Майк Гелприн

Под землей и над ней

От автора

Река текла с юга на север и делила Зону на две части. А возможно, река текла с севера на юг. Автор не знает, как она называлась. Может быть, Яуза. Или Нева. Или Днепр. Автор надеется, что река не была ни одной из них.

Иван

Уселись мы, значит, с Черномазым Джерри и Небритым Хуаном в каптерке, основательно так уселись, надолго. Хуан посуду расставил, Джерри закусь тесаком своим нарубил, ну а я достал заветную, что у Санчиты из медицинского взвода поутру выцыганил. Но только пробку у родимой скрутил, только разливать намылился, как замахнул вдруг в каптерку без стука Павиан.

– Расселись, вижу, мать вашу, – заорал он с порога. – Сержанты хреновы! Со спиртиком под тушеночку, да? А ну подъем, добровольцы долбаные! Во втором секторе Заразы двух салаг подстрелили.

Что ж, повскакали мы с мест, засуетились. Павиан знай орет: быстрей, мол, сучьи дети. Хорошо, я родимую успел по новой пробкой заткнуть да за пазуху прибрать, а то салагам только дай волю в каптерку залезть, пока сержантов нет.

Вывалились мы вчетвером из казармы, ночь – как у Черномазого Джерри задница, не видать ни рожна. Ну, Павиан фонарь врубил, ручищей махнул, и погнали мы ко второму сектору, а это, как-никак, километра два от нас будет, опортупеешь бежать. Ладно, за это нам деньжищи и платят, хрен где такие еще заработаешь. В основном, правда, за риск платят, за то, что добровольно под смертью ходим, но и за работу тоже. В общем, нацепил лычки – полезай в пекло.

Пока рысили вдоль колючки, что Зону огораживает, Павиан на бегу только и успевал отзывами на пароли отбрехиваться. Не любим мы его, Павиана. Офицер он, конечно, грамотный, нетрусливый и службу знает. А вот не любим, и все, потому что жизни наши ему до звезды. Прикажут выстроить всю роту и расстрелять, Павиан и глазом не моргнет – лично и расстреляет.

Он у нас раньше в Долболомах ходил, Павианом стал с тех пор, как Заразы ему стрелу в жопу всадили. Рейд тогда был, двумя взводами в Зону вошли, и, пока до развалин добирались, все тихо было. А едва добрались, приспичило Долболому по нужде. Делать нечего, забился в щель куда-то и присел. Тут как раз в правую ягодицу стрела ему и прилетела. Откуда ее Заразы пустили – пойди разберись. Зона вся в дырах да норах, из них Заразы из-под земли на свет божий и выныривают. У них, у сволочей, стрелы – не приведи господь. Их даже ядом сдабривать не надо – плюнет Зараза на наконечник – и все, почище любого яда будет. Но они для верности наконечники в крови тухлых крыс вымачивают, мне Санчита по секрету говорила. В общем, заорал Долболом на всю Зону, мы уж думали – накрылся. Хорошо, однако, Пенициллин не подкачал, он вообще славный парень был, даром что врач-недоучка, всюду аптечку с собой таскал. Вот Пенициллин Долболому всю аптечку прямо на месте в жопу и вколол. С тех пор красная она, словно воинское знамя. Салаги в бане, кто по первому разу видит, шарахаются. Так что жив-здоров Долболом, только в Павианы его перекрестили, а вот Пенициллин месяц спустя из рейда не вернулся.

Короче, добежали мы, наконец, до второго сектора. Там уже и прожектора врубили, и медиков подогнали, да поздно. Вот они, салаги, оба тепленькие, и у каждого по аккуратному пулевому отверстию во лбу. Огнестрельного у Зараз мало – только то, что в бою у наших добыто, но тем, что есть, пользуются они отменно. В темноте подбираются на расстояние выстрела, паскуды, ночью-то они как днем видят, всю жизнь под землей прожили. И берут наших на прицел. А дальше – как кому повезет. Этим двоим не повезло.

– Эй, Вань, – из-за спины меня окликнули, – подойди сюда, брат.

Оглянулся я: Макс, дружок мой закадычный. Само собой, подойду: земляков, с кем по-русски поговорить можно, у меня здесь не так много. А уж таких, как Максик, считай, вообще нет. Он четвертый год уже здесь, тоже сержант, да какой – один из лучших, с ним сам Полкан за ручку здоровается, когда не в строю.

Обнялись мы, тут Макс мне на ухо и прошептал:

– Слышь, Вань, только тебе говорю, ты не болтай пока. Мне полковник вчера по секрету шепнул, хотя он и сам наверняка не знает. Ходят слухи, Вань, что на следующую неделю штурм назначен. Да я и сам смотрю, все к тому идет: новый призыв пригнали, пайки увеличили и, похоже, отпуска отменили. Седого Джованни знаешь, сержанта из четвертого сектора?

– Знаю Седого, – кивнул я, – встречались. И что он?

– Да ничего. Ему в отпуск с субботы идти, а вчера столкнулись с ним на складе, когда обмундирование для салаг получали. «Все, – сказал, – накрылся отпуск, отменили без объяснения причин». И еще одна вещь есть, совсем паскудная.

– Что за вещь? – спросил я с досадой.

Куда уж тут паскудней. В прошлый штурм сотня наших без толку полегла. Не знаем даже, удалось ли хоть сколько-нибудь Заразы прищучить, они своих подбирают, трупов не оставляют, в подземелья оттаскивают.

– Полковник думает, – Макс сказал, – что весь личный состав на штурм бросят. Что штурмовать будем до последнего. Атака не закончится, пока всю Заразу не перебьем. Или… – Макс сделал паузу, посмотрел мне в глаза исподлобья, сплюнул в сторону и добавил: – Или пока они нас.

Я аж варежку раскрыл, да так и застыл с распахнутой. Ерунда, конечно, не могут такой приказ отдать, что ж, начальство на голову совсем никакое, что ли? Зараз этих под землей пес знает сколько. Они там, считай, у себя дома – все ходы-выходы знают. Никаких людей не хватит, чтобы всех перебить. Раньше считалось, что Зараза сама вымрет, от блокады, только что-то вымирать они не торопятся. Уже девятый год пошел, как карантин вокруг Зоны стоит, а воз и ныне там.

– Максик, – промямлил я наконец, – а ты не врешь, часом? Не может такого быть.

– А я думаю – может. – Макс пачку сигарет мне протянул, зажигалкой чиркнул. – Прикинь, когда мы последний раз в рейд на Зону ходили.

Почесал я в затылке: точно, давно не было рейдов. Правда, временами их и раньше подолгу не было.

– Давненько в рейд не ходили, – подтвердил я. – Но это нормально: сейчас, может статься, других секторов очередь. Зона большая, нашего брата здесь немерено. Тысяч десять, а то и двенадцать. Может, сейчас на юге рейды или на востоке, а нам роздых дали.

– Может, и так, – согласился Макс. – Только я за что купил, за то и продаю. Все к тому, что тотальную операцию готовят. Ты бы, Вань, с Санчиткой поговорил, она среди начальства вертится, все же, может, чего и знает. И это – выпить, часом, нет у тебя?

Вот же черт, дубовая моя башка, сержантская. От таких новостей я про родимую даже и не вспомнил, а она вот – за пазухой.

– Есть, – кивнул я, – забыл я о ней совсем, Максик. Давай в сторону отойдем.

Отошли мы, достал я заветную, пробку свинтил, и по три глотка мы с Максом по очереди навернули. Из горла да рукавами занюхали. Ополовинили, значит, заветную, и я ее обратно за пазуху прибрал.

– Все, – сказал, – остальное Черномазого с Хуаном доля.

– Ладно, Вань, спасибо. Давай ты с Санчиткой побалакаешь, а через пару дней я к тебе загляну.

На том и расстались.

Светка

Ночь хорошая выдалась, темная. Мы с Витькой еще с вечера договорились, так что только в Схроне все спать улеглись да Палыч захрапел, поднялись мы тихо. И по стеночке, по стеночке до лаза в Наклонную Штольню. Нырнули по очереди в нее и через пять секунд вывалились в Смрадный Туннель. На часах Машка стояла, Витек ей подмигнул и палец к губам приложил. Кивнула Машка, и, когда мимо нее проходили, притянула каждого, быстро в щеку чмокнула и перекрестила коротко. Благословила, значит.

– Обязательно возвращайтесь, – сказала, а у самой на глазах слезы. Хорошая она, Машка, и добрая, очень я ее люблю, даже больше, чем Ленку, хотя боец Машка никудышный, а Ленка – каких поискать. Наверное, Ленка – лучший боец из нас. Из тех, кто остался.

Правда, и Динка боец неплохой. Если бы только глупостей про наших мальчишек говорила поменьше и в зеркало гляделась пореже. Она, Динка, красивая, и волосы у нее белые, длинные и густые. Не то что у нас с Ленкой – редкие и бесцветные. Когда Палыч Динкины волосы обрезает, та плачет, будто не понимает, что на дело нужны – тетивы для луков плести. А Машка не плачет, хотя у нее тоже длинные и красивые, только черные.

Двинулись мы вдоль по Смрадному Туннелю, держась правой стены, на север.

– Свет, может, кого из Летучих Мышей прихватим, – Витька предложил. – У них винтарь хороший, да и сами ребята… Саню возьмем или Генку, а? Или, может, Катьку.

Задумалась я. Взять, конечно, можно. Только их всего пятеро осталось, Летучих Мышей, это если с их старшим, с Иванычем, считать. Остальных Карантины перебили, а Руслан недавно сам умер, Иваныч сказал – от цинги. А сам Иваныч не ходит, только ковылять может, так что бойцов у Летучих Мышей, считай, всего четверо осталось, а винтарь один на всех.

– Нет, – помотала я головой, – не будем мы ребят брать, сами сделаем.

Кивнул Витька. Нас, Кротов, все же девять бойцов, и Палыч десятый, а он троих стоит, по меньшей мере. Раньше нас было гораздо больше. И Летучих Мышей было больше, и Крысоловов, что к югу от нас живут, там, где Смрадный Туннель обрывается в реку. Кротов было Зараз тридцать, и Крысоловов не меньше, и Летучих Мышей полтора десятка. Вздохнула я: перебили нас Карантины, из троих наших, считай, один остался. Кроты все в Черном Штреке лежат, двенадцать моих братьев и восемь сестер. Летучие Мыши своих в Паучьей Шахте хоронят, вот как раз мимо отворота на нее сейчас проходим. Гады эти Карантины, жабы вонючие, сволочи. Ну, ничего, прежде чем нас перебьют, многих они у себя недосчитаются. Мы, конечно, все сдохнем, но Карантинов с собой заберем столько, сколько сумеем.

Так мы и прошли мимо Дома, в котором Летучие Мыши живут. Это они свой Схрон Домом называют, а Крысоловы свой называют Убежищем. А на самом деле, все одно и то же: Палыч объяснял, что наши жилища – бывшие военные склады, и еще много чего говорил. Но он, Палыч, много всего знает, он очень старый, ему уже почти двадцать пять. И Иванычу, который у Летучих Мышей старший, не меньше, и крысоловской Николаевне тоже. А нам всем по четырнадцать. Счет ведут старшие, они на стенах каждый день зарубки делают.

Есть и еще семьи, только мы с ними редко встречаемся, они живут дальше на юг и на восток. А еще, говорят, за рекой есть, только этих мы никогда не видели. А вот Лягушек, что в Схроне на Тухлом Канале жили, больше нет, никого не осталось. Их всех в одночасье Карантины огнеметами пожгли.

От Схрона до Третьей Северной Норы почти час ходу, если быстрым шагом. Эта Нора самая удобная, от нее до Карантина ближе всего. Выползли мы, значит, с Витьком – ох, благодать-то. Это вам не в Смрадном Туннеле дышать или на Тухлом Канале. Воздух чистый, и видно все прекрасно. То для Карантинов поганых ночь, а для нас – мать родная. Это Палыч так говорит, про мать. У нас у всех тоже когда-то матери были, только мы их не помним. Палыч для любого из нас и мать, и отец, и оба вместе.

Махнул Витька рукой, и поползли мы, он впереди, а я точно вслед. Тут главное, чтобы, пока ползешь, в винтари грязи не набилось. Но мы привычные, что-что, а оружие беречь любой Крот умеет, с самого детства приучен. Палыч учил, а это дорогого стоит.

Подползли мы на расстояние выстрела и затаились. Ближе нельзя, можем не успеть уйти. Колька вот не успел. Он всегда наверняка хотел, и обязательно офицеров. У него на счету уже пять офицеров было, когда это случилось. В паре с Колькой Машка тогда пошла, не удержала она его, не сумела. Я бы сумела или Ленка, а она – нет, воли не хватило. Колька – он отчаянный был, сам Палыч иногда сладить с ним не мог. Пополз он тогда вперед, Машку в тылу оставил, у Норы, а Карантины как раз новую пакость придумали – выдвижные посты. Колька их, конечно, первый заметил. И стрелял первый, а вот уйти не успел. Дополз только до Норы, как дополз – неизвестно, дальше Машка его на себе через Смрадный Туннель тащила уже мертвого.

Долго мы с Витькой лежали, не шевелясь, момента ждали. Тут ведь обязательно надо, чтобы два Карантина сразу подставились, за одним мы не ходим, а по второму разу выстрелить не дадут – по второму ни за что не успеть. Свезло нам: двое вместе сошлись, закурить решили, один другому огонек поднес.

– Светка, левый твой, – Витек прошептал.

Я кивнула и взяла левого на прицел.

– Три, два, один, – сквозь зубы процедил Витек и выдохнул: – Огонь!

Выпалили мы разом и, едва эти жабы повалились, рванули назад. Тут скорость решает и сноровка, а нам ни того ни другого не занимать. Карантины еще ответный огонь открыть не успели, а мы уже в Нору нырнули и отдышались.

Хлопнула я Витька по плечу.

– Молодец, – говорю, – здорово ты его.

Притих Витек, а я поглядела – в глазах у него что-то. Нет, странно иногда на меня Витька смотрит, ну да что взять, мальчишки – они все немного странные. Не нравятся мне такие взгляды, но я терплю, мало ли чего он смотрит. А Динке, наоборот, нравится, когда на нее глазеют, и она об этом все время болтает. Как Толик посмотрел, что Ринат сказал, и все такое. Нет, не завидую я Динке, плохо для бойца, когда ерундой голова забита.

Посмотрела я Витьке в глаза, он их и отвел сразу, будто всю жизнь только и делал, что в сторону глядел, мне аж смешно стало.

– Пошли, – велела ему я, – еще час шагать. Успеть надо, пока остальные спят.

Санчита

Ночью во втором секторе опять двух мальчиков застрелили. Австралийца и испанца из Севильи, Роберто Андреса. Восемнадцать лет, весенний призыв, недели еще здесь не пробыл. Сколько же их тут полегло всего, святая Мадонна. Я вспомнила похоронки на каталонских мальчиков, которые отвозила сама, когда последний раз ездила в отпуск домой, в Барселону. И вспомнила, как схватилась за сердце и секунду спустя упала замертво Памела Мартинез, когда я протянула ей треугольный конверт с именем Хозе Мартинеза на нем, единственного ее сына.

Утром я сказала старой Женевьеве:

– Проклятье, с меня хватит. Не могу на все это больше смотреть. До конца месяца оттяну и уйду, что я здесь забыла, в России. В Барселоне сейчас цветы, коррида и молодые мучачос, а здесь я смотрю, как одни несчастные убивают других.

Подобралась Женевьева, с койки встала и глянула на меня, как она одна умеет. Так, что дрожь по коже от того, что в ее выцветших от старости глазах плещется.

– Забудь, – сказала, – свои слова, и я тогда тоже забуду. Ты здесь не цветы собираешь и не с мучачос на свидания бегаешь. Ты Божье дело делаешь, поняла? И не несчастных здесь убивают, а Божье воинство борется с напастью, что дьявол наслал на человечество. И будет бороться, пока всю нечисть не искоренит подчистую. Ты гордиться должна, что тебе такая честь выпала, а ты…

– Поняла, – выдохнула я, – извините, сорвалось. Вчера опять соотечественника убили, мальчик он еще был.

– Мир праху, – каркнула старая Женевьева, а у самой морщины уже разгладились. Она, не будь на религиозной почве подвинутая, золотая была бы старуха. За своих она любому горло перегрызет, за каждую из нас, а нас в медицинском взводе восемь молодух, да мозги от жизни такой у всех восьмерых набекрень.

– Ты, девочка, крепись, – Женевьева сказала, – каждому из нас своя ноша уготована Господом. Но может так статься, что недолго нам осталось ее тянуть.

Сказала и замолчала. Я тоже притихла: захочет – сама скажет, а нет – из нее и пыткой слова не вытянешь. С минуту помолчали, потом вздохнула Женевьева старчески, снова пучок морщинок на лбу собрала.

– Ты вот что, девочка, особо не болтай, но говорят, что очень скоро с нечистью вовсе покончат. Я вчера с отцом Кларком встречалась: он полагает, что, может быть, даже на следующей неделе.

– Как покончат? – охнула я. – В каком смысле?

– Все, Санчита, – Женевьева сказала, – иди. И готовься: сегодня большую партию медикаментов в госпиталь завезут. Бинты, перевязочный материал, корпию. Нам за несколько дней надо все это оприходовать и разложить по местам, работы будет невпроворот. До вечера отдыхаем, а там начнется. Ступай, девочка.

Вышла я от нее растерянная. Походило на то, что мальчиков погонят на убой, как в позапрошлом году было. Тогда операция провалилась, с треском, много начальства полетело, даже главврач госпиталя, хотя он-то совсем был ни при чем. А сколько солдат погибло, и не сосчитать. Хорошо только – заразу никто не подхватил, хотя какое там «хорошо». Приказ был: раненых, у которых реакция на вирус Бугрова – Циммера положительная, в госпиталь не класть. Их в специальный карантин помещали, сразу за колючкой тогда для этого сколотили бараки. Живым оттуда никто не вышел, и слухи ходили, что их там…

Не додумала я: если о таком думать, то и жить не надо. В общем, только собралась к себе пойти, в дом, стараниями Женевьевы под размещение санитарного взвода у начальства выхлопотанный, как окликнули меня по имени. С таким акцентом, что ни с чем не перепутаешь, – из всего карантина так английский язык исковеркать способен лишь один человек. Сержант-доброволец Иван Скачков, русский по кличке Большой Иван, здоровила с русой челкой на лоб и наглыми голубыми глазами. Бабник, выпивоха и свой в доску парень, который, ко всему прочему, ко мне неровно дышит.

Остановилась я, подбоченилась, глядя, как Большой Иван спешит ко мне от опушки, видно, сюда лесом шел.

– Сеньорита, – сказал он, приблизившись, – солнце мое и свет очей, два вопроса к тебе имеется.

Знаем мы эти два вопроса, проходили. Первый – не пойти ли в лес, чтобы немедленно трахнуться, а второй, после отказа на первый, – нет ли чего-нибудь на пропой русской души. У них в казармах с этим строго, а у нас, как положено, медицинский спирт.

– Нет, – ответила я, – сеньор Иван, по первому пункту. А по второму сегодня тоже нет.

Нисколько он не смутился, разулыбался во всю свою синеглазую русскую ряшку и сказал:

– Зря, сеньорита, зря, особенно по первому пункту.

Сама знаю, что зря. Мужика у меня уже Святая Дева знает сколько не было. С тех пор, как год назад Альберто убили. И уж если с кем пойти, так с этим русским, он мне, в общем-то, давно нравится. Что-то в нем такое есть, отличающее от остальных кобелей, которые вьются вокруг медперсонала. Хотя кобель он, конечно, изрядный, одна морда чего стоит. Но дело не в морде, а вот в чем – пока не пойму.

Загадаю, внезапно подумала я. Загадаю сейчас, а там посмотрим, как оно выйдет.

– Вот что, сеньор, – улыбнулась я, – а что вы делаете в следующее воскресенье?

Посерьезнел он вдруг, подумал немного и выпалил:

– В следующее воскресенье, Санчита, я не знаю, что делаю, потому что…

И только он намерился сказать, что не знает, будет ли в следующее воскресенье жив, как я шаг вперед сделала и ладонью ему рот прикрыла. Он осекся и даже покраснеть умудрился, очень мило причем.

– Доживи, Ваня, – сказала я и заглянула ему в глаза. – Ты только доживи, все у нас тогда будет.

Повернулась и пошла в дом.

Палыч

Я проснулся среди ночи и по привычке сразу принялся пересчитывать детей. И двоих недосчитался. Остатки сна моментально слетели с меня, я вскочил на ноги. Так, Машенька на часах, вот Лена, рядом с ней Диночка. Костя, Андрей, рыжий Толик и Ринат. Вити и Светы среди спящих не оказалось. У дальней стены в самодельных козлах одиноко стоял винтарь, еще один у Маши на посту, остальных двух не было. Я бросился к лазу в Наклонную Штольню, нырнул в него и через пять секунд вывалился в Смрадный Туннель, прямо перед сидящей на корточках у стены Машей.

– Где? – коротко спросил я. – Где они?

Дети прекрасно видят в темноте, но не я. Мое зрение начало ухудшаться несколько лет назад, сейчас я уже наполовину слепой, только не говорю никому. Но даже со скверным зрением в кромешной темноте я увидел, как покраснела Маша.

– Они ушли, Палыч, – сказала она. – Я не стала удерживать и тебя будить не стала. Они вернутся. Я молилась, чтобы они вернулись скорее.

Я присел рядом с Машей у стены. Она, единственная из всех, верила в Бога. Она была из набожной семьи, а потом ее учил я, атеист с рождения, не знающий ничего, кроме самых азов. Мне было шестнадцать тогда, девять лет назад, когда настал Здец и город над нами рухнул. А детям было по четыре, лишь некоторым по пять. Те, кто старше, не выжили, и те, кто младше, не выжили тоже.

Та дрянь, которую выпустили из пробирки, называлась вирусом Бугрова – Циммера. Нас в школе несколько лет им пугали: мол, самое опасное биологическое оружие. Потом объявили, что вирус этот уничтожен как потенциальная угроза для человечества. И забыли. До тех пор, пока не произошла диверсия в Брюсселе и весь мир разом взбесился. Все кричали только про Брюссель, многотысячные толпы сминали полицейские кордоны на демонстрациях в защиту Брюсселя и против, затем начались массовые беспорядки. А через две недели, как обухом – волевое решение ООН.

Потом это случилось у нас. Я не знаю, какая дрянь выпустила из пробирки смерть. Знаю только, что за несколько дней она охватила весь город, люди умирали тысячами, а тех, кто пробовал бежать, останавливали и расстреливали. Затем, на третий день, на город сбросили бомбы, и настал Здец. Выжила только часть детей, и только от четырех до пяти – те, кто уцелел при бомбежке и по неизвестной причине оказался иммунным. И выжили такие, как я, оказавшиеся иммунными по совсем уж неведомой причине. Сначала я думал, что я такой один. Я метался по подземелью, по туннелям метро, по заброшенным проходам, шахтам и штрекам. Я бежал на детский плач, бежал, как оголтелый, в темноте падая и вновь вскакивая на ноги, не обращая внимания на боль в переломанных ребрах. Я собирал детей, хватал их на руки одного за другим и тащил, воем заходясь от боли, в старый армейский склад, который нашел в первый же день случайно. На третьи сутки я выбился из сил, повалился у входа на склад на спину и потерял сознание. Наверное, я был без сознания больше суток. Когда я очнулся, детского плача снаружи уже не было. Я не могу себе этого простить, по сей день не могу. Продержись я чуть дольше, и я сохранил бы жизнь другим детям. Я не смог. Я вытащил только двадцать девять человек.

Из них в живых сейчас остались лишь девять. Я не смог уберечь и остальных. Каждый из них – мое проклятие, каждый. Восемь моих дочерей и двенадцать сыновей лежат в Черном Штреке, семейном кладбище Кротов. Сожженные, отравленные и расстрелянные теми нелюдями, которые окружают развалины города. Проклятым Карантином. Если бы на свете был бог, он не допустил бы этого.

Но Машенька верила и каждый день молилась в восточном углу, куда я повесил найденный в туннеле обрывок картины с изображением какого-то святого. Кто я такой, чтобы запретить ей это? По крайней мере у нее, единственной из нас, была хоть какая-то отдушина.

Мне двадцать пять, но я чувствую себя глубоким стариком, я стал стариком в один день, когда мне было всего шестнадцать.

Много позже, уже после того, как я нашел продукты и инструменты, обнаружилось, что из взрослых выжил не только я. На севере по Туннелю от нас живет семья Иваныча, у него осталось четверо детей, а у Николаевны, которая с юга, – одиннадцать. Был еще Егорыч, но ему повезло – он не пережил своих детей. Умер в один день с ними – семью окружили и сожгли прямо в убежище.

А нам, остальным, не повезло, и мы хороним своих детей, одного за другим, и не можем уйти вслед за ними, потому что пока еще нужны тем, кто остался.

– Маша, – сказал я, – ты должна была меня разбудить, понимаешь, должна. Мы не можем, не должны мстить, нас мало, нас очень, очень мало. А их много, и оттого, что мы мстим, их количество не уменьшится. Место убитого у них сразу же занимает другой. Я хочу, чтобы вы все это поняли.

– Я знаю, Палыч, – сказала Маша и расплакалась. – Но я ничего не могла сделать.

– Ладно, дочка. – Я поднялся на ноги. – Сходи, разбуди Рината и Толика. Они пойдут со мной навстречу ушедшим. Напомни Ринату, чтобы взял оставшийся винтарь.

Иван

Собрали нас всех в пятницу утром в штабе – офицерский и сержантский состав трех смежных секторов. Что ж, прибыли, расселись, я рядом с Максом устроился, и только мы рты раскрыли, чтобы новостями обменяться, как явился Полкан и с ним двое штатских. Тогда Павиан на нас цыкнул, заткнулись все, и Полкан такую речугу задвинул:

– Хочу поздравить всех с хорошей новостью, – сказал он. – До сегодняшнего дня ее держали в тайне. Так вот, Брюссельской Зоны больше нет, господа. Тотальная операция удалась, всех носителей вируса Бугрова – Циммера удалось локализовать и уничтожить. Теперь на Земле осталось лишь четыре Зоны, и приказом Особого Комитета ООН наша – следующая. Детали атаки мы обсудим с господами офицерами позже, а сейчас прошу вас, мистер Грин.

Лысоватый коротышка при галстуке поднялся и затараторил про политику и прочую муть так, что у меня зубы свело, тошно мне стало, даром что половины я не понял – слишком быстро лысоватый трендел. Нет, поначалу-то я следил, когда он про то, что человечество разделилось на две расы, выдал. Дескать, была одна раса, а стало две: мы, люди, и они, нелюди. Расы, мол, борются за существование, так что если мы позволим нелюдям выйти из Зон, то они победят. Мы вымрем, а их раса распространится по Земле. На этом лысоватый мистер Грин отдышался, нос в платочек опростал и заладил уже про политику. Сколько в нас этой мутоты уже вбивали, аж противно. А теперь – особенно, когда через несколько дней подыхать.

Выслушали мы по сотому разу, что Зоны – гнойники на теле Земли, что человечество тратит огромные ресурсы на карантины, что опасность новой эпидемии существует до тех пор, пока жив хотя бы один пассивный носитель вируса, и прочую в зубах навязшую лабуду. Полчаса Грин трепался, смотрю – у Черномазого Джерри уже скулы сводит, а он, между прочим, такой же америкос, как и Грин, только черный. Подмигнул я Джерри и кивнул на его распинающегося земляка, а Черномазый в ответ исподтишка показал средний палец – это они так к нехорошей маме посылают. Славный он парень, Джерри, веселый, даром что черномазый.

Мистер Грин, наконец, отстрелялся, но только я вздохнул с облегчением, как второй штатский вступил. Этот попом оказался, то ли католическим, то ли протестантским, хрен разберешь. И такое развел, что по сравнению с ним мистер Грин – настоящий молчальник.

– Вы, – сказал, – герои все, Божье воинство.

Тоже мне воинство. Деньжищи нам огромные платят, вот и все воинство. А салаг и медиков пригоняют сюда со всего мира на полгода, службу отрабатывать, да еще почти забесплатно. Полгода оттрубил – и домой, к мамке под юбку, в Финляндию свою или Голландию. Толку от них, от салаг, не было и не будет, так, пушечное мясо – и все.

Долго ли, коротко, всякой напасти бывает конец. Отстрелялся и преподобный, стакан воды под конец выхлебал и лоб утер. Вспотел, бедняга: трепотня – занятие сложное, навыка требует, не то что, например, подыхать. Так или иначе, штатские наконец свои манатки собрали, с Полканом поручкались и усвистали, а мы расслабились и приготовились дело слушать, а не словесную лабуду.

– Операция назначена на четверг. – Полкан галстук ослабил и рукой махнул: вольно, мол, служивые. – Одновременно пойдут все сектора. Наша задача – проникнуть в подземелье через наружные ходы и двигаться на юг, уничтожая на своем пути все живое. Под комбинезонами химической защиты каждому иметь бронежилет. При разгерметизации или повреждении воздушных фильтров пострадавшие немедленно возвращаются назад и проходят контроль на наличие вируса. Остальные движутся вперед по ходам, идущим параллельно реке, что бы ни случилось. И так до соединения с Южной группировкой. Вопросы?

Все у меня один вопрос в башке вертелся, а задавать было боязно – непростой вопросик-то. И только я подумал, что была не была, только рот открыть собрался, как Макс руку протянул и мой вопрос вперед меня задал:

– Скажите, господин полковник, какова потеря личного состава по итогам Брюссельской операции?

Все в комнате притихли, даже Павиан съежился и будто уменьшился в размерах. Помолчал полковник, карандашиком поиграл над бумажками, а потом нам и выдал:

– Не по уставу вопрос, сержант, однако я отвечу. Но прежде чем ответить, скажу: каждому добровольцу в случае успешной операции особым приказом будет начислено вознаграждение, равное его годовому окладу. Вознаграждение начислят независимо от того, останется ли доброволец в живых. В случае его смерти деньги получат наследники. Все.

Оглядел нас полковник. В другой раз от такой новости мы бы уже во все глотки «ура» кричали, но сейчас никто даже не улыбнулся. Тогда полковник вздохнул и продолжил:

– Плохие цифры, ребята. Дрянь цифры, и скрывать я от вас их не буду. В результате Брюссельской операции потери личного состава превысили семьдесят процентов.

Выбрались мы из штаба, отошли с Максом в сторонку, закурили молча. Не о чем было говорить, и так все понятно. Постояли минут пять, притушили бычки, улыбнулся Максик криво, хлопнул меня по плечу, повернулся да и пошел.

А я вслед ему посмотрел и тоже пошел, только в другую сторону: обратно в штаб, прямиком к полковому нотариусу.

На следующее утро сразу после построения отпросился я у Павиана по личному делу и, как обычно, лесом – в расположение госпиталя. А там суета, грузовики взад-вперед снуют, салаги разгружают, тюки, коробки и ящики в госпиталь тащат. Явно не до меня было Санчите теперь, но я уж если что решил, то обязательно сделаю. Дождался я, когда в разгрузке перерыв образовался, салажонка за белый халат поймал и велел ему, кровь из носа, сей момент бежать за медицинской сестрой Санчитой Альварес. Так что пяти минут не прошло, как выскочила из дверей моя испаночка, запыхалась вся.

– Здравствуй, – отдышавшись, сказала, – сеньор Иван, давай свои два вопроса. Перерыв у нас полчаса, так что по обоим пунктам вполне отказать успею.

– Нет у меня, – ответил я, – вопросов к тебе, сеньорита. Просьба одна только есть.

– Так у тебя, – хмыкнула Санчита, – всякий раз просьбы. По двум пунктам.

– Другая просьба у меня, – упрямо сказал я. – Тут такое дело: я здесь уже почти три года. Деньги сама знаешь какие нам платят. Так что есть у меня на счету почти пол-лимона. Мне раньше плевать было, понимаешь, нет никого у меня. Детдомовский я, сирота, мне что с этими деньгами станется, если меня убьют, все равно было.

– А теперь не все равно, что ли? – Санчита спросила, явно не соображая, что к чему.

– А теперь – нет. – Я протянул ей сертификат. – Вот, возьми, я все бумаги на тебя выправил. Так что, если грохнут меня в четверг, вернешься в свою Барселону богатой невестой.

Замерла она на месте, губу закусила, на меня глядя, а миг спустя на глазах у нее появились слезы и потекли тонкими струйками по щекам. Шагнул я к ней тогда и к себе притянул, а в следующую секунду уже целовал ее невпопад в соленые от слез веки, в нос, в щеки, а потом и в раскрывшиеся мне навстречу губы. Мимо нас шли и бежали люди: салаги, медсестры, врачи, но я не обращал внимания и прижимал ее к себе, и мир закрутился вдруг у меня перед глазами.

– Пойдем, – сказала Санчита, внезапно отстранившись, и мир, качнувшись еще пару раз, остановился и замер. – Пойдем со мной, – и потянула меня к лесу.

У меня было много баб. Разных. От сопливых неумелых девчонок до зрелых опытных женщин. Такой, как Санчита, не было никогда. Мы любили друг друга весь день, солнце уже зашло, и апрельский вечер стал прохладным, потом холодным, а мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, на брошенной на землю плащ-палатке и не могли насытиться. А когда, наконец, насытились, Санчита сказала:

– Покажи мне эту бумагу, Иван.

Я на ощупь нашарил на траве брюки, вытащил из кармана смятый сертификат и протянул Санчите.

Она разорвала его.

Светка

Ох и влетело нам с Витьком. Палыч – он не крикнет никогда даже, но, бывает, такое скажет, что последней дрянью себя чувствуешь. И стыдно становится так, что не знаешь, куда от стыда деться. Вот и сейчас Палыч с ребятами нас на полпути встретил, и, пока к Схрону шли, все молчали. А как добрались, он Рината с Толиком досыпать отправил, Машку с поста снял и послал вслед за ними, а с нами говорить взялся.

– Скажите, дети, – Палыч спросил, когда мы остались втроем, – мы все для чего живем?

Не стала я отвечать: что тут скажешь, живем и живем, пока не сдохли.

– Чтобы гадов убивать, – Витька выпалил.

Голову он задрал и смотрел на Палыча чуть ли не с вызовом.

– А ты, Света, что думаешь? – Палыч спросил.

Встрепенулась я.

– Точно, – сказала. – Для этого и живем. Чтобы бить их, гадов, пока сами не сдохнем.

Помолчал Палыч, глаза протер, что-то часто он их в последнее время протирает, и сказал:

– Неправильно это. Мы друг для друга живем. Ты для меня живешь, и для Вити, и для ребят. И я для всех вас. Если бы вас сегодня убили, я бы… Нельзя мне больше вас терять, понимаешь, нельзя! Меня и так скоро не станет, и…

Осекся он, аж зубами заскрипел. А мне вдруг тошно стало: сообразила я, что именно Палыч сейчас сказал. Никогда он этого не говорил. Мы все знаем, что живем благодаря Палычу. Это он нас выходил после того, как настал проклятый Здец. Если бы не Палыч, мы бы все давно сдохли. И он всегда был с нами, я никогда даже не думала, что будет, если Палыча вдруг убьют. Пускай любого убьют, пускай меня, только не Палыча! Потому что тогда, тогда… Я не додумала, у меня слезы сами собой из глаз брызнули. И Витька рядом засопел. А я вдруг вскочила и бросилась Палычу на шею.

– Палыч, миленький, – я давилась слезами, – прошу тебя, не говори так. Я знаю: я виновата, мы оба виноваты, мы… Я только сейчас поняла. Мы все живем, пока жив ты. Ты не можешь, не должен говорить, что тебя не станет. Если меня убьют, то ребята останутся – Витька, Дина, Машенька… Или если Витьку, или любого из нас. А если убьют тебя, нас не станет – мы тогда все умрем.

Обнял меня Палыч и по голове погладил, как в детстве. Он тогда каждый вечер нас обходил, и с каждым перед сном говорил, и по голове гладил, я до сих пор это помню. А потом перестал.

– Вот что, дочка, – сказал Палыч, – я думаю, что время уже настало. Я сегодня буду говорить с вами о важных вещах. Сначала с ребятами, потом с девочками. Вы, дети, идите пока, а я тут посижу, я должен сначала подумать.

Поднялась я, слезы и сопли вытерла, кивнула Витьке, и полезли мы вверх по Наклонной Штольне в Схрон, а Палыч в Смрадном Туннеле остался.

Утром как всегда было. Андрей и Костя по-быстрому смотались в Крысиный Лаз, там самые лучшие крысы живут – большие, мясистые. Принесли с полдюжины, и Ленка с Динкой принялись варить суп. Остальные кто чем занялись: кто уборкой, кто работой. У Машки как раз волосы на нужную длину отросли, Палыч их срезал и отдал Витьке тетивы для луков плести. Витька лучше всех плетет, хорошие тетивы получаются, упругие. Особенно из Динкиных волос, но из Машкиных – тоже.

Потом мы позавтракали, и Палыч велел девчонкам уйти. Мы вчетвером убрались в Смрадный Туннель, и я рассказала, как ночью было, и как Карантины валились с простреленными башками. Потом мы еще немного поболтали, и Ленка сказала, что Костя на нее странно смотрит. Я спросила, как это странно, и Ленка вдруг покраснела, а я вспомнила, как смотрел на меня в Норе Витька, и покраснела сама. Потом Машка пожаловалась, что на нее никто странно не смотрит, а Динка рассмеялась и сказала, что мы – дуры, потому что в таких вещах ничего не понимаем. Я на нее разозлилась и велела рассказать, что мы не понимаем, раз она такая умная. А Динка все смеялась и говорила, что мы все равно не поймем, потому что у нас кровь не течет. А Ленка вдруг потупилась, и я вспомнила, как она недавно ночью вскочила и побежала из Схрона наружу, а я испугалась и бросилась за ней, но Ленка велела мне отстать от нее и наврала, что порезалась. Тут как раз посыпались из Штольни наши мальчики, и все какие-то никакие, будто каждый кость крысиную проглотил. А потом Ринат сказал, что Палыч нас ждет, и мы одна за другой полезли наверх.

Палыч нам и раньше много чего рассказывал, только мы не все понимали. Если не понимали, то он говорил: мол, не страшно, поймете, когда вырастете. А сегодня рассадил нас вокруг, помолчал немного, губами пожевал и сказал:

– Такое дело, что вы уже взрослые, девочки. И должны знать некоторые вещи, о которых я до сих пор вам не говорил. Я сначала хотел Николаевну попросить, но ей не до того, со своими хлопот не оберешься. Да и кому об этом с вами говорить, как не отцу.

– Палыч, родненький, – Ленка встряла, – ты говори, пожалуйста, мы поймем. Света уже сказала нам, что ты о каких-то серьезных вещах рассказывать будешь.

Вот тогда Палыч нам и выдал. Даже Динка всезнающая, как услышала, так рот распахнула и захлопнуть забыла. Такое Палыч выдал, что уже второй день пошел, а я только об этом и думаю. И остальные девчонки тоже, и ничего придумать не можем. Даже Динка. Потому что все сказанное мы понимаем, и как все произойдет, Палыч тоже объяснил. Но вот как начнется, никто понять не может, и как подступиться к этому делу – тоже.

В общем, он сказал, что мы стали взрослыми и теперь не сдохнем. Но не потому, что Карантины оставят нас в покое. А потому, что у каждой из нас от наших мальчиков скоро могут быть дети. И что если даже мы сдохнем, и если он тоже сдохнет, то дети наши будут жить вместо нас.

Санчита

Утром в субботу ко мне в комнату явилась старая Женевьева, ни слова не говоря, уселась на стул у моей койки и так же молча уставилась на меня.

С минуту мы играли в молчанку, а потом я не выдержала и устроила истерику. Я кричала на нее, орала во весь голос, нимало не заботясь тем, что нас прекрасно слышно из других комнат. Я богохульствовала, я проклинала, я призывала Святую Мадонну в свидетели тому, что то, что должно произойти через четыре дня, бесчеловечно, и что тысячи мальчиков погонят на убой, и что…

Она размахнулась и влепила мне пощечину так, что меня отбросило к стене, и я ударилась об нее головой. В следующий момент Женевьева подалась вперед, схватила меня за ворот ночной рубашки, оторвала от кровати и притянула к себе. Я и представить до этого не могла, сколько силы сохранилось в ее высохшем старческом теле.

– Ночью ты можешь делать что хочешь, испанка, – процедила она мне в лицо. – Но днем ты будешь работать. Ты поняла меня, шлюха?

– Ты сама шлюха! – закричала я. – Старая французская бл-дь. Иди, настучи полковнику, puta, пусть меня отдадут под трибунал.

Тогда она с силой ударила меня кулаком в лицо.

– Ты будешь работать, – сказала она снова, и в глазах ее я увидела такое, что крик застрял у меня в глотке. – Работать, сучка, а не трахаться с русским ублюдком.

– Он не ублюдок, – прошептала я и разревелась, – он… Я… я люблю его.

Женевьева внезапно смолкла и закрыла глаза. Посидела так секунд десять, потом резко поднялась и направилась к двери.

Я кинулась в ванную. Щека у меня уже начала распухать и выглядела ужасно. С грехом пополам мне удалось привести себя в порядок, я наскоро оделась и бросилась в госпиталь.

Там, в холле, меня встретил дежурный врач и вручил мне увольнительную по особым обстоятельствам сроком на три дня, подписанную старшей медичкой Женевьевой Эрбле…

Пресвятая Дева Мария, как мы любили друг друга эти три дня. Мы уходили в лес и любили друг друга с утра до вечера. Он был неутомим, и я отвечала так, что едва потом дотягивала ноги до дома. В среду утром он сделал мне предложение.

– Если меня не грохнут, – сказал он. – А если грохнут, то я…

– Иван, – прервала я его, – пожалуйста, прошу тебя, я не хочу. Ты понял, я не хочу, чтобы у тебя возникла даже мысль о том, что я сделала это из-за денег.

Он смотрел на меня долго, очень долго, и молчал. Потом медленно кивнул, и все началось по новой.

А вечером он ушел. Оторвал меня от себя, отстранил, потом резко прижал, поцеловал в губы, повернулся и быстрым шагом пошел прочь. Потом побежал. Он уже исчез между деревьями, а я еще долго стояла и смотрела ему вслед.

Вечером я вернулась домой и упала лицом вниз на кровать. Я не слышала, как вошла Женевьева, и очнулась, лишь когда за ней захлопнулась входная дверь.

Я с трудом поднялась. На столе лежал запечатанный конверт, адресованный Женевьеве Эрбле с просьбой передать мне. Я вскрыла конверт. Внутри были две бумаги. На одной значились реквизиты банковского счета Ивана Скачкова. На другой – сертификат на право наследования, выправленный на мое имя.

Палыч

Дурное предчувствие не оставляло меня с утра, с того самого момента, когда я сделал на стене Схрона очередную зарубку. Вроде бы все шло как обычно. Дети были заняты привычными делами. И сам я занимался тем, что наметил на сегодня. Но что-то внутри меня постоянно не давало покоя и нехорошо отзывалось под сердцем.

После завтрака я привычно навел ревизию запасам съестного, убедился, что их хватит еще, по крайней мере, лет на десять, и составил обеденный рацион. Да, молодцы военные, к вопросам питания они подходили серьезно, хотя вряд ли могли предположить, как сделанные ими запасы будут использованы.

Покончив со съестным, я посадил четверых детей мастерить стрелы, ножи и капканы. Двоих отправил в ежедневный обход нижних уровней, а сам с Диной, Костей и Леночкой отправился к Чертову Мешку.

Там, где Смрадный Туннель делился надвое, левая его ветка шла дальше к Убежищу Крысоловов, а вход в правую долгие годы был забит смятым и искореженным поездом метро. Поезд мы растащили по кускам. Все пошло в дело – на инвентарь, инструменты и оружие. И когда, наконец, вход в правое ответвление открылся, обнаружилось, что в нем провал.

Провал уходил в глубину на многие метры, однажды я спустился по веревке на самое дно и обследовал его. Мешок оказался глухим. В отличие от большинства из сотен ходов, лазов и штолен, разветвляющихся и ответвляющихся в другие ходы, лазы и штольни, Чертов Мешок не вел никуда. Поначалу я планировал использовать его как хранилище, но потом передумал. Мест, пригодных для складов, в подземелье было с излишком, а подобных Чертому Мешку в зоне Кротов больше не было. Я приказал устроить из мешка ловушку, расписав план работ на несколько лет. На сегодняшний день ловушка была готова – мы покрыли провал настилом из досок и канализационных решеток. По настилу можно было безопасно ходить, он легко выдерживал груз десятка ступивших на него человек. Но держался настил на двух вделанных в стену кронштейнах, и оба кронштейна можно было легко сбросить одним поворотом рычага от сконструированного мной поворотного механизма. Ловушка была нашим последним средством на случай облавы и могла, при необходимости, отсечь семью от преследователей.

Мы проверили механизм, убедились, что он должным образом работает, и отправились назад. Пообедали, потом поужинали. Ринат, очередь которого была стоять на часах, спустился по Наклонной Штольне на пост, а остальные улеглись спать.

Я долго не мог заснуть: дурное предчувствие не оставляло меня, и к тому же не давало покоя то, что отношения в семье изменились. Я знал, что нужно время, прежде чем у детей уляжется в головах новая информация. И обдумывал, как придется справляться с ситуацией, когда среди до сих пор любящих друг друга братской и сестринской любовью детей начнут образовываться пары. Наконец, я провалился в сон, и, когда в Схрон примчался Ринат, мне все еще снился город, трамваи и девушки. И не было в моем сне ни Карантина, ни моих обреченных детей, ни нависшей над ними смерти.

Ринат закричал, и я вскочил на ноги, прежде чем осознал, что уже не сплю.

– Облава, – кричал Ринат, – они спускаются. Спускаются во все шахты. Вставайте, быстрее же, вставайте!

Один за другим мы вывалились из Наклонной Штольни в Смрадный Туннель, и я сразу понял, что дело плохо. Карантинов еще не было видно, но с северной и восточной сторон уже стреляли и рвались гранаты. Я понял, что это штурм. Видно, ночью, пока мы спали, солдаты подобрались к лазам и теперь спускались в подземелье со всех сторон.

– Вниз! – заорал я. – Быстро все вниз! Уходим на второй уровень. Не стрелять! Что бы ни произошло, не стрелять.

Мы бросились к ходу, ведущему на второй уровень. Один за другим дети проскальзывали в него, но, когда в Туннеле остались только я и Толик, в дальнем конце появилась размытая фигура. И я рванул затвор винтаря, но не успел, и Карантин с ходу упал на одно колено и дал по нам очередь. Она разорвала, развалила моего сына пополам, ударила меня в бок и бросила на землю. Я заорал от боли и ненависти, перекатился вправо и вскинул винтарь. Я всадил в Карантина пулю, прежде чем тот успел подняться с колен. Он завалился, а я вскочил и тут же упал от скрутившей меня боли. Винтарь вылетел у меня из рук и зазвенел по рельсам. А в следующий момент в туннель швырнули гранату, она взорвалась, и меня отбросило назад ударной волной.

Я мог еще доползти до лаза и нырнуть вниз, к детям. Может быть, нам и удалось бы уйти. Я остался на месте. Я не мог рисковать, что мои дети погибнут, оттого что им придется тащить на себе раненого отца.

– Уходите, – закричал я во всю силу своих легких. – Уходите вниз, на третий уровень и ниже, в канализацию. И не стрелять. Вы поняли, это приказ. Не стрелять!

Я знал, что приказ этот они не выполнят. Знал, но ничего уже поделать не мог. Собрав воедино остатки воли и сил, я поднялся на ноги. Держась за стену, спотыкаясь на каждом шагу и подавляя разрывающую тело боль, я поковылял по Смрадному Туннелю на юг. Я успел добраться до поворота и даже почти свернул за него, когда пуля ударила меня в спину. Я упал головой вперед и пополз. До входа в Чертов Мешок оставалось две сотни метров. Я не знаю, как преодолел эти метры. Стрельба и взрывы гранат доносились теперь со всех сторон. Во мне бесновался сплошной сгусток боли, но это уже не имело значения. Я молил Бога, в которого не верил, чтобы он не дал мне потерять сознание. И Бог, которого нет, смилостивился надо мной: я вполз в вырубленную в стене нишу, обогнул массивный остов поворотного механизма и обеими руками вцепился в рычаг. И когда топот множества ног пронесся мимо меня, выждал пару мгновений и рванул рычаг на себя.

Иван

Мы, один за другим, спускались по канатам в подземелье, ныряя в ведущие туда с поверхности норы. Вот скрылся под землей взвод Небритого Хуана, и он сам, махнув на прощание рукой, прыгнул вслед за остальными. За Хуаном пошел взвод Макса, потом Черномазого, затем еще два взвода из второго сектора. Наконец, наступила и наша очередь.

– Пошел, – гаркнул я и саданул по плечу салагу, стоящего в строю первым. За ним в нору юркнул второй, и через пару минут на поверхности остались лишь я и Павиан. Сплюнув через левое плечо, я прыгнул к норе, обхватил руками канат и заскользил по нему вниз. Павиан сиганул вслед за мной.

Минут десять ничего не происходило. Мы двигались по туннелю на юг, и воняло в этом туннеле смрадно. Ох и смердело в нем, в бога душу мать. Зловоние пробивалось через воздушные фильтры, и я представил, каково приходилось Заразам, у которых никаких фильтров не было и которые вынуждены были нюхать это всю жизнь. Потом я подумал, что они, наверное, привыкли, а после этого стало не до раздумий.

От стен туннеля по обе стороны ответвлялись проходы. Свет фонарей выхватывал из темноты многочисленные проломы и дыры. Взвод Хуана отделился и ушел по одному из широких ответвлений на восток. По следующему на запад ушел взвод Макса. А через минуту на востоке послышались выстрелы, и Павиан заорал: «Огонь!»

Теперь мы бежали, стреляя и бросая гранаты в открывающиеся слева и справа проломы. Я обогнал ребят и несся впереди своего взвода, сразу вслед за последним салагой из взвода Черномазого. Я не переставал удивляться, почему нет ответного огня.

Его открыли, когда бегущий первым Джерри завернул за поворот и вдруг упал на колено и дал вдоль туннеля очередь. Нет, это был не огонь, всего лишь винтовочный выстрел. Растолкав салаг, я рванулся вперед. Черномазый Джерри лежал, раскинув руки, на спине. Пуля, разбив стекло защитной маски, вошла ему в правую глазницу. Я заорал: «Назад!» – и швырнул за поворот гранату с коротким запалом. Она взорвалась, мы рванули в туннель. Свет фонарей метался по стенам и потолку, но ничего не было видно из-за поднятой взрывом пыли. А когда она, наконец, рассеялась, я увидел в противоположном конце туннеля медленно бредущего вдоль стены человека. Несколько наших открыли по нему огонь, но, попали или нет, не знаю: человек внезапно исчез из виду. Я бросился по туннелю вперед, за мной топали ребята из двух взводов. Внезапно фонарь выхватил из темноты силуэт лежащего на полу человека. С первого взгляда по его позе я понял, что передо мной жмурик.

– Стой, не подходи! – заорал я и встал на месте. – Огнемет сюда! Здесь дохлая Зараза.

Салаги за моей спиной резко остановились. Огнеметчик протиснулся вперед и встал рядом со мной. В этот момент я навел фонарь на лицо мертвеца и оцепенел.

Передо мной лежал мальчишка, подросток, тощий, почти дистрофик. Рыжие курчавые волосы падали на грязный лоб и доставали до мертвых, уже успевших остекленеть глаз. Мне показалось, что я пропустил удар ломом под дых, я задохнулся, и меня, привычного к смерти, привыкшего ко всему здорового мужика, едва не стошнило. Я представлял себе Заразу как уродливых, бельмастых мутантов, злобных слюнявых гадов. Сейчас, увидев, с кем мы воевали, я вдруг почувствовал, будто меня подставили.

Может, это один такой, подумал я. Наверняка так оно и есть. Не может же быть, чтобы…

Я не додумал. Надо было действовать, и усилием воли я взял себя в руки.

– Сжечь, – бросил я, и тело подростка исчезло в огнеметной струе.

На мгновение стало тихо, я собирался было скомандовать продолжить движение, но в этот момент из дыры в земле по мою правую руку раздался выстрел. И – начался кошмар.

Рядом со мной рухнул навзничь застреленный огнеметчик. Падая, он нажал на гашетку, огненная струя ударила в стоящую поодаль группу салаг. Трое или четверо загорелись одновременно и бросились в панике врассыпную. Туннель наполнился криками, часть салаг рванула назад, остальные – вперед, поднялась стрельба, и туннель заволокло дымом.

Я отпрянул к стене, пропуская мимо себя группу потерявших голову салаг. Внезапно рядом оказался Павиан, в этом аду лишь мы двое не потеряли самообладания.

– Стоять! – заревел Павиан и дал очередь в потолок. – Стоять, сучьи дети, мать вашу!

Он бросил автомат, схватил с пола огнемет и выпустил струю в пролом, из которого стреляли. Несмотря на творящуюся кругом вакханалию, я услышал донесшийся из пролома пронзительный крик. Я шарахнулся: я мог поклясться, что кричал ребенок.

Когда паника, наконец, улеглась, мы с Павианом недосчитались трети личного состава. Мы погнали оставшихся вперед. Я бежал первым, на ходу стреляя и бросая гранаты в открывающиеся по обе стороны туннеля проходы, и едва не выпалил во внезапно появившегося из одного из них Макса.

С ним было несколько салаг. Навскидку около трети взвода.

– Это все? – спросил подбежавший Павиан.

– Все. – Макс привалился к стене. – Часть раненых я отправил наверх. Зараза стреляет изо всех дыр, командир. Стрелами в ноги, пулями в головы. Стреляют через отдушины и решетки. Половину моих ребят побило, а я даже не знаю, удалось ли нам прищучить хотя бы одного. Это безумие, командир. Мы здесь ничего не добьемся. Надо убираться, уносить отсюда ноги.

– Я тебе унесу ноги, – вызверился на Макса Павиан. – Я тебе устрою ноги, вояка хренов! Вперед, сучье племя! Вперед, я сказал!

Мы снова побежали и остановились в том месте, где туннель делился надвое.

Несколько секунд Павиан раздумывал, потом снова заорал: «Вперед!» – и рванул в правое ответвление. Салаги помчались за ним, и в этот момент Макс схватил меня за руку.

– Подожди, Вань, – прохрипел он, – послушай, что скажу.

Я остановился, и это спасло мне жизнь, хотя я так и не успел узнать, что хотел сказать мне Макс. Впереди раздался грохот и отчаянные вопли двух десятков людей. Отталкивая друг друга, мы бросились туда и разом остановились. В туннеле не было пола. Вместо него лучи фонарей высветили зловещий, уходящий на неведомую глубину вниз провал. А в следующий момент из дыры слева раздался выстрел, и Макс схватился за горло и тяжело осел вдоль стены. Я бросился к дыре, успел увидеть мелькнувший в ней силуэт и рванул из подсумка гранату. В этот момент выстрел раздался сзади. Бронежилет спас, приняв в себя пулю, ту, что ударила меня в спину и швырнула в пролом. Я полетел туда головой вперед, в последнюю секунду сгруппировался, упал на руки, перекатился кувырком через голову и в следующий момент был уже на ногах. Каким-то чудом я не выпустил из рук фонарь, и его луч вырвал из темноты человеческую фигуру. Зараза вскидывала винтовку мне в лицо. Я рванулся, всадил ногой по стволу, крутанулся на месте и ударил Заразу кулаком справа. Я метил в челюсть, но промазал – удар пришелся ему по плечу, Заразу смело и впечатало в стену. Я рванул из чехла нож и прыгнул к нему, собираясь добить. И в этот момент луч фонаря упал на его лицо. Боже мой, я увидел, как, глядя на меня полными ужаса огромными черными глазами, по стене вниз медленно сползала миниатюрная, худенькая девочка.

Светка

Под вечер они ушли. Мы не стреляли больше, у нас не было сил. Они уходили, эти гады, сволочи, те, кто пришел в наш дом. Они думали, что задавят нас, как крыс, потому что сами были крысами. Вонючими, злобными крысами-убийцами.

Они уходили, на руках унося своих раненых, удирали, спотыкаясь и падая на каждом шагу, там, где ни один из нас никогда бы ни за что даже не зацепился. Лезли вверх по ведущим наружу штольням, срывались, падали вниз, визжали от страха и снова лезли. Мы подобрали немало гранат, мы могли бы выйти наружу и добить их сверху, но я приказала не делать этого.

Когда последний из них убрался, мы вернулись в Схрон. Мы валились от усталости с ног, но я отдала приказ не ложиться. И мы, оставшиеся, понесли своих мертвых к Черному Штреку. Мы опустили их туда одного за другим – Андрея, Дину и то, что осталось от Кости и Толика. А потом… потом Витя и Ринат принесли Палыча. Они положили нашего отца на землю рядом со штреком, и мы, его оставшиеся в живых дети, встали вокруг.

– С Палычем им будет спокойнее, – хрипло сказала Ленка.

Да, с Палычем им будет спокойнее. Он возвращается к ним, к тем, кого не сумел уберечь. Оставляя жить тех, кто не смог уберечь его.

– Опускайте, – сказала я и, наконец, впервые за этот день, разревелась.

Мы вернулись в Схрон. Сил больше не было, и я отменила приказ идти искать Машу.

Мы начали поиски наутро, едва встали, и искали весь день на втором, третьем уровнях и в канализационных трубах. Мы не нашли нашу сестру. К вечеру пришли Крысоловы – все одиннадцать человек. Они выжили, Карантины не дошли до них, не добрались. Крысоловы сменили нас, и искали всю ночь, и тоже не нашли.

А на следующее утро Карантин невесть откуда вынес Машу на руках.

Мы услышали его раньше, чем увидели. Карантин хрипел, и сыпал проклятиями и бранью, и лез по одной из штолен наверх. Мы высыпали из Схрона в Смрадный Туннель и бросились к входу в эту штольню.

– Дайте мне, – сказала я и приняла у Рината из рук винтарь.

Я шагнула вперед, собираясь всадить этой паскуде пулю между глаз, но вместо Карантина из штольни показалась вдруг Маша. Она была без сознания, длинный кровавый шрам пересекал лицо, глаза были закрыты, но она дышала, и мы все бросились к ней, и я закинула за спину винтарь, позабыв о Карантине. Он появился из штольни, когда мы оттащили Машу в сторону. Вылез наружу, затем с трудом встал. Его шатало, и он, отступив назад, привалился спиной к стене. Ринат подскочил к нему и ударил ногой в живот. Карантин даже не шелохнулся, он был здоровый, огромный, вдвое больше любого из нас. Я рванула из-за спины винтарь и крикнула Ринату, чтобы тот отошел. Карантин стоял и смотрел на меня через стекла той кастрюли, которую они носят на голове, чтоб самим не стать Заразой, как мы.

Я вскинула винтарь к плечу.

– Не стреляй, – услышала я внезапно, – Богом прошу, не стреляй. – Я опустила взгляд вниз. Маша очнулась, ее огромные черные глаза смотрели на меня в упор.

Санчита

Он выбрался на свет божий, когда я уже потеряла всякую надежду. Выполз из какой-то норы и тут же упал. Потом поднялся и побрел к нам. Я сразу поняла, что это он, не знаю как: шестым, может быть седьмым, чувством. Я бросилась на землю, прокатилась, обдирая кожу, под колючкой, вскочила на ноги и помчалась через пустырь ему навстречу.

– Только бы это был он, – шептала я на бегу. – Святая заступница, прошу тебя, заклинаю, сделай так, чтобы это был он.

Я уже была близко от него, когда он упал, а в следующий момент раздался выстрел.

Иван

Я брел к своим, как во сне. Сил во мне больше не было. Я сжег их все без остатка, когда мотался двое суток по подземелью, неся на руках едва живую тщедушную девочку.

Я задыхался, мне казалось, что каждый следующий шаг станет для меня последним. Потом я не выдержал и сорвал противогаз. Бросил его на землю и вздохнул наконец-то полной грудью. А в следующий момент увидел мою Санчиту. Она бежала ко мне по пустырю, и я рванулся навстречу, но последние силы оставили меня, и я упал на колени, попытался с них встать, но не смог, рухнул ничком на землю и потерял сознание.

Светка

Карантин еле переставлял ноги. Мы с Ленкой чуть ли не на себе дотащили его до Третьей Северной Норы и вытолкали наружу. Он сразу свалился, затем встал и, шатаясь из стороны в сторону, медленно побрел прочь. Потом сорвал с головы дурацкую кастрюлю, бросил на землю и свалился опять.

В этот момент я увидела ее. Она бежала прямо на меня. Рослая красивая сука. Длинные черные волосы, каких никогда не будет ни у одной из нас, разметались на ветру.

Я взяла ее на прицел, палец лег на спусковой крючок. Я вела ствол за ней и не могла выстрелить. Я опустила винтарь.

– Дай мне, – Ленка оттолкнула меня и вырвала винтарь из рук. – Я прихлопну эту гадину.

Она выпалила навскидку, не целясь. Ей и не надо было целиться, до сих пор у Ленки не было ни единого промаха.

Но на этот раз она промахнулась. В последний момент я ударила по стволу, и пуля ушла в сторону.

– Ты что творишь, ты… – закричала Ленка и вдруг осеклась и сникла.

– Пойдем, – я взяла ее за руку, – пойдем к нашим мальчикам. Я подумала…

– Я знаю, что ты подумала, – тихо сказала Ленка. – Палыч…

– Палыч, – повторила за ней я, – стрелять бы не стал. Помнишь, что он сказал нам тогда, в последний раз, когда говорил с нами?

Ленка кивнула. Мы встали, спустились вниз и побрели по туннелю назад. Туда, к нашим мальчикам, от которых у нас будут дети.

Content

Майк Гелприн
Под землей и над ней