил Безымянный. — Нельзя вот так просто сидеть и ждать. Нужно отвести всех ваших людей рассредоточенных по верхним этажам вниз. Нужно организовать круговою оборону на нижних ярусах — там есть тяжелое оружие и…

— И совершенно некуда отступить когда придет время, — равнодушно перебила его женщина. — Нет, лейн Александер то, что предлагаете вы — это действие конфедерата решившего подороже продать свою жизнь. Я же… — она на мгновение смолкла, и эта пауза вновь отозвалась каким-то смутно-дурнотным предчувствием в душе человека. — Я должна делать то, что должна, лейн Александер!

— И что же это? — осторожно спросил Безымянный.

— Спасать то, что ещё можно спасти, — жестко ответила А`Ани. — Поймите, лейн Александер я не могу помочь тем кто сейчас умирает, но я могу спасти хоть что-то… Не сейчас, сейчас ещё слишком рано для действия. Мы будем ждать — и вы в том числе! Мы будем ждать, пока основные силы Конфедерации не рассредоточатся окончательно, и тогда мы попытаемся прорваться. До тех пор мы не будем ничего предпринимать — нельзя позволить руководителю этой акции понять, что мы способны на сопротивление…

Женщина говорила, но Безымянный не стал вслушиваться в слова и не потому, что в них не было смысла — как раз наоборот, смысл во всём сказанном был! Но он не верил ей. Не верил ни одному её слову!

* * *

Дани стоял у выхода на площадку четвёртого этажа, перед разметенной в щепки жалкой баррикадой из столов, стульев и ещё какой-то мебели. Перед ним торчала спина стража — до того массивная, что сержант не мог разглядеть практически ничего впереди. С левого бока обзору мешала висящая на одной петле дверь, с правого — Толик, словно нарочно загородил собой убегающую вдаль панораму тускло освещенного коридора. Дани крякнул от раздражения и толкнул стоящего впереди кона, недвусмысленно намекая тому, чтоб посторонился.

Страж даже не шелохнулся, продолжая водить из стороны в сторону дулом плазменного излучателя. Вместо этого на плечо Павилоса легла рука Китена. Старый чтец, дождавшись, когда сержант повернется к нему, просто отрицательно покачал головой. «Не время» — означал этот жест. И Дани прекрасно понимал, что Толик прав. Если уж говорить совсем начистоту, ему вообще нечего было делать на этом уровне. Импровизированный «штаб» ладони с ним во главе должен был располагаться в самой безопасной и удаленной от передовой части комплекса, на первом, полностью зачищенном и защищенном от угроз, уровне. Но старые привычки простого бойца забывались не так-то легко. Вся душа Павилоса рвалась на передовую, где он мог чувствовать «пульс» сражения, ощущать мельчайшие изменения в ритме битвы, мог своим действием повлиять на её исход. В штабе же он ощущал себя совершенно не нужным винтиком великолепно отлаженной машины. Да и кроме него там было кому находиться: Алик лейн Грегори, второй сержант ладони, отвечающий за материальные ценности, а проще говоря — интендант, отлично справлялся с обязанностями штабиста. Дани, к своему немалому удивлению, при близком общении с Аликом убедился, что тот, в отличие от большинства офицеров занимающих подобные должности, отнюдь не являлся тыловиком. Грегори был бойцом до мозга костей, настоящим порубежником, как и сам Павилос. Но что было ещё более поразительным в этих обстоятельствах, Алик прекрасно справлялся с новой для него ролью интенданта и даже был доволен своим положением.

Оттого Дани и не волновался за состояние штаба, пускаясь в ненужную авантюру по выходу на передовую. Был, правда, и ещё один нюанс, заставивший его, наплевав на здравый смысл, бросится в бой. И звался этот нюанс Гермаген де Вард-Тиморенис!

Великолепный гроссмейстер ладони, чьё присутствие в штабе было даже более необходимо чем присутствие Дани, ушел в глубокий рейд задолго то того, как стражи второй волны зачистили первый уровень. А вместе с ним исчез и Серапис. Они оба как в воду канули, и не отзывались ни на какие запросы. Это уже выходило за все рамки! Никогда на памяти Павилоса старшие офицеры не вели себя настолько… он даже не мог подобрать правильного термина, в достаточной мере характеризующего этакий финт гроссмейстера. Ни одного цензурного, по крайней мере! К счастью, нынешняя операция не требовала высокого уровня взаимодействия подразделений ладони; не нужны были постоянные переговоры, контроль за направляющими, обходные манёвры. Всё сводилось к простой, как игра в кости истине: бросай (или в данном случае — бей) первым! И бойцы Конфедерации прекрасно справлялись с этой задачей.

И это-та простота больше всего нервировала Дани!

Всё шло не так! Павилос не мог понять, что именно не так, но что-то очень неправильное было во всём происходящем. Сектанты сражались ожесточенно, бессмысленно, неумело, но яростно — этого не отнять. Что, впрочем, было ожидаемо — в конце концов, забравшиеся под землю люди являлись фанатиками, ведь кто ещё кроме фанатиков захочет существовать в таких условиях? Фанатики все такие: неумелые, но яростные, искупающие отсутствие опыта и навыков — напором. Но не до такой же степени! Даже «рыбники» имели хоть какой-то инстинкт самосохранения и когда происходили большие облавы, зачастую предпочитали сбежать — некоторые, во всяком случае. Здесь ничего подобного не было. Никто из виденных Дани техников не предпринимал никаких попыток спасти свою жизнь, не пытался сдаться. Ни один! Это было чересчур даже для фанатиков. Они дрались с остервенением порождений и даже умудрялись изредка забирать с собой конов — не часто, но важен сам факт! И если бы кто-то побеспокоился хоть как-то организовать разрозненные группы сектантов и направить их энергию в нужное русло, у конфедератов возникли бы серьёзные проблемы. Очень серьёзные…

Но ничего подобного не было — и это-то и являлось самым странным.

* * *

Двери в столовую разлетелись на тысячи мелких ошмётков. Прыгнув и перекатившись через голову, в комнату ворвался страж и тут же дал длинный залп из излучателя. Плазменные сгустки разлетелись в стороны никого не задев — просто потому, что никого в столовой и не было, огромная зала оказалась совершенно пуста. Вслед за первым в комнату ввалились ещё пятеро — две стандартных тройки — бойцов и принялись методично обследовать помещение, не упуская ничего. Один из них, отделившись, направился к стойке в дальнем конце. Приблизившись, он перемахнул через неё и тут же издал приглушенный шлемом вскрик. Двое воинов, расслышав призывный возглас товарища, поспешили к нему. Страж за стойкой, положив излучатель, наклонился, на мгновение исчезнув из поля зрения и тут же вынырнул обратно таща за волосы худенькую девочку-техника — ту самую, которой всего лишь час назад улыбался Безымянный.

Ухватив её второй рукой за отворот воротника, он легко поднял девушку и перебросил, точно мешок с тряпками, в общий зал, под ноги своим напарникам. Падая, она до крови разбила локоть, и ушибла колено, но когда пара конфедератов приблизилась и посмотрела в лицо своей пленнице, они не увидели ни следа боли или страха. Только одно чувство отражалось на бледном, точно уже покрытом налетом смерти лице: ненависть.

Конфедераты были опытными бойцами, старыми ветеранами, и они не один раз видели такие выражения, не сулящие победителям ничего хорошего. Но они и не ждали от своих врагов ничего хорошего, они уже давно утратили веру в достойных врагов.

Стоявший ближе к девушке воин, передав излучатель собрату, шагнул вперед и схватил её за подбородок. Вторую руку он положил девушке на затылок и резко, точно сворачивая шею курице, повернул голову. Раздался отчетливо слышный хруст.

Милосердная смерть. Одиннадцатая заповедь «Священного Кодекса» гласила: мгновенная смерть врага — вот высшее милосердие.

— Сука, — так тихо, что и сам едва ли расслышал, прошептал Безымянный, глядя на хрупкое остывающее тельце девочки. Он и сам не знал к кому именно было обращено его ругательство: к убийце-конфедерату или к стоявшей совсем рядом с ним женщине-технику, чьё бездействие и маниакальная упёртость позволяло твориться этому кошмару.

* * *

— Сержант? — что-то в голосе вызывавшего его стража насторожило Дани.

— Говори, — резко бросил он, мысленно подготовившись к дурным новостям. Если уж страж предпочел связаться непосредственно с ним, минуя Алика — дело дрянь.

— Подключитесь к моей камере, сержант… — боец запнулся, — вы сами должны это увидеть. Я не знаю, что делать!

Послав импульс-команду, Дани перевел экран шлема в режим панорамы и переключился на камеру стража.

Вначале он не увидел ничего неожиданного: боец, неспешно ворочая шеей, осматривал коридор заваленный телами убитых техников, отдельно, возле стены, лежали двое конфедератов — у одного отсутствовала голова, второй казался внешне невредимым. Дани поморщился: ещё две жертвы совершенно бессмысленной резни! Но ведь не ради этого же его вызвал… он на миг отвлекся от изучения картины бойни и поднял глаза к правой верхней части экрана, где отображалось имя и звание стража, «глазами» которого сержант сейчас смотрел на мир. Ирви Брон лейн Раемм, капрал шестнадцатого штурмового кулака. Далее шла информация о личном составе, вооружении и особенностях подразделения, но Павилос не стал на ней останавливаться. Значит, его вызвал Ирви Раемм. Дани усмехнулся. Надо ж как не повезло парню! Оказаться родичем — пусть и дальним, — да ещё и тёзкой знаменитого «Заморыша», и всё ещё оставаться простым капралом — над парнем наверняка смеялись все его приятели и знакомые.

Веселые мысли пронеслись стремительно, лишь самым краем скользнув по напряженным нервам сержанта и чуть расслабив их. Дани отбросил их, отогнал с лёгкостью и вновь вернулся к изучению изображения. Тела, тела, тела… десятки — никак не меньше пятидесяти, скорее — куда больше. Очень странно! Сектанты ещё ни разу не скапливались в таком большом количестве на ограниченной площади, предпочитая тактику малых групп, как и конфедераты. Большинство жертв этого боя несли на себе жженые раны от излучателей, но были и другие повреждения: свернутые, чуть ли не оторванные головы; изломанные, искривленные торсы; оторванные конечности — это была работа плетельщиков. А ещё были труппы техников с отсутствующими ранами или же разорванные настолько, что опознать в этих кусках кровоточащего мяса — человеческие останки, не представлялось возможным! Ваятели…

«Дьяволы и бесы, — мысленно прошептал Павилос, — да сколько же вас там?»

«Взгляд» камеры переместился давая сержанту возможность увидеть коридор бывший до этого за спиной Ирви. По меньшей мере три десятка конов толпились и громко переговаривались в дымном и полутёмном тоннеле. Там были представители всех каст: стражи, чтецы, плетельщики, пара ваятелей с усталыми лицами и даже Орри лейн Камша — единственный и неповторимый криптограф ладони, присутствовал собственной своей, выдающейся во все стороны, но особенно — вперед, персоной!

«Что за…» — мысленный вопрос Дани остался без продолжения потому как Ирви вновь повернулся и сержант с первого взгляда на вновь открывшийся вид, понял причину происходящего.

Комната, перед дверьми которой устроили бойню многочисленные техники и которую так беззаветно защищали, была довольно большой. Квадратное помещение, выглядевшее как вполне жилое и обустроенное с несколькими крупными вечнозелеными растениями по углам. Вдоль одной из стен располагались невысокие и короткие двухъярусные кровати, явно рассчитанные не на взрослых. Крохотные трехногие стульчики расставленные, казалось бы, безо всякого порядка, заполняли центр комнаты. У противоположной входу стены находились маленькие столики, заваленные всевозможными игрушками — мягкими по большей части, — а за столиками…

Сердце сержанта сжалось от предчувствия надвигающегося кошмара. С экрана шлема на него смотрели десятки глаз. Заплаканных, испуганных, расширенных от переживаний, от непонимания происходящего детских глаз. Десятка три ребятишек в возрасте от трёх до пяти-шести лет, сбившись в кучу, прятались за столами и смотрели, смотрели, смотрели… Дани казалось, что они смотрят именно на него, что все эти дети видят его и их глаза молят о милосердии, молят о спасении, о том, чтоб всё это безумие кончился! Его, Дани Павилоса лейн Соломона, молят. О Бездна! Что ж тогда испытывают его бойцы находящиеся прямо там?..

— Сержант, вы это видите? Что делать, сержант? Каковы ваши распоряжения? — в голосе стража ощущалось плохо скрытое напряжение.

Дани, встряхнувшись, бросил односложное: «Ждать» — и тут же принялся вызывать гроссмейстера Тиморениса. Он был уверен, — почти уверен! — какой именно ответ даст психопат Гермаген, но всё же надеялся, заставлял себя надеяться, что у его командира окажется в запасе пригоршня человеколюбия и сострадания. «Огонь и Тьма! — шептал про себя Павилос, беспрестанно посылая импульс-команды и непрерывно, монотонно, набирая личный код Гермагена. — Не может быть, чтоб гроссмейстер не понял бы ситуации! Он же сам отец. Он — поймёт…»

Дани отчаянно врал себе, и что хуже всего — прекрасно понимал, что врёт! Он уж успел в достаточной мере узнать своего нового командира, чтоб иметь хоть какие-то иллюзии относительно возможностей развития ситуации.

— Какого треклятого беса, Павилос? — голос Гермагена, совершенно внезапно ответившего чуть ли не на сотый вызов, ворвался в сметенное сознание Дани, точно компания пьяных матросов — в портовый бордель.

— Гроссмейстер, сложилась экстренная ситуация требующая вашего внимания, я не считаю себя в праве… — Дани старался говорить как можно более убедительно и вкрадчиво, но Гермаген не захотел слушать.

— Говори толком, ослиный выкормыш, что у вас там творится? — взревел гроссмейстер.

— Я вам покажу, — немедленно отозвался Дани и мгновенно переслал ретранслируемую Ирви картинку на шлем гроссмейстера.

Повисла пауза, за время которой Павилос не успел даже как следует успокоить дыхание — куда там нервы! А затем пришел ответ:

— Ну и что я должен был увидеть? — раздраженно поинтересовался гроссмейстер. — Жалкую кучку сектантских выблядков? Ты ради них оторвал меня от… — Гермаген резко прервался и несколько секунд молчал. — Короче, — вновь выйдя на связь, яростно проорал он, — приказ донельзя прост: территория должна быть полностью, — он сделал особое ударение на этом слове, — зачищена. Полностью, идиот, что не ясного? Живым брать только запредельщика, чью рожу вам всем продемонстрировали. Больше выживших быть не должно. Ещё вопросы?

— Но это же просто дети! — Дани и сам удивился, услыхав, сколько жара и неподдельной мольбы звучит в его голосе. — Неужели мы не можем…

— Всех! — совершенно безумным тоном, заорал де Вард-Тиморенис. — Не испытывай моего терпения, сержант! Всё, конец связи. И не вызывай меня больше по всякой ерунде, придурок!

Связь оборвалась. Как и всякая надежда в душе Дани. Задыхаясь от переполнявших его чувств, он переключился на камеру Ирви. Страж слышал весь его короткий диалог с гроссмейстером, как и все прочие конфедераты — переговоры велись не на закрытом канале личной связи, а на общей для всей ладони линии. С экрана шлема на Дани взирали посуровевшие лица его бойцов — многие поснимали шлемы, хотя это и было строго запрещено. Все молчали, даже ваятели выглядели недовольными, стражи же и чтецы, все как один, казалось, совершенно окаменели.

«Дьяволы и треклятые, траханные козлом, бесы!» — Дани закрыл глаза и несколько долгих, томительных секунд просто молчал и не думал ни о чем — не хотелось! О Сила, как же ему не хотелось думать!

— Сержант, — дрожащий голос Ирви Раемма вырвал Павилоса из такого блаженного небытия. — Ваши приказы?

«Мои приказы? — горько усмехнулся Дани. — А какими, мальчик, они могут быть? Ну, хорошо, допустим, я прикажу захватить этих детей и вывести на поверхность невредимыми — я могу это сделать. Но когда об этом узнает Гермаген или Серапис — они тут же отменят распоряжение. Всё, что выиграют дети — несколько мучительно-кошмарных часов жизни, да вдобавок это подставит под удар ребят — все ведь слышали приказ гроссмейстера».

Он тяжело вздохнул. Раз, другой… томительно текли мгновения. Дани осознавал, что единственное, на что он реально способен, что действительно должен сделать — прекратить эту пытку, как можно скорее и безболезненнее для всех: и для детей, и для конфедератов.

— Гранаты, — бросил одно-единственное слово Дани Павилос лейн Соломон и смежил веки, будучи не в силах заставить себя смотреть.

— Погодите, — неожиданно раздавшийся голос точно лезвие бритвы прошелся по оголенным нервам сержанта. Открыв глаза, он, «глазами» Ирви Раемма уставился на приближающегося ваятеля. Им оказался тот самый низенький и полноватый черноризник с пустыми, так пугавшими Дани глазами, что снес ворота лаборатории в самом начале штурма.

Остановившись у входа в комнату, ваятель некоторое время смотрел в глубину, а когда повернулся и обратился к Дани… Что-то произошло с ним! Павилос вначале не понял что именно — но что-то определенно изменилось во внешности мрачного творца изменений.

— Если позволите, сержант, я сам выполню распоряжение гроссмейстера, — проговорил он.

Дани молча кивнул и лишь потом спохватился, вспомнив, что ваятель не может его видеть.

— Хорошо, — сиплым голосом ответил он.

«В конце концов, куда лучше, если отвратительную обязанность возьмёт на себя черноризник — не иначе как выслужиться решил, мразь! — чем ребята», — мысленно пробормотал Дани.

Ваятель тем временем вошел в детскую и, дойдя до середины, остановился. Он не стал выписывать пируэты руками, не стал творить театральщину столь любимую его младшими коллегами, нет! Он просто стоял и смотрел, чутко, внимательно, неотрывно, смотрел в глаза каждому из сжавшихся от ужаса детей и под его взглядом они, один за другим, тихо и спокойно оседали — точно уснув. Сколько это продолжалось? Дани показалось что вечность, а может и больше. Но в действительности прошло не больше пары минут, на исходе которых в комнате не осталось ни одного бодрствующего ребенка.

— Ну, вот и всё. Они спят, — тихо и почти нежно проговорил ваятель, но его голос было хорошо слышно в воцарившейся на всём проклятом уровне тишине. — Спят… им не страшно, не больно, они просто спят. Спят сном, от которого не проснутся, сержант. Приказ гроссмейстера выполнен.

Ваятель развернулся, кивнул и медленно направился прочь, минуя расступавшихся перед ним конфедератов. Дани видел лица ребят, видел благодарность и уважение к мрачному творцу в их глазах, но куда больше его потрясли глаза самого ваятеля! Теперь он понял, что изменилось в его внешности, понял, отчего с таким почтением расступались перед ним бойцы: по щекам опытного и хладнокровного убийцы текли слезы! Он не выслуживался, нет! Он просто делал всё что мог, чтобы облегчить последние мгновения несчастных детей в этом отвратительном мире. И он рыдал, тихо, беззвучно, но рыдал, оплакивая и их и себя, свою собственную искалеченную и изуродованную душу, всё ещё сохранявшую на само донышке остатки прежней чистоты.

Стащив с себя шлем, Дани, так же как и ваятель, бездумно двинулся прочь по коридору, но его провожали не почтение и благодарность, а настороженный и печальный взгляд его верного «щита». Толик ничего не сказал, не сделал — да и что он мог? Разве что позволить старому другу уйти и побыть в одиночестве. По крайней мере, это — он мог сделать. Это — всё, что он мог.

* * *

— …конец связи. И не вызывай меня больше по всякой ерунде, придурок! — Гермаген отключил передатчик и снова перевел информационную матрицу шлема в пассивный режим.

Серапис уже довольно далеко ушел, и гроссмейстер торопливо последовал за ним. По пути он переступил через тело техника — совершенно случайно вышедшего на них из какой-то комнаты. Его убил Александер, попросту остановив сердце плетением, — Гермаген в это время как раз разговаривал с Дани. Это был единственный человек обнаруженный на двадцать четвёртом уровне. Да, они уже спустились куда ниже, чем передовые разведывательные отряды — те болтались где-то на двадцатом — и продолжали забираться всё глубже.

— Что там было, — «почувствовав» спиной приближение своего давнего напарника, не оборачиваясь, спросил Серапис.

— Бычий выкидышь, — фыркнув, отозвался Тиморенис. — У нашего нового сержанта вдруг проснулся альтруизм в заднице. Долбаный придурок решил узнать точно ли фраза «Зачистить полностью» означает то, что означает.

— Не заводись, — мягко упрекнул друга Серапис.

— Я и не завожусь! — рявкнул Гермаген. — Хотя с тобой это ой как не просто. Вот скажи, на кой ляд мы попёрлись в этот траханный рейд? Чего тебе неймется? Что, молодость решил вспомнить или нетерпение повидать родственничка заело? Ничего, ещё наглядишься на «козлёночка»!

— Не то, — тихо прошептал кон Александер. — Я устал, Маги. Понимаешь, устал! Мне всё надоело. Я уже не могу видеть эти холёные морды в Меске. Я хочу простоты, хочу действия, хочу знать: этот — друг, этот — враг. Чтобы не было никаких сложностей, никакой недосказанности…

Гермаген наигранно хохотнул.

— Поздно спохватился! Надо было думать об этом сорок лет назад.

— Не начинай, — горько улыбнувшись, отозвался ваятель.

— Это ты начал первым, — возмутился гроссмейстер, — когда потащил меня в рейд.

Александер фыркнул:

— Только не говори, что сам не хотел этого. Ты ж мне все уши прожужжал, как тебе надоели гарнизоны.

— Я и не отрицаю, — надувшись точно индюк, пробухтел Гермаген. — Но это не значит, что я должен быть в восторге от этой твоей блажи!

— Конечно, нет! А ещё ты, наверняка, не скучаешь по старым денькам?

— Вот уж точно нет, — фальшиво возмутился кон. — От тех славных деньков у меня до сих пор кошмары. Век бы их не было…

— Ха! — Александер оглянулся на старого друга, и на его лице появилось проказливое выражение. — А помнишь Маргану?

— Стараюсь поскорее забыть каждый раз, как ты мне напоминаешь! — скривился Гермаген.

— Хотя эта вылазка мне больше напоминает поход в ту горную деревушку… ну ту, помнишь, у «Одинокой могилы»? Как же она называлась?..

— «Серые камни» — гроссмейстер скривился ещё больше, хотя из-за шлема этого было не разглядеть. — И не напоминай мне про тот бардак! Я лишился там двух пальцев, если ты вдруг забыл. А тебе прекрасно известно как это весело — регенерировать. Ха!

— Зато там не было скучно, — так проказливо, точно вновь стал мальчишкой из своих воспоминаний, возразил Серапис.

Гермаген издал невнятный звук, больше походивший на урчание голодного желудка, чем на что либо иное.

— Точно! — язвительно добавил он. — Там было грязно, отвратительно воняло, не было жратвы, вода — гнилая, а ещё те уроды Тёмные и их треклятое гнездо — это было, да! А скуки, — скуки точно не было!

— Ты вечно во всём видишь только плохое, — попенял ему Александер.

— Что ж я могу поделать, если у нас жизнь такая? — меланхолично изрёк бесподобный де Вард-Тиморенис. — Шагу нельзя ступить — обязательно вляпаешься в говно!

Александер резко остановился, вскинул руку в предупреждающем жесте и Гермаген тут же, припав на одно колено, принялся водить дулом разрядника — любимейшего своего оружия — из стороны в сторону…

* * *

Монстр, бывший некогда Йо`Ванном та`ас Сикуро выбрался через небольшую дверцу на галерею проходившую через всю верхнюю часть столовой. Ударом пары передних «ног» он разнес огораживающие её перила и спрыгнул вниз, врезавшись в самый центр группы конов лишь недавно ворвавшихся в комнату, но уже успевших обагрить её кровью. Нижние суставы его ног оканчивались заостренными лезвиям и эти лезвия, как выяснилось, оказались превосходным оружием способным, благодаря силе имплантов, легко пробить боевую броню конфедератов. «Вода жизни» брызнула в разные стороны, люди кричали, осыпали чудовище ливнем дротиков и плазменных сгустков — бесполезно! Щит надежно прикрывал «живую» часть паукообразного монстра, а вот сами коны отнюдь не могли похвастаться такой «неуязвимостью». Их было шестеро, когда они вошли в столовую, считанные мгновения спустя лишь двое сбежавших и прячущихся конфедератов — вот все, кто остался. Остальные пали на том самом месте, где один из них с холодным безразличием свернул голову несчастной девочке-технику. Но и выжившие недолго смогли бы противостоять механическому монстру, если бы их крики и пальбу не услышали и не поспешили на помощь.

Йо`Ванн находился примерно на середине комнаты, когда из дверей ведущих на кухню вышла пара облаченных в развивающиеся черные мантии ваятелей. С того мига всё оказалось кончено. Защитник техников, углядев новых неприятелей, направился к ним — то ли посчитав их более легкой добычей, чем прячущееся «стражи», то ли каким-то крохотным, не искалеченным до отупения, уголком своего разума узнавший в вновь прибывших ваятелей. Как бы то ни было, он стремительно бросился на них… и застыл на полпути — точно бабочка, пришпиленная холодной булавкой к стене — это один из «черных» связал и оплел вязью «стазиса» несчастное чудовище. Второй же — тот самый толстяк с рыбьими глазами, каждый раз появляющийся в самые критические моменты точно черт услышавший шорох игральных костей, в это время ткал куда более сложную вязь — Безымянный только по воспоследовавшему результату сумел опознать «Туман Небытия» — и сморщился от омерзения. Йо`Ванн, без сомнения, являлся монстром, но он не заслуживал такого! Никто не заслуживал — если говорить на чистоту! Кем бы ни был Йо`Ванном та`ас Сикуро, вернее кем бы он ни стал ныне, некогда он был человеком и, судя по всему — человеком достойным! Такой конец — оказаться развеянным на атомы — это совсем не то чего заслуживал истинный воин! А ведь Йо`Ванн был воином, воином, до конца сражавшимся и защищавшим свой дом от вторжения.

Но ваятели никогда не утруждали себя подобными мудрствованиями!

— В Бездну! — Безымянный оторвался от экрана и материализовал звуковую пушку. — Делайте что хотите, но я ухожу! Я не собираюсь подыхать, словно крыса в норе. Если уж всё должно закончится, это будет так, как и где я сам решу!

Он обернулся намереваясь выйти из Контрольного Зала, но чуть ли не нос к носу столкнулся с Ви`ателом, как и он сам, только что оторвавшимся от мониторов.

— Ты, — лицо молодого техника искажала неприкрытая ненависть, — это всё твоя вина! Это ты привел их сюда. Кровь наших людей на твоих…

Техник потянулся за крошечным резаком, висевшим у него на поясе, но тут внутренние покои комплекса потряс чудовищной силы взрыв. Ви`ател качнулся и на время позабыл о своем намерении набросится на человека, сосредоточив всё внимание на раскачивающемся поле. Безымянный скосил глаза на мониторы слежения и увидел, как по всей матрице экранов пробежались мерцающие черные линии помех.

— Что за?.. — пошатываясь, но всё ж таки сумев устоять на ногах, прошипел Безымянный.

— Криогенные камеры! — А`Ани повезло меньше обоих мужчин. Сотрясение от взрыва бросило женщину на пол, но ничуть не поколебало её самоконтроль. Поднявшись и начав отряхиваться, она, тем не менее, всё так же внимательно и сосредоточенно наблюдала за происходящим. — Конфедераты, по всей видимости, повредили силовую установку питавшую камеры — вся система наблюдения девятнадцатого яруса отключилась. Замечательно! — внезапно воскликнула она, чем совершенно вывела из себя человека.

— Что?.. — начал было он, но женщина прервала его вопрос повелительным взмахом руки.

— Ви`ател, — обратилась она к юноше, — нужный момент наступил. Сейчас коны не смогут действовать на девятнадцатом уровне — слишком велико задымление и остаточные взрывы будут продолжаться ещё некоторое время, — она помолчала, пристально вглядываясь в лицо техника, а затем тихонько добавила: — Ты знаешь, что нужно делать.

— А как же ты? — яростно вопросил младший Сикуро. — Я не оставлю тебя…

— Ты должен освободить проход, — жестко, почти жестоко оборвала все его возражения женщина. — Я, мы, — она стрельнула глазами в сторону Александера, — присоединимся к тебе позже. Пока же нужно доделать оставшуюся часть работы.

«Какой это, интересно? — ожесточенно подумал Безымянный. — Насколько я заметил, ты за всё это время так ничего и не сделала!»

Вслух, разумеется, он ничего говорить не стал, хотя его первоначальное решение покинуть как можно скорее Контрольный центр испарилось. Здесь, судя по всему, назревало нечто очень любопытное, и если имелся хоть один шанс вырваться из этого капкана — почему не попытаться им воспользоваться? Женщина же наоборот говорила и говорила:

— Нам будет необходим коридор, свободный, — хотя бы относительно. Сделай это… — она прибавила какое-то слово заставившее Ви`атела насупится, но всё ж согласно кивнуть. Безымянный не разобрал слова — оно было произнесено очень тихо, да вдобавок, ещё и на языке техников.

Всё это очень настораживало, оттого, глядя в спину удаляющееся юноши, человек не переставал напряженно размышлять над услышанным. И продолжал сжимать пушку в руках.

* * *

Передернув затвор, Дани установил интенсивность огня на максимум и выпустил длинную очередь в стену какой-то комнаты, где он оказался по случаю. «Дьяволы и бесы!» — в сердцах выругался конфедерат и ничуть не покривил душой. Это были первые выстрелы сделанные сержантом за время проведения нынешней операции. Ещё бы! Теперь он не какой-то там младший сержант разведывательной ладони, теперь ему не по статусу торчать на линии огня — пусть другие гибнут. «Дьяволы, дьяволы и треклятые бесы!» — тактический шлем с панорамным экраном валялся на полу, Дани уже тошнило от вида разворачивающейся бойни, от вида крови текущей рекой…

Да, это было трусостью — и Дани не скрывал от себя, что смалодушничал, что не сумел заставить себя досмотреть «представление» до конца. Плевать!

Магазин опустел, раздался короткий, сухой щелчок, пульсар перестал содрогаться в руках. «Дерьмо, дерьмо и ещё раз дерьмо!» — рука, машинальным движением, нажала на кнопку автоматического сброса магазина и метнулась к поясу за следующим. Перезарядив и снова взведя оружие, он нажал на курок, и по изувеченной стене ударила ещё одна очередь сверхплотных керамических дротиков вырывавших целые куски из древнего каменного монолита.

Когда боезапас иссяк Павилос, не задумываясь, заменил его новым и продолжил бесцельный расстрел стены. А затем ещё раз, и ещё, ещё… Он остановился, сумел заставить себя остановиться лишь, когда запас дротиков совершенно иссяк. И всё это время он ругался и сыпался проклятиями, обращаясь… Он и сам не знал на кого направлен его гнев. Точно не на техников — несчастные ублюдки, повинные только в том, что оказались не там где и когда было нужно. Не на конов — его подчиненных, вынужденных выполнять приказы. Даже не на Сераписа, будь он трижды проклят, Александера, и уж подавно не на его ручную обезьянку — Гермагена. Хотя сержант с удовольствием удавил бы гроссмейстера собственными руками и потом до конца дней считал бы этот поступок самым лучшим жизни!

Тогда может на себя? Судьбу? Рок… Всё неправильно. Не так как должно быть, совсем не так, но…

Что ж… Разве он не получил того чего хотел, о чем мечтал долгие годы? Разве он не достиг ранга сержанта, разве не оказался «под крылышком» одного из дюжины самых могущественных людей филиала? Не оказался причастным к тайнам избранных? Не исполняет свой долг?.. Только вот почему чувствует он себя, при всём при этом, едва ли не хуже, чем после гибели своих парней в Тартре. Тогда он знал, что их гибель — его вина. И знал, что наказание последует. Но был спокоен… Теперь же… Теперь он просто исполняет свой долг: честно, бестрепетно, полностью…

Исполняет ли? Дани в очередной раз выругался. Ах, как жаль, что закончились дротики! На той стене ещё так много не расстрелянного места… В этом его долг? Бесцельно стрелять по стене?..

Скривившись, будто обожрался недозрелой хурмы, Павилос отвернулся и принялся, словно загнанный зверь, мерить резкими шагами комнату — пусть не стрельба, но хоть какое-то, будь оно трижды проклято, действие. Хоть какое-то!

* * *

Александер резко остановился, вскинул руку в предупреждающем жесте и Гермаген тут же, припав на одно колено, принялся водить дулом разрядника — любимейшего своего оружия — из стороны в сторону выискивая того, чьё присутствие насторожило высокого ваятеля. Работая в паре, как давно привыкли, они переставали быть двумя совершенно не схожими меж собой людьми. Они становились одним сокрушающим все, что оказывалось на пути, целым. Они не нуждались в разговорах и обсуждениях, их действия даже не дополняли друг друга — они являлись продолжением, автоматическим, рефлекторным.

— Не здесь, — тихим, ровным голосом проговорил Серапис и мягким кивком указал на ближайшую дверцу…

Гермаген плавно скользнул к двери и ударом бронированной ноги снёс её, точно она была картонной, после чего, перекувыркнувшись через голову, мячиком вкатился в комнату. Оказавшись внутри, он не стал немедленно подниматься, вместо этого застыл на одном колене и наставив дуло разрядника прямо перед собой дожидаясь распоряжений Александера. За его спиной Серапис также вошедший внутрь и, скрупулезно изучая комнату, оказавшуюся одной из лабораторий, медленно ворочал головой.

— Там, — после продолжительного молчания, проговорил ваятель, указав рукой на один из массивных металлических шкафов, занимавших всю дальнюю от входа стену.

«В шкафу?» — одними губами, изумлённо переспросил Гермаген.

Увидев подтверждающий кивок своего патрона, он неторопливо приблизился к шкафу, перехватил поудобнее разрядник, и мгновенно сформированным плетеньем распахнул дверь, тут же ткнув внутрь дуло. Но сразу же торопливо отпрыгнул и с шумом втянул в себя воздух.

— Ну наконец-то! — истерично взвизгнула совершенно лысая голова покоящаяся на средней полочке. Суматошно вращая глазами в попытке как можно лучше разглядеть своих спасителей, она беспрестанно щёлкала зубами и постоянно причмокивая. — Я уж думал вы про меня забыли, бросили! А я, между прочим, ещё не очищался после…

— Огонь и Тьма! — от изумления Гермаген совершенно опешил и, даже, чего с ним не происходило много, много лет, позабыл про свою всегдашнюю ругань. — Ты?! Какого сраного… — опомнился он через некоторое время, — …рожна ты тут делаешь, долбанный придурок?! Твоё место…

— Ты знаешь этого… это? — прервал тираду гроссмейстера Серапис, приблизившись к шкафу и указывая на сферу.

Гермаген жестко выругался.

— Ещё бы! Как будто ты не знаешь. Это же наш драгоценный «Райнбор» — будь он трижды неладен! — сам мозгляк Суффо, собственной пустоголовой башкой!

— Я не пустоголовый! — возмутился фассор. Теперь, он, пусть и с опозданием, опознал пришельцев и очень, очень испугался.

Кон Александер пристально уставился на моргающую голову.

— Фассор? — узнавание никак не отразилось на лице шанарет`жи, да и голос его ничуть не потеплел. — Почему вы находитесь здесь? Кажется, наш договор вполне недвусмысленно предписывал…

— Меня украли! — не дав договорить Александеру, пропищал Суффо. — Эти подлые, вероломные, недалёкие, корыстолюбивые…

— Замолчите, фассор, — словно удар хлыста прозвучал ровный голос ваятеля.

Гермаген, тяжело дыша сверлил глазами техника.

— И чего с ним делать? — по голосу гроссмейстера вполне отчетливо читалось что, будь его воля, судьба фассора оказалась бы отнюдь не счастливой. И Суффо, в те короткие мгновенья, когда его глаза смотрели в непроницаемое забрало шлема конфедерата — это отчетливо понял.

— Я не виноват, не виноват, клянусь Силой! Я всё делал, как мы договаривались! — истерично взвыл он. — Это всё Сикуро! Я и помыслить не мог…

— Помолчите, фассор, — вновь повторил Александер, тоном способным заморозить солнце. — В данную конкретную минуту я как раз решаю, стоит ли вам продолжать своё существование или же ваше дальнейшее бытие, как и в случае приснопамятного «Райнбора», — нежелательно. — Он помолчал, немного. — Возможно… будет лучше избавить вас от неудобств связанных с физическим бытием, — фассор попытался было что-то сказать, но ваятель одним лишь взглядом заставил того умолкнуть. — Помолчите, не усугубляйте своего и без того незавидного положения!

Фассор окаменел, будто некто невидимый выключил не только звук, но и все двигательные функции этого странного существа. Он только бросал умоляющие взгляды на конфедератов. Серапис бесстрастно размышлял, откинув голову и прикрыв глаза. Гермаген весьма недвусмысленно пошлепывал ладонью по прикладу разрядника. Его лицевой щиток прояснился, позволяя фассору «наслаждаться» видом хищного блеска в глазах гроссмейстера. «Будь моя воля, — читалось во взглядах, — ты не протянул бы и одного удара сердца, которого у тебя нет!»… Эта немая сцена, словно застыв во времени, длилась и длилась — или так только казалось обезумившему от страха фассору, ведь он отчетливо понимал, что и он сам, и все его люди, все программы, вся та громада, что называется «Проект Возрождение» — всё это в настоящую минуту находится на грани тотального уничтожения. В первый раз за все минувшие годы фассор искренне пожалел, что в своё время связался с Конфедерацией, а точнее — с той группой внутри филиала Валентиниана, коею ныне возглавлял стоявший напротив него ваятель.

— Значит так, — растягивая слова и хмурясь, выдал свой вердикт Александер после продолжительных размышлений. — С большой неохотой, фассор, я заключаю, что наше сотрудничество… — ваятель, вероятно, намеренно сделал паузу, дабы дать существу в полной мере прочувствовать всю ненадежность своего положения, — вынуждает меня сохранить вам жизнь.

Фассор от облегчения издал писклявый возглас, сразу же, впрочем, и оборвавшийся, поскольку Серапис ещё не закончил говорить.

— Однако это отнюдь не означает, что вы не понесете наказания за столь непростительно-безалаберное поведение. Но условия искупления вашей вины мы обсудим позднее. Сейчас есть более важные дела. Оставайтесь пока здесь. Гермаген, — Серапис покосился на гроссмейстера, — вскорости вернется за вами и вы отправитесь домой. И ещё, фассор, упаси вас Сила, попасться на глаза кому-нибудь ещё!

Суффо отчаянно захлопал ресницами — кивать он не мог, так что это был единственный способ, которым он мог выразить своё понимание ситуации, не перебивая ваятеля.

— Вот и хорошо, что мы поняли друг друга, — удовлетворённо заключил Серапис. — И ещё: я очень надеюсь, что это ваше непредвиденное путешествие, никак не повлияет на сроки очередной поставки «груза». Мне было бы крайне огорчительно узнать, что произошло обратное. Вы понимает? — фассор вновь ожесточено заморгал. — Значит, мы продолжим разговор позднее. Пока же — сидите… эмм, лежите себе спокойно, и если вас вдруг обнаружат — не подавайте признаков жизни.

Кон Александер повернулся и направился прочь из лаборатории, на ходу бросив Гермагену:

— Прикрой дверцу, Маги. Будет лучше, если до твоего возвращения фассор побудет в темноте и поразмышляет на досуге о своем непростительном проступке и его последствиях.

* * *

Мятущейся, точно загнанный зверь взгляд скользил по экранам, пока случайно не зацепился за очертания знакомой фигуры и Безымянный, уже вполне освоившийся с особенностями контрольного центра, мгновенно увеличил панораму заинтересовавшего его сектора. Это был юго-восточный блок двадцатого уровня уже практически полностью подконтрольного конфедератам. Заинтересовавший его мужчина был облачен во всё те же нелепые одеяния, висевшие на нем мешком, что и при первом знакомстве, только двигался он не в пример увереннее и плавне, как охотящийся кот. Ви`ател шел по самому центру коридора не прячась и не скрываясь, так что вышедший из бокового ответвления кон в тяжелой броне даже замешкался на одно мгновение от такой наглости юного техника, он даже не сразу поднял массивный ствол тяжелой лучевой пушки. Но этого краткого мгновения оказалось вполне достаточно для техника. Ви`ател попросту исчез, а затем словно порождение вышедшее из сплайса, оказался за спиной опешившего стража. В правой руке у техника мелькнуло лезвие боевого мономолекуляра, мелькнуло, и тут же исчезло, погрузившись в шею конфедерата. Удар, ещё один — тяжелые доспехи выдерживавшие очередь дротиков с близкого расстояния, оказались плохой защитой от алмазной остроты клинка — и страж, так, наверное, и не понявший что случилось, бесформенной грудой метала и плоти осел на пол, щедро орошаемый его же кровью.

Впервые Александеру удалось со стороны увидеть действие никса, и он оказался впечатлен. Такое перемещение — оно было чем-то сродни легендарному и утраченному искусству телепортации — предоставляло поистине огромное преимущество в бою. Уже во второй раз человек искренне пожалел, что не обладает этим чудесным инструментом.

Безымянный намеревался и дальше наблюдать за походом молодого техника, но в тот момент когда Ви`ател возобновил движение, вся громадная система мониторов внезапно покрылась сетью помех, а сам Зал Контроля чуть дрогнул — не так как это было после взрыва, но всё же достаточно чувствительно — послышался треск непонятной природы — словно от статических разрядов.

— Что опять случилось? — недовольно пробормотал человек, оборачиваясь к женщине.

И смолк, поскольку А`Ани, лихорадочно выискивая на экранах некое, известное только ей место, повелительным взмахом руки заставила его замолчать.

— Неужели они добрались до координационного центра? — не очень понятно, но явно встревожено прошептала женщина.

Найдя, наконец, нужный экран, она мгновенно увеличила его изображение и принялась управлять камерой, стараясь улучшить и прояснить ретранслируемую картинку.

На увеличенной голограмме появилось изображение небольшого помещения, плохо различимого из-за клубов сероватого дыма заполнявших комнату. Безымянный сумел разглядеть многочисленные кристаллические конструкции — их были десятки, если не сотни — всевозможных форм и размеров. Они покоились в стенных нишах в своеобразном, не лишенным некой внутренней симметрии порядке. Так же в комнате находилось несколько рабочих столов со встроенными проекторами, пара портативных криогенных камер и какие-то ещё технические агрегаты. Возле одного из столов лежало тело мужчины-техника застреленного в спину. Рядом с ним, сидя на стуле и склонившись к кристаллу, словно любуясь его строением, находился конфедерат в желтых, свободных одеждах. Позади него стоял, притопывая от нетерпения, страж с пульсаром наперевес.

— Помоги нам предки, — тихо прошептала А`Ани, с ужасом вглядываясь в ссутулившуюся фигуру. — Криптограф!

Вновь белесая рябь поколебала изображения тысяч сот-экранов; вновь послышался непонятный треск — но уже значительно громче; опять дрожь сотрясла Сферу Контроля — только куда как чувствительнее. Женщина-техник с побелевшим лицом отпрянула от голограммы.

— Скорее, — хриплым от волнения голосом проговорило она. — Мы должны немедленно уходить, иначе…

Её последние слова потонули в громоподобном грохоте, обрушившемся со всех сторон. Дрожь Сферы обратилась в яростное, непрерывное сотрясение — и Безымянный, и А`Ани не устояв на ногах, рухнули на пол. Мужчина тут же постарался вновь выпрямиться, но это ему не удалось: череда сильнейших толчков и последовавшая за ними волна вибраций не давали возможности подняться. Экраны — вначале всего один-два, а затем всё большее и большее их количество — стали взрываться, разбрасывая волны жара, искр и осколков стекла во все стороны. Александер приподнял голову: чуть поодаль от него женщина-техник, извиваясь по-змеиному, ползла к выходу из Зала. Повинуясь её примеру, он тоже стал подвигаться вперед.

Когда да спасительной двери на лестницу оставалось уже всего ничего — А`Ани почти полностью выбралась наружу, а Безымянному оставалось одолеть не более полутора метров, — со всех сторон обрушился неправдоподобно громкий треск, переходящий в рокот. Остававшиеся неповрежденными экраны взорвались одномоментно, а затем Сфера управления зашлась в последнем и самом мощном приступе вибраций. После чего на миг замерла и тут же рухнула вниз увлекая за собой находящихся в ней людей.

* * *

— Здесь, — кон Александер резким жестом вскинул руку и указал на ближайшую стену. — Он здесь.

Гермаген сделал несколько шагов в сторону, прислонившись к противоположной стене, дабы обезопасить тыл, нацелил разрядник прямо на стену перед собой, точно собирался атаковать равнодушный камень и, согнув ноги в коленях, приготовился к финальному рывку этого дурацкого рейда.

— Не спеши, — Серапис задумчиво провёл рукой по бородке глядя на приготовления друга. — Сперва вызови сюда кого-нибудь ещё. Чувствую, нам понадобятся люди.

— Что, — в голосе гроссмейстера чувствовалось отчаянное веселье, — перестал доверять мне?

— Не говори ерунды, — отмахнулся ваятель. — Но у тебя и без «Козлёночка» есть дела.

Гермагену недоуменно склонил голову к плечу.

— Какие ещё в Бездну, дела? — растерянно переспросил он.

— Уже забыл про фассора? — тонко улыбнувшись, удивился Серапис. — Или надеешься, что к тому времени как мы здесь закончим, его уже кто-нибудь оприходует?

— Тьфу ты, — раздраженно отозвался гроссмейстер. — Я ведь и впрямь совсем забыл про эту крысу!

Ваятель вновь улыбнулся.

— Охотно верю! Но ничего не поделаешь, дружище. Суффо, к сожалению, уже не раз доказывал свою ценность, и мы не можем просто так от него избавится.

— Ладно, — раздражением в тоне гроссмейстера можно было оттачивать мономолекуляры. — Я понял, можешь не разоряться. Мне придется потихоньку доставить его в инстайт. Дьяволы и бесы, Серапис, знал бы ты, как я ненавижу ту ихнюю дыру! А их долбаные сайбиары — это вообще кошмар! Так и тянет разнести всё то тараканье гнездо…

— Успеется, — равнодушно пожал плечами ваятель. — Суффо и его зверушки не всегда будут полезны. Рано или поздно наш союз утратит свою актуальность и тогда ты сможешь позабавится вволю.

Гермаген проворчал что-то невразумительное, но явно довольное.

— Но это потом, — не меняя выражения, подвёл итого гроссмейстер. — Сейчас вызови кого-нибудь из бойцов. Нужно закончить здешнюю работу.

— Павилоса? — скорее утвердительно, чем вопросительно, уточнил гроссмейстер.

Ваятель усмехнулся.

— Павилоса, так Павилоса. Тебе виднее, — он же, твой человек, ты и решай.

— Значит его, — кивнув сам себе, проворчал Гермаген. — Из всей прочей падали — он воняет меньше всех.

* * *

— Павилос, Бездна поглоти твою душу, ты где шляешься?! — индивидуальный коммуникатор сержанта, имплантированный в левую височную область, был подключен лишь на голосовую связь и не мог передавать картинку — так как Дани уже давно отключил функции голографического моделирования — но он как в яви увидел брызжущую слюной и яростью рожу своего непосредственного начальника — и даже скривился от отвращения. — Почему, к дьяволам, ты отключился от общей сети? И какого рожна в штабе торчит только Алик? Где ты находишься? Немедленно доложи о своём местонахождении!

— Двенадцатый уровень, сектор три, — скрипнув зубами, отозвался Дани, после весьма продолжительной паузы. Гроссмейстер Тиморенис явно был не тем человеком кого он хотел бы сейчас слышать. Вообще-то, он был последним и самым нежеланным собеседником, но субординации и тактической ситуации было глубоко плевать на чувства какого-то там сержанта. А уж бесподобному Гермагену — тем паче.

— Ну и какого ряженного осла ты там делаешь, придурок? Этот сектор уже давно пуст!

— Я… — начал было отвечать Дани, но Гермаген не пожелал слушать.

— К бесам! Плевать, что ты там делаешь. Немедленно брось все дела, собирай свою требуху в кучу и неси её сюда! И захвати с собой пару ребят понадежнее — не хватало ещё чтоб тебе пристрелили по глупости. Двадцать седьмой уровень, координаты по сетке: два-два-шесть. И чтоб не позднее чем через пять минут твои протухшие мозги плескались здесь. Конец связи!

Коммуникатор, так же внезапно, как и ожил — отключился. Вот так разговор! Некоторое время Дани просто стоял на месте и пялился в пространство пустым, ничего не выражающим взглядом. Наконец, не выдержав, он выругался в полный голос, почти закричал! Ну, вот и что ему теперь прикажете делать? Ослушаться нельзя — несмотря на всю кипящую в душе ярость, до откровенного бунта он ещё не дошел. Продолжая ругаться точно хоттолен на безденежного постояльца, он поднял шлем и, сверившись с дислокацией на внутреннем мониторе, направился на встречу с «ба-альшими начальниками»… Бездна забери их целиком и частями!

На выходе из комнаты он наткнулся на Толика и того самого стража, что совсем недавно не давал ему высунуться и осмотреться по сторонам — Марка Креска.

— Пошли, Толик. Марк — ты тоже, — кивнув стражу, так и не покинувшему своего командира, хотя его никто не просил оставаться рядом, бросил Дани направляясь по коридору к ближайшей лестнице. — Начальство вызывает, — даже не пытаясь скрывать своего отношения к этому самому начальству, горько добавил Павилос.

— Куда? — постаравшись придать своему обеспокоенному лицу равнодушное выражение, поинтересовался чтец.

— Двадцать седьмой уровень, — нахлобучив шлем и присоединив его к общей информационной сети, отозвался сержант.

— Двадцать седьмой? — удивился Толик. — Но ведь наши ещё даже не добрались до него!

Дани скривился, — его тактическая карта, выведенная на экран, говорила о том же самом — признавая правоту чтеца, но отвечать ничего не стал: приказ есть приказ — мать его!

* * *

Безымянный очнулся. Он лежал на полу среди груд битого стекла и керамики, оплавленных, смердящих гарью проводов и покореженных металлических остатков креплений Сферы. Сверху его придавило что-то громоздкое и тяжелое, не такое, чтобы трудно было дышать, но весьма неудобное. Пошевелившись, человек с облегчением ощутил, как давящая громада слегка приподнялась и соскользнула вбок — значит, завал не очень прочный и выбраться будет не сложно. Полежав ещё немного, он собрал силы и попытался приподняться на руках, но тут же с глухим стоном повалился обратно. В правую щёку воткнулся небольшой кусок стекла, он ощутил, как тонкая струйка крови потекла вниз, к подбородку, но боли почти не ощутил — вся боль, вся, сколько её могло собраться в одном теле, сосредоточилась в области левого плеча. Рука не работала совершенно и на каждую усилие пошевелиться отзывалась волной чудовищной, горячей как пламя Бездны, болью.

Перелом или вывих — не суть важно. По крайней мере — сейчас. Призвав на помощь Свейнт, Александер освободился от боли и, пользуясь одной правой рукой начал подниматься — сначала с трудом, но по мере того, как обломок Сферы сползал со спины — всё легче. Наконец, треклятый кусок обшивки полностью соскользнул и человек смог выпрямиться и оглядеться.

Вся громада Контрольного Зала Управления преобразилась до неузнаваемости и уже ничем не напоминала тот упорядоченный и функционирующий в полном соответствии назначению покои. Теперь вся длиннющая анфилада комнат больше походила на свалку или же на руины оставшиеся после землетрясения. Все многочисленные приборы или взорвались и разлетелись на тысячи мелких кусочков, или же дымились и мерцали сполохами скрытого внутри пламени. От Сферы управления не осталось ничего: самый крупный её осколок — тот самый, что придавил Безымянного, — вряд ли превышал в размере два метра.

Неподалеку от обломков из которых он выбрался, Александер заметил стоявшую к нему спиной А`Ани. Её небесно-голубое платье с широкими рукавами — один из которых сейчас был оторван — оказалось изрядно запачкано и припорошено белёсой пылью; повсюду виднелись дыры от порезов. Руки женщины так же были сильно исцарапаны и кровоточили, но она совершенно не обращала на это внимания всецело погруженная в изучение чего-то, доступного только ей. Она никак не отреагировала, когда человек зашевелился, не пришла ему на помощь, пока он выбирался из-под завала. Казалось, она вообще не заметила, что её спутник очнулся.

Безымянный этому не удивился. Он вообще перестал удивляться чему-либо. Но когда она обернулась и посмотрела на восставшего человека, Александер с изумлением разглядел на её лице потрясающе спокойное и умиротворённое выражение.

— Наконец-то всё заканчивается, лейн Александер, — довольно и чуть ли не радостно произнесла А`Ани. В её правой руке, возникнув словно бы из ниоткуда, появился крошечный пистолет — Безымянный с одного взгляда опознал «крикуна», жуткий, разрушительный ультразвуковой пси-пульсар, — и его чуть расширенное на кончике дуло оказалось направлено в грудь человека.

— Я не… — он и сам не был уверен, что именно намеревался сказать.

— Не нужно, — бесстрастно произнесло женщина. — Я ни в чем вас не обвиняю, лейн Александер. Дело не в вас. Вы, вполне вероятно, не имеете никакого отношения к атаке, но это ничего не меняет: вы должны умереть! Как и я.

Безымянный в недоумении склонил голову к плечу и держа единственную рабочую руку чуть приподнятой. Он не пытался сопротивляться — рефлекторный импульс материализовать оружие прошел очень быстро, ведь Александер прекрасно понимал, что не успеет, да и не сможет им воспользоваться.

— Всё верно, лейн Александер: мы оба умрем. Вы — чуть раньше, я — позже, — А`Ани чуть приподняла ладонь, и теперь дуло смотрело Безымянному в лицо — мерзкий одноглазый взгляд холодного метала. — Выживших не останется.

Она чуть помолчала, взгляд на миг утратил сосредоточенность, словно бы женщина погрузилась в себя, но рука не вздрогнула ни на миг и не отклонилась ни на миллиметр.

— Такова необходимость, — чуть слышно прошептала она, вновь возвращаясь в реальность. — Никто не должен пережить эту бойню. Никто! Только так мы можем обезопасить наше будущее. Спасти тех, кто успел перебраться в инстайт 25. Не должно остаться живых, способных открыть эту тайну. Единственный, кому удастся выбраться — будет мой сын, лейн Александер. Он возглавит наш новый клан. Мы же должны купить для него эту возможность.

— Ваш сын? — растерянно переспросил человек. О Бездна! Будь сейчас иные обстоятельства, не гляди ему в лицо ствол крикуна, Безымянный наверняка стукнул бы сам себе. Каким же дураком он оказался! Как, во имя всех предков, можно быть настолько глупым?! Сейчас, после слов А`Ани, все те маленькие нюансы в поведении женщины и Ви`атела встали на свои места. Конечно же! Что же с ним случилось, если он не смог понять такого простого обстоятельства? Неужели Тартр отнял у него куда больше чем он сам думал? Неужели простые человеческие чувства совершенно изгладились из его души? Не суметь разглядеть, понять взглядов бросаемых матерью на сына, не почувствовать той странной и таинственной связи, что присутствует в общении давшей жизнь женщины и её дитя! Каким же надо быть идиотом с ослепленными Бездной глазами, чтобы не суметь увидеть, понять и связать всё воедино?! Всё же так очевидно!

— Прощайте, лейн Александер, — чуть печально, но очень решительно проговорила А`Ани и её палец на спусковом крючке начал движение.

Дальнейшие события развивались так стремительно, что человеческий разум просто не успевал их осознавать. Женщина техник только начала нажимать крючок, когда стена неподалеку от ближайшей арки буквально взорвалась, и в образовавшуюся пробоину вкатился невысокий кон в массивных доспехах со знаками отличая старшего гроссмейстера и с опущенной маской шлема. В руках у него был не обычный пульсар, а шоковый разрядник — жуткое и смертоносное оружие ближнего боя, выдаваемое лишь особо доверенным стражам, да личной гвардии патриархов. Безымянный стремительно материализовал звуковую пушку — хотя даже не понимал толком для чего это делает, он ведь даже не сможет направить её! — но не умирать же безоружным! Вот только выстрелить он не успел, поскольку противники оказался куда как проворнее. А А`Ани — успела. Шум позади сбил её концентрацию, она одновременно стала разворачиваться и при этом палец её продолжал движение. Прозвучал мерзкий, воюще-визгливый выстрел — именно из-за издаваемого звука пси-пульсар именовали «крикуном» — но из-за нарушенного сосредоточения, рука её дрогнула и спрессованный луч ультразвука прошел несколько левее. Если бы она продолжала целиться человеку в грудь — это не имело бы значения, но дуло пистолета «смотрело» в голову и даже такой малости как несколько миллиметров хватило чтобы выстрел прошел мимо, лишь слегка оцарапав человеку висок.

А вот конфедерат не промахнулся. Опытный воин, не успел ещё даже как следует утвердиться на ногах от бедра и не целясь, выпустил электрический разряд, напоминающий стрелу молнии ярко-красного цвета, разряд — преодолевший разделявшее их расстояние мгновенно, быстрее чем можно было вообразить. «Алая ярость» ударила точно промеж лопаток не успевшей ничего понять женщины-техника стоявшей точно между Безымянным и коном и мгновенно убила ее, буквально испепелив всю нервную систему несчастной — такова была особенность шоковых разрядников. Ударная волна подбросила А`Ани и швырнула прямо на Безымянного. От неожиданности человек машинально поднял руку выпустив при этом собственное, пусть и бесполезное оружие и подхватил падающее на него тело. Остаточная мощность заряда предалась ему на одно краткое мгновенье, словно бы выдавив самую жизнь и лишив сил.

Они оба рухнули на пол. Человек дрожа от сотрясавших его электрических импульсов сжимал в объятьях тело женщины-техника понимая, что та невольно спасла ему жизнь, пусть и совсем ненадолго отсрочив смерть заслонила собой…

— А вот и ты!.. — голос, глухой из-за шума в ушах, треска статичных зарядов и шлема на голове говорившего… этот голос показался наполовину оглушенному изгою знакомым.

Безымянный перевел взгляд на убийцу в тяжелой броне и в то же самое мгновенье матовые пластины забрала, скрывавшие лицо кона, разошлись в стороны явив потное и искаженное в гримасе отвращения лицо, скорее походившее на морду озлобленного хорька, чем на человеческий лик. Черные глаза под набрякшими мешками век, узкий, заостренный книзу подбородок, крючковатый нос — Гермагена не зря некогда называли «хорьком» — до того он был схож и внешне, и повадками с этим пронырливым хищником — правда, было это много лет назад, теперь же его чаще именовали «сволочь» — и тоже вполне заслуженно!

— Гермаген… — Безымянный закашлялся. Приподнявшись, он сдвинул с груди тело А`Ани и, подхватив на руку мягко, почти нежно опустил на плиту рядом с собой. Бросив последний взгляд в лицо предводительницы клана, он не удивился странному умиротворению, проступившему на нем. Для неё всё закончилось. Женщина будто бы спала и даже слегка улыбалась… немного, одними уголками губ — или ему это только казалось? — Всё ещё бегаешь на побегушках у моего… Дядя?!

Серапис кон Александер перешагивая через завал, мягко и грациозно вошел в комнату.

— Здравствую, племянник, — буднично и спокойно проговорил он так, словно встреча эта состоялась в обеденном зале родового замка. — Рад тебя видеть.

Безымянный нашел в себе силы усмехнуться.

— Не сомневаюсь.

Ваятель приблизился к племяннику и остановился не дойдя до него нескольких шагов.

— А ты неплохо держишься, учитывая все обстоятельства, — с некоторой даже ноткой гордости заключил он.

— Мне просто больше ничего не остается, — пожал плечами, вернее одним плечом Безымянный.

Серапис не стал возражать — не было смысла. Он ещё некоторое время смотрел на племянника, а затем его фигуру окутало радужное сияние Силы — точно разом взошли десятки крошечных, нестерпимо ярких и прекрасных солнышек. Вязь формировалась стремительно, хаотичные выбросы энергии потоков с удивительной, неразличимой глазом скоростью обретали упорядоченные формы. Безымянный не успел осознать явленную его внутреннему зрению картину ваяния, а форма уже перешла в реальность и оплела его. Его сознание тут же погрузилось в странную, но умиротворяющую пелену, подобную вязким объятиям трясины. Всякая мысль о сопротивлении оставила его, думать вообще не хотелось. Только где-то в самой глубине строптивой души ещё теплились огоньки непокорства, но и они гасли с пугающей быстротой.

— Не волнуйся, — мягко проговорил Серапис. — Скоро мы сможем поговорить в более подходящей обстановке.

Безымянный собрался было что-то сказать, но внезапно произошло то, чего никто не мог ожидать. Радужная вспышка всколыхнула пространство; воздух взрезал отчаянный боевой клич и в ваятеля ударил раскаленный докрасна спрессованный воздушный сгусток. Вернее, не в самого Сераписа, а в окружавший его и до того незаметный ментальный энергетический щит. Сотни беснующихся точно разозленные светлячки искорок раскатились по полусфере. От неожиданности ваятель даже не сразу разглядел крохотного защитника бомбардирующего его. Гермаген же напротив почти тотчас углядел беса и направил на него ствол разрядника, но повелительный взмах руки Сераписа заставил его остановиться. Ваятель же, перестав обращать внимание на сыплющиеся удары, сосредоточил взгляд на Ноби и с ужасающей быстратой принялся создавать новое плетенье.

Для одурманенного и гаснущего сознания Безымянного вся эта сцена длилась лишь мгновенье. Он не успел остановить Ноби, не успел приказать тому скрыться, ведь в отчаянно храброй, но бесполезной попытке бесёнка защитить хозяина не было никакого смысла. Всё что он смог, успел сделать — набрать в лёгкие воздуха. А потом было уже поздно. Ноби дико закричал. Гнев, страх, неверие, отчаянье — всё было в этом ужасающем вопле — всё… и ещё боль! Дикая, нестерпимая, непереносимая боль. Его тельце висевшее в воздухе выгнулось, волна судорог схожих с агонией сотрясала плоть бесенка — миг, всё это продолжалось не больше мгновения, и… Ноби исчез! Его просто не стало.

Одним небрежным жестом, мановением руки, (ну и конечно вязью на одно неизмеримо короткое, сладостное мгновенье окутавшею всё окружающее ваятеля пространство и наполнившее его мириадами оттенков, звуков и чувств) он разорвал ткань реальности и переплел миры, в буквальном смысле слова выдавив несчастного бесенка в сплайс.

Безымянный горько скривился.

— Зачем? — тихо спросил он, с трудом шевеля посеревшими губами.

— Не люблю когда меня отвлекают, — сухо ответствовал Серапис.

— Он же ничего не мог тебе сделать, дядя. Зачем? Ты же знаешь, как ему сейчас больно…

Ваятель невесело усмехнулся:

— Ты бы лучше о себе переживал, мальчик. В твоём положении не до бесов, знаешь ли!

— В моем положении? — Безымянный попытался улыбнуться, но вязь всё сильнее проникала в плоть и он не смог даже этого. — В каком положении, дядя? Я уже мертвец…

— О нет, племянник, — Серапис покачал головой, и на миг лицо его обрело человеческие черты. Сочувствие? Безымянный в ужасе осознал, что старший Александер взирает на него с неподдельным состраданием! Что же ожидает его, если… — К сожалению для тебя, мой мальчик, смерть тебя не грозит… Гермаген!

Ваятель поднялся с корточек и, не глядя больше на племянника, вышел из зала слежения, а его место напротив Безымянного занял…

Лицо Гермагена было ужасно, отвратительно искривлено. Невообразимая гримаса ненависти и презрения — словно у ног его издыхала ядовитая гадина — искажала каждую черточку и без того не самого приятного и симпатичного лица.

— Мразь! — выплюнули, кривящиеся и дрожащие от сдерживаемой ярости, губы кона.

Безымянный хотел улыбнутся — ничего другого от своих прежних братьев он и не ожидал — но парализованное тело вконец отказало подчиняться и он не смог сделать даже этого.

— Лучше бы ты сдох в Запределье, предатель!

Правая нога кона отклонилась назад, а затем резко, с тихим посвистом вспоров воздух, устремилась вперед и вверх. Последнее, что успел рассмотреть Безымянный, была рифленая, тяжелая подошва, летящая ему прямо в лицо.

Потом наступила темнота…

* * *

Дани почти не запыхался во время спуска. Отчасти этому способствовал гнев, отчасти, неплохая физическая форма — бывшему приграничнику некогда было отращивать брюшко и обрастать жирком, как его более везучим сослуживцам из центральных земель. Он бежал легко, размеренной трусцой и ему почти удалось уложится в отведенные гроссмейстером Тиморенисом пять минут. Он запоздал совсем ненамного и успел прибыть на означенное место как раз в тот момент, когда кон Александер начал разговор с валявшимся в обнимку с трупом какой-то женщины отверженным. Дани хотел было войти в комнату, где происходил разговор, но Гермаген жестом заставил его и пришедших с ним бойцов остаться снаружи. Впрочем, это не помешало сержанту услышать саму беседу. Признаться честно, ничего подобного он никак не ожидал!

«Забавно… и совершенно непонятно. К чему?..» — Дани, легонько пожал плечами. Он давно утратил юношеское любопытство, давно перестал удивляться превратностям судьбы, и всё же сейчас ему действительно было интересно. После всей той беготни, что выпала на его долю за последний месяц, после всех тех рейдов и облав на «отверженных» он предполагал, что и нынешняя операция станет ещё одним таким же захватом. Но то, что произойдет она не в каком-то заштатном притоне, не при выходе «цели» из хоттола, а в секретной лаборатории техников (которых, между прочим, уже столетие как не существует) и целью окажется никто иной, как племянник самого Сераписа — вот это был сюрприз! Он уже даже и не пытался понять смысла происходящего — если во всём происходящем был хоть какой-то смысл! Всё чего он хотел, как можно скорее вернуться домой.

Серапис вскоре вышел из комнаты и жестом приказал Дани зайти внутрь, сам же он отправился куда-то дальше по коридору.

Стащив опостылевший шлем, Павилос перебрался через обломки и, пригнувшись, зашел в запылённое и пахнущее кровью и гарью помещение. Оглядываясь и пытаясь понять где же он очутился, Дани приблизился к гроссмейстеру.

— Ну и какого хрена ты пялишься? — Гермаген, тяжело, с натугой глотая воздух сквозь широко раздутые ноздри, обернулся к Дани. Лицо его всё так же кривилось, правое веко подрагивало, голос срывался. — Бери эту погань и тащи наверх! И надень траханный шлем, придурок. Ты не в борделе у своей мамочки…

Гроссмейстер развернулся и торопливо шурша подошвами по полу отправился вслед за Сераписом, но перед самым выходом задержался на мгновенье:

— И вот ещё что, Павилос. Захвати по дороге пару ребят посмышленей, и везите-ка вы этого дохляка в Ульфдам, а оттуда отправьте прямым ходом в «Оазис» к остальной мрази, нечего… — Гермаген прервался, не доведя мысль до конца, как с ним нередко случалось, и закончил совсем не так как собирался. — Мы здесь и сами как-нибудь управимся, без вас… А ты, как разгребаешься с этой швалью… Для тебя оставлено специальное распоряжения, — де Вард-Тиморенис улыбнулся — если можно назвать улыбкой оскал гиены — и Дани почувствовал как по позвоночнику катятся капли холодного пота. — Тебя ждет незабываемое путешествие в Крайнскальм, Павилос, — старший гроссмейстер разразился потоком булькающих звуков заменявших ему смех, — а уже там ты встретишься с одним замечательным малым, он тебе понравиться, наверняка понравится, Павилос! Заберешь его и под усиленной стражей доставишь к остальным… Ну да чего я разоряюсь? Окажешься в Ульфдаме там всё и узнаешь! Там тебя ждёт-пождёт целое официальное наставление!

Гроссмейстер разразился своим булькающим, отвратительным смехом. Снова шорох шагов, треск разбитого стекла и каменной крошки под подошвой стихающий вдалеке вслед за удаляющимся Гермагеном. Дани с трудом сглотнул вставший в горле ком и перевел дыхание, удивляясь как, после всех уже виденных и пережитых ужасов, одно слово, одно название может так напугать! Крайнскальм… Единственная на весь филиал Валентиниана тюрьма. Место, где содержаться те немногие, для кого даже изгнание в Тартр — недопустимая роскошь. Безумцы и маньяки опаснее в тысячи крат, чем самое ужасное порождение Бездны. И его посылают туда за одним из них!

Дани тяжело вздохнул и опустил взгляд на валяющегося в отключке парня. «Долбанная работа» — в который раз за нынешний день, пронеслось в голове.

Против воли, взгляд его скользнул чуть дальше, к телу женщины. «Красивая» — пронеслась отстраненная мысль. И тут же возникла другая: «Была…»

Дани отвернулся, и некоторое время просто бездумно смотрел в стену. Мыслей не было, как и желания, что-то делать — век бы стоять вот просто так: без чувств, эмоций размышлений и действий!

Внезапно, словно придя из невероятной дали, послышался голос. Дани сразу узнал его, хотя прошло уже больше четырех десятилетий с тех пор как Анн Павилос покинул этот мир. А вслед за голосом, пред мысленным взором сержанта явился и сам старик Павилос.

«Жизнь полна дерьма, — произнёс своё любимое изречение старый кон, гладя исподлобья на повзрослевшего отпрыска, — и если, сдохнув, ты не ощущаешь себя выпачканным по самую макушку — это значит только одно: ты напрасно тратил своё время!»

Дани явственно расслышал эти слова, расслышал даже характерные интонации в голосе отца, Казалось, старик стоит сзади, ухмыляется, и всё так же исподлобья взирает на него, цедя слова сквозь разорванные и неправильно сросшиеся губы. «Ты в дерьме, сынок…» И Дани отчетливо понимал, что это именно так. За сегодняшний день он вдосталь нахлебался дерьма, больше чем за минувшее десятилетие, а может и больше чем за все минувшие годы.

Взвалив Безымянного на плечо точно мешок, Дани потопал к выходу из контрольного зала, мысленно гадая: к чему всё это приведет его? Он помнил и ещё одно любимое выражение отца: «Дерьмовое начало — к вонючему концу». Так что, учитывая все обстоятельства, впереди ничего хорошего не светило.

Путь наверх занял куда больше времени, нежели спуск и объяснялось это не столько тяжестью самого подъема, сколько необходимостью обходить, возникавшие время от времени на дороге завалы. За время восхождения Дани успел полностью ознакомится с ситуацией в штурмуемом комплексе. Собственно, сам штурм уже давно закончился и теперь происходила окончательная зачистка помещений. Сопротивления почти полностью прекратилось и конфедераты лишь изредка встречали сопротивление. За время операции погибли двадцать восемь конов, почти все — стражи. Потерь среди плетельщиков и ваятелей не было — что совсем не удивительно. Убитых техников пока никто не считал, но по предварительным результатам в лаборатории находилось что-то около семисот или восьмисот обитателей. Неплохое соотношение потерь по любым меркам. Наверняка доклад гроссмейстера будет выглядеть одной сплошной победной реляцией. Дани даже затошнило от таких мыслей.

К счастью, он уже успел выйти на поверхность и смог вздохнуть чистый, не изуродованный гарью и запахом трупов воздух. В груди немного полегчало, хотя на душе не стало легче. Отмахав без малого милю к месту стоянки транспорта ладони, трое конфедератов принялись готовится к дороге. Марк отошел к своему стинеру стоявшем поодаль от припаркованных рядом гонщиков сержанта и его щита.

— Куда теперь сержант? — официальным и даже несколько подобострастным тоном, поинтересовался Толик, гладя как Дани укладывает бесчувственное тело несчастного забулдыги на заднее сиденье стинера. Но Павилос, даже не видя лица старого товарища, прекрасно понял, что именно скрывается за простыми словами.

И это окончательно вывел его из себя! Долго копившееся раздражение, которое не удалось снять даже расстреляв беззащитную стену в подземелье, наконец-то нашло повод выплеснутся наружу.

— Да пошел ты, — бросив работу и обернувшись к чтецу, прошипел сержант. — Думаешь, только тебе одному тошно от всего этого? Думаешь, я просто пивом мочусь от восторга? Может, это ты отдавал приказы, ты смотрел в глаза тех детей, ты… — поддавшись столь нехарактерному для себя импульсу, Дани резко шагнул вперед, схватил оторопевшего разведчика за чуть выступающие пластины брони у основания шеи, и притянул почти вплотную к себе. — Это ты будешь видеть их лица? Ты будешь искать оправданья? А что насчет ребят, кто остался там? — он мотнул головой в сторону разрушенного входа в комплекс. — Я ведь даже имен их запомнить не успел, Толик…

— Эй, успокойся Ди, — Китен стряхнул вцепившиеся в него ладони и опасливо огляделся по сторонам: не видит ли кто, посторонний? — Возьми себя в руки, беса тебе в койку, Павилос! Успокойся…

— Не могу, — почти прокричал сержант. — С той самой поляны, не могу! Что-то сломалось во мне Толик, понимаешь? — Дани уронил руки и весь съёжился.

— Успокойся, — мягко, как-то даже нежно повторил разведчик, хлопнув сержанта по плечу. — Всё пройдёт. Тебе просто нужно немного времени. Вернемся домой, выпьем, я познакомлю тебя с одной пригожей бабой, такой, знаешь, с огоньком и во-от та-акими сиськами, — для наглядности, он развел руки и ухмыльнулся. — С ней ты быстренько позабудешь обо всё на свете! Клянусь, не будь я Проныра!

— Да, — каким-то придушенным голосом, отозвался Павилос. — Ты прав. Пора домой…

Вернувшись к стинеру, сержант поудобней усадил Безымянного на сиденье, зафиксировал бесчувственное тело ремнями безопасности, после чего с неожиданной для самого себя сноровкой взобрался на место пилота. Кивнув Толику на стоящий по соседству «гонщик», он подсоединил нейронный интерфейс и активировал силовую установку.

— Вот и всё, — прошептал он, глядя вперед, в ожидании, пока его старый друг залезет на сиденье стинера. — Всё что осталось на сегодня — дорога. Дорога к дому…

* * *

Камни, завалившие один из потайных проходов — пожалуй, самый дальний, западный, которым не пользовались уже многие века — шевельнулись. Посыпалась мелкая крошка, пыль и земля. Послышалась приглушенная, отчаянная брань, перемежающаяся проклятьями. Снова легкая дрожь слежавшихся булыжников — такая же безрезультатная, как и прежде. И снова, снова, снова… Лишь изредка дрожь прекращалась и тогда из глубины земли слышался голос сыплющий проклятья и невнятные угрозы. Шло время, вечерние тени изгнали солнечное сияние, потом их самих вышвырнула в небытие ночная тьма. Скупой, обкорнанный коржик вечно юной Селен лишь ненадолго выглянул из-за горизонта — будто играл в прятки с Фаетом прячущемся с другой стороны безбрежной дали — и тут же поспешила спрятаться. Но прежде чем луна успела окончательно спрятать свой древний лик, завал у прохода, задрожав в очередной раз, разошелся и из образовавшейся небольшой трещинки, будто тянясь к свету ускользающей спутницы Терры, высунулась испачканная, окровавленная рука с обломанными ногтями.

Налетевший порыв ветра взъерошил мягкую травку у основания насыпи, мазнул по бесстрастным камням, дотянулся до дрожащей ладони торчащей их земли. Его мягкое дуновение, точно дружеское рукопожатье, оплело обессиленные пальцы, и словно бы поделилось с ними толикой своей жизни. Земля вновь, в самый последний раз задрожала порождая камнепад, древняя насыпь сперва осела, а затем раскрылась точно бутон тянущийся к первому солнечному лучу. Из глубины провала показалась вторая рука, ещё более израненная, чем первая, затем голова, шея, плечи. Напрягаясь из последних сил, человек выбрался наружу и не сумев сдержать стон облегчения, распластался на земле. Некоторое время всё на что он был способен — судорожно вдыхать воздух. Но через некоторое время он пришел в себя, и заставил свои дрожащие ноги выпрямиться. Покачиваясь и с трудом удерживая равновесие, он стоял под редкими, пронизывающими порывами ветра и безмолвно смотрел в темнеющую громаду неба. Он стоял долго, очень долго. Ноги перестали дрожать, спина распрямилась, усталость, пусть и далеко не полностью, но покинула его, позволяя дышать без той жадности что раньше.

Он стоял долго. Далекий солнечный луч показавшийся на порозовевшем небосклоне, застал его всё в той же позе и лишь когда свет восходящего светила коснулся лица окаменевшего человека тот ожил. Ожил и закричал! Закричал столь яростно, столь отчаянно, столь тоскливо, что даже солнце не смогло выдержать звука этого крика и поспешно спряталось за набежавшее облачко. Когда же оно снова выглянул — человека уже не было. Исчез, растворился, канул неизвестно куда. И только отзвук крика всё ещё гуляющих меж холмов яростно твердил: «это ещё не конец! Я ещё жив! И я отомщу!»

Глава 18

Валлана

Время лечит все раны, но шрамы не исцеляет даже оно.

Из дневника Виолы лейн Габриэль.

Крутящийся пылевой столб пересек улицу расшвыривая по сторонам чахлые обрывки листьев и изломанные травинки, клочки бумаги и объедки, которыми погнушались даже тощие дворовые псины. Озлобленный ветр, раскрутивший его и с равнодушием швырнувший на стену ближайшего дома, словно бы удовлетворился этим нехитрым действом и стих так же внезапно, как и нагрянул. Маддис зябко повел плечами и засунул руки поглубже в рукава своей хламиды неопределенно-серого цвета. Он не мерз, нет, просто на душе, как нередко случалось в последнее время, было до отвращения гадко. Торопливо перебирая ногами, он преодолел отделявшее его от небольшого двухэтажного особняка расстояние и, дернув входную дверь на себя, проскользнул внутрь.

Предвечерний солнечный свет едва-едва разгонявший серую промозглую хмарь снаружи, — внутри отсутствовал совершено: занавеси и массивные ставни не оставляли ему никакого шанса на проникновенье. Не было вообще никакого освещения, только из-под какой-то дверной щели вдалеке, вырывался узкий лучик неяркого, бледно-голубого сияния. Потоптавшись немного в передней, ваятель попытался настроить зрение на «тчиама-то» — вязь, расширявшую зрачки и способствовавшую так называемому «темновиденью». Но уже на половине ваянья формы, Маддис в сердцах выругался и оборвал свою работу. Как и любое высокое искусство, ваяние было слишком сильно связано, как с внутренним состоянием творящего, так и с внешними факторами, определяющими его образование. А Маддис был сейчас не в том состоянии, чтоб отрешиться от терзавших его эмоций — тоски и какого-то дурнотно-раздражающего предчувствия. Предчувствия надвигающейся катастрофы!

Внешние обстоятельства так же весьма мало способствовали успешному формированию вязи. Дом, как и весь этот проклятый городок, был буквально нашпигован всевозможными формами, как трехмерной вязи, так и двумерного плетенья — ну и как можно работать в таком бедламе? Да ещё Тартр… Дерьмовая, мать её, Запретная Земля!

Снова выругавшись, ваятель, слепо шаря руками перед собой, мелкими шажками двинулся вперед рассчитывая, что уж до лестницы-то он вполне сможет добраться и так. А уж наверху всяко будет посветлее!

— Порог, — голос вывел Приорра из состояния концентрации, за что он немедленно и поплатился, споткнувшись об этот самый порог.

— Чтоб тебя… — устоять удалось только потому, что правым плечом он зацепился за дверной косяк. — На кой ляд вы устроили здесь такую темень? Специально чтоб я себе ноги переломал?

Ответа не последовало, да Маддис его и не ждал. Вопрос был чисто риторическим, и единственным его назначением являлась возможность выплеснуть раздражение скопившийся внутри. Ваятель преступил порог и вошел в большую, квадратную комнату, служившую гардеробной и одновременно сторожкой — в ней всегда находился кто-нибудь из доверенных горлогрызов Марка. В данном случае это был Кемаль — во всяком случае, именно такой вывод сделал Маддис, уловив знакомые нотки в голосе, произнесшем односложное «порог».

Тихонько продвигаясь вперед, ваятель изо всех сил напрягал зрение и очертания предметов, постепенно, стали проявлять себя. Вначале — стол в углу, рядом с плотно зашторенным окном, затем — огромная вешалка со смутно различимыми плащами и куртками на ней. Вскоре обострившееся зрение Маддиса различило пологую лестницу на второй этаж, невдалеке от которой в глубоком кресле сидел полностью скрытый в тенях человек, облаченный к тому же в тонкий комбинезон из алмазной паутины делавший его и без того размытую фигуру — неразличимой совершенно. Маддис только благодаря невероятно обострившимся чувствам смог определить его присутствие, хотя тот, очевидно, и не скрывался — всего лишь привычка.

— Есть новости, — спросил ваятель у «невидимки» замерев на первой ступени.

Он, собственно, не рассчитывал на ответа — проще было разговорить камень, чем Кемаля! Так и произошло. Убийца, не произнеся ни слова, отрицательно покачал головой, — чуть всколыхнулась тень в темноте.

— Он у Касселя? — снова никакого ответа. Только мягкое шевеление мрака — точно паук, ползущий по черному бархату.

Маддис уже собрался, было взобраться наверх, но тут молчаливый южанин внезапно заговорил:

— Слишком долго, — его голос, хриплый и гнусавый от природы, в кромешных сумерках производил угнетающее, и даже несколько пугающее впечатление. Шипенье ядовитой ехидны во мраке. — Мы теряем время.

— Не твоего ума дело, наймит! — рявкнул Маддис. Ох, не стоило ему этого делать! Он и сам прекрасно понимал, что разговаривать с убийцей в таком тоне совсем не стоит. От «ночной тени» его искусство, и Сила не защитят. Но, как и множество раз до этого, норов взял свое. И всё же… — Ладно, попробую поговорить с Марком, мы и впрямь слишком уж засиделись.

Ваятель, высоко — дабы ненароком не зацепиться за ступеньку и не сверзиться вниз на потеху Кемалю — поднимая ноги, отправился наверх.

«Всё же странно, — размышлял он во время подъема, — такие разные, непохожие люди! Да окажись мы при других обстоятельствах вместе — часа бы не прошло, как мы перерезали бы друг друга». Он хмыкнул и нервно повел плечами. Всё так и было. Только Марк, его сила воли и некий природный магнетизм, целеустремленность удерживали вместе, не давая наброситься, таких разных и в большинстве своем не выносящих друг друга людей.

«И не только людей», — мысленно добавил ваятель, припомнив, куда именно он направляется.

Взобравшись по лестнице, он открыл дверь, ведущую в узкий коридор с несколькими обшарпанными и обветшалыми двустворчатыми дверями по обе стороны. Постояв некоторое время на пороге, Маддис раздраженно пожал плечами и намеренно неторопливо двинулся дальше. На втором этаже было чуть-чуть светлее, чем на нижнем, но всё ж недостаточно — казалось темнота навечно поселилась в этом доме и ваятель, наделенный, как и все представители касты, живым воображением был далеко не в восторге от этих своих поэтических мудрствований. Впрочем, медлил он не поэтому: прошло уже семь дней, с тех пор как он в последний раз виделся с Марком и ему оставалось только гадать, что именно сподобился выкинуть бывший кон за это время (а что тот обязательно что-нибудь подстроил, Маддис не сомневался). Да и кроме того… Маддис боялся! Он почти ощутимо боялся встречи со своим господином, хотя никогда не признался бы в этом даже себе. Боялся потому что проиграл, потому что не смог выполнить возложенное на него поручение и догадывался: новости, что он сообщит Марку, отнюдь не доставят тому радости и виноват в этом будет… Демоны Бездны, живые и мертвые! Да ведь Марк же сам и виноват! Огонь и Тьма пусть покарают его, если это не так! Маддис из кожи вон лез, чтобы всё устроить, но…

Возле самой дальней по левой стороне коридора двери, ведьмак остановился. Неслышно вздохнув, он поднял руку, тихонько, едва слышно постучал и, не дожидаясь ответного: «Войдите» — распахнул дверь.

Комната, вернее коморка — всего-то десяток шагов в ширину и столько же в длину — в которую вступил ваятель была на удивление скудно обставлена, впрочем, это же можно было сказать и обо всём остальном доме — на редкость малоподходящем для обитания столь большой и пестрой компании как у них. Стол, пара стульев, небольшой шкафчик в углу и узкая кровать с ворохом одеял — вот собственно и вся обстановка. Комнаты в дешевых хоттолах на выселках — и те, зачастую, выглядели куда как приличнее!

На кровати с разметанными по сторонам одеялами лежал изможденный Кассель, — эфф и раньше-то был на редкость тщедушным — сейчас же от него вообще мало что осталось, и он куда больше походил на призрака, нежели на живое существо. Кожа щек, покрытая нездоровым румянцем, столь туго обтягивала выступающие скулы, что казалось плоти под ней уже нет; мутные, остекленевшие глаза лихорадочно вращались; искусанные в кровь губы посинели и растрескались.

Возле прикроватного столика, ссутулившись и опустив руки, спиной к двери сидел Марк. Потертый свитер, поверх засаленной рубахи из грубого хлопка, заляпанные бледно-коричневой грязью чуть не до колен — шерстяные штаны, пропыленные насквозь ботинки… бывший кон и сам смотрелся на редкость потрёпанно и устало. «Вот такой вот веселый отдых выдался» — казалось, говорил он всем своим видом.

— Что у тебя? — не дав раскрыть рта ведьмаку, спросил приглушенным шепотом Марк. Он не оглянулся, не поприветствовал Маддиса и ваятель, против воли и здравого смысла, почувствовал укол глухого раздражения. «Стал бы он так переживать, если бы на месте Касселя оказался я? Вряд ли… Скорее — переступил бы через тело и отправился дальше, не дав труда оглянуться!»

Маддис понимал, что его озлобленность результат усталости и разочарования последних дней, и всё же где-то в душе он догадывался: случись что с ним и бывший кон не проявит по отношению к ведьмаку и толики той теплоты и заботы, что проявлял к эффу. Ведь Приорр был всего лишь наёмником…

— Всё плохо, — Маддис и желал бы не слышать в собственном голосе следов затаенной обиды, да вот только честность вынуждала его признаться, что справляется он не очень. Оставалось надеяться, что Марк ничего не заметит.

— Они отказались? — бывший кон и впрямь ничего не заметил, а может, просто не подал виду.

— Отказались? — вот теперь в голосе Маддиса не осталось и следа обиды! В нём звучала горечь, неприкрытая и озлобленная. — Конечно, они отказались! Ещё бы им не отказаться! Знаешь, что они ответили? Они заявили, что дураков подписывать себе смертный приговор нет! Это всё ты… вот зачем ты устроил ту бойню? Люди боятся связываться с тобой — и не напрасно, видит Сила! Но куда там! Ты ж у нас сам Белая Погибель! Ты же…

— Тише, — Маддис и сам не заметил когда сорвался на крик, и лишь приглушенный голос бывшего кона заставил его вернуться к настоящему и вспомнить, что он находиться у постели больного.

— Извини, — постаравшись говорить как можно тише и спокойнее, произнес он, покосившись на Касселя. — Я забылся…

Марк ничего не ответил.

— Как он? — помявшись, спросил Маддис присев на краешек грубо сколоченного стула по соседству с Марком.

— Так же, — просто ответил тот. Поднявшись и приблизившись к кровати, он снял со лба эффа уже порядком подсохшее полотенце покрывавшее горячечный лоб и, окунув в стоявший на столике таз с прохладным травяным отваром, вернул ткань обратно. — Никаких изменений. Проецирование отняло у него куда больше сил, чем он признавал, а гибель двойников окончательно его доконала. Я не знаю, сколько он пробудет в таком состоянии Маддис.

Ваятель поерзал немного и хмуро уставился в пол. Его не было в Валлане семь дней — мотался по окрестным поселениям в поисках людей согласных заключить договор с их группой и принять участие в намечающемся походе вглубь Тартра. Он рассчитывал, вернувшись, обнаружить Касселя если и не полностью поправившимся, то, по крайней мере — очнувшимся. Природная живучесть и сила эффов была легендарной и мало в чем уступала темному могуществу Мерцающих. Что же произошло?..

— Я раньше не спрашивал, Марк, но теперь время настало, — Маддис гордо выпрямился и решительно посмотрел бывшему кону в глаза. — Что случилось с Касселем?

— А ты ещё не понял? — Грегори устало потер глаза. — Что я могу ответить тебе, дружище? Эфирная проекция это не просто подселение разума, как у чендаров. Это полное слияние! Если выражаться поэтически: эффы наделяют своих «призраков» частичками собственной души. Я не эфф, Маддис и не могу объяснить тебе всего, впрочем, не думаю, что и сам Кассель намного лучше разбирается в том, что делает. Он просто умеет это. Понимаешь Маддис? Это как умение плавать у аффалинов! Врожденная способность. Но она имеет свою цену, точнее — её использование…

Маддис кивнул. Как не странно, но он понял то, что пытался донести до него Марк. Некогда, ещё будучи клановым ведьмаком, ему довелось раскопать в одной из храмовых библиотек Месски, старый кристалл-накопитель с краткой инструкцией по симбиотическому объединению. Он тогда мало что понял из прочитанного, но одна фраза до сих пор сидела глубоко в памяти: «…разум симбиота преобразовывает внешние источники энергоинформационной структуры материи и образует внутренние связи, позволяющие и даже обязывающие симба ощущать себя, свое человеческое начало и неживую плоть, составляющую каркас симбиота как единое, неделимое целое. Как следствие — поражение одной части является поражением симба как такового без деления функционала на составляющие элементы. Дальнейшие исследования…» Оставшаяся часть фразы затерялась в закоулках памяти, но и не было в ней надобности. Маддис нащупал ключ для понимания произошедшего с Касселем, приключившейся с ним страной «болезни». Призраки были неким, скорее всего эмпатическим, образом связанны со своим хозяином и их гибель отозвалась на самом эффе, как гибель симбиота отражается на человеке-симбе.

— Так значит «Охотники» отказались? — постукивая кончиком указательного пальца по губам, прервал затянувшееся молчание бывший кон.

— Что? — Маддис отрешенно посмотрел на своего компаньона. — А-а, да. Они отказались…

— Хм-м… — задумчиво протянул Марк, — возможно, мой друг, это к лучшему.

Маддис некоторое время лихорадочно осмысливал слова кона, но, как не редко случалось в беседах с Грегори, так и не смог понять, что же тот имел ввиду. И вновь стала закипать обида пополам с гневом.

— Не желаешь пояснить, что ты этим хотел сказать? — стараясь говорить, как можно тише, полюбопытствовал ведьмак.

Грегори не ответил. Он вновь полностью погрузился в себя, отдавшись потоку мыслей и образов, недоступных для понимания никем более. Ах, чего бы только не отдал Маддис за способности Таши, прямо здесь, прямо в эту минуту! Но, увы, проникнуть в разум бывшего кона он не мог при всём желании!

— Когда мои бывшие братья заявятся сюда, — отозвался Марк, когда Маддис уже уверовал, что ответа не дождется, — будет очень хорошо, если им станет известно, что мы покинули город без поддержки наемников.

— Но как же тогда… — ведьмак развел руками и не договорил, ведь всё, что он хотел сказать, и так было вполне очевидно. «А как же тогда мы отправимся вглубь Тартра?» — вот что читалось за его недомолвками.

Марк равнодушно пожал плечами.

— Это не существенно. «Охотники» отказались — найдем других наёмников, главное чтобы коны уверились в нашей слабости и малочисленности, тогда они ослабят бдительность и не станут ожидать от нас особого сопротивления. Слабость — это сила, — прошептал Марк, цитируя любимое изречение предшественника нынешнего Верховного Патриарха Валентиниана.

— Хммм… — Маддис автоматически схватил себя за бороду и, уткнувшись взглядом в пол, принялся перекатывать в разуме озвученную Грегори идею.

Внешне она представляла собой вполне здравое намерение — ведь и впрямь, чем меньше конфедераты будут насторожены заранее, тем больше шансов, что в погоню, они отправятся с меньшими опасениями. Но с другой стороны… Маддис провёл в Тартре немало лет, научился смотреть на мир Запределья здраво и расчетливо и прекрасно помнил один из самых первых, усвоенных после переселения сюда уроков: если хочешь отправить послание — отправляй десятерых гонцов! Тогда, возможно, твоё послание и дойдёт до адресата. В плане Марка было слишком много неоправданно оптимистических надежд. Маддис собрался было сообщить о своих выводах бывшему кону, но внезапный крик прервал его и совершенно сбил с мысли.

— Авиана, сим таийо киало-сато, нич сато! Саими, Нитао, тич тогато сауани ди блайко, сато дей Авиана… — эфф, до того лежавший относительно спокойно — если только лихорадку можно назвать спокойной, вскинулся и глухо захрипел — почти зарычал. Спина его выгнулась дугой, ладони, сжавшись в кулаки с яростью принялись метаться из стороны в сторону, будто отбиваясь от невидимых врагов… Миг, другой и, так же внезапно, как и начался, этот приступ, эта вспышка мимолетной ярости порожденной мятущемся во мраке сознанием, закончился. Кассель, со слабым стоном выдохнув, погрузился в забытье.

Марк, обеспокоено покачал головой — этот приступ был уже не первым и если раньше они приключались лишь изредка, то теперь случались, чуть ли не ежечасно и это весьма сильно тревожило бывшего кона, хотя он всем своим видом пытался излучать уверенность — но не стал ничего предпринимать. Он покосился на Маддиса — ведьмак стоял задумчиво пожевывая губы, не отрываясь глядя на Касселя — и выругался про себя. И надо же было этому случиться в присутствии Маддиса!

Когда с эффом произошел первый приступ и весь дом сотрясался от его бессвязных воплей, Марк был единственным, кто находился при этом — остальные отсутствовали, улаживая мелкие вопросы, связанные с возвращением отряда в Валлану — и это было хорошо. Никто не должен был знать о муках эфирца. Да, в тот раз Марк был один… нет, ведь была ещё и Таши, но Таши уж точно никому ничего не сказала бы! Марк рассчитывал, что болезнь Касселя не затянется и ему удастся избежать ненужных объяснений со своими людьми — врать и изворачиваться перед «своими» Марк в любом случае не собирался — слишком чреваты были последствия лжи закаленным и жестоким бойцам его «гвардии», не потерпевшим бы лжи от своего командира. Но всё пошло не так как он желал. Шли дни а в состоянии Касселя не наблюдалось никаких улучшений, хуже — приступы, до безобразия походившие на агонию, повторялись всё чаще истощая и без того ослабленные организм. А теперь в тайны сумрачного сознания оказался посвящённым ещё и Маддис — последний человек которому стоило бы об этом знать!

— Любопытно… — ведьмак отвел утративший выражение взгляд от скорбного ложа Касселя и, вновь ухватив себя за бородку, принялся о чем-то напряженно размышлять. — Саими, Авиана, Нитао — это ведь, кажется, эфирские имена? — после непродолжительного молчания спросил он. — Женские имена, если я не ошибаюсь…

— Тебя это никоим образом не касается, Маддис. Совершено не касается! — сурово одернул ваятеля Марк. — Эти слова, имена — если тебе угодно — они лишь для него самого, для него и тех теней, что танцуют на полях отгремевших войн…

Дверь с шумом распахнулась и в комнату вбежала девушка в длинном, свободном платье цвета луговой травы, не перехваченном в талии. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать — совсем ещё девчушка! — с лицом отмеченным красой свежести первой весны, только глаза — огромные, ярко-зеленые, бездонные… в них не было радости детства, не было цветения юности. Это были глаза старика, слишком много повидавшего и испытавшего, слишком многое потерявшего и утратившего, старика — пережившего всех кого он любил и мечтающего только о забвенье.

Марк, решив что девушка прибежала сюда расслышав крики эффа, выступил вперед попытавшись остановить её:

— Таши, всё в порядке, с ним всё нормально это просто бред, он скоро…

Девушка, даже не пытаясь сделать вид, что услышала слова грозного ваятеля, стремительно прошла мимо него и опустилась на колени возле кровати, на которой лежал съежившийся в подрагивающий комочек плоти, — Кассель. Её тонкие ладони сжали холодные пальцы эффа, голова склонилась к горящему в лихорадке лицу…

Маддис отвернулся. Он не был ханжой, не был расистом и уж подавно ему было глубоко плевать на закона «О чистоте крови» — это мрачное и жестокое порождение Конфедерации, осуждавшее на смерть любого, рискнувшего «обесчестить» себя любовной связью с представителем другой расы. Но всё же в глубине души он не мог не признать, что видеть откровенную привязанность девушки к эффу ему неприятно. Нет, он прекрасно понимал, что ничего крамольного в их отношениях не было, да и собственно «отношений» как таковых не было — Кассель едва ли вообще замечал существование Таши, но вот девчонка была явно влюблена в красавца-эффа до беспамятства. И это выводило скептика-ведьмака из себя, как и любое открытое проявление, неведомых его сухой натуре чувств.

Бывший кон, тем временем подошел к Таши и присев рядом, принялся что-то нашептывать на ухо успокаивающе поглаживая по плечу. Наконец, с явной неохотой, девушка отпустила руку Касселя, и с видимым нежеланием поднявшись и оторвав взгляд от Касселя, повернулась к Марку. Взгляд её сосредоточившись на лице бывшего кона, остановился, закаменел, уголки губ чуть подрагивали будто она пыталась что-то сказать но не находила слов или же, что куда вернее, — попросту не могла. Маддис отлично понимал, что означает подобное поведение — девушка, сконцентрировавшись на бывшем коне, вела с ним мысленный диалог — по-другому она просто не могла. Ведьмак не знал в чем причина немоты девушки, только однажды, совершенно случайно он услышал, что немота не врожденная а результат перенесенного потрясения. Но этот недуг отнюдь не мешал девушке в повседневной жизни, ведь она являлась урожденным псиоником — человеком с редким, уникальным даже среди конфедератов, даром. И Дар этот был очень, очень велик! Таши обладала способностью к мысленному общению неограниченному расстоянием — всё что её требовалось для общения с человеком — всего лишь один раз увидеть его и «считать» то, что сама Таши называла «слепком сознания». После этого расстояние не имело значения. Она могла связаться с ним даже на другом полушарье Терры. Но одной телепатией её способности не ограничивались. К сожалению, Маддис знал о других её талантах куда меньше чем хотелось бы, да сейчас это и не имело значения. Сейчас он больше всего на свете хотел узнать, о чем вели беседу девушка и бывший кон, ведь Приорр буквально чувствовал, что смысл этой беседы невероятно важен. Ощущал всеми фибрами своей души!

— Вот как, — заговорил внезапно Марк. Он жестом попросил девушку прерваться, и некоторое время постоял в раздумье, а затем усмехнулся и обратился к ней вслух: — Повтори то, что ты сейчас сообщила мне, Таши. Пусть Маддис тоже услышит эту новость!

«Как пожелаешь», — в сознании ведьмака словно бы засияло маленькое, невыразимо прекрасное солнышко и вместе с ним — точно выпавший ночью первый снег — раздался чистый и звонкий девичий голос — так всегда случалось года Таши «говорила» с ним. — «Этим вечером я как всегда проверяла наши «связи». Всё шло, как обычно до тех пор, пока я не прикоснулась к разуму «Апостола»»… — Маддис не знал, кто такой «Апостол», слышал только, что он является кем-то вроде шпиона в филиале Валентиниана, но он не представлял кем, бы этот пресловутый «Апостол» мог быть в действительности, — «…и не ощутила странную пустоту, — тем временем продолжала «рассказ» девушка. — Я почувствовала, что «Апостол»«вырван» из реальности, искусственно вырван и весьма искусно. Я попыталась пробиться через ограничивающий его разум щит. Это оказалось сложнее, чем я могла подумать но, в конце концов, мне удалось, хоть и ненадолго, заглянуть за щит. Разум «Апостола» был опутан чем-то наподобие масляной пленки или, возможно, липкой ткани»…

— «Чтящие сна», — вполголоса пробормотал Марк, специально для Маддиса и пояснил: — это такое мерзкое плетенье. Оно напрочь лишает человека способности мыслить. Раньше, ещё до начала применения мнемосканов, его использовали «алые» чтобы подавить волю своих подопечных и без хлопот «читать» их воспоминания.

«…проникнуть через которую удалось только потому, что сам Апостол ждал моего «прихода» — «говорила» меж тем Таши. — Ему было очень тяжело, но он старался, изо всех сил старался. Он смог передать мне, что ваш план — его и твой (она в упор посмотрела на Марка) — удался. Всё прошло именно так как вы и ожидали и он оказался «избранным». Он сказал, что чувствует присутствие и других избранных, но пока не знает кто это. Еще он передал, что скоро ему, вероятно, разрешат пробудиться и тогда он сможет передать нам более полную информацию. Это всё».

Таши кивнула в подтверждении своих слов и вновь сосредоточила всё внимание на Касселе.

— Вот оно, — с трудом дождавшись когда девушка окончит свой «рассказ», воодушевленно воскликнул Марк. — Ты понимаешь, дружище Маддис, что это означает?

— Что нам оторвут головы и то, если сильно повезет? — саркастично предположил ведьмак. Его новости Таши ничуть не обрадовали — скорее наоборот! И он никак не мог понять, что же в них такого замечательного находит бывший кон.

Марк же лишь рассмеялся.

— Ох, Маддис, Тартр превратил тебя в неврастеника в каждой тени видящего Тёмного. Как же ты не понимаешь, что всё развивается именно так, как и планировалось изначально. После провала экспедиции к Муушу, валентинианцы явно пошли по тому пути что я и предполагал: они собирают команду, включающую в ребят отсюда, с запретной земли, что явно свидетельствует о немногочисленности направляемой группы.

— Почему? — недоуменно поинтересовался Приор. — Скорее уж наоборот.

— Нет, Маддис, — покачал головой Грегори. — Включение в отряд изгнанных конфедератов исключает участие большого числа бойцов по многим причинам, но главная — секретность. Как ты думаешь, что будет, если большое число людей узнает о захвате изгоев? Какие пойдут слухи, какие предположения? Многие сочтут, что готовится новый Священный Поход — это минимум. А теперь, скажи: нужно ли это Аорону Тэрину? Нужно ли ему поднимать панику, сеять смуту в умах, подогревать интерес к захваченным? И что произойдет после того как выяснится: никакого Священного Похода нет? Люди начнут задавать вопросы, строить предположения и рано или поздно наружу выплывут очень неприятные для Верховного Патриарха детали. А Аорон не может себе позволить подобного, не может допустить чтобы люди узнали о похищении артефактов, но если много народу будет посвящено в детали операции — это окажется неизбежным. Следовательно, вывод напрашивается сам собой: в грядущей операции будет задействовано минимальное число участников — человек сорок-пятьдесят. Как раз столько, сколько нужно чтобы не начали расползаться слухи, и столько чтобы их оказалось достаточно для противостояния опасностям Тартра в тактической перспективе.

— Ты чего-то не договариваешь, — подозрительно сощурившись, заявил Маддис.

— Детали, — легкомысленно отмахнулся Марк. — К примеру, что избавится от пятидесяти свидетелей куда как проще, чем от пятиста — но это ведь и так очевидно.

— Нет, — ведьма задумчиво сощурился. — Есть что-то ещё, что-то кроме этого.

Грегори деланно рассмеялся.

— Тебе не проведешь, так ведь, Маддис?

— Ты ведь нанял меня не потому, что я дурак, — в тон ему отозвался Приорр.

— Верно, — моментально отбросив шутливый тон, согласился кон. — Верно Маддис. Ты совсем не дурак. Потому ты должен понимать, что я не просто так подводил наши действия, наши планы под этот момент. Всё было рассчитано заранее, мой друг. И, по большом счёту ты ведь уже практически обо всё догадался. Разве нет?

Маддис нехотя кивнул. Он и впрямь догадывался о многом, а слова Таши об Апостоле лишь подтвердили его догадки. И всё же он предпочел бы услышать подтверждение своим выводам из уст самого Марка.

Грегори словно бы догадался ою этой невысказанной просьбе:

— Как ты думаешь, — улыбнувшись одними уголками губ, спросил он, — сколько изгоев, когда дело дойдёт до финальной схватки, окажутся на стороне наших противников? Сколько из них, на самом деле мои люди? Можешь поверить — это не только Апостол. Они — наше тайное оружие. Они — те, кто сделают большую часть работы, когда придет время.

— Знаешь, — протяжно и несколько даже печально, произнес Приорр через некоторое время, — однажды нас погубит именно твоя хитрость. Всех нас, и тебя в том числе.

— Ты чересчур мрачен, — беспечно отмахнулся бывший кон. — Пока моя хитрость нас ещё ни разу не подводила.

— Пока, — тут же ухватился за ненароком оброненной слово, ведьмак. — Вот именно что пока! Ты же…

Что он намеревался сказать, так и осталось неизвестно, поскольку именно в этот мгновении произошло то, чего Марк ожидал так долго.

Тихий стон прервал разговор ваятелей. Кассель внезапно приподнялся на ложе, взгляд его лишенных век глаз утратил отсутствующее выражение, затуманивавшая его пелена пропала.

— Сколько я лежал? Сколько?.. — эфф, кашлянув, прервал свой вопрос на полуслове. Он судорожно вздохнул, повел головой и тяжело сглотнул пытаясь прочистить горло, но внезапно его всего затрясло как от сильнейшего озноба он захрипел и ничком повалился обратно на кровать. Таши хотела бросится к эффу, но Марк перехватил её и, отстранив, сам опустился на край кровати больного.

— Не очень долго, старый друг, — Марк потрепал эффа по плечу.

— Сколько? — настойчиво переспросил Кассель.

«Семнадцать дней» — Марк и Маддис одновременно обернулись и посмотрели на Таши, безмолвно ответившую на вопрос эффа.

— Семнадцать дней… — Кассель попытался вновь приподняться, но бывший кон легко удержал его. — Семнадцать… Что ж, — тихонько прошептал эфф смирившись и не пытаясь больше подняться, — могло быть и хуже.

Он обежал глазами комнату, словно бы пытаясь понять где находиться, взгляд его ни на чем надолго не задерживался — просто скользил с предмета на предмет, но в нём уже не было недавнего лихорадочного блеска, он обрёл осмысленность.

— Почему ты ещё здесь? — эфф резко, куда более резко чем стоило в его состоянии, оттолкнул руку Марка удерживавшую его и уселся на кровати презрев собственную слабость. — Почему не оставил меня и не ушел?

В тоне Касселя не было ни следа благодарности или признательности. Гнев — вот что звучало в нем, гнев, холодный и не знающий прощенья.

— Так многое поставлено на карту, так много ещё нужно сделать, а ты вместо этого торчишь здесь… — непомерное напряжение и ярость на краткий миг вдохнувшее силы в изможденное тело эффа дорого ему обошлось: нервная судорога вновь сотрясла тело и Кассель стиснув зубы и тихонько застонав, рухнул обратно в постель.

— Не расстраивайся, старый друг, — положив руку на плечо дрожащего эффа, как можно более обнадеживающе проговорил Марк. — Да и не твоя вина в том, что мы так задержались. Это всё Маддис. Ему так и не удалось договориться с наёмниками, вот мы и проторчали здесь лишнее время.

Ведьмак ощутил, как гнев волной поднимается в нём. Он открыл, было, рот намереваясь высказать надменному кону всё что о нем думает, но в тот самый миг когда резкие слова уже готовы были сорваться с уст, Грегори поднял голову и оглянулся. Маддис резко захлопнул рот и с шумом втянул воздух.

— Так получилось, Кассель. Я старался, но эти наёмники… Ты же сам знаешь какими упёртыми они бывают, — промямлил он, стараясь вложить в голос как можно больше самоуничижения, что являлось для него не самой простой задачей.

Но он справился. Эфирец нехотя кивнул и отвернулся, принимая оправдания ведьмака, а Марк снова оглянулся, но теперь в его взгляде во всем лице больше не было того пугающего своей беспомощностью выражения невысказанной вслух мольбы, что так смутила Приорра. Теперь там отражалась лишь благодарность. Искренняя благодарность за то, что Маддис всё понял и сумел правильно подыграть.

— Отдыхай, — говорил тем временем Марк. — Набирайся сил. Скоро тебе понадобятся все сил что у тебя есть. Через пару дней нам нужно будет выступать, так что очнулся ты как раз вовремя.

Эфф, тем временем снова погрузился в наполовину бессознательное состояние отчасти от слабости, отчасти — убаюканный тихим, успокаивающим голосом ваятеля. Дождавшись когда Кассель окончательно впадет в забытье, Марк поднялся и жестами приказал всем немедленно покинуть комнату. Возражений не последовало, хотя Таши, по пути к выходу беспрестанно оборачивалась и бросала на уснувшего эфирца вполне недвусмысленные взгляды.

Уже на выходе, он чуть задержался и, подождав Маддиса, взглядом попросил того задержаться.

— Побудь рядом, — тихо, дабы ненароком не разбудить эффа, прошептал он. — Присмотри за девочкой. Не пускай ее, если вдруг захочет войти.

— Я тебе что, нянька? — ведьмак постарался передать своё возмущение не столько голосом, сколько мимикой.

— Нет, — Марк улыбнулся. — Ты человек прекрасно понимающий, что чем больше и лучше Кассель отдохнет теперь, тем быстрее мы сможем двинуться в путь.

Приорр недовольно покачал головой, но возражать не стал. Он пропустил бывшего конфедерата, вышел в коридор и тихонько притворил дверь, после чего оперся спиной о косяк и приготовился нести свою «вахту». При этом выражением его лица можно было сквашивать молоко. Но он не возражал.

Марк же, тихонько посмеиваясь про себя, направился вниз. Наконец-то Кассель очнулся!

Оказавшись на первом этаже он перевел зрение в состояние темновидения — в отличие от ведьмака, это не составило для него труда.

— Собирай наших, — обратившись к всё так же сидевшему в кресле у лестницы Кемалю, проговорил Марк. — Кассель очнулся. Настало время уходить.

Поддавшись настроению, он рассмеялся. Ожесточенно, лающе, зловеще.

— Наконец-то, Кемаль! Наконец-то игра начнется по-настоящему! — Марк зло улыбнулся и его потяжелевший взгляд устремился вдаль, будто бы мог проникнуть сквозь время и пространство и разглядеть происходящее в Ульфдаме. — Да, теперь только всё и начнется… Настоящая охота!

Постояв некоторое время в раздумии Марк встряхнулся и направился прочь провожаемый бесстрастным взглядом убийцы. Он был всё ещё погружен в себя, оттого и не приметил странные огоньки, вспыхнувшие на мгновенья в глазах Кемаля. Вспыхнувшие и тут же угасшие. То был блеск очей хищника учуявшего кровь

— О да, — прошептал убийца. — Охота началась. Только вот кто будет охотником — это ещё вопрос? Кто будет охотником…

Content

Алексей Куликов
Дорога к дому

Пролог

Глава 1 Безымянный

Глава 2 Старый хоттол

Глава 3 Разговор за ужином

Глава 4 Владычество снов

Глава 5 Мерцающий

Глава 6 Штормовой камень

Глава 7 Братья

Глава 8 Эфирные призраки

Глава 9 Нечестивая сделка

Глава 10 Поле Милосердия

Глава 11 Глаза зверя

Глава 12 Всего лишь пешка

Глава 13 Дальше идут двое

Глава 14 По ту сторону света

Глава 15 Вверх

Глава 16 Сошедшиеся пути

Глава 17 Резня

Глава 18 Валлана