Майк Гелприн

Кругосчет

На четвертый день осьмины талой воды старому Рябиннику подошел срок. Разменял Рябинник уже восемь полных кругов и три доли девятого – мало кто жил так долго.

Замужние дочери Рябинника с утра накрыли во дворе отцовского жилища столы. Натаскали снеди из погребов, выставили хмельную настойку из винной ягоды. Сельчане подходили один за другим, скромно угощались, кланялись недвижно сидящему на крыльце Рябиннику и убирались по своим делам. В какой час настанет срок и как он настанет, не знал никто, даже Видящая, срок этот назвавшая. Однако в том, что умрет Рябинник именно сегодня до полуночи, сомнений не было. Видящие никогда не ошибались. И если сказано было «срок твой на четвертый день осьмины талой воды» – ровно в этот день срок и наступал.

Кругосчет пришел проститься с Рябинником к полудню, когда светило преодолело уже половину пути от одного края земли до другого и водворилось по центру неба. Был Кругосчет в движениях нескор, взглядом строг и речью немногословен, как и подобало второму человеку в селении после Видящей. Еще был он сухопар, жилист и богат ростом. Спустившимся с неба и поселившимся на склоне заречного холма великанам доставал до пояса. А еще был Кругосчет бесстрашен и, единственный из сельчан, перед великанами не робел, а говорил с ними запросто и чуть ли не на равных. И, наконец, сроку отмерено было ему вдоволь – целых девять кругов, из которых прожил лишь неполных четыре.

Пригубив хмельной настойки из глиняной плошки, Кругосчет, как и прочие, поклонился, затем отставил плошку в сторону и направился к Рябиннику.

– К ночи, видать, снег будет, – сощурившись на неспешно ползущие от южного края земли тучи, сказал тот. – Не забыть бы завтра…

Рябинник осекся, зашелся в кашле. Справившись, утер рукавом выступившие на глазах слезы.

– Оговорился, – глухо пояснил он. – Не хочется умирать.

– Никому не хочется, – Кругосчет кивнул сочувственно. – Но что ж поделать, от срока не уйдешь.

С минуту он постоял молча, повспоминал, как уйти пытались. Долю назад, в осьмину доброй охоты, Камень укрылся в яме, которую стал рыть в лесу задолго до срока и каждый день углублял. Когда срок настал, сыновья покрыли яму дощатым настилом и встали вокруг с копьями на изготовку. За три часа до полуночи Камень был жив и подавал голос, а потом враз замолчал. Когда настил откинули, нашли его лежащим навзничь с обвившей шею земляной змеей, гадиной ядовитой и беспощадной. Были и другие. Листопад заперся в хлеву, заколотил двери и окна, законопатил мхом щели в стенах. И задохнулся в дыму, когда вдруг загорелось сено. Старую Осоку убила небесная молния, ее сноху придавило упавшим деревом – по-всякому бывало. А чаще всего срок наставал сам по себе – падал человек, где стоял.

– Просьба к тебе есть. – Рябинник заглянул Кругосчету в глаза, замялся. – Ива, младшенькая моя… Пятнадцатая доля ей пошла. На осеннее равноденствие… – Рябинник не договорил.

Была Ива поздняя, на семнадцать долей моложе младшей из сестер. Мать ее, Рябинника жена, скончалась родами, а теперь оставалась Ива полной сиротой. На осеннее равноденствие, девятнадцатый день осьмины палой листвы, Видящая назовет ей срок, и день спустя нарядится Ива в белое на праздник невест. От женихов отбоя не будет – ладной выросла Ива, веселой и работящей.

– Я понял тебя, – кивнул Кругосчет. – Я позабочусь о твоей дочери. Пригляжу, чтобы хорошему человеку досталась. Пойду теперь.

Вечером выпал снег, этой весной, по всему судя, последний. К полуночи он ослаб, а затем и прекратился вовсе. Кругосчет выбрался на крыльцо. Было морозно, с реки задувал порывами колючий ветер, блуждал, посвистывая, между жилищ и уносился к лесной опушке. Селение спало, лишь в окне стоящего наособицу жилища Видящей мерцал огонек.

Кругосчет постоял недвижно, через прорехи в тучах разглядывая звезды, затем поежился и плечом толкнул входную дверь. Замер, услышав шорох за спиной. Обернулся медленно, вгляделся в темноту.

– Это я, Ива, – донесся тихий девичий голос. – Отец умер. Он перед смертью сказал…

Ива замолчала. Кругосчет, неловко потоптавшись на крыльце, настежь распахнул, наконец, дверь и пригласил:

– Входи. Есть хочешь?

* * *

Поднялся Кругосчет, едва рассвело. Стараясь не шуметь, свернул брошенные на земляной пол звериные шкуры, на которых спал. Прибрал в сундук и, осторожно ступая, двинулся на выход. В дверях остановился, обернулся через плечо. Ива, разметав длинные золотистые пряди, тихонько посапывала на его постели. Кругосчет внезапно ощутил ноющую боль в груди, тряхнул головой, шагнул через порог и прикрыл за собой дверь. Девушка была хороша… Чудо как хороша была девушка. Кругосчет вздохнул, боль в груди улеглась. Не про него. Кругосчеты обречены на безбрачие, и быть с женщиной им положено дважды в жизни. Когда настанет первый срок, он придет в жилище Видящей, и от их встречи родится на свет новый Кругосчет. А потом наступит второй срок, они встретятся вновь и зачнут Видящую. Так было испокон веков, так есть, и так будет. Быть Кругосчетом – большая честь. Быть Кругосчетом – большое несчастье.

Снег начал уже подтаивать, Кругосчет, оскальзываясь, пошел по селению, пересекая его с юга на север.

– Пятый день осьмины талой воды! – зычно выкрикивал Кругосчет. – Пятый день осьмины талой воды!

Обход он совершал каждое утро, с того дня, когда настал срок его отцу. И будет совершать, пока не придет срок ему самому, и тогда обходить селение по утрам станет новый Кругосчет. Его еще не рожденный от Видящей сын.

Селение просыпалось. Один за другим выбрались из жилищ и двинулись к лесу охотники. Земледельцы потянулись к кузнице – предстояло готовить плуги и бороны к наступлению осьмины новой травы. Жены земледельцев заспешили на утреннюю дойку. И лишь дети, те, которым не сравнялось еще пятнадцати долей, сладко досыпали в тепле.

Ива тоже еще спала, когда Кругосчет вернулся. Замерев в дверях, он смотрел на нее, только на этот раз ноющей боли в груди не было. А была вместо нее мрачная серая хмарь, словно забрался в Кругосчета болотный туман и теперь хозяйничал в нем, марал внутренности перепрелой и мутной взвесью.

– Поживешь пока у меня, – распорядился Кругосчет, когда уселись за стол. – Я сейчас уйду, вернусь к вечеру, эту ночь посплю на полу, новый топчан сколочу завтра.

– К великанам пойдешь? – не поднимая глаз, тихо спросила Ива.

– К ним.

– Возьми меня к великанам.

Кругосчет поперхнулся ячменным взваром. Великанов страшились даже самые храбрые охотники. Были те уродливы телами, страшны лицами и по-человечески говорить не умели. Говорила за них, косноязычно коверкая слова, железная коробка, и как она это проделывала, было неизвестно. Впрочем, Кругосчет постепенно привык – мало ли чудес на свете. К примеру, как Видящие определяют сроки, тоже никому не известно. Видят, потому что видят. Так же, как коробка говорит, потому что говорит.

– Нечего тебе делать у великанов, – нахмурился Кругосчет. – Я думаю, что и мне у них делать нечего.

Душой он не покривил. Толку от бесед с великанами было немного. Рассказывали они о себе вдоволь, но что именно рассказывали, понять было невозможно. Зато вопросов задавали изрядно, а ответам явно не верили, потому что без устали спрашивали одно и то же, словно стараясь поймать Кругосчета на вранье.

Была, однако, причина, по которой он продолжал проделывать неблизкий путь к заречным холмам. Великаны считали круги не так, как обычные люди, и счет их, называемый несуразным словом «календарь», был неимоверно занятен. Великан с не менее несуразным именем «Григорьев» о «календаре» был готов рассуждать часами. Так же, как Кругосчет часами был готов слушать.

* * *

Линарес навел оптику на неспешно шагающего от опушки к станции аборигена, опознал и обернулся к напарнику:

– Принимай гостя.

Григорьев подошел к окну. Лес обступал станцию со всех сторон. Григорьев вспомнил, как впервые подлетал к ней на вертолете, сразу после приземления посадочного модуля. С борта разбитая на склоне холма станция показалась ему выпученным бельмастым глазом на врытом в землю, посеченном пробившейся травой исполинском черепе.

Лес был строгим, величественным и непролазным. Сказочным. И аборигены статью походили на сказочных гномов, а в лицах их было нечто гордое, львиное и вместе с тем умиротворенное, благостное.

– Сказочная цивилизация, – озвучил мысли Григорьева Линарес. – Мы уже, считай, тут полтора местных года, а я все не перестаю удивляться.

Григорьев кивнул и двинулся к выходу встречать гостя. И действительно, историки и социологи разводили руками, когда речь заходила о местной цивилизации. Ведущей отсчет лет от некой Первой Видящей, до которой якобы был хаос.

Раса, не знающая войн. Не владеющая письменностью и, тем не менее, ведущая годам счет, переваливший уже за десяток тысяч и с точностью передаваемый из уст в уста. Раса, не знающая даже религии, если не считать за таковую пиетет к Видящим, судя по всему, аналогам земных колдуний и ведьм. Впрочем, в отличие от ведьм, врачеванием Видящие не занимались, наговорами, порчами и приворотами – тоже. А занимались, с точки зрения станционного персонала, сущей ерундой и цыганщиной – гаданием на кофейной гуще.

От приглашения посетить станцию гость, как обычно, отказался. От угощения тоже. В результате расположились, как всегда, в сотне метров от входа. Григорьев подключил транслятор и уселся, скрестив ноги, на траву. Аборигена интересовал именно он, физик и астроном. Линарес, этнолог, историк и лингвист, никакого любопытства у визитера не вызывал. Впрочем, само понятие «любопытство» было к аборигенам, пожалуй, малоприменимо. Так же как понятие «этика». Новая встреча начиналась, словно предыдущая завершилась минуту назад – легкий кивок, и никаких вербальных приветствий, рукопожатий или вопросов о здоровье. Которое аборигенов не интересовало тоже, а понятие «смертельные заболевания» так и вовсе отсутствовало в языке.

Несмотря ни на что, Григорьеву беседы с неторопливым и немногословным аборигеном нравились, и был симпатичен он сам. Спроси его, Григорьев не сказал бы почему.

– В прошлый раз ты говорил, что вы нас боитесь, – начал Григорьев. – Но не объяснил причину.

– Бояться не знать, – после полуминутного раздумья сообщил гость. – Знать не бояться.

Григорьев подавил желание выругаться. Линарес постоянно обновлял в трансляторе библиотеки и подгружал анализаторы данных. Качество перевода, однако, оставалось скверным.

– Вы боитесь не узнать про нас? – уточнил Григорьев. – Если так, задавай любые вопросы, я отвечу.

– Нет вопросы. Нет будущее.

Следующие полчаса ушли на выяснение того, что означает «нет будущее».

– Ты хочешь сказать, – разобрался, наконец, в сути вещей Григорьев, – что ваши Видящие не способны раскинуть на нас карты, так? Прочесть линии руки или что они там у вас делают?

– Видящая не видит, – подтвердил абориген. – Круги нет. Доли нет. Осьмины нет, есть дни, но другие.

– Ладно, – Григорьев махнул рукой. – Ты хочешь, чтобы я по новой рассказал тебе про календари?

Абориген закивал. Григорьев вздохнул и стал рассказывать, напрочь не веря, что его хоть на малую толику понимают. Да и как можно понять, к примеру, про фазы Луны, когда у этой планеты нет спутников. Или про знаки зодиака, когда здесь другое звездное небо. Тем не менее он добросовестно принялся растолковывать системы летоисчисления, разжевывать отличие юлианского календаря от григорианского, а шумерского от славяно-арийского. Абориген с непроницаемым лицом слушал. Потом поднялся и, как обычно, не попрощавшись, пошел прочь.

* * *

– Двенадцатый день осьмины новой травы! – Кругосчет привычно пересекал селение с юга на север. – Двенадцатый день осьмины новой травы!

Закончив обход, он повернул к своему жилищу. Ива наверняка уже встала и теперь занята приготовлением пищи. Сразу повелось так, что она хозяйничала – стирала, готовила, наводила чистоту. Ждала вечерами. А после ужина устраивалась напротив, просила рассказать что-нибудь и жадно слушала, не отрывая глаз. Ива… Кругосчет улыбнулся при мысли о ней, потом нахмурился. Остановился, утер со лба внезапно пробившуюся испарину. Ива стала сниться ему по ночам. А наяву, стоило Кругосчету посмотреть на нее, его окатывало жаркой волной, и закипала кровь, жженой охрой крася щеки и заставляя твердеть плоть. То бесилась, бунтовала в нем мужская сила, та, которую Кругосчетам положено бережно хранить, чтобы дважды наполнить ею Видящую.

До осеннего равноденствия еще без малого половина доли. Кругосчет не знал, как проживет этот срок под одной крышей с девушкой. С каждым днем желание в нем становилось все сильнее, а скрывать и сдерживать его – тяжелее и мучительнее. Кругосчет бранил себя за неосторожно данное покойному Рябиннику слово. А когда думал о дне равноденствия и предстоящем на следующий день празднике невест, сердце заходилось болью, сами собою сжимались кулаки, и набухал, мешая видеть, перед глазами туман.

Ива успела собрать на стол, и Кругосчет, стараясь не встречаться с ней взглядом, уселся завтракать.

– Расскажи мне про счет кругов, – попросила Ива, когда он насытился.

Кругосчет принялся рассказывать. О том, что отсчет начался с Первой Видящей, до которой в мире царил хаос. О том, что в круге восемь долей, в каждой доле по восемь осьмин, и в каждой осьмине по сорок пять дней. И о том, что раз на круг бывает еще одна осьмина – девятая, называющаяся осьминой пропавших дней. И о том, откуда Кругосчеты знают, когда начинается девятая осьмина и сколько длится.

– А что будет, если Кругосчет ошибется? – спросила Ива.

Кругосчет ответил не сразу. Однажды ему довелось сделать ошибку. Круг и четыре доли назад он обсчитался – пропустил шестой день месяца доброй охоты. В этот день наступал срок старому Камышу. И – старик не умер, прожив лишние сутки. А Видящая тем же днем слегла с хворью и поправлялась потом долго и мучительно, с укором глядя на Кругосчета, не отходившего от ее постели.

– Кругосчеты не ошибаются, – солгал он. – На точности счета стоит мир.

– Почему?

Кругосчет задумался. Такой же вопрос задавал недавно великан Григорьев. Кругосчет тогда не сумел ответить. Почему светило восходит на востоке и закатывается на западе? Почему земля плоская и круглая, как тарелка? Почему тучи летом плачут дождем, а зимою рассыпаются снегом? Кругосчет не знал. Он знал лишь, что так было, есть и будет. И что всему в мире приходят сроки, и мир этот стоит, пока есть Видящие, которые знают, на какой день выпадет срок, и Кругосчеты, которые знают, когда этот день наступит.

– Мир состоит из случайного и определенного, – попытался объяснить Кругосчет. – Он тем прочнее, чем случайного меньше, а определенного больше…

* * *

– Ты нехорошо выглядишь, друг мой, – озабоченно сказал Григорьев, разглядывая гостя. – Не заболел часом?

Визитер и вправду выглядел не так, как обычно. Кожа обтянула щеки и словно посерела, а спокойные карие глаза глядели устало.

– Нет болеть, – ответил абориген. – Хотеть женщина. Плохо.

– Вот оно в чем дело, – понял Григорьев. – А она не хочет, да? Это не беда, дружище. Женщин много.

– Беда, – возразил гость. – Хотеть одна женщина. Долг другая.

– Тоже мне невидаль, – снисходительно усмехнулся Григорьев. – Я, если хочешь знать, в такой ситуации бывал неоднократно. И ничего, выкрутился. Главное, чтобы жена не узнала. Ну или муж, по обстоятельствам. Как там у тебя насчет этого?

Абориген не ответил, и расспрашивать о прочих подробностях Григорьев не стал.

– Мы здесь уже почти два местных года, – говорил он вечером Линаресу, – а знаем об этой расе всего ничего.

Линарес кивнул. Историки уверяли, что здешняя цивилизация чуть ли не абсолютно статична, а уклад за сотню последних веков практически не изменился. Характерная для мыслящих существ тяга к исследованию окружающего мира у аборигенов отсутствовала. Почему – выяснить не удалось.

– Мне сдается, есть что-то, коренным образом отличающее их от нас, – задумчиво поведал Линарес. – И это «что-то» мы попросту не видим, оно или слишком необычно, или чересчур эксцентрично для нашего менталитета. А для них – привычная вещь. К примеру, отсталым расам свойственно обожествлять наблюдателей с Земли. Здесь же к нам относятся, видимо, как к явлению природы. Побаиваются, осторожничают, но не более того.

– Насколько я понял нашего местного приятеля, тому причиной Видящие. Они якобы нас здесь чуть ли не ждали. Да и коллеги на других станциях считают, что дело в Видящих. Судя по всему, они поднаторели в манипуляциях с местными мифологическими представлениями и подгоняют их под реальность. Нечто вроде того, что на Земле проделывали астрологи, спекулировавшие на толковании гороскопов.

* * *

– Семнадцатый день осьмины палой листвы!

Закончив обход, Кругосчет устало побрел к своему жилищу. До равноденствия оставалось два дня. На третий будет праздник невест, и тогда… Холостые охотники и земледельцы еще с весны зачастили в гости. Всяк спешил отдать положенную Кругосчету десятину с охоты или с урожая. Прошлыми долями он такого рвения не замечал.

Кругосчет присматривался. Обещание приглядеть, чтобы Ива досталась хорошему человеку, он дал, теперь предстояло его выполнять. Вопреки тому, что не давало ему покоя. Вопреки всему.

– Копьемет знатный охотник, – говорил он Иве, выпроводив очередного гостя. – Сильный, ловкий, нетрусливый. Или Гречишник – справный хозяин, рачительный. Молодой Ландыш тоже надежный и работящий, и нрав у него покладистый.

– Никого не хочу. – Ива отворачивалась к окну, розовела щеками.

– Хорошо. Может быть, один из Лесников, сыновей старого Корня? Нет? Тогда Скорострел, Волкобой, Сеятель…

– Кругосчет, – Ива отрицательно качала головой и глядела укоризненно, перебирая косу беспокойными пальцами. – Не нравятся они мне, никто. Я бы…

Она недоговаривала. У Кругосчета замирало сердце, и от слабости в паху подламывались колени.

В ночь перед равноденствием он не лег. Сидел на крыльце, механически пересчитывая звезды. Ива неслышно отворила дверь, присела рядом, затем подалась к нему, прижалась.

– Уйдем, – прошептала на ухо едва слышно.

– Как это «уйдем»? – ахнул Кругосчет. – Куда?

– Куда хочешь. Пойдем на восток навстречу светилу. Или на запад за ним вслед. Будем идти долго, хоть до края земли.

У Кругосчета закружилась голова, перехватило дыхание.

– М-мы не м-можем уйти, – запинаясь, пролепетал он. – Б-без Кругосчета н-нельзя, к-как они б-будут без Кругосчета?

– Они справятся, – жарко шептала девушка. – Найдут другого.

– Г‑где найдут? В каждом селении Кругосчет т-только один. Так б-было испокон веков, и т-так будет. Мы не м-можем. Мы…

Он не договорил. Ива отшатнулась, вскочила, на мгновение замерла в дверях и метнулась вовнутрь.

– Тогда выбирай кого хочешь, – донесся до Кругосчета сдавленный голос. – Ландыш, Гречишник, Сеятель – мне все едино.

* * *

– Девятнадцатый день осьмины палой листвы! – глухим надтреснутым голосом выкрикивал Кругосчет. – Равноденствие! Девятнадцатый день осьмины палой листвы! Равноденствие!

К полудню Видящая выбралась из своего, стоящего наособицу, жилища. Подслеповато щурясь на подмигивающее промеж облаков светило, двинулась к сельчанам, толпой окружившим двор. На полдороге остановилась.

Кругосчет, не отрывая взгляда, смотрел на Видящую в упор. Тонкая в кости, с бледной, едва не прозрачной кожей, длинными до пояса волосами и огромными, вполлица, черными глазами без зрачков. Его сестра и мать его будущих детей. Некрасивая, нелюбимая, чужая.

Видящая нашла его глазами в толпе, и взгляды их встретились. Кругосчет едва не взвыл от горя. Он опустил голову, стиснул кулаки и заставил себя выкрикнуть:

– Ландыш, сын Огородника и Травницы!

Ландыш протиснулся через толпу и на нетвердых ногах двинулся к Видящей. Настал самый важный день его жизни – день срока.

Видящая шагнула навстречу. Тощие костлявые руки опустились Ландышу на плечи.

– Смотри в глаза, – хриплым надтреснутым голосом велела Видящая. – В глаза!

Толпа замерла. Потянулись, сменяя друг друга, ставшие вдруг долгими мгновения тишины.

– Пять кругов, доля, три осьмины и одиннадцать дней, – каркнула Видящая.

Она отпустила юношу и шагнула назад. Ландыша шатнуло, он едва устоял на ногах, затем обернулся, на бледном лице родилась несмелая улыбка.

– Долгой жизни! – радостно взревела толпа.

Ландыш двинулся от Видящей прочь. С каждым шагом улыбка на его лице становилась все шире, радостнее и счастливее. Вечером он придет к Кругосчету, и тот пересчитает отпущенный срок, сложит круги, доли, осьмины и назовет день срока. Нескорый – впереди у Ландыша долгая жизнь.

– Лесная Ягода, дочь Кречета и Земляники!

Светловолосая девушка выбралась из толпы и двинулась навстречу своей судьбе.

– Шесть кругов, три доли, пять осьмин и двадцать четыре дня.

– Долгой жизни! – ликовала толпа.

– Ива, дочь Рябинника и Полевой Фиалки!

Кругосчет, закусив губу, исподлобья смотрел, как Ива приближается к Видящей. Шаг, еще шаг, еще. Кругосчету казалось, что каждый из них вбивает заточенный клин ему под сердце. Вот Видящая уже кладет руки Иве на плечи. Кругосчет закрыл глаза.

– Осьмина и двадцать шесть дней, – услышал он.

Толпа ахнула, затем зашлась протяжным стоном. У Кругосчета подломились колени, он осел наземь мешковатым кулем.

– Осьмина и двадцать шесть дней, – повторила Видящая и отступила назад.

Ни жив ни мертв, Кругосчет оцепенело смотрел, как Ива с залитым слезами лицом бредет, шатаясь, от Видящей прочь. Толпа расступилась, Ива шагнула в образовавшийся коридор, ее подхватили под руки, не дали упасть. Кругосчет, цепляясь за землю, встал на колени, затем поднялся. Он задыхался, «осьмина и двадцать шесть дней» – билась в нем единственная, сдавившая горло спазмом мысль. На первый день новой доли Ива умрет.

* * *

– На этот раз на тебе лица нет, – забеспокоился, глядя на гостя, Григорьев. – Краше в гроб кладут. Что случилось, дружище?

Следующие четыре часа, проклиная косноязычный транслятор и продираясь через лингвистические дебри, Григорьев выяснял, что случилось. Когда до него, наконец, дошло, он долго в ошеломлении молчал. Благость и гордость смыло у аборигена с лица, он теперь смотрел на Григорьева снизу вверх, умоляюще, по-собачьи.

– Значит, умрет наверняка, так? – требовательно спросил Григорьев. – Видящие когда-нибудь ошибались?

– Видящие нет ошибаться. Срок есть смерть. Всегда.

– А если пропустить день? Или два? Осьмину? Ты ведь можешь пропустить? Забыть, наконец?

– Мочь пропустить день. Мочь забыть. Ива умирать следующий день, когда я вспомнить.

Григорьев вновь долго молчал, думал. Озарение случилось внезапно, он даже поначалу не поверил, что нашел выход. Если, конечно, это было выходом.

– Первый день осьмины снега, говоришь? – уточнил Григорьев.

– Снежной крупы, – поправил абориген.

– Я, кажется, знаю, что тебе делать, дружище, – выдохнул Григорьев. – Я только не знаю, сумеешь ли ты это сделать. Да и поможет ли, не знаю тоже.

* * *

– Допустим, Видящие умеют заглядывать в будущее, – говорил Григорьев вечером Линаресу. – Да, знаю, что звучит диковато, но допустим. Умеют предсказывать наиважнейшие события в жизни индивида и прогнозировать их для всего социума. Тогда все встает на свои места, вот подумай. Видящая предсказывает наше появление задолго до того, как мы высаживаемся на планету. Аборигены готовы: для них мы – закономерное событие, они, скорее, были бы в ужасе, не появись мы в названный срок.

– Хм-м… – Линарес потер подбородок. – И что дальше?

– Позволь, я продолжу. По мере взросления у аборигенов, видимо, образуется нечто вроде ауры, которую Видящие способны сканировать. Каждому они определяют срок, и он непреложно сбывается. Любой знает: он умрет ровно в срок, что бы он ни делал. Ему не страшны болезни, опасности, ему не нужны новые знания, он и так в курсе, что с ним станет и когда. И что станет с его детьми, если он доживет до их совершеннолетия. А теперь – самое главное. Для того чтобы предсказание сбылось, оно должно быть завязано на местный календарь, на летоисчисление, которое поддерживают такие, как наш визитер, – Кругосчеты. Вот почему календарь так важен для аборигенов – не будь его, предсказания Видящих не стоили бы ни гроша, они попросту не способны были бы назвать дату.

– Чем дальше, тем мистичнее, – скептически протянул Линарес. – Хотя с другой стороны…

– Угу, – Григорьев энергично кивнул. – С другой стороны, чем дальше, тем логичнее, не так ли? Я полагаю, за многие века предсказания срослись со счетом кругов и стали его частью. Пара Видящая – Кругосчет репродуцирует себя в следующее поколение, создавая эдакую замкнутую касту постоянной численности. Они, фактически, симбионты и поддерживают детерминизм, тем самым препятствуя эволюции и обеспечивая статичность мира.

Линарес ошарашенно поскреб в затылке.

– Ну допустим, – пробормотал он. – И что из этого всего следует?

– Через три дня наступает новый год по местному исчислению. Или, как они говорят, доля в круге из восьми лет. Если я прав, и если Кругосчет найдет в себе силы…

Григорьев не договорил. Он внезапно осознал, что через три дня решится, что будет… Что будет с его другом.

* * *

Кругосчет выбрался из жилища затемно, притворил за собою дверь. Его колотило, корежило. То, что предстояло сделать, было чудовищно, немыслимо, оно было против всего его естества.

Кругосчет шагнул с крыльца. «Первый день осьмины снежной крупы», – сказал он про себя. Стоит произнести эти слова вслух, Ива умрет. И тогда последние три дня, страшные, мучительные, перевернувшие его, перекроившие, обрушатся на него и задавят. Так он и доживет свой долгий тягучий срок – прибитым, придавленным.

За спиной скрипнула дверь. Ива стояла в дверях – босая, истончавшая за последние дни, исплакавшаяся. Смирившаяся. Молча смотрела на него – прощалась.

В этот момент Кругосчет решился. Повернувшись к Иве спиной, шагнул раз, другой и закричал, заголосил во всю силу своих легких:

– Первый день месяца января две тысячи триста сорок седьмого года от Рождества Христова! Первый день месяца января…

Он шел по селению, пересекая его с юга на север, и исторгал, вышвыривал из себя эти слова, некогда бессмысленные, а ныне спасительные, единственные.

– От Рождества! От Рождества! От Рождества Христова!

Он голосил этими словами в лица перепуганных сельчан, кричал их стоящей на коленях и умоляюще тянущей к нему ладони Видящей, орал их, когда ему вязали руки, мычал их сквозь заткнувший рот кляп.

* * *

Срок Ивы, дочери Рябинника и Полевой Фиалки, не настал. Вместо нее на третий день умерла Видящая, сгорела в яростной лихорадке.

Кругосчет женился на Иве, но прожили они в любви и счастье недолго. Жизнь Кругосчета оборвала война, начавшаяся на третий год после введения календаря, в марте месяце две тысячи триста пятидесятого года от Рождества Христова.

Длилась война Календарей и Кругосчетов без малого двадцать лет. Календари одержали победу, и теперь счету кругов положен конец – повсеместно и непреложно. Новое летоисчисление называется григорианским – говорят, что в честь великана с нездешним именем. Этот великан некогда оказал великую услугу Человеку, Изменившему Время. Какую, впрочем, не знает никто.

Новое летоисчисление путаное, в заменивших осьмины месяцах разное количество дней, и год, заменивший долю круга, длится дольше, чем положено. Подсчетом дней теперь занимаются великаны. По их словам, календарь станет стабильным когда-нибудь, но когда именно, великаны скрывают и секретами счета ни с кем не делятся. Иначе, как утверждают великаны, опять перестанут происходить происшествия и случаться случайности, а люди забудут, что Земля круглая, как яблоко, а вовсе не плоская, как тарелка.

А у Ивы от Человека, Изменившего Время, остался сын. Которого мать зовет по-старому – запрещенным именем, Кругосчетом. Зовет так вопреки всему.

Content

Майк Гелприн
Кругосчет