Никита Филатов

Мышеловка капитана Виноградова

Дело частного обвинения

По кочкам, по кочкам, По узеньким дорожкам… В ямку — бух!

Привычный звук — что-то среднее между робким стуком и решительным поскребыванием.

— Войдите.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить белесую личность в короткой кожаной куртке — униформе «ракетчиков» и преуспевающих мажоров от Выборга до Владивостока. На несколько секунд кабинет заполнился уханьем и визгом установленных в холле шведских игровых автоматов.

Виноградову не без труда удалось удержать брезгливую гримасу — посетитель был мелким и достаточно бестолковым энтузиастом-осведомителем, готовым по врожденной гнилости натуры «отдать» даже собственного подельника. Он совершенно не вписывался в стройную, с любовью взлелеянную и тщательно оберегаемую Владимиром Александровичем информационную структуру обслуживаемого объекта, но… не гнать же!

— Садись.

— Я лучше присяду. — На физиономии посетителя появилось выражение неуверенной наглости. Дважды за последние полгода оштрафованный, он только недавно вернулся «с суток», куда хозяин кабинета под горячую руку отправил его прямо из уютного салона финского автобуса.

— Слушаю тебя.

— Квадратный сейчас в баре сидит. Минут двадцать как из номера спустился.

— Один?

— С бойцами.

— Понятно, я не об этом.

— Не, один. «Лечится» после вчерашнего.

— Да наслышан уже. Придется сходить, прочитать политграмоту.

— Ты! И так человеку тяжко…

— Разберемся. Давай-ка, иди. На автоматах, что ли, поиграй. А я чуть позже. — Виноградов встал, уже не глядя на собеседника, шагнул к колышущемуся полотну серебристых штор. За огромным, в два человеческих роста, окном пересыпала яркие солнечные блики мелкая рябь залива. Расстояние скрадывало пестроту раскраски океанских судов, могучих кранов и причальных сооружений, поэтому панорама Торгового порта представлялась серым кружевным поясом с заправленным в него безукоризненно голубым небом. Стремительная белизна чаек, треугольники яхтенных парусов…

Выйдя из кабинета, Виноградов тщательно, на два оборота, запер дверь и привычным жестом опустил увесистую связку служебных ключей в карман пиджака. Оборачиваясь лицом к залитому светом — и электрическим, и солнечным, льющимся сквозь застекленный потолок, — гостиничному холлу, он успел в очередной раз удивиться безвкусию и помпезности авторов Образа Вождя, водруженного на мраморной стене… и пространство вокруг взорвалось многократно отраженным и усиленным грохотом выстрела. Ошарашенный мозг еще пытался оценить ситуацию, а тело уже перемещалось — вправо и вниз, рука судорожно рвала кнопку оперативной кобуры. Метрах в двадцати, почти посреди холла, постовой милиционер проделывал почти то же самое — но с большим успехом, ствол его пистолета уже разворачивался в сторону главного входа. В дверях бара обрушивался на каменную мозаику пола, стиснув ладонями пах, могучего телосложения коротко стриженный мужчина. Монументальный павильон пассажирского отдела таможни загораживал обзор, поэтому взгляд Виноградова, наткнувшись на кучку замерших у гостиничного лифта иностранцев, метнулся обратно. Запрокинутое лицо падавшего взорвалось густо-красными хлопьями одновременно с грохотом второго выстрела, а третий отбросил к стене едва успевшего загнать патрон в патронник «Макарова» сержанта.

Совершенно не по-уставному, обеими руками вцепившись в вытянутый вперед пистолет, Виноградов выкатился на открытое пространство перед главным входом.

…Неопрятно-белая, в грязевых подтеках «девятка» на пандусе… Еще четыре-пять шагов — и он нырнет в машину, — как и шел, спиной вперед, не опуская настороженно рыскающего ствола… Сталлоне хренов…

Первый выстрел Виноградова оказался смертельным — в сердце. Очевидно, случайно — за годы работы в милиции ему почти никогда не удавалось честно получить зачет в тире. Из остальных семи шесть ушли «в белый свет», а одна пуля слегка задела отъезжавший автомобиль.

По радио шла передача «Из коллекции редких записей». Пел Высоцкий:

В Ленинграде-городе —

тишь да благодать!

Где шпана и воры где?

Просто не видать!

Не сравнить с Афинами —

прохладно,

Правда — шведы с финнами, —

ну ладно!..

— Во блин! Как по заказу. — Начальник розыска перегнулся через стол и нажал клавишу приемника.

— Да оставь ты его, пусть играет! — Виноградов оторвался от спецблокнота, свежие страницы которого были испещрены неровными строчками протокола только что закончившегося совещания. — Все равно без шефа не разойдемся.

— А я пойду, пожалуй. — В голосе обычно уверенного в себе, улыбчивого здоровяка, курировавшего объект по линии КГБ, явственно проявлялось нежелание покидать этот не слишком уютный и насквозь прокуренный кабинет и идти с докладом к своему руководству, — как и многие оперативники Комитета, прошедшие беспощадную школу Афганистана и отечественных межнациональных конфликтов, он легче находил общий язык с милицейскими сыщиками, чем с коллегами.

— Погодите! Время уже — во, телик пора включать.

Начальник розыска еще не успел закончить фразу, а Грачновский, седой в неполные сорок лет подполковник милиции, представлявший на совещании 6-е Управление, уже шел через кабинет к телевизору.

…На экране возникла панорама Морского пассажирского вокзала, затем — крупно — пулевая выбоина на мраморной колонне. В «скорую» грузят накрытое белой простыней тело.

«Сегодня здесь в 10 часов 28 минут разыгралась очередная кровавая драма. Двумя выстрелами из крупнокалиберного пистолета убит житель и гражданин Швеции, в недавнем прошлом — наш соотечественник, имя которого, вероятно, многое напомнит любителям тяжелой атлетики — Константин Контровский. Ранен выполнявший свой служебный долг сотрудник милиции…»

На пандусе — популярный телекомментатор, дающий прикурить сигарету улыбающемуся милиционеру с рукой на перевязи. Крупно — обведенный на асфальте мелом контур человека.

«Преступник в перестрелке убит, ведется розыск его сообщников, скрывшихся в белой „девятке“ без номеров, предположительно имеющей характерные пулевые повреждения… Наша программа располагает конфиденциальной информацией о том, что причины происшедшего кроются в оголтелом соперничестве между группировками мафии, рвущимися на международную арену. Что же еще ждет нас с вами при том параличе власти и попустительстве, которое так называемые…»

— Да-a, не было печали.

— Ладно, что у нас в Главке дело на контроле — это уж само собой. Так ведь еще и Москва не слезет.

— А при чем тут телевидение?

— Странный вы народ, чекисты. Сводки и ориентировки кто читает? Профессионалы. Кому это для дела надо, кто соображает, что с информацией делать. А телик все смотрят: и тетки-бабки из очереди, и генералы, и депутаты со всякими прочими шишками, и жены их. Отцов города сейчас лягнули — так они теперь из кожи вон полезут, нашему начальству покою не дадут, чтоб отмыться. А генерал министерский — он что, жене с любовницей или приятелю за бутылкой признается, что ничем, кроме закупки скрепок и промокашек, уже лет двадцать не занимается? А вдруг они спросят: а что у тебя там на Морском? Скоро ты этих гадких бандитов поймаешь? Нет, он теперь потребует постоянных докладов, желательно — письменных…

— Ну, положим, не все такие…

— Как говорят в Одессе: «Об все не может быть и речи». Ну и таких достаточно. Всяко-разно — на нашу шею хватит.

Следственные методы работы по возбужденному прокуратурой уголовному делу эффект дали мизерный и не то что радужных — вообще никаких перспектив не сулили. К концу третьих суток расследования это стало ясно даже непрофессионалам. Сначала десятки, а потом и сотни листов протоколов допросов, экспертиз, запросов и ответов на официальных бланках, компьютерные распечатки ГАИ, фототаблицы — в сущности, все возможное и действительно важное уже было сделано, оставались только процессуальные конвульсии, позволяющие имитировать «движение» по делу до того предусмотренного законом дня, когда следователь с легкой душой спишет его в «глухари» и засунет в самый дальний угол сейфа.

— Понимаешь, Степаныч, формально это дело прекратить — раз плюнуть. — Старший следователь региональной прокуратуры по особо важным делам Ишков был старинным приятелем начальника отдела морской милиции, в кабинете которого сейчас сидел, и мог себе позволить говорить откровенно. — Преступник установлен, погиб и к ответственности привлечен уже быть не может — Кодекс дело прекратить позволяет. А соучастники — какие такие соучастники? Не было никаких соучастников. Машина там случайно мимо проезжала, испугался водитель стрельбы — дал деру. Ну не нашли твои сыщики этого важного свидетеля — что ж поделаешь? Свидетель — всего лишь свидетель, слава Богу, не единственный и погоды не делающий.

— Тем более что шведы, как выясняется, из-за Контровского особо не расстроились и такая версия их вполне устроит.

— Да? Тоже неплохо. Героев бы твоих, — Ишков повернулся в третьему участнику беседы, Виноградову, — наградили… Как, молодой человек, неплохо?

— В общем, возражений нет.

— То-то. Все бы хорошо — но шум вокруг этого, мягко говоря, нездоровый. Те дергают, эти…

— Нас тоже. — Начальник отдела понимающе вздохнул.

— Короче, найдете мотив — скромный какой-нибудь, не белыми нитками шитый, но — железно закрепленный, железно! — прекратим дело.

— Ревность, долги карточные… — кивнул понимающе Виноградов.

— Ну, Степаныч, чувствуется твоя школа. Ему, наверное, и поручишь?

— Кому же еще! А, Владимир Александрович? Объект твой, официально по уголовному делу ты работать не можешь — в качестве свидетеля допрошен… Значит, если у закона к покойнику претензий уже нет, они вроде у тебя должны быть.

— Я, товарищ подполковник, не ребенок. С убийцей мы в расчете, хотя он, так сказать, первый начал. Но что для дела надо — конечно сделаю. Залипуем в лучшем виде. Одна только просьба: если получится у меня на тех, кто его посылал, выйти…

— Владимир Александрович! Мы не меньше вас заинтересованы в изобличении организаторов стрельбы. — Голос Ишкова зарокотал негромко, но внушительно — как отдаленная гроза. — Получится — честь вам, как сыщику, и хвала. Пока у вас не получается — и мы вынуждены искать компромиссы. — На личных местоимениях рокот усиливается.

— Я понимаю, товарищ подполковник, — Виноградов повернулся к начальнику, — как сыщика, меня устроят оба варианта. Но как человека, у которого во лбу могло оказаться это… — он кивнул в сторону фототаблицы с изображением извлеченных из тела Контровского пуль, — мне ну просто очень хочется глянуть в глаза тем ребятам.

— Эмоции — враг профессионала. Впрочем, молодой человек, ваш начальник считает, что интересы службы для его любимого ученика — не пустой звук. А остальное — ваше личное дело.

— Так сказать, дело частного обвинения…

— Ну, юридически, конечно, не безупречное сравнение… хотя — эффектно.

— Значит, так. Сегодня вечером, Владимир Александрович, доложите план. Подключайте всех, кого считаете нужным, — в той степени и объеме, которые входят в мою компетенцию. Со службами, в принципе, вопросы решены — если и не помогут, то хоть в компот не плюнут… Свободны.

Должность, которую уже более года занимал капитан Виноградов, полностью называлась длинно и малопонятно даже для значительной части сотрудников территориальных органов внутренних дел — существовала она только в транспортной милиции, да и то не в каждом линейном отделе. Фактически он был начальником подразделения, состоящего из трех офицеров и без малого двадцати милиционеров и оперативно обслуживающего городской Морской пассажирский вокзал и, естественно, всю сферу пассажирских перевозок пароходства. Так как все его подчиненные одновременно входили в штат соответствующих служб отдела морской милиции, Владимиру Александровичу приходилось делить свои начальнические функции с полудюжиной других руководителей, хотя, как это ни странно, на соответствующую долю ответственности — и за личный состав, и за обслуживаемый объект — никто не претендовал. Его непременно заслушивали на всех итоговых совещаниях — и по линии работы угрозыска, и в отделении БХСС, и о состоянии борьбы с подростковой преступностью, а также по вопросам кадровым, социально-бытовым… Словом, должность Виноградова являлась профессионально исключительно интересным, создающим все условия для саморазвития служебным тупиком. Уйти с нее, руководящей, на рядовую оперативную работу — как ни крути — понижение, занять место начальника отделения или отдела?.. Как правило, руководителями оперативных аппаратов становятся свои, на глазах воспитанные и вскормленные, — а даже для бывших коллег и учеников из ОБХСС Виноградов уже был и не то чтобы совсем уж посторонним, но и… — скажем так — не родным. Так же обстояло дело и с розыском, и с охраной общественного порядка, а должность начальника Управления, требующую примерно такого же уровня компетентности и универсальности, как и теперешняя, никто пока не предлагал. И вряд ли предложит в будущем. Что же согнало честолюбивого, умного и в недавнем прошлом удачливого старшего оперуполномоченного ОБХСС с накатанной, оборудованной необходимыми стрелками и указателями, идеально прямой, скрывающейся за горизонтом магистрали здоровой советской карьеры, заставило крутануть баранку на выщербленный и плохо освещенный проселок?

— В этих джунглях каждый жует свой банан, — обычно отвечал на подобные вопросы Виноградов. Однако сегодня, вопреки обыкновению, он продолжил: — Как мы сейчас с преступностью боремся?

Ну вот представь себе: поле, окопы… Надвигаются вражеские танки. Грохот, пыль, гибнут один за другим — лучшие! Кое-кто втихаря в тыл отползает. И вдруг орудийные расчеты получают команду пушки зачехлить, примкнуть штыки и бить врага гранатами… Нет, конечно, враг не пройдет, но почему такой ценой? Кому это нужно? Ну вот кое-кто из самых непонятливых берет, плюнув на приказы, пушки, лупит по танкам, жжет их — и получает в спину очередь. От своих же тыловых крыс… Ты же помнишь, как всем городом за бандой Тамарина охотились? По закону — ничего сделать нельзя было. Ну и пришлось… Крик стоял — давай! сажай! Худо-бедно — посадили. Теперь орут — провокация! не по правилам! Кто виноват? Кто кричал? нет, кто свой зад подставлял? Нужен крайний — вот он. В смысле — я. Совсем схарчить, вроде, рискованно, а вот в почетную ссылку — будьте любезны.

— Логика в общем у твоих шефов была правильная, тут уж ты, братец, горячишься. Пересидел бы пару лет в тени — все бы утряслось, подзабылось…

— Ага — в тени! — Виноградов положил руки на пачку вчерашних газет. В каждой хоть как-то, но отражался и комментировался инцидент на Морском вокзале. — Помнишь, лозунг был: «Там, где партия, — там успех, там победа!»? Так вот, там, где я, — насчет тени или, к примеру, тишины и покоя — напряженка.

— «Виноградов В. А. и его роль в формировании криминогенной обстановки на объектах транспорта». Краткие тезисы диссертации.

— Дурак ты, товарищ капитан, хоть и «академик». Вам, писарям…

— Ладно, ладно, не злись. — Капитан милиции Телков — в отдаленном прошлом младший коллега Виноградова по отделению БХСС, поступивший вскоре какими-то не совсем ясными путями в академию, закончивший ее «с отрывом от производства» и сменивший теперь хлопотную оперативную работу на деликатную должность в аппарате Главка — точнее, в инспекции по личному составу, — примирительно потрепал собеседника по плечу: — Что бы ты без меня, писаря, делал… Оценил? Проверка у тебя на Морском три серьезных и с десяток по мелочам нарушений выявила. — Я-то понимаю — где их нет? А мое руководство? Думаешь, оно крови не жаждет? А я такое заключение сляпал — все кругом в дерьме, один ты почти Д’Артаньян. Хотя, сам понимаешь, можно было бы и наоборот все повернуть…

— Ну, благодетель, спасибо! А давай меняться: ты будешь башку под пули подставлять, а я из-за тебя — с начальством ссориться, доказывать, что ты не виноват, что тебя недоподстрелили. Но уж в следующий раз этот недостаток ты обязательно устранишь.

— Хватит, поссоримся. Слушай, Вова, вам тут, внизу, попроще… Понимаешь, у жены скоро день рождения — надо бы через твоих хануриков чего-нибудь этакое достать…

Радиостанция на столе зашуршала, всхрапнула и опять затихла.

— Т-с-с! Тихо. — Капитан Груздев из управления Грачновского неловко повернулся и задел стакан. Содержимое вылилось частично на брюки, а частично — на газету, служившую скатертью.

— Да не дергайся ты, ради Бога. — Виноградов слегка передвинул от себя полную окурков пепельницу. С тех пор как он в очередной раз бросил курить, ничто не вызывало у него большего отвращения, чем вид и запах подмокших, использованных фильтров. — У меня же бойцы на посту, если что — предупредят «тональными».

— Давненько я так не сидел, — задумчиво протянул самый старший из присутствующих, уже знакомый здоровяк комитетчик. — Считай так, что с Указа.

— Только не надо… У вас еще не так пьют.

— Да где угодно — но не в кабинетах.

— А это потому, что вы все друг друга боитесь — кто первый начальству стукнет… От безделья друг на друге тренируетесь.

— Уймись, — оборвал подвыпившего Груздева Виноградов, не давая разрастись до размеров локального конфликта вековому антагонизму между политическим и уголовным сыском. — Уж к Петровичу — это как раз не по адресу.

На правах хозяина он разлил из бутылки остатки:

— Допиваем, подбиваем бабки — и по домам.

— Годится. — Представитель политического сыска огромной виноградовской финкой аккуратно располовинил луковицу и водрузил свою долю на хлеб. — Чтоб у нас все было — и нам за это ничего не было!

Дружно выпили. Решительно, по-мужски смели со стола остатки трапезы, эвакуировали за окно, в бурные воды залива, стеклотару. Достали и разложили — Виноградов на собственном столе, а гости на лежащих на коленях «дипломатах» — спецблокноты и папки.

— Торжественное заседание, посвященное счастливому избавлению всеми нами любимого товарища Виноградова от вражеской пули, объявляю закрытым. Концерта тоже не будет, потому…

— Кстати, мужики, смотрите, что я тут себе выписал, — перебил Владимира Александровича чекист, листавший фирменный морфлотовский «ноутбук».

— Перебивать именинника — бестактно, — не преминул отметить язвительный Груздев.

— Пардон-пардон, я быстро… Вот: «Тайные розыски, или шпионство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим высшее благочиние представляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели». Кто бы вы думали?

— Крючков?

— Павел Пестель.

— Господи, очернители проклятые — уже и до декабристов добрались. И куда госбезопасность смотрит?

— А она, между прочим, сейчас вместе с тобой бандитов ловит, раз уж ваша фирма не справляется. — Груздев был способен вывести из себя даже самого миролюбивого сотрудника КГБ.

— Все, мужики. Поехали. — Виноградов несколько раз чиркнул по бумажке, расписывая ручку. — Петрович, давай, помогай чем можешь.

— Ну — так. Контровский Константин Георгиевич… установочные данные у вас есть… заслуженный мастер спорта… Поднял я архивные бумаги за его чемпионский период — ничего особенного, как у всех «сборников»: помаленьку контрабанда, мелкие грешки с валютой. Была одна история с какой-то околоспортивной девкой, но замяли, договорились полюбовно…

Виноградов сделал пометку в своих материалах.

— В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, с уходом из большого спорта и прекращением загранпоездок, Контровский из нашего поля зрения как-то выпал, во всяком случае, я запросил — компромата на него нет. А в восемьдесят девятом, в самый разгул демократии, мы его даже «просветить» не успели — просто мгновенно оформил «фиктивку» со шведкой и был таков. Да тогда, в общем, считалось — свалил, и черт с ним. Не он один… Получил скорее обычного и шведское подданство. В Союзе до вот этого раза не был… Значит, ребята справку подготовят, а пока на словах сказали: в Швеции покойник активно участвовал в деятельности русско-еврейской мафии. В разборках со стокгольмскими кавказцами и с «хельсинкской» группой его команда обеспечивала безопасность боссов. Это достоверно, а предположительно — на них по меньшей мере три трупа, в том числе, что пикантно, один осведомитель шведской полиции…

— А что же тамошние коллеги? Они-то что всю эту бражку не прихлопнут?

— Так ведь ни один шведский подданный не пострадал… Вон, как выяснилось, даже их человек работал не столько из-за денег, сколько за продление вида на жительство… Вообще, наши бывшие соотечественники «крутятся», как правило, аккуратно, шума не поднимают, «доят» исключительно своих, которые в полицию не жалуются. Шведам проще, когда весь этот гадюшник сам собой управляется.

Виноградов оторвался от наполовину исписанного за время рассказа листка и попросил:

— Петрович, если у тебя пока по покойнику все…

— Все.

— …прервись, пожалуйста. Пусть Груздев дополнит.

— Я, собственно, могу дополнить только, что в восемьдесят седьмом — восемьдесят девятом годах Контровский был бригадиром в команде боевиков, ходившей лично под Тамариным. Дел они, особенно поначалу, наделали немало. Потом-то поутихли…

Сам знаешь. И еще задолго до посадки Тамарин его перекинул в легальный бизнес — было такое СП «Спортспейсинтер». Честно говоря, полезное предприятие, хотя и отмывало тамаринские деньги. Не в этом суть. А в том, что за кордон Контровский спешно мотанул не из-за бандитского криминала, а в связи с нашей комплексной ревизией — кто-то ему заранее стукнул. Все грехи на него и списали, хотя погореть могли многие. Приезд Контровского особой тайной не был, но и ажиотажа не вызвал. До пальбы, разумеется. А сейчас мы своих людей зарядили, но пока — ничего.

— Добро, будем надеяться на вашу хваленую оперативную осведомленность. Так. Теперь моя очередь. — Виноградов нашел нужный листок в блокноте. — Контровский приехал в Союз…

— Приехал?

— Прилетел, прошу прощения, в наш аэропорт и, судя по времени, проехал на такси прямо к нам на Морвокзал, в гостиницу. Это подтверждают и те, кто его встречал, — Сухарев и Володин. Володин — просто шофер и охранник, а Сухарев — председатель кооператива «Спорттур», также на тамаринское наследство созданного. Кстати, кооператив же и место Контровскому забронировал — люкс с оплатой в соврублях по интарифу. Заявка — за день до прилета гостя, на трое суток. Сухарев Контровского в гостинице разместил, все оформил — и больше у нас не появлялся… Видимо, задачу свою выполнил полностью. А с покойничком почти безотлучно находились Володин и один-два парня из его команды. В первый же день я с Квадратным — это, вы знаете, его еще дошведская кликуха — в гостиничном буфете встретился, мы до того были только заочно знакомы, интересно — живая история… Ну что — понюхали друг друга, поулыбались… Вечером они вчетвером — Квадратный, Володин и два «быка» в «Ориент» поехали. Вроде как посидели спокойно — никаких драк, конфликтов. Каких-то девиц сняли — абсолютно левых, их знать никто не знает. Напились, судя по всему, капитально — Контровский такой скандалище закатил, когда их с Володиным и девицами в номер не пустили!.. С матюгами, угрозами, высыпанием валюты на стойку… Мои милиционеры подошли — он попытался на них дернуться, но Володин конфликт замял. Девок отправили, «быки» в холле заночевали, Квадратный — у себя в номере. Володин раненько с утра из дому вернулся, гостя разбудил — пошли опять вчетвером в бар. Володин с собой бутылку притащил, подлечились немного. Минут через тридцать Квадратного в сортир потянуло — он так своим сказал. Ну и вышел покойничек.

— А про убивца что? Эй, Груздев, это по твоей части.

— Личность, так сказать, установлена, но… Перегоненко, ранее трижды судимый — кража по малолетке, потом — разбой, последний раз — двойное убийство, тринадцать лет. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом сбежал, грохнув часового, с тех пор в розыске. Последние года полтора — профессиональный ликвидатор, душ пять на нем, не считая Квадратного. Постоянных хозяев, по нашим данным, не имел, работал по контракту — за наличные, документы, хату. Больше пока ничего. Да, пушка по учету не значится — импортная штучка, для серьезной работы. По машине — тоже глухо, тут на результат рассчитывать не приходится.

— Слушайте, мужики, а что он — другое время выбрать не мог? Среди бела дня, прямо на вокзале… Кстати, Виноградов, а что — в городе отелей слаще твоего нету? Что их сюда принесло?

— А бес его знает. Мне кажется, те, кто с Квадратным расправился, как раз на шум с трам-тарара-мом и рассчитывали. Только знать бы зачем…

— Или время поджимало.

— Возможно. А насчет Морвокзала… Я тысячу раз говорил — объект уникальный, помесь железнодорожной станции, океанского теплохода и интуристовского борделя. Крупнейшее окно в Европу — три парома на Скандинавию плюс десятки иностранных пассажирских «коробок» за навигацию, круизники… Это не считая «сараев» — ну, автобусов — с тургруппами. Под боком — выставочный комплекс, постоянно полгостиницы в аренде под фирмачами — специалистами. И вся эта музыка принадлежит пароходству — значит, оперативно обслуживаем мы, транспортники. Спецслужбы в помине нет — тоже фактор…

— Ну еще и спецов сюда! Итак — Комитет, таможня, разведка пограничников…

— У семи нянек… Сам знаешь. В этих джунглях каждый жует свой банан, — повторил любимую присказку Виноградов. — По-моему, насчет «Спорттура» и поселения — все просто. У нас в день по полсотни писем от фирм, кстати, от тех, что посолиднее, без понтов — номера приличные, в принципе недорогие, а к тому же моряки такой центр связи наверху отгрохали… Хошь — факс, хошь — телекс, ну и другие штучки. Специалистов и валюты у пароходства хватает.

— Ох, нутром чую — не то. Пока ладно. Что теперь делать, хозяин?

— Я что предлагаю… Петрович, подними все у вас до той истории между Контровским и девкой в восемьдесят шестом. Может быть, месть старая — ну там, нынешний муж, жених…

— Ахинея.

— Ясно, но — попробуй для очистки совести. Груздев до конца прошерстит материалы в налоговой и, конечно, оперативные по… — Виноградов сверился с блокнотом, — …«Спортспейсингеру».

— На фига козе баян? В смысле — может, кто испугался, что Квадратный приехал долги получать? Так с ним вроде по-божески поступили, смотаться вовремя помогли.

— Ну — пожалуйста… Лично я полагаю, что ноги из Швеции растут, но пока нам Комитет ничего нового не дает — не сидеть же без толку.

— Брось ты, все это — тамаринские разборки. Увидите. И размах его, и организация — до деталей. — Груздев закурил.

— Так сидит же Тамарин!

— Петрович, Груздев правильно говорит. Но все равно мне отрабатывать. Сольно. Ни ваше начальство, ни «организованная преступность» не против, конечно, в эту тему вписаться, но пока то, пока се, обоснование на справку, согласование на мероприятие, — поезд уйдет.

— Ребята из Управления угрозыска обещали еще что-нибудь по Перегоненко подобрать. Ну а в общем… Подстрахуем — я с парой сыщиков, так сказать, полуофициально. Шеф, конечно, знает, но особо влезать не будет.

— Раз Грачновский не против — уже легче.

— Да нет, он, конечно, против. Считает, что ты дурак и лезешь в его огород… Но он мужик грамотный, понимает: личные счета — дело святое. Пусть, говорит, амбиции служат людям.

— А я начальство избытком информации расстраивать не буду, — вмешался в разговор представитель госбезопасности, — сам помогу, чем могу…

— Петрович, какая уж тут от твоих помощь лишь бы не посадили…

— Что вы все… Надоело, в конце концов.

— Не обижайся, Петрович. Пойми — мы с Груздевым с доперестроечных времен работаем — и Андропова помним, и Федорчука вашего. Те три года… Что ни день — оперов брали, милиционеров, костяк окопный. Большинство ведь зазря сажали, для плана и «в свете новых веяний» — кто сажал? Ваши, суки… Извини. Про начальство не говорю — я их дел тогда не знал, но те хоть работу волокли. Сменил их кто? «Укрепили» милицию партейцами-алкашами и из ваших — кем побестолковее. Хорошего опера кто отдаст? Трудно нам сейчас Комитету поверить…

— Тем более — полюбить.

— Так точно. Хотя лично ты — мужик мировой. И еще я с полдюжины сыщиков в вашей системе знаю, но скажут завтра опять ментов сажать — вы же этим и займетесь.

— Идите вы… Нашли на кого наезжать. Не ожидал от тебя, Виноградов…

— Бывает, необходимо дать возможность эмоциям взять верх над рассудком…

— Чаще всего из этого получается глупость.

— Знаешь, а иногда — подвиг. — Собеседники уже оделись, и Виноградов возился с замком.

«Дежурный» таксист — один из постоянно кормившихся «на отстое» у Морвокзала — с шутками и прибаутками домчал их до ближайшей станции метро бесплатно: он работал на аренде и мог, не нанося ущерба государству, позволить себе подобный знак уважения.

Разговор с Володиным не получился.

Собственно, на абсолютную искренность этого человека Виноградов и не рассчитывал, однако учитывая ряд обстоятельств… Они были знакомы уже почти год, и, несмотря на различие в социальном положении, взглядах на жизнь, внешнем облике, наконец между ними за этот период образовалась незримая, но явственная общность — сродни той, которая возникает при длительной позиционной войне между окопными командирами противостоящих подразделений. Обмениваясь пулеметными очередями, допрашивая пленных, перехватывая друг у друга клочок нейтральной территории, они через некоторое время начинали — судя по воспоминаниям участников первой мировой войны — чувствовать противника и уважать его. Что, впрочем, у настоящих профессионалов на качестве выполняемого ратного труда не сказывалось.

Виноградов, безусловно, кривил душой, характеризуя Володина как простого шофера и охранника. Михаил Володин в социальной иерархии преступного мира занимал то же положение, что и Владимир Александрович в милиции, — он был бригадиром в команде рэкетиров, контролировавшей Морской вокзал. И проблемы ему приходилось решать аналогичные: дисциплина личного состава, отчетность — правда, денежная — перед вышестоящим начальством, транспорт, связь… Раза три Виноградову удавалось, особенно поначалу, получать более или менее значимые показания от обложенных «оброком» проституток, фарцовщиков, ресторанных халдеев, но в последний момент их либо оказывалось недостаточно для прокуратуры, либо крайним оказывался кто-нибудь из рядовых бойцов.

Володин — в прошлом мастер спорта по боксу, бывший офицер спецназа морской пехоты, обладавший, наряду с исключительной храбростью и беспощадностью, еще и яростным честолюбием, был вынужден довольствоваться в общем незначительным постом. Путь в авторитеты ему заказан — в современном, компьютеризованном и американизированном преступном мире еще сильны отголоски «воровского закона» — человек, в сознательном возрасте сотрудничавший с Властью, навсегда запятнал себя. Сосуществуя на одном объекте, Виноградов и Володин, естественно, часто встречались, иногда даже ели за одним столом — причем каждый платил за себя… Это производило неплохое впечатление на подучетный контингент — спекулянтов, валютчиков и путанок и отвратительное — на непосредственное начальство с обеих сторон баррикад. Так и жили, ценя жесты доброй воли со стороны друг друга. Володинцы с жестоким боем вышибли с вокзала воров-карманников, еще недавно превращавших в кошмар жизнь иностранцев, отрегулировали количество мажоров на привокзальной площади, отсеяли запойных и нечестных проституток, наладили порядок, искоренив драки и дебоши в ресторане — обеспечив и тем, и другим, и третьим защиту и покровительство от «чужих» рэкетиров и просто бандитов. А Виноградов взамен, как это ни странно, всего-навсего честно делал свое дело — не брал взяток и не устраивал беспредела.

У Виноградова в близком окружении Володина был источник информации. У Володина, как подозревал Виноградов, — тоже, вероятно, и не один. Зарплата милиционера невелика…

Бар, грязноватая скатерть, полуостывший кофе.

— Знаете, Володя, моя Анька сделала себе такую короткую прическу… Я себя прямо каждый вечер немножко педиком чувствую.

— Миша, бросьте трепаться. Давайте к делу. Я редко о чем прошу, но на этот раз…

— Послушайте, Володя. Не обижайтесь. Я всегда к вам неплохо относился, а сейчас тем более фирма в долгу — это же вы ликвидатора завалили. Если бы я заранее не знал ответа, я бы даже премию, благодарность — не знаю как — словом, денег предложил. Но вы ж не возьмете?

— Не возьму.

— То-то. А в наши дела не лезьте. С кем надо — сами разберемся.

— Но ведь если бы не случай, лично я был бы уже где-нибудь на Северном… Не кто-то — я. Тут уж дело принципа — до тех козлов добраться.

— Понимаю. И сочувствую — как человеку. Но как менту… Не обижайтесь. — Володин встал и, собираясь уходить, процитировал Киплинга, своего любимого поэта еще с честных, нищих спецназовских времен: — «Запад есть Запад, Восток есть Восток — и вместе им не сойтись…»

— Продолжение вспомните! А, ладно. Последний вопрос. Личный, не по теме.

— Валяйте.

— Вам там, в фирме, — сильно влетает за такие ляпы, как с Квадратным?

— Ну ты, начальник, даешь! — Володин весело колыхнулся всем своим почти двухметровым телом, потом внезапно посерьезнел. — Знаете, Володя… Живым оставили — уже хорошо. С «должности», конечно, попрут — у нас ведь выговоров или, там, порицаний не бывает.

— Не горюйте, выплывете.

— Попробую. Тогда уж и у меня вопрос. Тоже личный.

— Давай напоследок.

— Володя, а почему вы взяток не берете? Все равно ведь никто не верит…

— Как сказать… Уж во всяком случае — не от страха или, там, высоких принципов. Помните, Мерзляев в фильме: «Работал не за страх и не за совесть, потому что ни того ни другого у него не было».

— Уходите от ответа?

— Да нет, пожалуй… Противно. Брать с вас или с другого человека, которого по-человечески уважаешь, — его унижать. С дурака или стервеца — самому унижаться. Тем более — оно все этого не стоит. Что мне червонца до получки лейтенантом не хватало, что сейчас стольника на шмотку жене… Стал бы брать — тысяч бы не хватало: на машину, на дачу, на брюлики.

— Согласен.

— Ну и ладушки. Не увидимся больше?

— Город маленький — всего пять миллионов. Слышь, начальник, не лезь в это дело, а? — И Володин, не дождавшись ответа, шагнул к выходу.

Обыкновенно Виноградов в транспорте в час «пик» ездил только по утрам. Возвращаясь с работы, он уже не попадал в основной пассажиропоток — большинство трудящихся к тому времени успевало поужинать в домашнем уюте и задремывало перед телевизором. Но в этот вечер, следующий после неудачного разговора с Володиным, Виноградов, плюнув на все и кое-как запихнув в сейф документы, покинул рабочее место точно в определенное законом время и теперь трясся в переполненном трамвае от метро, зажатый с одной стороны огромной, каких-то патологических размеров дамой, а с другой — миловидной, прекрасно одетой, но, судя по наступательным движениям плеч и бедер, ужасно агрессивной и неприятной в общении девицей. Придя к кратковременному — до следующей остановки — консенсусу с соседками, Виноградов перелистнул страницу книги, которую умудрялся читать, коротая почти полуторачасовой путь к дому:

«… — Улик у нас хватает, чтоб доказать все, что нужно, — сказал он. — Теперь главное — выяснить: что нужно доказать?

И не спавший третью неделю Епифанов пошел в кабинет начальника управления, не евшего второй год».

Виноградов дочитал рассказ, оценил умную иронию Михаила Мишина и начал протискиваться к выходу…

— Владимир Александрович! Уважаемый! — Из припаркованного у парадной новенького «Москвича» суетливо выбирался, придерживая одной рукой пыжиковую шапку, а другую опуская в карман бежевой пропитки, полный одышливый мужичок.

«Такие не убивают», — эта мысль, пришедшая в голову Виноградову мгновенно, опередила возможный испуг.

Действительно, вместо пистолета в протянутой ладони незнакомца забелела визитка.

— Сухарев Виктор Викторович, генеральный директор кооперативного агентства «Спорттур». — Пыжик дрыгнулся вверх-вниз. — Владимир Александрович, прошу покорно — пять минут по личному вопросу.

— У меня прием до шести. — Виноградову грубостью тона пришлось прикрывать некоторую растерянность, возникавшую всякий раз, когда он убеждался в осведомленности преступного мира и в вопиющей, возможной только у нас, уязвимости и незащищенности сотрудников милиции и членов их семей.

— Владимир Александрович, ради Бога… Судя по вашему с Володиным разговору вчера — мы могли бы быть друг другу небесполезны.

— Допустим.

— Тогда, может быть, в машину? Не бойтесь, никакой опасности…

Виноградов понимал, что в машине есть еще кто-то — Сухарев выходил через переднюю дверь со стороны пассажира, но — кто и сколько? Тонированные стекла — в свое время в Ереване милиция крушила такие резиновыми «демократизаторами» — не позволяли разглядеть внутренность салона. Заметив колебание Виноградова, Сухарев бросил внутрь:

— Слышь, выйди-ка, погуляй поблизости. Я позову.

Со стороны водительского места встал и, разогнувшись, негромко хлопнул дверью угрюмого вида борец — его спортивную специализацию лучше всяких дипломов подтверждали характерно изуродованные уши, непропорционально развитая шея. Сломанный нос и весьма неширокий лоб были, так сказать, вторичными признаками — они нередко встречаются и у боксеров.

Алмакаев по кличке Ужас — Виноградов знал его по картотеке Управления и видел пару раз в обществе Володина — отошел в сторону и флегматично уселся на полуразвалившуюся качельку детской площадки, по счастью пустовавшей.

— Владимир Александрович, вы же всегда с уважением относились к правилам игры… — начал Сухарев, когда они уселись рядышком на заднем сидении.

— Не понял.

— Бросьте, здесь магнитофонов нет — отвечаю честью. Ну скажите, можно ли представить такое: повздорили два начальника милицейских отделов — к примеру один у другого секретаршу увел. Обиженный берет бандитов с обслуживаемого района — и громит с ними квартиру интригана. Или возглавляет охоту на его постовых милиционеров — силами тех же бандитов. Это этично?

— Не говорите ерунды.

— Вот именно. Так почему же вы думаете, что в наши разработки мы будем подключать правоохранительные органы? У нас своя этика…

— Но при ваших разборках ранили моего человека и чуть меня не угробили.

— Вот в этом вину признаем. Поэтому мне дано добро на сотрудничество — лично с вами. Хотя, сами знаете, помогать ментам… Прокуратура озадачила вас поиском мотива — ведь именно его не хватает, чтобы списать дело? Верно?

— Не поражайте меня осведомленностью. Это и пионеру ясно.

— Упаси Господь. Завтра у вас будет человек. Он даст показания, что в вечер перед смертью Контровский в «Ориенте» случайно поссорился с Перегоненко, смертельно оскорбил его — что же скрывать, хамоват был покойник, особенно выпивши, а сатисфакцию получать пригласил на Морской, наутро… Ну вот и пришел, рассчитался.

— Не ладится. Почему же Перегоненко сразу же Квадратного не ухлопал?

— А у него тогда ствола не было. Если надо, Володина на показания «подпишем», еще парочку посетителей… Ну, может быть, — одного-двух официантов. Словом, дело техники — главное, ваше принципиальное согласие.

— Стоп-стоп! А где он пистолет достал?

— Ох и вредный же вы. Хорошо, допустим так: завтра один землячок вылетает в ЮАР на постоянное местожительство. Дня через три по почте прокуратура получит его письмо… Суть такая: шел по улице, увидел сверток. Подобрал, развернул — батюшки, пистолет! Бегом понес в милицию, но по пути, у «Ориента», наткнулся на мужика — прямо бешеного. Слово за слово — получил от мужика по голове, пришел в себя — нет свертка с пистолетом. Решил в милицию не заявлять, но на следующий день как передачу по телевизору увидел — и пистолет узнал, и мужика. Тут уж напоследок грех бывшей Родине не послужить — ну и написал. Годится?

— При большом нежелании дальше копаться — сойдет.

— Значит, договорились? Всяк при своем — прокуратура дело спишет, вас с милиционером поощрят — может, по медали дадут, а? Мы-то сержанту вашему уже премию выплатили — и чуть побольше, чем начальнику Главка… Кстати, есть у вас двое — Смирнов и Харченко. Так те в основном валюту предпочитают… А нам грех экономить.

— Надо же, даже ментов карманных мне отдаете? Не жалко?

— А что их жалеть? Нам проще — мы еще купим, к тому же без всякой писанины… Настучал — получи.

— Скажите, Сухарев, вы верите, что я при желании версию вашу развалю по самые дальше некуда, вместе со свидетелями?

— Верю.

— Так вот… Ко мне пусть они не приходят. Пусть прямо в прокуратуру валят. На меня — не ссылаются. Схавает прокуратура эту липу — их грех. Мешаться не буду.

— Спасибо, Владимир Александрович. Я много о вас слышал и рад, что не ошибся. Умных людей сейчас…

— Я не закончил…

— Извините.

— Уголовное дело они пусть хоронят… В конце концов от этого никому не хуже. Но что касается меня лично — разговор отдельный. Дай Бог, если я до тех позже вас доберусь.

— Не в силах больше отговаривать, Владимир Александрович, но — искренне огорчусь, если мы вас не опередим… Знаете, вид похорон, даже когда хоронят достойного противника — а я ведь вас именно противником, не врагом считаю, — зрелище удручающее.

— Давайте вместе.

— Эх, Владимир Александрович, уважаемый! Жаль, что вы не берете — деньги как-то всегда упрощают отношения.

— Не смею задерживать. До свидания.

— Всего доброго… Эй, слышь! Полезай в машину, поехали.

Виноградов еще подходил к двери в парадную, когда «Москвич», взревев, сорвался с места.

Двухметровый тренажер-манекен, сработанный руками умельцев Отряда, мог бы соответствовать даже изысканным вкусам требовательных шаолиньских монахов — с его системой рессор и шарниров, позволяющей буковому столбу совершать качания, вращаясь вокруг оси, пружинно закрепленной на этом столбе на разных уровнях различной формы, длины и толщины отростками, на которые при желании легко привешивались шипы, ножи и прочие подобные реквизиты.

Конечно, в зале имелись и другие тренажеры, мешки, макивары, выщербленные доски для метания ножей, на стене красовался стенд с учебными пистолетами и холодным оружием, но сейчас внимание присутствующих было приковано именно к манекену, тем более что с ним уже более десяти минут работал человек, чье имя даже у злейших его врагов вызывало невольное уважение.

Александр Следков — один из лучших в городе и, вероятно, в стране бойцов-рукопашников, владеющий многими секретами легендарных ниндзя, — в звании старшины командовал спецгруппой Отряда милиции особого назначения — лучшего ОМОНа Союза. Пресса много, порой даже чересчур, писала о подвигах Следкова и его парней, на порядок превосходивших по боевым качествам даже весьма неплохо подготовленных сослуживцев из простых подразделений Отряда. Но сфотографировать его без маски удалось только корреспонденту одной немецкой газеты. Это произошло после того, как в показательном спарринге Следков вывел из строя, будучи в составе делегации ГУВД в Гамбурге, местного инструктора полицейских коммандос. Зарубежные коллеги, оценив мастерство русского, подарили ему, помимо крупной суммы, разного рода украшающих технических безделушек, еще изумительно легкий бронежилет и газовый пистолет, которые не решилась отобрать даже бдительная и суровая таможня.

Парни из спецгруппы называли его «папой» и, абсолютно доверяя и почитая с истовостью учеников древних школ «кэмпо», не задумываясь шли на стволы и ножи накурившихся «дуры» бандитов, вырывали заложников из лап обреченно-отчаянных зэков, ложась на взрывные устройства самолетных террористов.

Специфика службы сделала их беспощадными и агрессивными, а издевательская система наград и поощрений, существующая в органах внутренних дел, заставила искать на стороне способы пополнения семейных и личных бюджетов… С омоновским рэкетом не решалась биться ни одна команда города, и преступный мир принял как неизбежность, что несколько ресторанов и гостиниц выпали из сферы его влияния. Нарушение сложившегося равновесия расценивалось как беспредел, но и в этом случае только одна сила — о ней позже — решалась вписаться. По правде говоря, ребят Следкова побаивались даже их начальники — вплоть до золотопогонных генералов.

…Виноградов посторонился, пропуская из зала десяток разгоряченных, пышущих потом и здоровьем парней — короткие стрижки, «американские» челюсти, характерно набитые кулаки. Двое-трое, узнав, поздоровались — в том числе и младший брат Алмакаева-Ужаса, сержант милиции по кличке Кошмарик. Виноградов в очередной раз подивился: живут в одной квартире, мать-старушка ужином накормит — и расходятся. Один — на разборку со строптивым должником, другой — на дежурство, бандитов ловить… Интересно, кто больше денег в дом отдает?

Последним, красиво поклонившись, вышел Следков.

— Здорово, Виноградов!

— Здравствуйте. — Руку пожал Следков корректно, не демонстрируя мощь, и Виноградов это оценил. — Я думал, все уже готово.

— Да не волнуйся ты, обещал же — сделаем. Пошли.

В раздевалке, прежде чем уйти в душ, Следков спросил:

— Времени сколько?

— Без восьми, — глянул на часы Виноградов.

— Во, через тринадцать минут вызовут. — Командир спецгруппы выставил на стол модифицированную милицейскую радиостанцию, прикрытую чьей-то одеждой.

— Чаю поставить? — спросил кто-то из бойцов.

— Там поедим.

…Ровно через тринадцать минут пронзительно заверещал динамик, и голос, почти не искаженный расстоянием, рявкнул:

— Воронеж, Воронеж — Второму! Воронеж, Воронеж — Второму!

— На связи Воронеж.

— Тревога номер два, повторяю — номер два! Выезд по готовности. Заказчик сядет к вам на углу Большого и Северной.

Еще через шесть минут неприметный автобус с занавешенными окнами, сопровождаемый столь же неотличимой от тысяч подобных «Нивой», притормозил у места встречи. «Нива» проехала чуть вперед, а в приоткрытую на мгновенье дверь автобуса проскочил Груздев.

— Ты заказчик?

— Я. Надо представляться?

— Обойдемся, знакомы.

— Добро. Не будем друг из друга идиотов делать. Я здесь, только чтоб зад Виноградову прикрыть, а фактически — сегодня он банкует.

Груздев, то и дело неуклюже наступая на кованые шнурованные сапоги, задевая бронежилеты и стволы коротких десантных автоматов, протиснулся между плотно сидящими омоновцами и пристроился на свободном месте в глубине салона.

Виноградов бросил короткий взгляд на Следкова — весь в черном, бородатый, тот как раз расправлял на колене пятнистую маску, предохраняющую глаза от поражения слезоточивым газом и скрывающую внешность, — и, получив молчаливое согласие, начал:

— Официальная версия такая. Управление по борьбе с организованной преступностью — заказчик, — кивок в сторону Груздева, — получило информацию о том, что в ресторане «Ориент» сейчас происходит передача крупной партии наркотиков — знаем столик, приметы покупателя и курьера. Не исключено, что в зале сидит вооруженное обеспечение — с той и с другой стороны. Поэтому — вязать всех, кто рыпнется — жестко. Схему подходов, расстановку — это ваш командир по пути объяснит.

— А в натуре-то там что? — почесал небритый подбородок заместитель Следкова по всем неформальным акциям, буйный во хмелю, награжденный двумя орденами за бесшабашную отвагу старший сержант Филиппов.

— Фактически там действительно сделка происходит, но, конечно, травку они с собой в кабак не поволокли — просто у одного сейчас в кармане листочек с номером и шифром ячейки камеры хранения — той, где товар. А у другого — то же самое, но в его ячейке лежит денежка. И в этом случае, разумеется, им прикрытие не нужно, сидят вдвоем и мирно кушают.

— Ну и на хрена ж мы нужны?

— Нужно навести в «Ориенте» шорох. Чтоб каждый задержанный — каждый! — потому что я еще не знаю, кто из них понадобится, — счастлив был на любые мои вопросы отвечать, лишь бы вас всех не видеть… Халдеи, шлюхи, завсегдатаи… Гребите всех, там разберемся.

— Это можно.

— Моих только сразу мне передайте. Чтоб перед начальством отчитаться — мы их у себя дожмем, дело техники, — вставил Груздев.

— Нет проблем. Поехали. Ужин стынет, — буркнул Следков, и по рядам бронежилетов прокатилась волна одобрительных смешков.

Этим великолепно подготовленным, переполненным силой и уверенностью в себе, не обремененным излишним багажом знаний и сомнений профессионалам было, в принципе, все равно, где и во имя чего делать свою работу, — с одинаковым успехом и азартом разгонят они законно избранную власть в родном городе, захватят партизанскую базу в южноафриканских джунглях, сокрушат черепа и ребра демонстрантов… и в то же время — вышибут топор из рук наркомана, спасая автобус с детьми, бросятся под колеса пьяного угонщика, не дрогнут перед толпой вооруженных бандитов. Многих из них сходняки объявили вне закона.

Виноградов несколько раз выручал Следкова, то и дело попадавшего в двусмысленные ситуации из-за своих беспределыциков. Дважды его советы и рекомендации, поначалу встреченные недоверчиво, позволяли избежать серьезных столкновений с мощными «ракетными бригадами», традиционно контролировавшими криминальную жизнь какого-то объекта или сферу нелегального бизнеса организованными преступными группами. И теперь ОМОН возвращал долг.

На площадке перед входом в ресторан никого не было. Отправив четырех бойцов к служебному входу и двоих — к кухонной двери, Филиппов, поддернув молнию просторной, скрывающей липшее, «аляски», вступил в залитый светом прямоугольник, образованный пронзительно-голубой вязью названия — «Ориент». Еще два чернокомбинезонных омоновца бесшумно проскользнули к стене.

Филиппов позвонил. Витражная створка двери сдвинулась, и в образовавшемся промежутке возник рельефный силуэт «качка» — двадцатитрехлетнего швейцара с живописной мускулатурой.

— Ну? — угрюмо вглядываясь в темноту, спросил он.

Вместо ответа Филиппов резко выдернул его на себя, сокрушительным ударом в шею сбил с ног и перебросил обмякшее тело одному из товарищей. Тот, молниеносно проверив карманы швейцара, вынул из заднего кармана его брюк газовый пистолет, продемонстрировал его подошедшему Следкову и спрятал за пояс — потом будет решено, нужно ли «показывать» его в отчетах, или элегантной заграничной безделушке предстоит сгинуть в море негласных омоновских трофеев. В это время, заблокировав гардеробщика и по пути оглушив прикладом вышедшую, на свою беду, из туалета проститутку — не по злобе, а во избежание истерических криков, — основная группа бойцов продвинулась к залу.

Оркестр в ресторане играл отвратительно. Виноградов успел это заметить, прежде чем взорвался снопом искр под шнурованным сапогом электрораспределитель и инструменты, взвизгнув, захлебнулись. Началось…

За груздевским столиком уже хрипел вжимаемый лицом в блюдо с закусками чернявый живчик лет сорока, изумленно разглядывал стиснувшие запястья наручники курьер — крупнотелый рыхлый бородач. У оркестровой площадки сгрудились согнанные криками и тычками официанты, под дулами автоматов неестественно замерли посетители — за исключением трех-четырех, в основном спортивного вида парней, попытавшихся избежать встречи с омоновцами: они корчились на полу, и вид их, окровавленных, был ужасен. Один, пытавшийся проложить себе путь к выходу ножом, лежал, неестественно свернув голову набок — очевидно, ему переломили шейные позвонки. С кухни донесся грохот падавшей металлической посуды и женский вскрик — скорее возмущенный, чем испуганный.

— Это — воще! — Виноградов удрученно покачал головой, обошел стоявшего посреди зала Следкова и направился в администраторскую.

В течение ближайших полутора часов каждый занимался своим делом. Груздев и его коллеги по Управлению Грачновского «разматывали» группу наркоманов-межрегионалов (впоследствии по этому делу были осуждены девятнадцать человек, в том числе двое работников налоговой инспекции и один полковник милиции. Не удалось, правда, толково «вывести» человека Груздева, организовавшего встречу курьера и покупателя в нужном месте в нужное время — меньше чем через неделю его нашли убитым на собственной даче). Опера из отделения милиции, на территории которого находился «Ориент», и из соответствующего райуправления, уважая «право первой ночи», терпеливо дожидались результатов бесед Виноградова с задержанными — после чего, в большинстве случаев, увозили их с собой: двое незаконно носивших холодное оружие, семь злостных хулиганов, несколько административно наказуемых правонарушителей и, наконец, погибший при «оказании сопротивления сотрудникам милиции, сопряженного с угрозой их жизни и здоровью», ранее судимый и находившийся во всесоюзном розыске вор — в известной степени повлияли на показатели территориальных ОВД за сутки… А парни Следкова, соблюдая ими же самими установленную еще на заре существования Отряда традицию, с чувством на совесть выполненного долга поужинали — обильно и вкусно. Разумеется, за счет заведения.

Виноградов, вежливо отклонивший предложение принять участие в трапезе, ссылаясь на крайнюю занятость, действительно успел переговорить по меньшей мере с двумя десятками людей — по две, пять, десять минут, в некоторых случаях, по обоюдному согласию, перенося беседу под честное слово в другое место и время. Слегка подташнивало от выпитого «под разговор» литрового кувшинчика крепчайшего кофе, одежда пропиталась табачным дымом.

— У тебя как, нормально? — спросил Следков на обратном пути.

— Да так… Посмотрим.

— К нам претензии есть?

— Нет, что ты. Спасибо — и тебе, и ребятам. Сочтемся.

— Уж конечно.

— Знаешь… Вы были бы очень хороши в двух случаях — или при жесткой диктатуре, или в стране, настолько защищенной многовековыми демократическими традициями, что никакой ОМОН их расшатать не способен, — ну там Англия или Швеция. А в наших условиях… Бес его знает, куда вас повернет.

— Умный ты мужик, Виноградов. Даже слишком. Не горюй, если что — нас с тобой на соседних фонарях повесят. Что те, что эти. Бывай здоров.

— Счастливо. Еще раз спасибо, ребята!

— Маразм крепчал, и танки наши быстры! — Виноградов потянулся, поправил ремень подмышечной кобуры. — Тебе-то что со всего этого, Игорек?

— Ни фига себе! Весь город гудит по поводу вчерашнего беспредела в «Ориенте», чистопородный транспортник Виноградов там центрового изображает… Да у нас в инспекции телефоны раскалились! — Игорь Владимирович Телков, аккуратно причесанный, в чистенькой форме с академическим значком, нервно щелкнул зажигалкой. — Я ж теперь морскую милицию курирую. И тебя, обалдуя, тоже, между прочим.

— Так мы, ваше благородие, потому к вам со всем нашим уважением… Подойдет жене? — И Виноградов достал из «дипломата» элегантную коробочку.

— «Черная магия»? Сколько?

— Для вас — госцена.

— Так не бывает. — Телков достал деньги, рассчитался. — Спасибо. Понимаешь…

— Понимаю, сам такой.

— Да я не об этом. Был бы кто другой на твоем месте… А ведь для меня ты на всю жизнь — Первый Учитель. Полтора года, помнишь, — чего только не было!

— Не обижайся, но, видимо, хреново я тебя учил.

— Считаешь — сбежал с оперативной работы? Может, ты и прав, но, во-первых, — без штабов еще никто не обходился, здесь тоже, поверь, не сахар, а во-вторых… В стране — бардак, зачем, во имя чего шкурой рисковать — за гроши притом? Именно теперь главная задача — выжить, сберечь себя, чтобы когда все утрясется…

— Слушай, а я удивлялся — почему тебя милиционеры Гаденышем тогда прозвали…

— Пошел ты! — побагровел было Телков, но сдержался. — Ладно, после второго инфаркта меня вспомнишь. Семью только твою жалко — ты ж Таньку с двумя детьми нищими на сторублевую пенсию оставишь: машины нет, дачи нет. Одно пальто кожаное и понтов на миллион.

— Всего доброго.

— Постой! Тебя же не просто так вызывали. Напишешь объяснительную по вчерашнему, мне отдашь. И не выдрючивайся, ради Бога! Грамотно напишешь — смогу замять… Последний раз.

— Хорошо. Ты извини меня — нервы.

— Ладно, проехали. И еще. Сегодня к шести надо подойти к начальнику кадров, Петрову, в двадцать шестой кабинет. Будут решать вопрос о твоей стажировке у немцев — помнишь, то, что с прошлого года прорабатывалось. На пару недель. Так что — затихни и не рыпайся.

— Игорек, не могу я к шести — встреча в пять.

— Опять по Квадратному разборки?

— Как сказать…

— Далеко?

— Да так…

— Попытайся все-таки успеть. Я предупрежу Петрова, что просишь перенести на полседьмого, но уж тогда не опаздывай — полковники ждать не любят. Мы с Петровым, кстати, тоже в Гамбург с вами едем, всего на Управу человек десять…

— Все, опаздываю, подробности потом расскажешь.

Виноградов расстелил вчерашнюю газету и аккуратно присел на скамейку, по-весеннему не слишком чистую. Расстегнул плащ, достал книгу и углубился в чтение, не забывая, впрочем, поглядывать то и дело в сторону замыкавшей неухоженную аллею ажурной калитки. Этот скромный, уютный скверик между Механическим институтом и Молодым театром по ряду причин отвечал самым жестким требованиям конспирации и периодически использовался Виноградовым для наиболее деликатных встреч. Слепило солнце, отражаясь от глянцевых страниц, умиротворенно тяжелел сытый желудок. Клонило в сон.

— «…Человеком нельзя питаться систематически. Человеком можно только время от времени закусывать». Что это ты читаешь, Виноградов?

— Через плечо заглядывать неприлично, Петрович. Мирных граждан пугать — тем более. А читаю я Конецкого Виктора Викторовича, своего любимого писателя. Слышал?

— Читал. Ничего пишет, смешно… А вообще — злой он какой-то.

— Смешно… Умно он пишет, умно! А умные — все злые. Но не злобные.

— Есть разница?

— Конечно. Злость — сила созидательная, а злобность…

— Давай к делу, времени мало. Я пока эту твою шхеру нашел… Кстати — неплохо. Не возражаешь, если я здесь тоже с людишками видеться буду?

— Стакан нальешь — ради Бога. Шутка.

— Договорились. Груздев твой где?

— Не будет. Его намертво припахали — по той группе, что в «Ориенте» зацепили. Звонил сегодня с утра из аэропорта — рейс на Алма-Ату. Так что — выпал Груздев из расклада.

— Что ж поделаешь…

— Обидно. По «Спортспейсу» без него ни черта не сделаешь, тамаринские архивы все в Управлении по организованной… Он даже источников своих озадачить не успел.

— Брось. Контровского когда ухлопали? Во вторник. А сейчас — пятница. Это ж тебе не кино по телевизору: шесть серий в неделю — и преступление раскрыто.

— Он мне будет объяснять! Теоретик…

— Ты-то что-нибудь от трам-тарарама в «Ориенте» поимел?

— Головную боль в основном. Сегодня еще придется в Управление ехать — отписываться. А тут еще заграницей соблазняют…

— Я в курсе маленько.

— Тем более. Сам знаешь, может, послать все это…

— Решай сам.

— Ладно… В кабаке я тех девок установил. Официанта. Еще кое-кого выдернул… Контровский трижды ходил звонить, то ли Мише, то ли Грише, так и не дозвонился. Номер по памяти набирал — судя по всему, и до ресторана из гостиничного номера звонил, без толку. Кстати, Петрович, обязательно запиши себе: власть нашу, паразит, ругал.

— Это чем она ему не угодила?

— Говорит — в Совдепии, дескать, как большевики телефон с телеграфом захватили — так и не чинят.

— Пошел ты… Неужели серьезно — больше ничего?

— Абсолютно. Володин почти не пил — осторожный, черт, особенно за рулем. Да и Контровский не из болтливых — тамаринская школа.

— Я только что в прокуратуру звонил — Ишков дело заканчивает. Свидетели, вещдоки — все путем. Мотив…

— Сухарев — человек серьезный. — Виноградов длинно, как умеют выпускники только самой знаменитой в стране высшей мореходки, выругался. — Гори оно огнем! Сегодня в пять тут в одном месте перетолкую — и хватит. Себе дороже.

— Жаль. А я тут кое-что нарыл.

— Ну?

— Так если тебе незачем…

— Кончай выпендриваться.

— Первое. Ту самую историю с амурными похождениями Контровского можешь вычеркнуть — долго объяснять, но там пусто.

— Верю.

— Придется. Второе. Партия стволов, аналогичных примененному Перегоненко, была изъята нашими чекистами две недели назад в Закавказье, на базе боевиков.

— Чьих боевиков?

— Читай справку. — На колени к Виноградову легла компьютерная распечатка. — Номер в серии совпадает.

— Ого! Как я понимаю, отдать ее ты мне не можешь?

— Правильно понимаешь… И третье. Вчера на зоне убиты двое горцев. Судя по всему — тамаринский беспредел… С ними такое сотворили! Ломами, арматурой. Особо не скрывали, даже кипеж подняли, чтоб «цинк» на волю побыстрее ушел.

— В городе уже знают?

— Поживем — увидим.

— Если поживем… — Виноградов встал, отряхнул полу плаща. — Спасибо, озадачил.

Они пожали друг другу руки.

— Знаешь, Петрович, не обижайся, но… Классные сыщики и серьезные авторитеты пользуются обычно довольно приличным русским языком, а все эти блатные словечки… Ну не идет тебе!

— С кем поведешься… Впрочем — учту. Ни пуха!

— К черту.

В отличие от «Ориента», скромная, не имеющая даже названия — только горторговский номер — шашлычная не относилась к туристским достопримечательностям. Обшарпанное неказистое здание в изрядно замусоренном переулке, давленая стеклотара и окурки перед входом. Случайный посетитель, проголодавшийся и соблазненный запахом жарящегося мяса, получал, отстояв немалую очередь, в меру жирный шашлык, компот в мутном стакане, вялый салат и нечто, обозначенное на ценнике гордым именем «лаваш». Торопливо съев купленное за одним из шести столов, усеянных хлебными крошками, остатками лука и россыпями соли, клиент торопливо покидал заведение, унося тяжесть в желудке и глубокое неудовлетворение в душе родным общепитом. И только очень внимательный наблюдатель мог заметить двух-трех молодых крепышей с орлиными профилями и вороной шевелюрой, постоянно находившихся — кто на улице, кто у самого входа, кто на расшатанном табурете рядом со стойкой. Неброско одетые, периодически сменяющие друг друга, они под плотными, свободного покроя куртками скрывали помимо тренированных мускулов портативные радиостанции и боевые стволы. Причем кобур для пистолетов не полагалось — в кармане рядом с оружием лежало заявление без даты на имя начальника ближайшего отделения милиции с просьбой принять случайную, только что подобранную находку. Фокус старый и не слишком действенный, но…

Посвященные же — как правило, это были мужчины с ярко выраженной кавказской внешностью, немолодые, в великолепно сшитых костюмах и безукоризненных галстуках — уверенно толкали небрежно крашенную дверь с трафаретной надписью «Щитовая», проходили, натыкаясь в полутемных поворотах на одного-двух подсобников, оснащенных не хуже коллег на улице, через коридор — и оказывались в совсем другом мире, в мире, где аскетизм горного аула сочетался с пышностью восточного сераля, где гостеприимство и бескорыстие ценились наравне с беспощадностью и вероломством, где не прощалась трусость и честь ценилась выше жизни.

За скромным фасадом третьесортной шашлычной скрывалась штаб-квартира горцев — мощнейшей в городе преступной организации, единственной, не боявшейся столкновений с ОМОНом, терявшей из-за этого людей и сферы влияния — но не шедшей на компромиссы с Властью. Издревле воевавший с Российской империей, побежденный, но не покоренный ею, маленький кавказский народ был поставлен вне закона не царскими сатрапами, а человеколюбивой советской властью. Муки и смерть тысяч женщин и детей, вывезенных с родной земли, через десятилетия выплеснулись на улицы тихих северных городов ответным разгулом бандитизма, поножовщины, отчаянных драк. Не признававшие законов государства горцы не желали подчиняться и законам чужого им российского преступного мира. В конце концов установилось некое подобие шаткого равновесия: городской рэкет потеснился, чужаки приступили к медленному перевариванию захваченного куска пирога, а в милиции города появились несколько новых сотрудников, переведенных из южных регионов страны и знакомых со спецификой оперативной работы в среде «горской мафии».

Собственно, то, что пути Виноградова и горцев пересеклись, — чистейшая случайность. Торговых точек, созданных выходцами с Кавказа, на Морвокзале не было, а поборами с проституток джигиты не занимались, считая это ниже мужского достоинства, поэтому «окно в Европу» в сферу их интересов не попадало. Просто месяца три назад, возвращаясь с работы, Виноградов увидел у метро троицу изрядно пьяных петеушников, осатанело пинавших ногами чернявого пацанчика лет двенадцати. Особого мужества и даже применения силы вмешательство Владимира Александровича не потребовало, более того, по совести говоря, в конфликте оказались виноваты обе стороны — поэтому он, сдав в пикет на станции одного из хулиганов и окровавленного подростка и оставив короткий рапорт с указанием звания и должности, поспешил домой. А через день Виноградов уже удостоился чести беседовать с отцом спасенной им, так сказать, жертвы — одним из старейшин горской общины города. Встреча, начавшаяся с доставания из «дипломата» пачек купюр, кидания на стол ключей от новеньких «Жигулей», закончилась простым рукопожатием и клятвой в вечном долге и братской дружбе. Сейчас у Виноградова возникла необходимость убедиться в крепости клятвы.

Без двух минут пять, вывернув из-за бурого кирпичного заводского забора в переулок, Виноградов с маху налетел на высокого милиционера. Оба в сердцах выругались. Потирая ушибленную о рифленый конец резиновой палки руку, Виноградов увидел в конце переулка, у входа в шашлычную, желто-голубой кубик спецмашины. Мертвенно-синий маяк на ее крыше ритмично вспарывал пронзительными вспышками окружающее пространство. Черная «Волга» 6-го Управления и потрепанная «шестерка» кого-то из сыщиков приткнулись чуть дальше.

Виноградов механически предъявил удостоверение, как-то отстраненно удивившись отсутствию зевак, даже в таком глухом районе это вызывало недоумение.

— Проходи, — кивнул милиционер и зачем-то добавил: — «скорая» уже уехала.

На невысоком, в две ступеньки, бетонном крыльце ярко выделялся белый меловой силуэт (как тогда на пандусе — отметил про себя Виноградов). Круглая пулевая дыра, раскинувшая характерную сеть морщинок по стеклу. Еще одна, обведенная экспертом дыра в пластике двери.

— А, и ты здесь! — Младший инспектор уголовного розыска из местного отделения милиции — пару лет назад они вместе занимались рукопашным боем — вышел из шашлычной, на ходу застегивая куртку. — Здорово.

— Привет. Вот — дежурю сегодня, ну и прислали. Может, что по линии транспортников…

— Фигня! Можешь уезжать. Своим начальникам скажи — пусть не страдают. Чистая территориальность.

— Введи хоть в курс.

— Нет проблем. Тут, не секрет, у черных берлога была. Мы знать знали, но до поры не трогали. Все равно без толку. А сегодня около двух часов подъехала машина — только что в ГАИ отбуксовали, вся как решето…

— Не «девятка» белая?

— Нет, синяя «пятерка». Двое в машине остались, а двое вылезли и в шашлычную пошли. Когда мимо одного джигита из охраны проходили — самый здоровый к нему дернулся. То ли спросить что хотел, то ли вырубить его. Теперь уж не разберешь. В общем, джигит от нервов две пули в живот и выпустил.

— Так кто это такой был?

— Да личность уже установили — Володин, «ракетчик». С ним еще, — сыщик еще сверился с записями, — Строганов, а в машине — Белов и Алмакаев… Эти двое, кстати, даже вылезти не успели — их с крыши, из автомата. Наповал. Вот у них, кстати, пушки с собой были, а у Володина со Строгановым — нет, у Строганова только кобура пустая под мышкой. Он, кстати, лихим парнем оказался — пистолет у черного выбил, перехватил, завалил из него второго — и из «мертвой зоны» отстреливался.

— Спецназ! Афганец…

— А ты откуда знаешь?

— Встречался.

— Можешь еще повстречаться. — Кивок в сторону шашлычной. — Он там сейчас.

— Ого!

— Когда стрельба началась, группа захвата с районной охраны в двух кварталах отсюда проезжала. С ходу рванули. В них — с крыши… Одного нашего слегка зацепило. Тут уж парни душу отвели! Жаль, оцепить не догадались, всех бы положили. А так… Три трупа, двое в реанимации, и еще одного повязали. Стволы взяли, ножей кучу.

— А Строганов?

— Прихватили, не отпускать же. Молчит, сука, но молодец. А черные… Что ж, тоже бойцы неслабые — мы же из ихнего начальства никого не замели, одних джигитов. Прикрывали до конца, дали своим скрыться.

— Знали.

— Что они сейчас — психи… понимали? Что пока не отомстят — не успокоятся? И по их закону — правы будут.

— Да брось, Саныч, не только по их закону. По любому.

— Так какого же…

— Не знаю. Володин сказал — срочно нужно развести. Я отговаривал его, но… Для него, как и для тебя, вопрос с Квадратным — дело чести. Что-то Володин важное узнал, хотел с Султаном перетолковать. Блин, мы же даже стволы в машине оставили!

— Тамаринцы знали, что вы с горцами общаетесь?

— Видел я их на… этом самом. И тех и других. Тамарин если считает, что Квадратного черные убрали, — так это его личное дело. А Володин в это, как я понимаю, не верил, потому и к Султану пошел — хотел до правды докопаться. Вроде тебя, Саныч.

— Знаешь, что я тебе скажу… Володин с Султаном в два хотел беседовать, я — в пять. Если бы наоборот — кто знает?..

— А я потому тебя и не послал с разговорами твоими. Начальство — везде дерьмо, им бы лишь меры принять и наверх доложить. Тамарину выгодно все на черных списать, а твоим прокурорам — дело закрыть.

— Слышь, переходи к нам? Тебе же еще тридцатника нет!

— Лучше ты к нам. — Строганов повернулся в сторону двери: — Эй, служба! Вали сюда, салобон, а то смотри — не укараулишь.

Кто-то с наслаждением повернул в его мозгу визжащее острие бормашины… Еще раз… Еще…

Виноградов с трудом оторвал от постели вялое, ноющее тело, старательно водрузил его на подгибающиеся ноги. Протяжно охнул — под черепной коробкой тягуче перекатывалось что-то тяжелое и жидкое.

Телефон продолжал звонить. Проклиная себя за то, что с вечера не удосужился выдернуть шнур из розетки, Виноградов снял трубку:

— Слушаю.

— Шолом тебе, брат!

— Пошел ты… морда! — Вопреки общей алкогольной интоксикации организма, Владимир Александрович не смог сдержать улыбку — общение с Аликом Фридманом всегда действовало на него благотворно, даже в голове полегчало. Фантазер, бессребреник и вечный неудачник — с ним было нескучно и просто, как с домашним животным.

— Ваше благородие, а погромы будут? — Этот вопрос Алик задавал Виноградову при каждом разговоре с тех пор, как тот стал сотрудником внутренних органов, — как и все еврейские мальчики из интеллигентных семей, он был не только немного поэтом, немного музыкантом, но и немного диссидентом. Вообще же они были знакомы более пятнадцати лет, со школьных еще времен — Дворец пионеров, лагерь на берегу живописного озера, грамоты и парады… Несколько лет назад, зашвырнув за шкаф математический диплом, Фридман с головой окунулся в мутные воды первого потока кооперации, неожиданно даже для самого себя баснословно по тем временам разбогател на «компьютерной теме», затем в одночасье разорился, запил, вылечился, во время туристической поездки в Хельсинки через Миссию попытался завербоваться в южноафриканскую армию, но вместо этого женился на милой и толстой шведке. Разведясь, остался без гроша в кармане, воровал в супермаркетах, попался — и был выдворен в пределы родной страны. В настоящее время, как слышал Виноградов, он занимался разработкой и адаптированием программ для игровых автоматов какого-то СП.

— Алик, а ты помнишь, я тебе рассказывал — в Кишиневе в восемьдесят девятом году плакат видел: «Утопим евреев в русской крови»?

— Ну?

— Гну… Рассольчику бы сейчас.

— Перебрал? — В голосе Алика проклюнулись искренняя забота и участие. Что такое похмельный синдром, он, ныне «подшитый», еще очень хорошо помнил.

— Не то слово. Вчера вдруг все так надоело, долбись оно…

— Так слышь, Саныч, я что звоню — пошли сегодня вечером в баню? Как раз взбодришься, омоешься. Пивка возьмем в «Березке».

— А кто будет?

— Да так, человек пять. Наших.

— А девушки?

— Что — надо? — В возникшей паузе зашелестела мембрана телефонной трубки. — Сделаем.

— Ох, брат… Что-то тут не то. Раньше ты вроде по баням не шастал?

— Какой русский не любит быстрой езды? И какой еврей не любит русской парной?

— Ладно, давай я адрес запишу… Во сколько говоришь?

В формировании, становлении самой преступной деятельности и зачастую в прекращении существования любой банды рэкетиров баня играет исключительно важную роль. Здесь, как правило, встречаются отцы-основатели, сюда приводят «новобранцев»: в сауне легко оценить рельеф мускулатуры и боевые качества только что освободившегося из лагеря спортсмена или просто земляка, при необходимости — сразу же проверить его кровью, повязать криминалом. Проводятся и переговоры «на высшем уровне» — под простыней не спрячешь диктофон или пистолет. В периоды досуга — а они случаются и в беспокойной «ракетной» жизни — именно от бань с ревом срываются с места «восьмерки» и «девятки» с мрачно-возбужденными «быками», чтоб, объехав пару-тройку интуристских кабаков, вернуться с бледными от страха, хлюпающими носами путанами — а уж здесь с ними вытворяют такое непотребство… Естественно, это не секрет и для соответствующих служб милиции — зачастую боевой путь бригад и даже целых команд обрывается прямо в их семейном физкультурно-оздоровительном комплексе.

Искушенный человек, попав в «штабную» баню, практически безошибочно определит статус бригадира в иерархии преступного мира, стиль его команды, особенности национального и спортивного состава, пожалуй, даже — приблизительный период массовой «посадки» посещающих эту кузницу здоровья бойцов. Значительная прослойка высококлассных спортсменов, талантливых массажистов, отменно оплачиваемых врачей… Организованная преступность заботится о своих кадрах лучше, чем Министерство внутренних дел — о своих.

В свое время, утверждаясь на Морском вокзале, Виноградов тщательно изучил «банную» географию города. Вотчины Тамарина, Старышева, Феклистова, Султана, других патриархов рэкета — кое-где он побывал лично, кое-где пользуясь глазами и ушами «своих» вокзальных проституток. Значительно реже делились информацией коллеги — на этом профессиональном уровне служебная этика не позволяла даже соседу по кабинету сообщать ничего, что могло бы поставить под удар источник, приобретенный в преступной среде. Сам оперативник, в принципе, ничем не рисковал — но тот, кто на него работал… Смерть информатора была неизбежной и редко — быстрой. «Мы в ответе за тех, кого приручили», — любил декларировать в беседах с молодыми сыщиками Виноградов.

Адрес физкультурно-оздоровительного комплекса «Маккаби» в криминальном плане Виноградову ничего не говорил. Придерживая на плече симпатичную спортивную сумку с банными принадлежностями и коробкой изумительного «липтоновского» чая, он шел просто отдохнуть, сбросить напряжение — физическое в ледяном бассейне и моральное в пустопорожнем и веселом трепе с Аликом Фридманом и его приятелями.

Первая неожиданность встретила Виноградова в скверике перед входом в ФОК. На покосившейся детской скамейке с нарочито отсутствующим видом сидел высокий смуглый парень в форме сержанта милиции — он действительно был сотрудником отделения, на территории которого располагался Морвокзал, Владимир Александрович несколько раз сталкивался с ним по службе. Кроме того, Виноградов располагал информацией о том, что этот юноша, уроженец Поволжья, работал на своих земляков, весьма влиятельную преступную группировку, и изредка, с разрешения «руководства», оказывал разовые услуги деликатного свойства другим нуждающимся. Он был незаменим там, где требовалась легальная милицейская форма, например сопроводить левую наличность из одного кооператива в другой, шепнуть пару бесценных, может быть, слов с воли задержанному, провести разведбеседу с сотрудником милиции, а при необходимости — выступить гарантом, а то и передатчиком взятки. На уровне, разумеется, не выше младшего и среднего начсостава органов внутренних дел.

Проснувшееся профессиональное чутье позволило Виноградову почти мгновенно выделить из множества людей, находившихся в сквере, — мамаш с детишками, пенсионеров, командированных — здоровенного бугая с классически огромным носом, упакованного в коричневую кожу. Они с милиционером настолько симметрично расположились в противоположных концах аллейки, полностью перекрывая подходы к бане.

— Не понял. — Виноградов подошел к сержанту вплотную.

— Все нормально, товарищ капитан. — Глаза парнишки забегали. — Кругом чисто — с гарантией. Если что, я предупрежу.

— Там все собрались?

— Ой, я не знаю. Мне только сказали — обеспечить, чтоб без заморочек… Даже про вас ничего не говорили, — он заговорщицки усмехнулся, — я сам догадался.

— Тебе-то не надоело формой торговать?

— Кто чем может, товарищ капитан.

— Что-о?

— Да я не о вас… Повыше вас есть — такие дела ворочают! А мы с братом пошли работать. Денег — шиш, на двоих комната три на два в общаге. Брат водителем к начальнику устроился, радовался. А через год шеф пьяный в дупель его с руля согнал, сам сел — и вдребезги, оба насмерть. Ребята кто чем мог скинулись, замполит матпомощь пятьдесят рублей выписал… Даже на похороны не хватило. Хрена с два! Я своих не предам, я просто добираю по справедливости то, что мне государство недоплачивает — за эту же самую форму.

— Бывай здоров. — Виноградов подошел к массивной окованной двери и нажал на кнопку звонка…

Попарились славно. За исключением Алика, гостя в бане явно не частого и потому с оханьем и визгом стремившегося поскорее выскочить из парилки к столу, ломившемуся от фантастически вкусной снеди, пестрых банок и пары причудливой формы бутылок; остальные трое толк в паре и ледяной воде понимали, отдыхали основательно и не торопясь. С любовью размачивали веники, смачно кряхтели на верхних полках, махом обрушивались в бассейн… И разговор шел сугубо банный, мужской. Не будь демонстративной охраны у входа…

Одного из хозяев Виноградов немного знал. В восьмилетием возрасте, в числе десятков других еврейских мальчиков, Миша Манус был отдан в секцию самбо — времена в стране были неспокойные, община нуждалась в защитниках. Прошли годы, многие из них стали чемпионами Союза, мастерами спорта… Кто-то ушел в рэкет, возродив традицию Бени Крика и поражая видавший виды преступный мир беспредельной храбростью, жестокостью и точным просчетом каждой акции, кто-то заработал славу и «звезды» в Афганистане и в Закавказье. Многие уехали на землю предков — подготовка позволяла открыть частную школу самообороны или, к примеру, проявить себя в рядах спецназа. Заслуженный мастер спорта Михаил Манус выбрал свой путь. Человек со стальным, идеальных форм телом, фанатик самбо, хулиган и весельчак, он собственными руками переоборудовал загаженную котельную в уютный, небогатый, но удивительно функциональный оздоровительный комплекс, потихоньку «отбил» долги, встал на ноги — и теперь лишь изредка наведывался в какой-нибудь центровой кабак, чтобы слегка сбить спесь с охамевшего воротчика или подгулявшей компании, неуважительно отозвавшейся о его ярко выраженной семитской внешности. Серьезные же люди Мануса уважали за справедливость, честность и выдающиеся бойцовские качества, используя его в критических ситуациях в качестве незаинтересованного арбитра.

Второй — полноватый мужчина лет пятидесяти, густо поросший черным волосом практически по всему телу, за исключением, пожалуй, прогрессирующей лысины на темени, — представился Ильей Михайловичем. Третьим был жилистый, с волевой нижней челюстью блондин — Виноградов обратил внимание на характерный пулевой шрам на его предплечье и трехцветную татуировку над левым соском — оскалившийся, готовый к прыжку леопард.

— Владимир Александрович, дорогуша, — Илья Михайлович говорил, барственно грассируя и несколько нарочито растягивая гласные, — вы как предпочитаете — прямо сейчас к делу или немножко еще погреться?

Этим вопросом, оборвав на полуслове очередную байку Фридмана — Алик даже поперхнулся от такой внезапной бестактности, — он круто, по-хозяйски изменил атмосферу вечера, высветил реальный расклад. В общем, распределение ролей для Виноградова особой тайной не являлось — старого приятеля, вероятно даже не посвящая в детали, использовали в качестве наживки. Манус являлся для обеих сторон гарантом безопасности и серьезности намерений. Илья Михайлович, очевидно, был тут за главного, а вот блондин с кровожадной киской на груди… Для телохранителя — староват, такому впору открывать собственную школу каратэ или рукопашного боя. И не торгаш — нет в глазах суетливых живчиков, непременных спутников любого «делового» (слава Богу, на спекулянтов, магазинных жуликов и прочую шушеру Виноградов в свое время насмотрелся). Нехорошие, кстати, глаза. Прохладные.

— Как скажете… Вы хозяин. — Владимир Александрович, придерживая спадающую с плеча простыню, взял со стола банку «Туборга».

— Тогда мы сейчас — еще заходик, а всеми уважаемый и любимый Алик пока соберется, оденется… Миша, вы его проводите?

— Разумеется. Только я тогда уже не вернусь. — Манус встал, перекатывая под смуглой кожей бугры не знакомых с анаболиками мускулов. — Жена ждет.

— Миш, а она от твоего здоровья на стенку еще не лезет? — Фридман, поначалу виновато следивший за реакцией Виноградова, а теперь понявший, что такой поворот приятеля устраивает или, по меньшей мере, не пугает, вновь взял привычный фамильярный тон.

— Нет, Алик. Я женат уже пятый год. — Манус говорил серьезно, как если бы отчитывался на тренерском совете о ходе выполнения предолимпийского графика. — Со свадьбы взял за правило — секс каждый вечер. Поначалу было трудно, но потом втянулся… Пойдем-ка, брат.

— Мы тут все выключим и закроем, Миша! — крикнул вдогонку Илья Михайлович. — Или как?

— Не надо только ничего трогать. — Дверь, за которой только что скрылись Манус и Фридман, внезапно вновь открылась, и в щель просунулась озабоченная физиономия спортсмена. — В двенадцать придет бабуська, все уберет, помоет, обесточит. Будете уходить — просто защелку хлопните посильней.

— Добро! — Это короткое слово выбросил, как выплюнул, до того почти все время молчавший блондин. В голосе его явственно звякнули командирские решительные нотки… сдобренные изрядной долей нетерпеливой раздражительности. Дверь закрылась.

— Баня — потом. Времени мало. Илья, переходите прямо к делу.

Илья Михайлович нервно дернулся, подобрал животик. Виноградову даже показалось, что сейчас он вскочит, вытянет руки по швам и гаркнет: «Есть!» На какое-то мгновение, представив себе эту сцену, Владимир Александрович развеселился, но…

— Дорогуша, убийство нашего общего знакомого Контровского заказал и оплатил Виктор Викторович Сухарев.

Виноградов не обольщался насчет приятного и легкомысленного начала вечера, но чтобы так…

Он даже не попытался скрыть свою ошарашенность.

— Однако! Заявочка серьезная.

— За базар, как говорят блатные, отвечаем. Но прежде чем продолжить — стоит ведь, да? — хотелось бы заручиться некоторыми гарантиями.

— Ну?

— Всего-навсего — ваше честное слово, что сведения, которые получите, не используете в ущерб тем, кто их сообщил.

— Со скрипом, но — приемлемо.

— Кроме того, получив доказательства виновности упомянутого лица и удовлетворив вполне понятное чувство справедливой мести, вы прекращаете дальнейшее копание в этой истории.

— Заинтриговали… Ладно, согласен. Но ведь если клиент попадет ко мне — не боитесь, что многих за собой потащит? Специально я ему рот затыкать не буду, тем более — начальство.

— Наши проблемы, — вмешался в разговор блондин, демонстративно взял с серванта массивные золотые часы и начал пристегивать ремешок. — Времени в обрез.

— Да-да, — засуетился Илья Михайлович. — Видите ли, Владимир Александрович, я представляю в Союзе фирму «Эриксон-балтик». Мы импортируем из Скандинавии игровые автоматы… У вас на Морском вокзале, кстати, тоже стоят наши…

Виноградов мгновенно вспомнил влажно-теплые ксерокопии арендных договоров, грузовые документы — инофирма гнала паромами через морские ворота страны десятки контейнеров с компьютерными играми и «однорукими бандитами», с детства приобщая нас, сирых, к достижениям западной цивилизации. За бешеные деньги и еще более фантастические взятки жадная стая кооператоров-прилипал растаскивала контейнеры по городам и весям от Мурманска до Свердловска и Еревана. Пузатые дяди в пропитках, сопливые школяры — и у тех и у других карманы опустошались пусть даже не мгновенно, но неотвратимо. Пароходство, как постоянный деловой партнер, получало зал игровых автоматов практически бесплатно, пополняя за счет чужих пороков и страстей небогатый фонд своего социального развития. Виноградов вспомнил также инициалы и фамилию под документами фирмы.

— Вы — Домантович?

— Правильно.

— А вы? — Виноградов повернулся к третьему собеседнику. — Вероятно — Эриксон?

— Разумеется нет. Я Виктор Судниекс, гражданин Швеции. Если это для вас уж так важно… Я руковожу отделом безопасности шведско-советского филиала фирмы.

— А это правда, что у нас пишут, — игорный бизнес на Западе контролируется мафией? Ну там — казино, притоны…

— Простите, Владимир Александрович, вы дурака изображаете, чтобы время выиграть? Или еще почему-нибудь?

— Простите. Все, больше не буду.

— Продолжайте, Илья.

— Так вот, Константин Георгиевич Контровский работал в нашей фирме, даже точнее — в «аппарате» господина Судниекса. Некоторое время назад у нас возникли… скажем так — определенные недоразумения со «Спорттуром».

— «Спорттур» — это Тамарин?

— Владимир Александрович, не секрет ведь, что за «деревянные» рубли сейчас приличную охрану не нанять. А Тамарин — это гарантия нормального бизнеса, это — имя. Поэтому и родился «Спорт-тур» — вроде как дочернее предприятие с определенным процентом прибыли от общего оборота. Ребята обеспечивали порядок, Сухарев придавал всему этому респектабельность — и в сами операции с игровыми автоматами «Спорттур» не встревал. Но в январе ко мне неожиданно обратился Сухарев с просьбой… Собственно, он сказал, что это личная просьба Тамарина — пропустить через него два-три контейнера с «однорукими», не по бумагам, а живьем.

— С чего это вдруг?

— Вроде как в Закавказье у них шикарный сбыт высветился… Да нет, в общем понятно — Тамарину же даже на зону сообщают, какая это «сладкая» тема, а он человек с размахом — решил, как мы подумали, самостоятельно нажиться, минуя нас.

— С бандитами — с ними всегда так. Того и гляди — прирежут дойную коровку.

— Неуместная ирония. Тем не менее — вы правы. Короче, мы решили не ссориться, выделить прямо с теплохода, чтобы он через вашу таможню на Морском вокзале получил. Я специально посмотрел — в фуры загрузили и транзитом — на юг. И все бы ничего…

— Неделю назад к нам в Стокгольме обратился только что прибывший эмигрант из бывших кавказских боевиков. — Судниекс в течение разговора успел надеть белье и теперь застегивал пуговки белоснежной сорочки. — Он нес какую-то ахинею — благодарил за помощь в борьбе, просил еще… В конце концов выяснилось: в контейнерах, пришедших по документам в адрес сухаревского «Спорттура» и отправленных им в Закавказье, помимо наших игровых автоматов было упаковано оружие.

— Что, простите?

— Оружие. Пистолеты в основном и припас к ним. Систему и модель назвать?

— Догадываюсь. — Перед глазами Виноградова промелькнуло: сквер, скамейка, справка КГБ.

— Тем лучше. Технически это было несложно: контейнеры под пломбой, досматривают их таможенники без особого пристрастия — репутация фирмы прекрасная, никогда — ничего. А что там внутри каждого агрегата — рентгеном не просветишь, собачка не унюхает.

— Да-а, дела.

— Мы удивились, — вмешался Илья Михайлович. — И возмутились конечно. Тамарин никогда в политику не лез и поперек дороги государству не вставал. Нам это тем более ни к чему, мы торговцы мирные и честные… Словом, вычислили одного бывшего тамаринского — Контровский сам, дурак, его в свое время пригрел, с жильем помог, вид на жительство организовал, работу… А тот, собственно, и не скрывал: да, зарядил контейнеры, валюта — тамаринская, через Сухарева…

— Каким же образом?

— Мы проверили — Сухарев действительно, когда с круизом в Стокгольм приезжал, с бывшим тамаринцем встречался. Да парня того винить нечего — он думал, что уж мы-то точно в курсе, а что не уточнил у Квадратного или у шефа — так излишняя болтовня в нашем деле…

— Понятно. И на разборку прислали Квадратного?

— Да. Константин Георгиевич должен был, никого не посвящая, через всеми уважаемого Мишу встретиться с Домантовичем. Предлог был — Манус с Контровским давние приятели, Квадратный ему вез приглашение, по гостевой…

— Так, допустим, поставили бы в известность Илью Михайловича, он что — так свободно может на Тамарина выйти? Или как?

— Это наши проблемы, дорогуша. Уже сегодня была бы организована разборка по нашей «предъяве». Владимир Александрович, с тех пор как человечество изобрело денежные знаки…

— Илья, еще короче!

— Ладно. Чего тут врать — мы с Тамариным сегодня виделись, свидание вполне официальное, можете проверить. Что получается… Сухарев, без ведома Тамарина, связался с боевиками, взял валюту на оружие… Не знаю уж зачем, чего не хватало? Тянул, волынил — а там ребята дикие, серьезные. Прижали его. Сухарев без ведома Тамарина, но, пользуясь его именем и авторитетом, переправляет всю эту ерунду в Союз, в горы, как — это вы уже слышали. Сами понимаете, за такое надо отвечать. Он же дурак, понял, зачем Контровский приехал, во всяком случае — догадался. Ну и решил — одним ударом кучу зайцев. Дернулся сначала к горцам — если бы они согласились завалить Квадратного, Сухарев их потом бы подставил, спровоцировал бы большую резню между тамаринцами и черными. Но Султан отказался — не знаю уж почему. Тогда Сухарев совсем запаниковал, испугался, что Контровский или шеф узнают, с чем он к горцам ходил. Контровского руками Перегоненко убрал, успел — даже ствол ему свой, личный, из контрабандной партии не пожалел, а Тамарину «цинк» на зону пустил, что, дескать, это Султана и его джигитов работа, они хотят под себя игорный бизнес взять. Мол, Домантович говорит — если тамаринцы нас защитить не в силах — зачем они нужны, уж лучше с горцами дело иметь. Сволочь! И Султану передал, мол, раз мою, то есть Тамарина, просьбу не выполнил — будешь наказан. И в тот же день — двух джигитов убивают.

— Естественно, Тамарину же надо доказывать, что он еще чего-то стоит, что свою добычу защитить может.

— Именно. Одно к одному… еще Володин…

— Знаю, я там был. Чуть позже… Значит, столкнул он вас все-таки лбами?

— Попытался, Владимир Александрович. Попытался. — Судниекс, полностью одетый, причесанный, с кожаным кейсом в руке, уже подпирал мощным плечом дверной косяк. — Неужели вы думаете, что из-за одного подонка сможет разрушиться такой серьезный, годами создававшийся бизнес? Полезный, кстати, и для вашей страны.

— Да, я знаю — налоги, валютные отчисления, благотворительность…

— И вашей организации перепадает — в каждом зале игровых автоматов милиционеры по договору дежурят, за красивые глаза денежки имеют между прочим. Вроде пугала, только подороже. А прокуроры? А шишки министерские? К ним со взяткой — ни-ни! Принципиально. Так мы их — консультантами, экспертами… Кое-кому — загранпоездочку.

— Ну и на хрена ж вы мне все это объясняете? Я что, дурнее других, сам, что ли, без глаз?

— Упаси Господи, Владимир Александрович, дорогуша! Помяните мое слово — быть вам генералом. С вашим умом, храбростью, порядочностью…

— Прекратите, Илья Михайлович.

— …воспитанием! Хотите — сделаем министром внутренних дел? Со временем, конечно.

— Мне уйти?

— Да это я так. Простите старика. Надеюсь, вы поняли — дальнейшее копание в этой грязной истории не нужно никому. Ни вашим, ни нашим. Мы похороним своих мертвых, ваше руководство похоронит дело… Родина только выиграет. А вы… Султан договорился с Тамариным, так неужели мы друг друга не поймем?

— Теперь что, горцы с тамаринцами…

— У них свои разборки. Кстати, Султан нашел и выпотрошил напарника Перегоненко, того, что за рулем сидел… Покойника вчера в вечерних новостях показывали. Ужас, что с человеком сделали.

— Любопытно…

— Эх, Владимир Александрович! Да если подружимся, мы столько интересного расскажем — только реализуй и в кассе расписывайся. Ваша разведка милицейская от зависти собственными «хвостами» подавится.

— Так. Я пошел. — Судниекс шагнул к Виноградову и протянул ему крабовидную, с набитыми фалангами пальцев руку. — Было очень интересно и приятно. Ни пугать, ни покупать вас никто не будет, решение примете сами. Копать дальше? Зачем? Профессиональное любопытство удовлетворено — вы единственный, кто знает правду… И не ваша вина, что она никому не нужна. Уважения в городе, как я понял, к капитану Виноградову не только не убавилось, но наоборот… Что же касается желания отомстить — да, чувство достойное и понятное, но ясно — нас он обидел не меньше. Это наша добыча, наше право. Ведь при расчете по нашим законам вы присутствовать отказались?

— А что, уже был расчет?

Швед кивнул Домантовичу, тот проворно встал, нажал на клавишу стереосистемы.

…Тяжелое, хриплое дыхание — очевидно, микрофон был расположен слишком близко к источнику звука. Несколько глухих шагов. Взвизгнуло что-то механическое, и дикий, животный вопль рванулся из динамиков: «Нет! Не-ет! Не-е-е… А-ах!» Короткий клекот. Пауза… Неожиданно, прямо с середины — старенькая тема «Квин».

— Я понимаю, различить трудно, но это — Сухарев. — Илье Михайловичу было явно не по себе, бисеринки пота осыпали черную поросль. Дрожащий палец оставил на клавише выключателя влажный полумесяц.

— Верю. Кто его?

— Я. — Судниекс смотрел холодно и спокойно.

— А если мне сейчас…

— Через пятьдесят минут мой самолет. Кроме того — труп. Вы его найдете, но… дня через три. Не советую ездить — зрелище отвратительное. И с чем вы отсюда к начальству побежите? — Взгляды присутствующих скрестились на индикаторах магнитофона — они мигали в режиме обратного стирания записи.

— Два вопроса напоследок… Зачем вообще — запись? Ведь это — копия, так? Концовка? И второе, личное. Откуда такая киса цветная?!

— Вы про татуировку? Вооруженные силы ЮАР. Два года — по контракту. Кореец один сработал, всему взводу. А насчет кассеты… Отчитываться-то как-то надо, у нас своя бюрократия. Ну, счастливо оставаться!

На следующий день по графику Виноградов заступил на дежурство с трех часов. Планировал с утра поездить по магазинам, жена просила отоварить талоны… Не получилось — до обеда просидел в Управлении, возился с бумагами, оформляясь на стажировку к немцам. Спасибо, Телков помог — себе выбивал подписи, и Виноградову заодно.

На Морском вокзале вежливо и снисходительно кивнул в ответ на умильную улыбку прогалопировавшего мимо Домантовича — в зале игровых автоматов проходила еженедельная инкассация. Прошел к себе, снял плащ.

Бумаги… бумаги… бумаги… За окном быстро стемнело. Открылся ресторан. Поднявшись в сопровождении дежурного сержанта наверх и окунувшись в специфические запахи пота, посредственной еды и плохой водки, Виноградов привычно выделил в хаотическом мелькании посетителей милую группку валютных проституток. Среди них, заняв традиционное володинское кресло, так же скромно и незаметно сидел Строганов… Каждый жует свой банан.

1991 год.

Мышеловка за мышью не бегает[1]

Меня окружали милые, симпатичные люди, медленно сжимая кольцо.

А. Кнышев

Колючий осенний дождь яростно бился о щербатый асфальт перрона. Немногочисленные пассажиры, высыпавшиеся из электрички, стремились побыстрее укрыться под стеклянными куполами вокзала.

Добежав вместе со всеми до пригородных касс, молодой мужчина лет тридцати сначала замедлил шаг, затем в нерешительности остановился. Сунул руку в карман и, достав горсть мелочи, выбрал нужные монеты. Мимо неторопливо и уверенно прошествовал милицейский патруль.

Мужчина едва заметно подобрался, но в снующей толпе мучеников-садоводов, пригородных работяг и прочего вокзального люда его потертая брезентовая куртка, грязноватые штаны, сапоги и полупустой рюкзак были вполне уместными и не могли привлечь внимания стражей порядка. Жесткое, хорошо выбритое лицо, аккуратная стрижка — один из тысяч и тысяч…

У телефонной будки пришлось подождать. Набирая наконец — по памяти — номер, мужчина на всякий случай встал так, чтобы прикрыть от постороннего взгляда диск. После второго гудка трубку сняли:

— Слушаю.

— Я приехал.

— В курсе… Тебя обеспечивают.

— Да? Здорово. Я не заметил… Собственно, поэтому и звоню.

— Не волнуйся. Все по плану. — На другом конце провода, рядом с телефонной трубкой, запищал тональный вызов радиостанции. Мужчина усмехнулся — видимо, собеседнику докладывали о том, что «объект», то есть он сам, звонит по телефону неустановленному абоненту. — До завтра.

— Пока.

Между телефонной будкой и входом в метро, прямо на заплеванном мраморе ступенек, понуро сидела старая нищенка — грязная, трясущаяся… и какая-то прогорклая. На ходу, неожиданно даже для самого себя, мужчина бросил в стоящую перед ней жестяную миску неиспользованные монетки — и исчез в потоке спешащих по своим делам горожан.

1

Если где-то нет кого-то,

Значит, где-то кто-то есть…

Только кто он — этот кто-то?

И куда он мог залезть?

Из стихов для детей

Закончив телефонный разговор, капитан милиции Виноградов ответил группе наружного наблюдения, которая «вела» его собеседника. Затем вновь поднял трубку и нажал несколько кнопок:

— Товарищ полковник? Это…

— Я узнал вас, Владимир Александрович. Началось?

— Да.

— Вот что. Сейчас — шестнадцать двадцать. В девятнадцать ноль-ноль прошу быть на квартире. У меня.

— Есть. Если, конечно, мое начальство…

— Вы же опер, придумайте что-нибудь. До встречи.

…По адресу Виноградов подошел за четыре минуты до назначенного времени. Дождь почти прекратился, но мерзкая морось действовала на нервы ничуть не меньше, и выходить из трамвая не хотелось — однако Виноградов пересилил себя и очутился на улице за две остановки до нужного дома. Привычно соблюдая все предписанные правилами конспирации ритуалы, он убедился, во-первых, в отсутствии «хвоста» за собой, а во-вторых — в отсутствии постороннего наблюдения за квартирой. Кроме того, на всякий случай удостоверился, что инициатор встречи на месте — видавшая виды «шестерка» с частными номерами неприметно стояла во дворе на противоположной стороне магистрали.

Дверь Виноградову открыл сам хозяин квартиры — шеф оперативно-розыскного бюро Главка полковник Иванов.

— Добрый вечер.

— Раздевайся, проходи. — Они обменялись рукопожатиями, и Иванов вполголоса добавил: — Мы не одни.

…Виноградов сразу же узнал третьего участника встречи — недавно вступившего в должность начальника ГУВД. Сухощавый, подтянутый, с тронутыми элегантной сединой висками, он одинаково хорошо смотрелся и в генеральском мундире, и в простецком джемпере, традиционно надеваемом для встречи с депутатами и корреспондентами. Любимец прессы и демократических активистов, главный «полицмейстер» города до назначения на этот пост оттянул лямку рабочего следователя и в таинствах оперативной работы разбирался умеренно, но… Многое прощалось ему подчиненными за безусловную принципиальность и мужество, проявленные в дни августовского путча. Кроме того, он подобрал себе грамотных начальников служб и не лез по мелочам в вопросы их компетенции.

— Владимир Александрович. Прошу любить и жаловать, — представил Виноградова полковник.

— Очень приятно. — Генерал, не назвавшись, протянул руку и мягко опустился в кресло. — Присаживайтесь…

— С общего позволения — не будем терять времени. — Иванов кончил разливать кофе. — Владимир Александрович, начальник Главка изучил материалы по операции «Крот», и, в принципе, у него никаких возражений нет, но…

— Операция санкционирована еще вашим предшественником. — Виноградов бросил настороженный взгляд на генерала.

— Не волнуйтесь. Я прекрасно понимаю, что за эти восемь месяцев истрачено столько сил и средств… Но уж если я поставил свою подпись в этом — как правильно? — листке учета ознакомленных?..

— Да. — Иванов поставил чашку. — Владимир Александрович, с самого начала мы условились, что допуск к операции имеют три человека — вы, я, начальник Главка. — Плюс — в минимально необходимой степени — ваш шеф, начальник морского отдела.

— Вот я, кстати, не понял, почему для него сделано исключение?

— Товарищ генерал, избежать этого было нереально — по чисто организационным причинам. Он все-таки начальник Виноградова.

— Ладно, вам виднее. Итак, насколько я понял, первый этап… мероприятия закончен?

— Можно сказать, что сегодня начался второй этап. — Виноградов посмотрел на часы и решил взять инициативу в свои руки. — Я, если не возражаете, обобщу вкратце?

— Давайте.

— Немногим менее года назад ко мне, как к начальнику милиции Морского вокзала, начала из различных источников поступать оперативная информация об усилении интереса преступных структур города к перевозкам на пассажирских паромах и круизных судах Пароходства. Причем это была какая-то целенаправленная активность — практически на всех уровнях, от низовых звеньев рэкета до банков и фирм с привлечением иностранного капитала. С ключевых постов в Пассажирском управлении исчезли почти все старые кадры — кого повысили, кого съели, на их место пришли какие-то… В общем — непонятное творилось. Половина гостиницы — в аренде под различными офисами, а там такие рожи есть! Если кто и не сидел в свое время — так это редкий случай, оплошность покойного ОБХСС. Ну а когда бандиты, которые у меня паслись, с проституток и фарцовщиков долю малую получая, организовались в товарищество с ограниченной ответственностью «Покровитель» при Морском вокзале… я вдруг удивленно обнаружил, что ситуацию больше не контролирую.

— Не понял.

— Очень просто. Имея с десяток надежных источников информации и в криминогенной среде, и в официальных структурах обслуживаемого объекта, я знал все — или почти все, что происходит, скажем, в бане у «моих» рэкетиров или на конфиденциальном совещании у главного бухгалтера. И мог, в известной степени, влиять на происходящее. Но к концу прошлого года оказалось, что все, кто со мной сотрудничал… Из числа работников Пароходства — этот на пенсии, тот в загранкомандировке. Все по закону, не придерешься. Еще хуже с источниками в бандитской среде. Одна девочка так вообще просто исчезла. С концами.

— И вы решили..?

— Да нет, тогда мы еще ничего не решили. Вполне могло быть случайное стечение обстоятельств, но и вероятность предательства…

— Как говорится: «Береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет», — вставил Иванов.

— Вот именно. Поэтому я доложил свои соображения начальнику морского отдела, мы вышли на ОРБ — и дальше уже работаем вдвоем с товарищем полковником.

— Значит, ваш шеф…

— Начальник знает только о том, что существует проблема, которую мы пытаемся решить. Об операции «Крот» и ее деталях ему ничего не известно, он помогает мне втемную. Кстати, так построить работу предложил он сам — интересы дела сильнее амбиций.

— Это достойно.

— Это профессионально, товарищ генерал.

— Владимир Александрович, еще кофе? — Иванов сделал предлагающий жест рукой и повернулся к начальнику Главка. — Когда к нам обратились «моряки», кое-какой информацией мы уже располагали. Знали, что длительное время высшие эшелоны межрегиональной преступности страны принимают меры к организации надежного, постоянно действующего канала для транспортировки через границу в обоих направлениях наркотиков, валюты, антиквариата, оружия… ну и тому подобного. Наши и, видимо, их аналитики отмечают, что в условиях форсированной интеграции отечественной преступности в «мировое сообщество», существующие нелегальные и полулегальные бреши в таможенном, пограничном и гебешном контроле уже не в состоянии обеспечить необходимый объем и интенсивность теневого товаропотока. Связи на уровне частных контактов с отдельными сотрудниками спецслужб, как правило, малонадежны и непродолжительны.

— Да, я читал ваш обзор.

— Так вот. Имеются определенные основания полагать, что они приняли кардинальное решение — взять под контроль полностью, комплексно, один из приграничных транспортных узлов…

— Что, на корню всех скупить? С потрохами?

— Ну это, пожалуй, нереально. Да и не обязательно. Мы с Виноградовым тут помудрили немного с компьютером применительно к Морскому вокзалу, в деле есть распечатка… Получается, что для надежной — с вероятностью срыва, близкой к нулю, — переправки из страны стокилограммового ящика запрещенного груза необходимо задействовать всего семь человек. В их числе включены и работники Пассажирского управления, и таможенники, и работники других служб. Чуть больше людей должно быть привлечено к обеспечению ввоза аналогичного груза — там есть нюансы.

— А характер груза имеет значение?

— Только в случае с наркотиками — надо учитывать еще и временное блокирование таможенных собачек. Но наиболее сложная задача — нелегальный переход границы находящимся в розыске лицом по поддельным документам.

— Это тоже возможно?

— Вполне.

— И все-таки… Я вот смотрел на ваши распечатки… А разве не проще преступникам прямо — купить или еще как-нибудь вербануть, скажем, начальника Управления, начальника таможни и командира пограничников? Они же своих подчиненных контролируют…

— Но товарищ генерал! — вскинулся было Виноградов, однако, перехватив взывающий к снисхождению взгляд Иванова, сбавил тон. — Как вы себе это представляете? Ну раз он даст, к примеру, команду пропустить ящик без досмотра… Ну два. Ну три. А на четвертый раз трепанутся где-нибудь по пьяни об этом его подчиненные или сразу стукнут куда следует. Да мало ли чего! Вдруг просто заболеет — что же тогда, закрывать лавочку?

— Все, сдаюсь! Убедили. — Начальник Главка поднял руку, но Виноградова уже сложно было остановить.

— Да вам любой разведчик скажет: уборщица в министерстве или стрелочник с полустанка в агентурном плане не менее ценны, чем какой-нибудь «папашка» с высшей формой допуска! Их же хрен вычислишь, да и заменить легче…

— Ладно, я же сказал — убедили. — Генерал повернулся к Иванову. — Но почему вы решили, что для своих целей они избрали именно Морской вокзал?

— Во-первых, мы не исключали и другие варианты — работа по тем направлениям тоже ведется. Во-вторых…

— Товарищ генерал, вы, вообще, дело читали? — Виноградов чувствовал, что сбивается на недопустимый тон, но терпение его было уже на исходе.

— …во-вторых, совокупность данных наружного наблюдения, использования специальных технических средств, сообщения ряда источников позволяют в качестве приоритетного направления работы выделить именно эту сферу морских пассажирских перевозок, оперативно обслуживаемую подразделением капитана Виноградова. — Начальник ОРБ сделал вид, что не заметил бестактности молодого коллеги. — Мы пришли к этому выводу в феврале, тогда же ваш, товарищ генерал, предшественник санкционировал план мероприятий по «Кроту».

2

Рэкет — любая деятельность, легальная или нелегальная, где главным рычагом является страх.

Майкл Коллинз

На долю секунды опережая протянутую руку, отсвечивающие хромом и дымчатым стеклом створки двери тихо и плавно разошлись в стороны.

«Отвык, отвык… — с грустью подумал мужчина. — Совсем дикий стал».

Прежде чем шагнуть в уютное тепло залитого электрическим светом холла, он непроизвольно оглянулся: вдали, на противоположном конце заляпанной грязными лужами площади, одиноко разворачивался в сторону метро полупустой троллейбус.

— Вы, простите… — симпатичная, чуть полноватая блондинка лет сорока с пластиковым значком «Сервис-бюро» близоруко сощурила усталые глаза, — Игорь? Господи — вы?

— Я, Елена Викторовна. Я. — Мужчина облокотился было о стойку, но почти сразу же откачнулся назад, застеснявшись мокрого брезента куртки. — Вот — вернулся…

— Неужели уже… Как время-то летит!

— Для кого как, Елена Викторовна.

— Ох, простите…

— Да пустое. Вы-то что? Все в порядке?

— Знаете! — Елена Викторовна стремилась загладить допущенную, по ее мнению, бестактность. — Пойдемте чай пить. К нам. Сейчас из девочек никого нет — спокойно и поговорим.

Она закрыла потрепанный, старорежимный гроссбух, заперла его в один из многочисленных ящиков. Из другого ящика возникла и была воздвигнута над стойкой картонная таблица. «Извините, пауза пятнадцать минут» — вежливо информировался посетитель на русском и английском языках.

Поднимаясь по широкой, благородных пропорций лестнице, Игорь Чистяков — в прошлом чемпион республики и необремененный служебными заботами работник Пассажирского управления, или, попросту говоря, «откинувшийся», — поймал на себе тяжелый, внимательный взгляд. Плотно опершись на мраморное ограждение уродливыми из-за набитых суставов руками, идущих внизу хмуро рассматривал здоровенный милицейский сержант. Чистяков обратил внимание на его щетинистую челюсть и ломаные уши, а уже затем — на непривычную, виденную только по телевизору форму.

— ОМОН?

— Нет, Игорь. — Елена Викторовна демонстративно взяла Чистякова под руку. — Вы же помните Виноградова… Ну вот — одел своих милиционеров какими-то путями в омоновскую форму, заставил Пароходство закупить в Германии рации…

— О-го! — не удержался он от восклицания.

Елена Викторовна удивленно подняла брови, не понимая, почему проблемы материально-технического обеспечения милиции так глубоко тронули ее спутника, но, проследив за взглядом Чистякова, улыбнулась:

— Да-да, видите — и до нас донесся ветер перемен.

Медный образ Вождя, насаженный на уродливый штырь и долгое время венчавший собой декоративное убранство холла, исчез. Его сменил старинный герб города, скрещенные якоря которого на Морском вокзале были несравненно уместнее.

— Недурно!

— Ах, Игорь, милый! В этом ли суть…

…Дата и время появления Чистякова на Морском вокзале были избраны людьми, готовившими операцию «Крот», неслучайно.

Изменили график работы Елены Викторовны Рахметовой — женщины одинокой и жалостливой, любившей посплетничать и когда-то немного влюбленной в двухметрового красавца — инструктора по физкультуре Управления… Организовали «окно» в приходах судов — при больших массах иностранных пассажиров всегда повышается активность оперативных работников и постовых милиционеров, кроме того, на сотрудниц «Сервис-бюро» обрушивается поток неотложных и непредсказуемых забот…

Главная заповедь профессионала: случайность — всего лишь непознанная закономерность.

— Спасибо, Елена Викторовна, голубушка! — Под хороший разговор Игорь Чистяков допивал уже третью чашку бурого, замутненного малиновым вареньем чая. — Пойду я.

— Куда же вы пойдете, Игорь? — Рахметьевой так не хотелось отпускать усталого, много пережившего, но такого чуткого и внимательного мужчину. Тот, давнишний — он был слишком удачлив и избалован судьбой и женщинами, чтобы снизойти до какой-то разведенки, но теперь… Два года заключения явно пошли ему на пользу — хотя, конечно, нехорошо так говорить, но… — Ведь у вас здесь никого?

— Ничего, не беспокойтесь. Не пропаду.

— Так! — Елена Викторовна была решительна и серьезна. Она искренне — или почти искренне — считала, что руководствуется лишь принципами милосердия и товарищеской взаимовыручки. — Вот ключи — у меня двухкомнатная квартира, там помоетесь с дороги, отдохнете…

— Мне неудобно… — Чистякову стоило труда не рассмеяться. Слишком идеально все соответствовало десятки раз обкатанному с Виноградовым сценарию — вплоть до реплик.

— Чепуха! Поезжайте прямо сейчас — я освобожусь к восьми… Мама до конца месяца в санатории, а Алеша уже полгода служит — карточку прислал, там увидите — на серванте.

— Пожалуй… — В голосе его не было уверенности, но массивная связка ключей сама собой легла в подставленную ладонь.

— Этот черный, пластмассовый — от парадной. Записывайте адрес…

На следующее утро Чистяков проснулся в одиночестве — Елена Викторовна к девяти уехала на железнодорожный вокзал встречать польскую группу, следующую транзитом в Швецию.

Мутноватая пелена, обволакивающая отвыкший от алкоголя мозг, посасывающая пустота внизу живота — отвык, отвык… Тренированные мышцы сначала нехотя, но затем со все большим наслаждением втягивались в привычный круговорот разминочного комплекса.

После короткого контрастного душа Чистяков прошел на кухню. На плите уже шкворчала глазунья, заглушая уютное всхлипывание электрокофеварки. На разделочном столике громоздилась живописная мешанина из банок, коробок, пакетов — немыслимо аппетитные картинки, блеск фольги, непривычные силуэты бутылок… Вчера, выложив почти до копейки имевшуюся у него наличность, Чистяков скупил в кооперативных ларьках у метро целый рюкзак импортной снеди. Приятно пораженная хозяйка, вернувшись с работы, слегка пожурила его за расточительность и гусарство — розы, шампанское, еще вот продукты, — хотела после ужина разобрать их, но как-то так — не до этого оказалось. Не до этого…

Позавтракав, Чистяков аккуратно сложил грязную посуду в раковину. Мыть не стал — было приятно сознавать, что есть кто-то, кто с радостью сделает это за и для него.

В кухне тоже был телефон, но Чистяков вернулся в спальню, с размаху обрушился на незастеленную кровать, вытянув поверх одеяла босые ноги, — и только после этого снял трубку стоявшего рядом аппарата.

— Слушаю.

— Ну привет! Узнаешь?

— Узнаю? Говорить не можешь?

— Почему? Могу…

— Так какого же…

— Да брось ты, Виноградов! Все эти пароли-хреноли…

— Что — мыла объелся? Расслабился?

Почувствовав в голосе собеседника ненаигранное раздражение и озабоченность, Чистяков сменил тон:

— Ладно. Извини. Никого ж нет.

— Никого нет… — Уловив интонацию, Виноградов что-то примирительно буркнул. — Ну как?

— Докладываю! Первый этап внедрения проходит успешно. — Чистяков скосил глаза на краешек скомканной ночной рубашки, торчащей из-под подушки, и не удержался: — Так, прямо, внедрился — дальше некуда. До упора.

— Поздравляю. — Собрат по полу на мгновение вытеснил в Виноградове оперативника: «Береги себя, Сеня!»

— Рад стараться, вашбродь! Кого еще прикажете..?

— Пока хватит… По сегодняшнему вечеру вопросы есть?

— Да нет вроде. Сколько уж раз обсасывали.

— На и ладушки. Желаю удачи. Если что — сам знаешь.

— Да не трясись ты… Все будет о’кей, Володя. До связи.

Секретно

Принял: Виноградов

Место. Дата.

№ 386

«Выполняя ранее данное задание по выявлению фактов взяточничества среди должностных лиц Морского вокзала, после распития спиртных напитков в компании Строганова, Шейна и других членов их преступной группы я попросила оказать мне содействие в поселении в гостинице. Со Строгановым было обусловлено, что он „сделает мне номер“, а я буду отдавать ему половину валюты, полученной в качестве вознаграждения от иностранных граждан за вступление с ними в половую связь.

Находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, Строганов и Шейн сильно кричали, что „у них все схвачено“ и „нет вопросов“ поселить меня в гостинице „через любую бабу из обслуги“. Мы все спустились из ресторана в помещение „Сервис-бюро“, Шейн подошел к работавшей там женщине — при необходимости я могу ее опознать, — и Шейн выложил на стойку советские деньги крупными купюрами, указал на меня и сказал, что надо поселить меня на этаж к интуристам. Получив отказ, Шейн начал словесно оскорблять работницу „Сервис-бюро“ и угрожать ей. Из подсобного помещения выбежал неизвестный мне мужчина — я его внешность почти не запомнила, полагаю, что он является знакомым женщины, — и начал избивать Шейна. Драка прекратилась после вмешательства Строганова, который знает этого мужчину, по-видимому, довольно близко.

Дальнейшие мероприятия по выявлению взяточников в сфере обслуживания иностранцев будут мною продолжены в соответствии с разъясненным планом.

Альбина».

Резолюция начальника отделения БХСС:

«От случайностей никто не застрахован. Тем не менее подобные оперативке комбинации необходимо согласовывать с сотрудником, ведущим линию борьбы со взяточничеством».

Резолюция начальника Морского отдела:

«Виноградову — организуйте контрольную встречу с Альбиной. Не пора ли перевести ее на постоянное денежное содержание?»

…Услышав мат в адрес Елены Викторовны, Чистяков рванул на себя дверь служебной комнаты и мгновенно оказался за спиной Рахметьевой в холле «Сервис-бюро». В противоположном углу на мягких креслах лениво развалились двое боксерского вида парней и несколько размалеванных проституток. Еще двое мужчин — строченая кожа курток бугрилась на их мощных плечах — стояли спиной, изучая табло с курсом валют за стеклом обменного пункта.

У стойки, багровый от пьяной ярости, комкал пачку сторублевок Шейн — Чистяков узнал его по фотографии. Удар сцепленными кулаками в переносицу, сразу же — коленом в пах и сбоку левой по челюсти… Игорь удачно встретил первого из набегавших боксеров коротким прямым в голову — и почти сразу же оказался отброшенным к мраморной колонне.

«Здравствуй, племя молодое, незнакомое», — успел подумать он, безуспешно пытаясь уклониться от шнурованного ботинка, неумолимо приближавшегося к печени.

— Игорь!.. Милиция! — Истошный крик Елены Викторовны перекрыл бессмысленное визжание проституток.

— Чистяков? — Серия ударов прекратилась, не дойдя до своего логического завершения. Отодвинув от лица отбитую до бесчувственности руку, Игорь увидел склонившегося над ним Строганова.

— Назад! — Строганов мягко отстранил плечами рвавшихся закончить работу парней.

— Милиция… — негромко и уже не слишком уверенно, как бы по инерции, вскрикнула Рахметьева.

— Уймись, Лена. — Чистяков уже встал и, ощупываясь, прислушивался к собственным ощущениям: серьезных повреждений не было, никаких следов на лице. — Славные у тебя ребята, Строганов. Душевные. Чувствуется школа.

— Да и ты тоже… — Строганов кивнул в сторону Шейна, которого уже почти привели к чувство хнычущие «магдалины». — Что ты здесь…

Закончить он не успел. В проеме появился милиционер — чуть менее звероподобный, чем тот, что дежурил вчера, несколько даже рыхловатый — с бесцветными глазами и губами ябеды.

— В чем дело?

— Все нормально, командир. — Голос Строганова звучал корректно. На самой грани хамства.

— И все-таки?

— Обморок у приятеля. — Строганов подошел к креслу, где полулежал Шейн. — Правда?

— Ага, — всхрапнул разбитым ртом Шейн.

— Елена Викторовна? — На всякий случай, тоном демонстрируя формальность вопроса, поинтересовался милиционер. Удовлетворившись ее робким кивком, он перевел взгляд на Чистякова: — Это кто?

— Братишка мой. Двоюродный, — опять ответил Строганов, и сержанта, как понял Чистяков, это ничуть не удивило.

— Ну-ну. — Козырек форменной кепки описал полукруг вслед за цепким казенным взглядом.

— Кстати, командир! Вот эта гражданка, — Строганов положил могучую лапу на плечо одной из проституток, — очень хочет сообщить вам что-то важное. В пикете.

— Почему — я? Опять — я? — робко пискнуло несчастное существо, но тут же затихло под «ласковыми» взглядами окружающих.

Сержант опустил глаза на обтянутую черной как бы юбкой миниатюрную «рабочую часть» девицы, и Чистякову показалось, что он сейчас облизнется.

— Ну… пойдем.

И все облегченно вздохнули.

— Я же не знал, что это твоя баба… Веришь? — Шейн пьяно привалился к столу и опрокинул бокал. Он с трудом шевелил развороченными губами, один глаз полностью заплыл.

— Верю. Я сам этого вчера не знал.

— У, чурка нерусская! — беззлобно ругнулся сидевший между Чистяковым и Шейным Строганов. Промокнул салфеткой коньячное пятно на брюках. — Шел бы ты — баиньки.

— Обижаешь? — Шейн попытался откинуться на спинку стула, но с трудом удержал равновесие. — Да, блин. Баиньки…

— Отвезете, — приказал Строганов подошедшим по короткому знаку двум бойцам. Те, деловито и привычно подхватив обмякшее тело, потащили его к выходу.

Ресторан уже был закрыт, и пустой зал освещался только десятком дежурных ламп. Устало суетилась прислуга, убирая со столов, кутаясь в плащи и куртки прошмыгнули по домам оркестранты.

— До завтра?

— До завтра, — пожал протянутую руку Чистяков.

Все четыре двери «девятки» хлопнули одновременно. Громко и достаточно эффективно — заставив насторожиться высоченного малого в традиционной кожаной униформе, жующего сочную желтую грушу.

Он привстал с овощного ящика, плотно втиснутого в пространство между двумя киосками, вытер о штаны липкие руки… От машины шли четверо — в одном из них охранник с облегчением узнал Строганова. Остальные, судя по всему, были из его бригады.

— Здорово. — Старший из гостей первым протянул руку.

— Приветствую. — Охранник поздоровался с каждым по очереди. Двух молодых «волчат» из строгановской команды он уже где-то видел, а вот этот…

— Надо бы приодеть человека. — Строганов мотнул головой в сторону Чистякова.

— Хороший человек? — Охранник обращался к Строганову, продолжал изучать Игоря. Чувствовал — боец не простой. Опасный.

— Хороший.

— Нет проблем.

…Пока Чистяков в сопровождении носатого толстяка, явившегося мгновенно по зову охранника, пропал в дебрях кооперативного изобилия, гости и хозяин угощались фруктами. Пить не пили — работа, но и без того отчужденность первых минут прошла почти сразу же. Поволжцы, которые контролировали значительную часть рынков и торговых точек у метро, традиционно поддерживали с тамаринцами, к которым принадлежала группа Строганова, отношения благожелательного нейтралитета. Сферы их интересов не пересекались, и появление «коллег» на чужих охотничьих угодьях всегда имело вескую и достаточную уважительную причину.

— Говорят, Артемьев из Штатов вернулся?

— Да уж давно… Без зубов, и, говорит, башка отбита напрочь.

— Ха! За такие бабки… — почти каждый рэкетир втайне мечтает о карьере профессионального бойца — на Западе, конечно, — почему контракт братъев-боксеров Артемьевых многим из них не дает покоя.

— Здоровье дороже.

— А как у вас с этим? — Один из строгановских молодых кивнул в сторону щуплого неопрятного милиционера в расстегнутом кителе и немыслимо разношенных ботинках. Младший сержант стоял на почтительном удалении от собеседников, сосредоточенно изучая выцветшую от времени афишу позапрошлых выборов на заборе. Резиновая дубинка на пыльном шнурке подчеркивала свою и своего хозяина никчемность.

— Эдик! — укоризненно осадил подчиненного Строганов. В кругу, к которому они принадлежали, неэтичным считалось интересоваться взаимоотношениями с правоохранительными структурами — в каждой бригаде рэкета и в каждом клане отечественной мафии этот вопрос решался сугубо специфически.

— A-а… Чушок. — Как бы не заметив бестактности бойца, кивнул в сторону милиционера охранник. — Жадобушка деревенская. Сначала рад был за японские трусы для своей бабы на задних лапках прыгать, а теперь… Что ты!

— Ну? Вы скажите — это плохо? — Носатый почти выталкивал впереди себя Чистякова. Свободного кроя джинсы, заправленные в высокие «найковские» кроссовки. Неизменная черная кожа. Внушительных размеров фирменная сумка.

— Там еще с собой молодому человеку кое-что… И из женского тоже.

— Это хорошо! — с чувством сказал Строганов. Он обращался не к кооперативному холую, а к собрату по ремеслу. — Это просто здорово.

— Спасибо. — Чистяков пожал руку охраннику, затем, чуть замешкавшись, — носатому. Молодые сдержанно, но от души поздравили его с обновами.

— Сколько мы должны? — Строганов полез в карман.

— От нашего стола — вашему столу! — театрально провозгласил охранник. — Какие деньги? Подарок.

…Машина уже скрылась за поворотом, а обездоленный кооператор все бормотал что-то на певучем кавказском наречии, сокрушенно качая головой и цокая языком. Потом зашел в свой киоск, с трудом отыскал затасканный фломастер, снял с ниточек несколько ценников и внес в них изменения — в сторону увеличения разумеется.

Машину Строганов вел сам — уверенно и агрессивно, как когда-то БМД[2] по серпантинам афганских предгорий.

Чистяков на почетном месте рядом с водителем задумчиво поигрывал многочисленными молниями только что обретенного «кожана».

— Значит — еще раз. Ситуация простая. — Строганов плавно, не сбрасывая газ, вписался в поворот. — Наши таксисты — «отстойщики» от гостиницы — пожаловались, что к их кормушке нахально присосались ребята-«мерседесники»… Ах да, при тебе ж этого не было… В общем, больше года уже как «Интурист» закупил десятка два иностранных тачек и создал свое такси — за валюту… Им легче, у них все в мэрии куплено, депутаты… Поначалу они у своих гостиниц паслись, а когда «фирмы» поубавилось — по чужим огородам зашарили. Мы, конечно, переговорили сперва — без толку. Каждый круче тучи!

— Может, они платят кому-нибудь такому… этакому?

— Выяснили уже. С них власти сосут… Еще кое-кто из милиции кормится… Не те люди. Из наших — никто не впишется, а с государством — как-нибудь разберемся.

— В первый раз, что ли? — подал веселый голос один из сидевших сзади строгановских бойцов.

— Все на месте, — удовлетворенно отметил Строганов, приветственно мигая фарами двум «девяткам» с тонированными стеклами, примостившимся к тротуару у пустого и пустынного продуктового магазина. Он чуть сбавил скорость, и вскоре обе машины догнали его, аккуратно пристроившись в хвост…

…Бежевый «мерседес» и два элегантных «форда-сиерра» стояли рядком в асфальтовом «аппендиксе» засаженного густым колючим кустарником сквера перед входом в «Приморскую». Тоскливый дождь — предвестник простудных эпидемий — очистил окрестности от праздных прохожих, загнал в теплый уют гостиничного холла орденоносного швейцара. Трое водителей сосредоточенно резались в карты, привычно расположившись в комфортабельном салоне немецкого автомобиля. Стук водяных струй по крыше заглушил тихое урчание приближающихся двигателей и шелест шин по лужам…

Противник попался достойный. Когда Строганов рывком открыл дверь «мерседеса», водитель не стал тратить время на объяснения — одной рукой прикрывая голову, он другой потянулся за приспособленной под сиденьем монтировкой. Опережая на доли секунды, бригадир коротко ткнул его в шею спецназовским ударом и выволок обмякшее тело.

— Нате! — И кованые сапоги «волчат» принялись втаптывать в грязь того, кто осмелился сопротивляться.

Задняя дверь со стороны водителя досталась Чистякову и незнакомому ему крепышу, пассажиру одной из двух присоединившихся к ним у магазина «девяток». Опрометчиво сунув голову в салон, напарник Игоря с ходу получил в глаза щедрую струю газа — в себя он пришел уже поздним вечером, после того, кстати, как промылся, преодолев брезгливость, собственной мочой. Игорь, поднырнув под почти осязаемое облако ядовитой вони, ухватил противника за запястье, резко крутанул, с хрустом сломал кость — и, теряя дыхание, отпрянул наружу. Неродившийся крик злополучного любителя импортных штучек вылился в глухой всхлип — и он без сознания осел на бархатную кожу сиденья.

Третьему водителю удалось выскочить — и инстинкт профессионала бросил его к своему «форду».

— Ты-ы-ы! — зарычал он, рванув за плечо ближайшего помощника Строганова, который был с бригадиром в «Сервис-бюро» вчера, при драке Чистякова с Шейным. — Сука-а…

Классный шофер — а только таких брали в «Интурист» — на мгновение перестал думать о собственной безопасности, увидев, как «кожаный» бугай методично и сосредоточенно бьет трехгранным шилом в дефицитные заграничные покрышки.

— Дурак, — невозмутимо констатировал тот и так же, как до этого резину, ткнул в живот нависшего над ним водителя…

Акция заняла чуть меньше трех минут. Просевшие колеса и неестественные позы людей за темными стеклами «мерседеса» издали разглядеть было сложно — поэтому милицию вызвали только через час. А «скорая» приехала еще позже.

3

…Я вкус этот чувствую. Он не похож ни на вкус вина, ни на вкус любви, ни на вкус борьбы. Вкус конспиративной жизни не похож ни на какие другие, я его понимаю и ценю.

В. Суворов. «Аквариум»

Разумеется, встречаться с источниками в подворотнях и сквериках — последнее дело. Это еще куда ни шло летом, при ласковом солнышке и под шелест цветущих кустиков, но зимой… Однако «квартира» — слишком большая ценность, как правило — плод многодневной беготни по дворам-колодцам и загаженным кошками черным лестницам, кипы бумаг, долгие недели ожидания результатов специальных проверок. А головная боль после очередной деловой пьянки с трепачом-участковым? А когда уже все собрано, подписано, подшито — вдруг на попятную идет сам хозяин, не желая делать решающий шаг, надлежащим образом оформить отношения?

Нет, уважающий себя оперативник никогда не станет рисковать «квартирой», встречаясь с людьми, вышедшими из доверия или еще его недостаточно заслужившими. Вот и Альбина… тоже еще пока не то чтобы совсем.

Виноградов включил свет в гостиной, открыл мокрый от растаивающего снега портфель и выложил на стол дерматиновую папку. Прислушался, отогревая онемевшие пальцы, — на кухне закипал литровый чайник, мерно шлепались крупные капли из прохудившегося крана в ванной. О заварке, дефицитном сахаре и немудреной закуске можно было не беспокоиться — предупрежденный о визите хозяин, прежде чем покинуть квартиру, по давно установившейся доброй традиции приготовил все необходимое.

Когда прошла серия непонятных недоразумений с людьми Виноградова, он поначалу грешил на «квартиру» — но проведенная по всем правилам и инструкциям проверка однозначно показала: адрес «чистый». К тому же по разным причинам выбивали из «сети» и тех, кто сюда допущен не был…

Виноградов вынул из папки сложенный пополам листок, расправил загнувшийся угол. Опытный начальник без труда определит — встречался ли его сотрудник с «источником» на ходу или в нормальных, предусмотренных соответствующими нормативными актами условиях. Или это вообще — домашняя заготовка оперативника. Текст, лежавший сейчас на столе, был написан явно в спешке, без особой заботы о стиле и грамматике:

«…после ареста Лапшина за убийство водителя „Интуриста“ у Строганова появился новый помощник — зовут Игорь, кличка Чистяк. Строганов и Чистяк также принимали участие в нападении на водителей, но как-то решили со следователем и по делу пойдет один Лапшин. Потерпевших придавили, и они никого больше не опознали, это со слов Шейна. Чистяк раньше работал по спорту на Морском вокзале, потом сел. Всех в Пароходстве знает, и Строганова тоже, еще до зоны. Он теперь отвечает за девушек — делает гостиницу, разбирается с иностранцами.

Альбина».

Владимир Александрович, не заполняя необходимых реквизитов — режим секретности должен соблюдаться свято… по мере возможности, — убрал листок обратно в папку. Пройдя на кухню, взял из-под крахмальной салфетки свежий бублик и, не удержавшись, принялся его жевать. Аккуратно подошел к окну — гость задерживался.

Кухонное окно расположенной на втором этаже квартиры выходило на внутренний, проходной дворик — подходы просматривались идеально, нежелательный сопровождающий не смог бы остаться незамеченным — а ему, в свою очередь, не просто было бы определить, в какой из укрытых за причудливыми изломами стен парадных скрыло объект. Покинуть квартиру можно было тремя путями.

Виноградов в очередной раз мысленно поблагодарил архитектора старинного доходного дома — со слов хозяина, энергичного пенсионера-следователя довоенной закалки, эта квартира использовалась для конспиративных встреч еще тузами царской сыскной полиции…

Из полумрака арки возникла знакомая фигура. Уверенной, в меру торопливой походкой возвращающегося домой горожанина гость пересек дворик, оставляя на свежем снегу цепочку крупных, внушающих уважение следов. Хлопнула дверь — Виноградов знал, что, стоя сейчас в полумраке противоположной парадной, мужчина дотошно вчитывался в список жильцов… Сквозь матовое стекло ему видно — «хвоста» нет. Теперь он поднимает глаза на окна виноградовской «квартиры», убеждается в отсутствии тревожного сигнала… Владимир Александрович пошел к двери — ее положено открывать заранее…

— Чай — это хорошо! — Игорь Чистяков, перегнувшись через поручень кресла, подтянул к себе необъятную спортивную сумку, которую минуту назад поставил на пол. — На! И это — туда же…

Из матерчатого чрева появились маняще красивая банка «Липтона» и пластиковый рулончик немецкого печенья.

— А это — тебе, Володя, лично. К Новому году.

Виноградов присвистнул — в руке Чистякова матово чернела бутылка «Наполеона».

— Спасибо.

— Ерунда. Не стоит.

— Может — плюнуть на все, к вам податься? — Владимир Александрович не переставал удивляться происшедшей с Игорем перемене — уверенный в себе, даже немного барственный. А одет-то, одет… Только пуховик стоит полугодовой оперской зарплаты.

Да-а… Не похож он на того Чистякова — из первой их, двухлетней давности, встречи. Совсем не похож.

— Возьмем. У нас на умных — дефицит. Здоровых много — а с мозгами мало.

— Ладно тебе. — Виноградов достал из серванта рюмки и бутылку армянского коньяка. Плеснул. — Не за рулем?

— Пока нет. — По тону Чистякова было понятно, что после нескольких месяцев в рэкете мысль о приобретении собственного автомобиля уже не кажется ему фантастической. — За нее!

— За удачу! Чтоб у нас все было — и нам за это ничего не было. — Виноградов выпил и прокомментировал: — Фольклор. Милицейско-торгашеский… Кстати, об умных. Что насчет Мастера?

— Мне через Строганова не перелезть, Мастер только с ним контачит — я уже писал об этом.

— Напрямую — никак?

— Никак.

— Жаль…

— Уберите Строганова. — Чистяков сказал это уж чересчур сразу и равнодушно. Интересно, подумал Виноградов, что для него важнее — подняться на ступеньку ближе к кормушке или красиво выполнить задание опера?

— Вот по этому поводу я тебя и пригласил…

— Алле, кто это?

— Виноградов.

— О, а я тебя и не узнал. Богатый будешь.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Извини, брат, что по домашнему телефону, — голос начальника оперативно-розыскного бюро рокотал озабоченно и глуховато, — но надо бы повидаться.

— А где вы?

— Да через пару минут буду у твоей парадной. Спускайся к машине…

Ждать не пришлось — «шестерка» полковника уже остывала на асфальтовой дорожке.

— Залезай.

— Добрый вечер.

— Здравствуй… Значит — слушай. Ты был прав — это Ценяев.

— Точно? — Перед глазами Виноградова возникло отечное, предпенсионное лицо, не первой свежести китель с майорскими погонами. — Значит, все-таки секретчик Управления?

— Точно. Обрадуй своего шефа: «крыса» не из Морского отдела. Больше ничего не говори — он опер, поймет.

— Ничего себе — обрадуй! Вся «сеть» транспортной милиции… Но почему только — мои?

— Мои! Твои! Откуда мы знаем — может, он всех сдал, от Мурманска до Пскова… Просто заказчика сейчас интересуют твои. Ладно. «Крот» по вашим учетам не проходит — тут все чисто…

— А Альбина? Я ее меньше года назад сделал.

— Значит, считай — засвечена. Короче, давай работай по Строганову. Сделаешь — мы этой сволочью канцелярской займемся, мать его!

Подписывая учетный документ на нового виноградовского человека, начальник морского отдела только удивленно хмыкнул:

— Ну вы даете, Владимир Александрович… Бог с вами, хозяин — барин. Взрослый человек, знаете, что делаете.

На типографском бланке с грифом «Секретно» были выписаны полные установочные данные Строганова. Псевдоним ему присвоили — Ветеран…

Чистяков и молодой боец — при взгляде на него Игорь до сих пор вспоминал их первую встречу и хруст собственного ребра под ударом кованого ботинка — сидели на аккуратной лавочке среди окружавших безликий подъезд хрущевской пятиэтажки сугробов.

— Снегу навалило… — лениво бросил Чистяков.

— Снегу… Зад примерзает — вот что. Скоро они там?

— Это для Машки время — деньги. А на его месте я бы тоже не торопился.

— А ты что, Чистяк, на его месте не был? — удивленно ухмыльнулся молодой.

— За деньги — конечно нет. Это ж совсем другое дело! Я их — только по большой чистой любви… Как думаешь — любят они меня?

— Любят! — по-жеребячьи всхрапнул собеседник. — Они нас всех любят!

— Внимание! — напрягся Чистяков.

На расчищенную от снега дорожку вывалился массивный краснолицый финн в полузастегнутой куртке. Беспорядочно слипшиеся бесцветные волосы, криво сидящая новая кроличья шапка с магазинным ярлыком… В одной руке он нес черный пластиковый «дипломат», а другой безуспешно пытался отпихнуть от себя миниатюрную черноволосую девицу — чуть более трезвую, чем он.

— Мальчики! Не платит!

— Совсем? — На такой крик души нельзя было не отреагировать.

— За шапку — дал, а за это… — девица обреченно махнула куда-то вниз живота, — …ни хрена. Сволочь! Чухна!

Чистяков огляделся: поблизости никого не было, только таксист-«отстойщик» в своей машине сосредоточенно смотрел в никуда из-за руля.

— Ю хев ту пэй, френд. — Чистяков вежливо улыбнулся иностранцу, жестом прокомментировав: надо заплатить.

Но иностранец мысленно был уже в теплом салоне такси. Не удостаивая Чистякова взглядом, он могучей лапой лесоруба отодвинул его в сугроб — и внезапно выгнулся от страшного удара в позвоночник. Рухнувшее в снег тело несколько раз дернулось от пинков.

— Хау а ю, френд? — заботливо склонился над финном Чистяков.

— Тоуариш… тоуариш рэкит… — трезвея, прохрипел иностранный гость. Правая рука его нашаривала «дипломат», подтянула к себе. — Пли-из.

Чистяков извлек из бумажника толстую пачку купюр, отделил две по пятьсот марок:

— Леди.

Затем вынул пятьдесят марок:

— Такси.

Оставшиеся деньги сунул себе в карман:

— Штраф.

…Когда такси исчезло за поворотом, Машка обиженно сплюнула:

— Хоть бы спасибо сказал… гад.

— Так к чему весь этот базар, Мастер?

Строганов обращался к человеку, одинаково хорошо известному и авторитетному как в сфере организованной экономической преступности, так и в кругах крутого рэкета.

Вид у Михаила Степаненко был под стать репутации. Кряжистый, широкий в кости сорокалетний мужчина с глубоко посаженными бесцветными глазами и распластанным носом боксера. Двухсотграммовая золотая цепь на шее и массивный перстень с бриллиантом… Многие обманывались, воспринимая его как безвкусную пародию на средней руки мафиози времен американского сухого закона.

В качестве персонажа для серьезного детективного повествования Степаненко не подходил — слишком уж нарочитыми, надуманными были перипетии его подлинной биографии… Даже великий автор авантюрных романов Валентин Саввич Пикуль не решился бы, наверное, вывести его на своих страницах. Впрочем… Мать одного из прекрасных писателей-маринистов, по национальности, внешности и фамилии — немка, проработала судебным исполнителем в блокадном Ленинграде. Немка! Нарочно не придумаешь…

Так вот, отец Степаненко был генералом армии, советником одного из вскормленных нашей любвеобильной страной зарубежных лидеров. В юном возрасте, вернувшись в Москву, Миша с энтузиазмом окунулся в незаконные валютные операции, не брезговал и кое-чем похуже — благо папа за спиной не давал непутевого сына в обиду. Однако после уж из ряда вон выходящей истории с наркотиками — он вывозил их из страны в качестве полузащитника молодежной сборной страны по хоккею — следствия избежать не удалось… Условный приговор — и студент престижнейшего вуза столицы исчезает с глаз долой — на обшарпанные скамьи провинциального Горного института.

Обладая недюжинными физическими данными, упорством и яростным честолюбием, Степаненко вскоре становится одним из первых в стране мастеров спорта по контактному каратэ. Популярность, щедрый поток денежных пожертвований благодарных учеников… Но родная правоохранительная система совершает очередной виток — загоняются в подполье восточные единоборства, уходят на зону авторитетные бойцы. А тут еще — диплом, распределение.

Отработав в Воркуте полтора года — в скромной должности мастера, а затем инженера по технике безопасности, обретя нужные связи и заинтересовав собой воротил местной теневой экономики, Степаненко вновь появляется в столице уже как представитель одной из самых крупных провинциальных преступных группировок… Уголь, золото, лес — в круг его интересов входило все, что можно выгодно продать, желательно за границу. Многомиллиардные сверхдоходы позволяли содержать тупоголовых бандитов-исполнителей, милицейских клерков, холеных «сынков» из Внешторга и заоблачно-недосягаемых партийно-хозяйственных бонз.

Что-то не сработало — пересеклись интересы северян и коренных столичных мафиози… Москвичи оказались сильнее.

Стрельбы на этот раз почти не было — с конкурентами расправились руками милиции и прокуратуры. Степаненко достались — арест, отбитые в лучших традициях застоя почки, вежливый следователь, суд, срок… Грозило пятнадцать, вплоть до расстрела, — откупился. Получил шесть.

На зоне держался достойно — благо, подогрев был с воли, дали поддержку серьезные люди, да и у самого кубышку не до конца выгребли.

Освободился. С маху вломился в кооперацию, пробивал регистрацию первых совместных предприятий — верно почуяв грядущие фортели родной экономики и ошалелого законотворчества. Доверили общак — общую кассу организации — за год удвоил сумму. Отмыл деньги, пустив их в оборот — через коммерческие банки, многочисленные малые предприятия, акционерные общества…

Попутно устроил и собственные дела — сочетался браком с дочерью немецкого вице-консула, чуть-чуть пожил в тещином домике на французской границе и вернулся в Москву уже не нашим подданным. Последний год Степаненко столицу своими посещениями не баловал — дела офиса, арендовавшего апартаменты люкс на Морском вокзале, очевидно, не оставляли ему времени даже для нормальной семейной жизни.

— Мастер, у тебя есть что мне предъявить?

— Упаси Господь. — Степаненко распечатал пачку сигарет и, как бы забыв, что Строганов не курит, протянул их ему. — Нет? Ох — извини, правильно. Главное — здоровье. А вы, ребята?

Сидевшие в гостиничном номере — Чистяков у окна и Шейн рядом с дверью — отрицательно мотнули головами.

— Ну так и засунь свои вопросики… знаешь куда?

— Куда?

— Туда! — Строганов отпихнул ногой кресло, шагнул к выходу.

— Постой! Скажи — кто из нас босс? Я?

— Ну ты.

— Так что ж мне теперь — и повыпендриваться нельзя? — Степаненко с виноватой улыбкой приблизился к бригадиру и примирительно потрепал его по плечу. Почувствовав, что обстановка разряжается, облегченно зашевелились Шейн и Чистяков. — Извини, старик.

— Лады. — Строганов пожал протянутую руку. — А насчет этого… Слово даю — не знаю, откуда у меня она взялась. Гад буду.

— Да и хрен-то с ней. Гляди, — Мастер взял со столика глянцевый прямоугольник визитки, — «Виноградов Владимир Александрович. Начальник милиции Морского вокзала». Смотри-ка ты — все честь по чести: адрес, служебные телефоны…

— Я же сказал — не знаю, — вновь начиная закипать, процедил Строганов. — Я вообще не представляю, как она у меня…

— Ну и ладушки. — Мощные пальцы короткими, крест-накрест движениями превратили предмет спора в комок почти микроскопических обрывков. — Поехали. Наливай!

И с охотой повинуясь приказу, Шейн метнулся к холодильнику.

— Владимир Александрович?

— Я.

— Извините за поздний звонок. — Голос в трубке был вежливым и смущенным. — Но вам имеет смысл срочно подъехать на «Динамо».

— Куда?

— В баню. Поверьте, вам будет крайне интересно. Всего хорошего.

Короткие гудки.

У торцевого входа в спорткомплекс суетились сотрудники в форме и штатском. «Все-таки — не засада», — облегченно подумал Виноградов. Те двести-триста метров, которые ему пришлось пройти от трамвайной остановки по темному пустынному парку… В ряде случаев — и пистолет не помощник.

— Ты откуда? — удивленно узнал Виноградова один из оперов районного угрозыска.

— Позвонили.

— Кто?

— А бес его знает.

— Ну пошли. — Не вдаваясь в подробности, оперативник потянул Владимира Александровича в тесноту предбанника. Пришел — значит, надо, не объясняет — значит, есть причины. В городе Виноградова знали и уважали. В определенных кругах.

…Запах русской бани. Описать его так же невозможно, как спутать с чем-либо. В парной он был, естественно, особенно густым и тягучим.

Строганов лежал на верхней полке, уткнувшись лицом в расслоившуюся фанерную дощечку. Трупное окоченение в медленно остывающей бане — дело нескорое, поэтому обмякшее тело казалось еще полным жизни и умиротворения. Точеный торс, могучий разворот плеч — по сравнению со всем этим второе тело, тело двадцатилетней девушки, распластавшееся внизу, казалось особенно миниатюрным и уязвимым. Крашеные светлые волосы, собранные наспех в пучок, еще не высохли.

— Знаешь?

— Знал. — Виноградову вдруг все стало как-то очень противно.

— Баба — кто? Мужика-то мы установили.

— Гришина Татьяна… Дальше не помню. Проститутка с Морского. Позвони ребятам в дежурку — у них в картотеке есть.

— Спасибо. С меня…

— Ладно, сочтемся. Ты вот что… До метро пусть подбросят, а?

— Сделаем.

«Значит, так, — отстраненно подумал Виноградов. — Строганова схавали. И Альбину тоже. Значит, так».

4

Мир, в котором мы живем, создан так, что тот, кто боится, — уже погиб.

Иво Андрич

Весело насвистывая, Чистяков захлопнул за собой дверь и, решив не дожидаться лифта, застучал мощными рифлеными подошвами вниз по лестнице. Потоки яркого зимнего солнца, пробиваясь сквозь расчерченные крещенскими морозами окна, причудливо декорировали стандартный бетон подъезда.

В такт шагам звякнул на пальце брелок с ключами — новенькая «Нива», так же как и полностью оплаченная степаненковской фирмой квартира, полагалась ему теперь по штату. Единственная потеря — пришлось отвыкать от сытных домашних завтраков, так все — на скорую руку, из заграничных концентратов… Игорь в очередной раз с теплой грустью вспомнил добрую и хозяйственную Елену Викторовну — она до сих пор уверена, что попала на фантастически выгодную и престижную должность администратора на флагмане отечественного пассажирского флота «Наташа Ростова» благодаря счастливому стечению обстоятельств. Что ж — спасибо Мастеру. Судя по всему, экипаж пробудет во фрахте еще месяцев семь — и одинокая мама залатает прорехи в бюджете, прикупит что-нибудь сыну-воину. Да и просто — мир посмотрит.

Чистяков еще раз прокрутил в мозгу текст очередной информации: Виноградов — «хозяин» — не любил расплывчатых формулировок, а от корявых грамматических оборотов раздражался и скучнел. Надо будет тормознуть у какого-нибудь телефона-автомата — после того как, следуя инструкциям Владимира Александровича, Игорь обнаружил под корпусом рижского телефонного аппарата на своей служебной жилплощади крохотный «жучок», они избегали пользоваться этой линией связи. Легенда на случай подобной немотивированной остановки, разумеется, имелась.

С некоторых пор Игорь стал очень скрупулезно относиться к мерам конспирации — рыдания псковских родственников над гробом Тани Гришиной, царствие ей небесное, а еще более — суровые и безумно дорогие похороны Строганова произвели на него впечатление.

— Идет война, — сказал ему тогда Виноградов. — Мы не трогаем только семьи. Обоюдно… Остальное все можно.

— Беспредел?

— Нет. У англичан есть понятие — «фэйр плэй». Честная игра. Иначе сожрешь сам себя…

— Ладно, — поморщился Чистяков, отгоняя навязчивое. — Так получилось. Никто не виноват. Те два покойника — мы их тоже когда-нибудь вставим в счет.

…Ключ не без труда повернулся в замерзшем замке. Открыв дверцу, Игорь уже собрался было включить зажигание, как услышал за спиной скрип снега.

— Чистяков? Игорь Алексеевич?

— Да. Чем могу слу…

Две пары мощных рук оторвали его от земли, выкручивая суставы, опрокинули животом на капот. Удар кованым мыском ботинка раскинул ноги — много шире плеч.

— Оперативно-розыскное бюро! — Выгнув шею, Чистяков разглядел мелкое золото герба на красных корочках.

Сноровисто ощупав, зачем-то вытащили бумажник и ручку-«паркер» — Игоря защелкнули в новенькие блестящие наручники.

— Поедешь с нами.

— Зачем это? А-а-ах! — Удар сзади между ног, в пах был неожиданным и болезненным.

— Еще объяснить?

— Нет.

Чистякова, откинув переднее сиденье, впихнули назад, стиснув между двумя хмурыми здоровяками — их злобные рожи Игорь видел впервые. На сиденье рядом с водителем уселся тот, кто только что высвечивал ксивой — средних лет мужичок с типично ментовским невыразительным лицом. Он, видимо, был за старшего.

Чуть погодя, за руль размашисто плюхнулся старый знакомый Чистякова — сержант-омоновец, встреченный им в день первого появления на Морском вокзале.

— А ты как здесь, Кулаков? — Игорь знал милиционера не только по фамилии, пару раз ему в качестве бригадира приходилось разводить с ним неприятные истории, то и дело приключавшиеся с недисциплинированными проститутками или зарвавшимися мажорами. Сегодня Кулаков был не в омоновской форме, а в допотопной шинели и новенькой, ненадеванной ушанке.

— Заткнись, — процедил старший, а сидящий справа лениво пихнул Чистякова кулаком в бок. Кулаков не обернулся. — Поехали!

— Сразу в Управление? — плавно трогая машину с места, спросил сержант.

Старший неуверенно повел плечами:

— В Управление? Нет, пожалуй. Там сейчас дым коромыслом.

— Богатый улов, богатый! — радостно рассмеялся левый сосед Чистякова. — Давно такого не было, товарищ майор.

— Поехали в пикет, — решился наконец офицер. — Там посмотрим…

На некоторое время все замолчали.

— Думай, Чистяков, думай! — обернувшись назад, внезапно произнес майор.

— О чем? — как мог вежливо поинтересовался Игорь. Говорить стало немного легче — боль от удара внизу живота постепенно гасла, все реже давая о себе знать на дорожных выбоинах. Беспокоило, правда, вывернутое плечо.

— Думай, свинья. Сейчас думай. Потом уже поздно будет.

— У меня всего — тысяч пять налички. Ну валюты немного. — Чистякову показалось, что он понял, куда клонят менты. — Если надо — еще достану.

Но прозвучало это как-то неуверенно — все знают, что такие разговоры ведутся один на один. Или эта команда так лихо сработалась?

— Козел! — подтвердил сомнения Игоря сидевший рядом с ним. — Мы это все у тебя и так выметем. Не о том думаешь.

«Нива» тормознула у старинного, времен Достоевского, бурого здания в трех кварталах от Управления. Первым вышел майор, отпер облупившуюся дверь под старинной световой табличкой: «Опорный пункт охраны порядка ДНД». Чистякова втолкнули в помещение и поставили лицом к стене, потом в топорный транспарант-график, рассказывающий о текущих трудовых успехах старшего участкового майора милиции Шестакова. Кулаков, по всей видимости, остался в машине.

— Садись. — Старший уже по-хозяйски расположился за столом у окна. Достал из ящика бумагу, ручку.

Крепыши опрокинули задержанного на стул. Один из них встал сзади, другой пристроился на подоконнике.

— Надумал чего-нибудь?

— Пока нет, вроде.

— Тебе виднее… Смотри, за отказ от дачи показаний… Дай-ка Кодекс, я тебе зачитаю, чтоб не было сомнений. — Сыщик махнул рукой в сторону полупустой книжной полки, висевшей на стене со стороны Чистякова.

Игорь встал со стула, протянул скованные руки к затрепанной книжке — полка была приколочена по-дурному высоко… Короткий удар по беззащитной, прикрытой только тонким слоем напрягшихся мышц печени вышвырнул его из реальности.

— Не больно? — участливо спросил майор через некоторое время.

Чистяков молча пытался встать с пола. Тот, кто сидел на подоконнике, приблизился и, повинуясь приказу старшего, взял со стола грязноватый газетный сверточек. Медленно пронес его перед лицом Чистякова, причем из мелких прорех на паркет просыпалась серая сухая масса, затем так же медленно втиснул пакет в задний карман брюк задержанного.

— Контролька, — зачем-то пояснил он. — Натуральная анаша. Понятых звать?!!

— Не суетись. Вообще — выйдите-ка на пару минут. — И, когда офицер и задержанный остались вдвоем, продолжил: — Слушай, Игорь… Дела твои — хреновые. По инструкции при таких вот приключениях ты должен сразу же требовать, чтобы тебя связали по телефону с хозяином. А я обязан это сделать. Обязан, но… не очень, мне свой интерес соблюсти надо. Давай договоримся так: ты даешь расклад по Мастеру и его команде, разумеется неофициально, подпишешься своим псевдонимом. А я пока звоню твоему шефу — он приедет, заберет бумагу и подошьет в дело. Как он со мной рассчитываться будет — наши вопросы. Лады? Давай телефон — кого спросить?

«Х…ня какая-то, — подумал Игорь. — Виноградов что-то такое говорил по этому поводу, но…»

Чистяков поднес к лицу набухшие от «браслетов» кисти рук, ткнулся в них закрытыми глазами.

— Эй, что случилось? — встревоженно спросил офицер, но его прервал звякнувший телефон. — Слушаю, майор Шестаков… Занят… Помню — прибуду… Я сам перезвоню позже. До свидания.

Ох ты! Майор Шестаков — старший участковый… А при чем тут тогда бюро? И сержант Кулаков — транспортник?

— С бору по сосенке… — прошептал неслышно Чистяков. До него наконец дошло.

— Не понял, — переспросил Шестаков. Он только что повесил трубку.

— Знаете, меня на зоне опер так же вербовал… А я его даже там послал. Понял? Вы — суки беспредельные. Не стучал — и стучать не буду…

— Я, может, чего не объяснил? Мы ж тебя, козла, сначала еще отфигачим, потом оформим — за нападение на милиционеров и за наркотики… Отпустим — до лагеря не доедешь.

Чистяков внезапно, беспощадным зековским ударом вбил голову в переносицу участкового — через стол, опрокидывая телефон и пепельницу, метнулся к окну — окно было забрано решетками только снаружи, с размаху вдребезги разнес стекло:

— Люди! Помогите!..

Без сознания он пробыл всего несколько минут.

— Да ерунда — пьяный бузит, — успокаивал прохожих бодрый голос Кулакова. — А что делать — служба такая! Спасибо, гражданочка, стараемся.

Милицейская форма и суровый вид сержанта, видимо, внушали уважение — излишнего любопытства никто не проявлял.

Один из крепышей вытирал смоченным платком окровавленное лицо Шестакова:

— Видимо, нос сломан.

— Сочувствую. — Услышав знакомый голос, Игорь застонал. Он, конечно, ожидал чего-нибудь подобного, но чтобы… Лицо Степаненко приблизилось почти вплотную. — О, да ты прямо Зоя Космодемьянская! Жив, партизан?

Не отвечая, Чистяков закрыл глаза. Ему необходимо было выиграть хоть чуть-чуть времени…

— Обижаешься.

— А ты как думаешь?

— Обижаешься… В общем — правильно. Я бы тоже на твоем месте — не дай Бог, конечно, — обиделся.

Степаненко и Чистяков лежали в сауне — бывшем восстановительном центре обкома, а с недавних пор — вотчине совместного советско-германского консорциума. Как и раньше, здесь бывали только сильные мира сего. Можно даже сказать — очень сильные. «Строганов, к примеру, такой чести не удостаивался, царствие ему небесное, грешнику», — не преминул отметить Мастер, привезя сюда Игоря.

— Еще по пивку?

— Как прикажете. — Два часа назад после нежных рук медсестрички он попал в огромные волосатые лапы грузина-массажиста, потом плотно поел и попил… Теперь даже моргать было лень.

— Ладно тебе. На том закончим — зачет ты сдал. Принимай строгановское хозяйство. По полной программе. И вообще — потрешься около меня… Интересные дела назревают, есть повод отличиться.

…Когда утром Чистяков способом экстренной связи попытался связаться с Виноградовым, телефон не ответил. Молчал он и на следующий день.

Владимир Александрович проснулся от духоты. Ставший привычным стук вагонных колес, скрежет и лязг металла. Пахло давно нестиранным бельем и железной дорогой.

Виноградов нажал на кнопку электронных часов. Высветились цифры — пять пятьдесят семь. Пора вставать.

Сел, почти коснувшись лбом потолка. Натянул носки… Все остальное — включая брюки, рубашку и кобуру с пистолетом — снимать на ночь было не принято.

Постепенно избавляясь от ощущения прилипшей к телу тельняшки, Виноградов соскользнул вниз. Осторожно, стараясь не разбудить тревожно похрапывающих милиционеров, зашнуровал ботинки. Свет не зажигал: во-первых, в вагоне не было электричества, а во-вторых, крупные, как виноград, южные звезды и сполохи пограничных прожекторов позволяли разглядеть все необходимое.

Китель, фуражка… Виноградов неторопливо сдвинул в сторону купейную дверь — и вздрогнул, бросив руку к бедру.

На пол, к его ногам, с коротким гулким стуком упало что-то большое и круглое. Мгновением позже он разглядел: голова в каске, бронежилет… Очевидно, обладатель всего этого спал на полу в коридоре, слегка прислонившись к входу в милицейское купе, — и был невольно побеспокоен Владимиром Александровичем.

Пустые, безумно усталые глаза двадцатилетнего мальчишки тягуче, снизу вверх ощупали Виноградова — и вновь закрылись, спрятавшись под металлический обрез шлема.

«Господи, как же мы все устали, — подумал Виноградов. — Мы даже уже не боимся неожиданного… Ничего мы уже не боимся. Домой хочется».

Добраться до тамбура оказалось непросто. В коридоре вагона, вповалку, как на известной картине «Ночь на Куликовом поле», спало человек тридцать десантников в полной экипировке. Влежку, притиснувшись друг к другу и по возможности используя угловатые ранцы и мрачные кубы радиостанций. Виноградов сначала старался не наступать на лежавших, но под конец, пару раз потеряв равновесие, пошел прямо по ящикам, брезентовым поверхностям бронежилетов, по каскам и мешкам.

Из служебного купе высунулась сальная физиономия проводника.

— Чайку?

— Спасибо, любезный. Это кого ж нам Аллах послал?

— Десантники. Ваши, — зачем-то уточнил проводник. Местных десантников пока, слава Всевышнему, не существовало. — В Кердизе сели, до границы. Две недели у Верховного Совета стояли, наши для них — как враги были… Ничего, теперь делом займутся: тех боевиков — вонючую я их маму — бить будут! Ай молодцы, клянусь!..

В тамбуре курил чубатый сержант из виноградовской группы.

— Доброе утро, командир.

— Доброе утро. — Сержант в перерывах между поездками со слезой пел белогвардейские песни под гитару и очень хотел быть офицером, потому и заработал кличку Корнет. — Почему не разбудили?

— Нет нужды, командир. Ребят — рота, пять офицеров. Ведут себя хорошо — им сейчас ни до чего… Утром пообщаемся.

— Ладно, Корнет. Только не так, как в тот раз, с танкистами. А то — позор семье и рабоче-крестьянской красной милиции…

— Обижаешь!

— Хорошо-хорошо. Иди спать. Завтра посмотрим. — Виноградов принял аккуратный и удобный — единственный на четверых — автомат АКСУ, ласково прозванный «аксюшей», повесил на плечо.

— Спокойной смены.

— Гуд бай!

В сотне метров от железнодорожного пути, отделенная от них причудливой паутиной пограничных коммуникаций и мелким изгибом серебристой речки, просыпалась иранская деревня…

— Зови! — Виноградов еще раз оглядел стол и кивнул.

В окружении громоздящихся на тарелках закусок, душистого чурека, сладостей возвышались, слегка позванивая, две бутылки водки. Молчаливый милиционер, прозванный за абсолютную надежность, выносливость и неудобоваримость в общении Броником — в честь бронежилета, как пояснили непосвященным, — шагнул из купе. Вместо него возник в дверном проеме Корнет. Он только что вернулся из регулярного обхода состава — раз в два часа, тут никаких поблажек быть не может. В принципиальных вопросах Виноградов был неумолим и педантичен.

— Докладываю. В поезде — без происшествий. Пассажиров — сорок шесть. Семнадцать этих и двадцать девять — тех. Детей пять.

— Бригада?

— Начальник поезда спит, собака. Проводники — кто как, в пределах нормы. Пьяных нет.

— Нет?

— Совсем уж пьяных — нет. Всего-то четыре вагона занято: в двух беженцев распихали по национальному признаку, чтоб чего не вышло, а в двух — мы да десантура.

— До границы еще сколько? Часов шесть?

— Да чуть поболее… Спокойная зона, командир. Ты знаешь что?.. Отдыхай тут с офицерами, а мы пока в соседнем вагоне — у Броника земляк-прапор оказался, так это…

— Как хотите. — Виноградов пожал плечами. Водки надо?

— Командир! Что ж мы — нищие? Слышь — ты не обижайся. Если бы только наши, милицейские… А у них в армии это не принято. Ты не служил — не знаешь.

— Ладно. Есаул на посту?

— А кто же еще? Всего нас — четверо. Что ж поделаешь… — Оба они понимали, что толстый, ленивый старшина все время держит их на грани ЧП, но… — Пошел я. Приятного аппетита.

— Спасибо.

…Офицеры-десантники оказались людьми компанейскими. После водки с армейским шиком возникла литровая фляга спирта, также уничтоженная беспощадно под могучие бутерброды с тушенкой. Уже отпили за знакомство, за братство по оружию, за дам, за тех, кто остался в земле там и здесь, — гости были из той части, которая одной из последних в восемьдесят девятом покидала «дружественный Афганистан».

— Ну а теперь — за хозяина! — хриплым басом рявкнул скуластый, татарского вида капитан.

— Ура! — дружно поддержали его соратники.

— Спасибо, мужики. — Виноградову было хорошо.

— И который уже раз вы так мотаетесь? — спросил кто-то из гостей, выдохнув и закусив.

— Восьмой. Сначала все больше этих от погромов вывозили. Насмотрелись… Детишки с отрезанными ушами, бабы изнасилованные. А теперь — те бегут. Тоже — не дай Боже. Голые, босые…

— Досталось вам.

— Это еще — х…ня! А вот первые две поездки — вообще без оружия, это — как? Полон поезд беженцев — а мы голым… простите — энтузиазмом бандитов отгоняем на станциях.

— Что творят суки! — Всем присутствующим пришлось в своей фронтовой жизни натерпеться от кретинизма начальства и тыловых писарей, поэтому их возмущение было искренним.

— А с наградами у вас как? — Усатый старший лейтенант успел в «ограниченном контингенте» заработать только «Боевые заслуги» и считался в полку вроде как и не ветераном.

— С наградами у нас хорошо. Без наград плохо. — Присутствующие рассмеялись. — Если серьезно… Ни черта! Семь поездок — ни одного беженца не потеряли. Всех довезли. И мои — без единой царапины.

— Ну и отлично!

— Как бы не так. В группе у ребят из Белгородской школы милиции — сержанту голову прострелили и вагон сожгли. Так по всем сразу — Указ. Старлею — «За личное мужество», бойцам — по медали. Ну и — «Звездочку» посмертно… А мы все — в порядке.

— Что ж делать?

— Нужны потери, — мрачно пошутил Виноградов и тут же постучал по дереву. — Шутка.

— Потери? Сделаем… — так же мрачно пошутил капитан.

— Давайте лучше о чем-нибудь веселом… Наливай по последней!

— Поехали! Без тоста.

— Ух, крепка советская власть! — Виноградов отправил в рот пучок зелени. — Насчет веселого… Идем позавчера с местным майором по их управе — а у транспортной милиции как раз получка. Спускаемся — гляжу, у постового на тумбочке коробка из-под торта. Каждый выходящий кидает в нее, кто пять рублей, кто — десять. Я, дурак, спрашиваю, может, помер кто-нибудь или фонд новый образовали… Нет, отвечает мой спутник. Мы, говорит, с людьми работаем, а ему где денег взять — постовой нас охраняет…

— Делятся, значит! — сквозь хохот прокомментировал усатый старлей.

— Точно. Здесь — все на взятке. Снизу — доверху. Азия!

— Прожрали Родину, суки, — со злобным спокойствием, тихо процедил капитан. — У нас вот, в Баграме, случай был…

Первым в звуковом ряду — и это особенно четко отпечаталось в сознании Виноградова — был оглушительный звон разбитого стекла. Затем — лавинообразный скрежет тормозящего состава, и уже только как бы после этого — гулкая очередь ДШК.

Чистая случайность — в «штабном» вагоне купе были расположены со стороны границы, поэтому первая очередь, прошив поезд от локомотива до хвоста, только раскрошила три окна в коридоре, усыпав его осколками. Позже выяснилось: беженцам из первого вагона повезло меньше…

Из дальнего тамбура затявкала «аксюша» Есаула, мгновенно поддержанная шквальным огнем десантников. Рядом с Виноградовым никого не было по горному склону наверх, прикрывая друг друга, карабкались три группы серьезных мужчин, занятых мужской работой.

Сверху уже не стреляли.

Выпустив в сторону кучки камней на вершине обойму из «Макарова» — без всякого практического смысла, просто, чтобы хоть чуть-чуть-чуть разрядиться, — Виноградов спрыгнул на насыпь. Мимо, со стороны локомотива, пробежали Корнет и Броник:

— Живой, командир?

— Еще как! Там — что?

— Нормально… Завал на полотне — часа на три работы, если с солдатиками.

— Паровозная бригада?

— В порядке. Правда, пованивает от машиниста…

— Дурак, Корнет! Мягче надо к людям, мягче. Если б не попутчики…

— Ясно, командир. Мы — в хвост, поглядим чего как.

— Дуйте.

На смену затухающей стрельбе зазвучала гортанная местная речь — умницы проводники высаживали возбужденно гомонящих пассажиров со стороны границы, на всякий случай — под прикрытие вагонов.

— Как думаешь — чьи? — спросил Виноградов подошедшего начальника поезда, ткнув пистолетом в направлении гор.

— Есть разница? — Седой пятидесятилетний мужчина в щеголеватой железнодорожной форме прижимал к рассеченной осколком щеке пропитанный кровью платок. — Двое раненых в поезде, один — тяжело, не выживет наверное.

В установившейся было относительной тишине внезапно яростно и коротко загрохотало — где-то наверху десантники настигли отходящих боевиков.

Виноградов не спеша пошел вдоль состава — надо было самому посмотреть на завал.

5

…Шпионаж дает возможность каждому шпиону сходить с ума самым притягательным для него способом.

Курт Воннегут

— Девять… нет — десять без козырей! — Чистяков облегченно бросил карты на зеленое сукно. Четыре часа в прокуренной комнате, много сухого вина и одни орешки на закуску — пора и честь знать. — Закрылись!

— А ход чей? — спросил Шейн.

— А ход-то не его… Чужой ход! — Голос Степаненко звучал торжествующе. И не по-спортивному зло.

Осознав свою ошибку, Чистяков не смог сдержать тоскливого стона — и не проигранных денег было жалко, их Мастер всегда с лихвой компенсировал начинающему партнеру…

— Мужики! Но это же ерунда, я просто…

— Преферанс! — не школа гуманизма.

— Это — точно, — со знанием дела подтвердил Шейн. — Игра делается не на своих выигрышах, а на чужих проигрышах.

— Как в жизни, Чистяк, как в жизни. — На пощаду от Мастера надеяться не приходилось.

Минут через двадцать, до копейки рассчитавшись — равный стоимости подержанного мотоцикла проигрыш был неприятностью, но уже давно не финансовой катастрофой, — Игорь вышел на воздух. Вечер был по-весеннему теплый и нежный.

Под ногами скрипнуло — домик у Мастера был старенький, неприметный… Просто — для экзотики.

— Дышишь? — На мгновение высветился проем двери, и Степаненко прислонился к перилам крыльца.

— Ну?

— Дыши… Этот, — он кивнул в сторону кухонного окна, из открытой форточки которого доносился звон стекла и всплески воды, — этот сейчас все приберет, помоет — и поедем.

— Мастер, ты сегодня какой-то квелый. Проблемы?

— Проблемы… Точно! — Степаненко вдруг в сердцах ударил массивным кулаком по бревенчатой стене. — Тут такая ерунда… Надо срочно вопрос решать с Пароходством. Непростой вопрос — счет на лимоны и не в совковых, а в валюте…

Мастер говорил медленно, осторожно выбирая слова, видимо уже решив поделиться тем, что его беспокоило, но по выработанной привычке продолжая отмерять границы доверия к собеседнику:

— Мы… я то есть, подписался все сделать — перед серьезными людьми. Кто же ожидал, что эта сука Ковалев на два месяца в Лондон уедет!

Чистяков догадывался о связи начальника Пассажирского управления пароходства с командой Мастера, но о степени влияния на него и о характере их отношений информацией не располагал. Грех было не воспользоваться случаем.

— А что, ты мог его не пустить? — с недоверчивым смешком спросил он.

— Мог. — Не замечая иронии, ответил Степаненко. — У него сын — наркоман, мы через него папашу крепенько держим. Знаешь, почему он ментов морских где может — прижимает? Нет? Виноградов три года назад его «наркошу» прихватил на краже из номера. Ковалев тогда еще капитанил на «пассажире», чуть не на коленях в милиции валялся… Такое не прощают.

Чистяков эту историю уже слышал с другой, так сказать, стороны, но тем не менее поинтересовался:

— Ну и как?

— А, все равно в суде выкупили. Дело техники… Так вот — Ковалева нет, а вместо него — Курьев, заместитель.

— Что, честный, что ли?

— Какое там? Это я, кретин, виноват. Не зная броду… Курьев этот лет пятнадцать, еще с мореходки, на КГБ стучал. Дело обычное — у меня в филиале бывший опер комитетский трудится, у которого морячок на связи был. Я и сунулся — думал, что припугну его старым грешком…

— Сорвалось?

— Ага. Он говорит — время ушло, теперь на это сквозь пальцы смотрят. Дескать — искренне заблуждался, а сейчас осознал… Говорит — Ковалеву он еще год назад во всем повинился, а на остальных и на газеты — ему начхать. Дурак! Я его, конечно, с дерьмом смешаю, пару таких телепередачек устрою, но время, время!

— Слышь, Мастер… Давай я попробую?

— Чего?

— Как хочешь, конечно, но… Курьева я еще до посадки знал, он к нам в зал ходил между рейсами помаленьку железки кидал, мешочек колотил… Пили пару раз.

— Пили… — нерешительно протянул Степаненко. — A-а, хрен с ним! Хуже не будет… Или будет?

— Решай сам.

— Да-а. Отличиться хочешь? Дело хорошее… — Степаненко придавил каблуком окурок. — Ладно. Слушай. Суть такая…

— Скажите, а этот ваш Крот — он порядочный человек?

— Порядочный? — изумленно переспросил Виноградов. Сколько он ни общался с начальником Главка — все не мог привыкнуть к его какому-то не милицейскому, сугубо гражданскому подходу к оперативной работе. — Порядочный… Знаете, я как-то, еще в аспирантуре, до органов, выскочил из-за угла в длинный такой коридор — там в конце его столовка была училищная. Вижу — где-то на полпути еле-еле ковыляет библиотекарша, у нее церебральный паралич, вся изломана… Это она, как и все, очередь в столовую занять спешила. Можно ее было обогнать, так многие и делали… Вот я с тех пор всех знакомых на эту ситуацию и примеряю — обгонит? не обгонит?

— Да… Порядочный человек не обгонит. А если — обогнать, чтобы для той калеки занять очередь? Или свою уступить?.. Ладно. Сформулируем не так. Насколько ваш человек надежен?

— А почему вдруг возник вопрос? Что-то изменилось, пока я по горам ползал? Есть сомнения? — Виноградов, настороженно глядя на собеседника, откинулся в массивном, благородных цветов кресле. Мебель на конспиративной квартире начальника ГУВД, ранее «принадлежавшей» полковнику Иванову, была, конечно, шикарная.

— Видите ли, в чем дело, Владимир Александрович… — Генералу импонировал новый облик младшего коллеги: матовый загар, короткая «окопная» стрижка, легкая хрипота напрочь застуженного горла. До сегодняшней встречи они после возвращения Виноградова из южных регионов — возвращения досрочного, похожего на эвакуацию, сигналом к которой послужил панический указ российского Президента, — виделись только один раз, на похоронах начальника оперативно-розыскного бюро. Третий участник операции «Крот» — полковник Иванов был в упор застрелен семнадцатилетним наркоманом в ходе обыденной, рядовой операции в одном из притонов. — Видите ли, в чем дело… Я забрал из сейфа начальника ОРБ дело. Теперь мы работаем с вами вдвоем — напрямую. Так вот, в том разделе, «Степень надежности», стоит карандашом написанный знак вопроса. Иванов сделал эту пометку незадолго до гибели — месяц назад я просматривал материалы, ее не было.

— Интересно… Ну что я могу сказать? Здесь виднее — мне как-то там, на юге, было не до того… Сами же меня посылали.

— Не я, а ваше транспортное начальство. Если помните — я предлагал вмешаться, освободить вас от командировки…

— Ага. Мало того что стыдно — так еще и операцию бы расшифровали… Нет уж, что выросло — то выросло. А вообще, мне кажется, что все эти закавказские заварушки придумали, чтобы меня с Морвокзала убрать… Да не смотрите вы так — шучу, шучу!

— Слава Богу! А то я уж было подумал — и у этого на почве всесильной мафии крыша поехала.

— Шучу… Так вот — о Кроте. Чистяков закончил педагогический — в основном, конечно, не учился, а тренировался, выступал. Стал чемпионом. Боец был классный — жесткий, с головой. Мы познакомились как-то после первенства «Водника» — не слишком близко, у него приятели были — не чета занюханному оперу… Потом встречались уже у меня в кабинете — Чистяков тогда по блату обалденному сделался заведующим спорткомплексом на Морском вокзале. Прихватил я его на ерунде — приписки по ремонту в сауне, левые абонементы в солярий. Была возможность — прекратил дело с передачей на поруки.

— Тогда и завербовали?

— Да нет, товарищ генерал. Так работать — дурной тон. Я его позже сделал… — Как все профессионалы, Виноградов чурался специальных терминов, предпочитая эвфемизмы. — Собственно, и не совсем я его…

— А чему вы улыбаетесь?

— Да я, собственно, Чистякова купил… За две бутылки водки и набор фломастеров.

— Не понял, извините…

— Я тогда еще только принимал дела по Морскому вокзалу, а Чистяков по пьянке не пустил в солярий милиционеров. Кто их знает, что им там понадобилось, — но факт тот, что слово за слово… Дал чемпион одному из постовых по физиономии. Так сказать, должностному лицу — по лицу.

— Сто девяносто первая?

— Так точно. Дали Чистякову два года общего режима. А в зоне кумовские его немножко попрессовали…

— Но ведь…

— Мое слово дорого стоит! Так вот — клянусь честью офицера, что я об этом узнал после, от зоновского опера — он по шкурному вопросу позвонил, насчет билетов, заодно и похвастался, скотина, как они моего бывшего клиента работать на себя заставили. Псевдоним Крот — не мое изобретение, лагерное. Ну я — сразу туда, под предлогом старого дела по спорткомплексу… Оперативник тот, «кум», бумаги еще в информационный центр не отправил — по счастью. Я их у него и выкупил — за водку и фломастеры для дочки.

— А Чистяков?

— Чистяков? Он мне руки был готов целовать — я ж его из дерьма поднял. В прямом, можно сказать, смысле. И потом — игра в шпионов — штука заразительная, в каждом мужике сидит полковник Абель. Перекинули его на другую зону, условия создали… Да он и сам неплохо проявился — авторитет сделал, с администрацией дистанцию держал. Не сотрудничал и не враждовал — сам по себе.

— А опер тот, беспределыцик?

— Нет его. Свое получил — собственный сын их с женой по пьянке угробил. А потом дом поджег… Бог правду видит. Ладно… Самое непростое было — организовать обучение Крота всем нашим премудростям, без малейшей расшифровки. А сами знаете — в местах лишения все на виду, без чужих глаз — ни вздохнуть, ни…

— Ну справились же?

— Справились. Спасибо Иванову, покойничку.

— Владимир Александрович… А вам вообще — ваша работа нравится? Все эти стукачи, вербовки-шифровки? Пьянь, жулики?

— Ну вы спросили… Пример с ассенизаторами — дерьмовозами не станем приводить — он уж больно избитый. А вот зубные врачи? Они что, все поголовно больные садисты? Торчат от бормашины? Нет, наверное… Знаете что? Давайте я отвечать не буду? Хорошо?

— Конечно, конечно. Извините.

— Ерунда, товарищ генерал.

— Тогда подведем итоги. Промежуточный, так сказать, финиш. Как вы оцениваете ход операции?

— Нормально. В пределах сценария. Выявлено три их человека в органах: сволочь из Управления, майор-участковый и мой сержант. Задокументировали, базу свидетельскую создали — можно хоть сейчас все нижнее и среднее звено чистяковской команды сажать. К Мастеру, наконец, вплотную подобрались. Особо мы за «выхлопом» пока не гнались, но худо-бедно — три уголовных дела. Даже если больше ничего не получится — уже не зря все затевали.

— Об этом кто ж говорит… А как насчет выходов наверх?

— Дело у вас? У вас. Значит, знаете — пока ни наверх, ни за бугор — ничего конкретного. Работает Крот — не все сразу.

— Я понимаю. Уже уходите?

— Да, с вашего разрешения. Дел накопилось — конец квартала.

— Ну — всего доброго. До встречи.

— До свидания, товарищ генерал.

— Еще чайку, Игорек? Можно я вас так буду называть? — Маленькая, вся в седых букольках старушка придвинула к Чистякову редкой работы фарфоровую вазочку с вареньем. — Прошу, абрикосовое!

— Спасибо, Анастасия Всеволодовна, спасибо, голубушка. — В первое же мгновение, как после его звонка без всяких расспросов и рассматриваний в глазок открылась дверь курьевской квартиры, Игорь однозначно безусловно просчитал хозяйку. Аккуратная блузка с рюшами, пуховый платок… Медленно тающий осколок «старого режима», реликт провинциальной российской интеллигенции. У них в педагогическом была такая — даже двоек не ставила, из деликатности, чтоб не унизить хрупкое достоинство студента. — Я еще, с вашего позволения, чашечку выпью — и пойду. Неизвестно, когда Саша вернется, — что я буду надоедать!

— Бога побойтесь, Игорек! Гость в доме — радость. В свое время у нас с мужем вечера не было, чтобы кто-нибудь не навестил… Подруги гимназические, Сашиного папы сослуживцы, молодежь… — Голос ее снизился до шепота. — Даже Абрам Володарский, брат того самого Володарского, он в двадцатые годы в ссылке в нашем городе жил. Поверите — стихи мне писал!

— Что вы говорите!

— Правда-правда! Я вот сейчас альбом принесу… — Анастасия Всеволодовна, как и все старики, не избалованная вниманием со стороны «племени младого» и в тайне страдающая от этого, за неполные два часа успела проникнуться симпатией к вежливому, любознательному и опрятному юноше, приятелю ее сына.

Да и Чистяков, поначалу старательно игравший избранную роль, постепенно все более увлекался. Вслушиваясь в старомодно-безукоризненную русскую речь, перебирая пожелтевшие фотографии, письма, почетные дипломы и значки с давно забытой символикой, он ощущал себя попавшим в другой мир, бесконечно далекий от кровавых бандитских разборок, мата, продажной любви, поголовного стукачества и вечной погони за тряпками и деньгами.

В этом мире гимназистки провожали на фронт кузенов-вольноопределяющихся, любимое фортепьяно вспыхивало от опрокинутой при обыске «буржуйки», а из комсомола исключали за классово-чуждую блузку. Здесь в тридцать восьмом забирали отца, в сорок седьмом — мужа. Решения очередного съезда на долгие годы смертельно ссорили родных сестер, а открытие БАМа отмечалось как семейный праздник…

— А вот и Саша! — Хозяйка глуховато склонила голову на мелодичный сигнал дверного звонка. — Прошу прощения, Игорек, одну минуточку.

Анастасия Всеволодовна, заспешив, скрылась в прихожей. Чистяков в два глотка допил почти остывший чай и сунул руку во внутренний карман пиджака — пальцы привычно нашли миниатюрную кнопку диктофона.

— У нас гость, Сашенька.

С этого момента японская аппаратура фиксировала каждый звук.

«…— Итак, я еще раз формулирую нашу просьбу. Необходимо, чтобы Пароходство не продлевало договор с финнами. Вместо этого все пассажирские суда должны быть переданы в аренду фирме „Норд-Вест круизез“ — справочные материалы и условия контракта указаны в этих бумагах. Условия, кстати, божеские — не хуже и не лучше, чем те, что были. Лично вам — пять тысяч долларов. Без оформления.

— Вы закончили?

— Ну, это зависит от того, что вы мне сейчас ответите.

— А вы как думаете?

— Наверное… Наверное, вы меня пошлете. Подальше.

— Вот именно. Я ж уже сказал тому — который до тебя приходил. Не смею задерживать.

— Да ничего — посидели, поговорили… Спортом-то занимаешься?

— Некогда — дела. Слышь… Хозяева твои, суки, точно рассчитали — кого другого я бы вообще сразу же выкинул. А ты… Я же когда-то завидовал тебе страшно — чемпион, красавец!

— А теперь — вон как повернулось. Ты теперь — ого-го!

— Да ладно! Просто мне — повезло, тебе — нет. Бывает.

— Бывает… Ты ж так и не женился? Семьи нет?

— Нет.

— Одна мама… Чудесная женщина. Любишь ее?

— Не понял.

— А что ж тут понимать… Купить тебя нельзя, убить — смысла нет. Но наказать-то как-то за неуступчивость надо?

— С-сука!

— Тих-хо. Тихо. Руку сломаю.

— Сашенька, что у вас тут?

— Ничего, Анастасия Всеволодовна! Молодость спортивную вспомнили, балбесы. А Сашка — здоров, здоров по-прежнему!

— Все в порядке, мама. Иди…

— Вот так — лучше.

— Подонок!

— Брось. Сам посуди — зачем тебе это? Ради чьих-то миллионов рисковать мамой! Мамочкой… мамулей? А? Как ты ее называешь дома?..»

Степаненко щелкнул клавишей. Лента остановилась.

— Круто. Я бы даже сказал — крутовато.

— Не одобряешь? — Чистяков впервые почувствовал свое право разговаривать с Мастером на равных.

— Чего уж там. Победителей не судят. — Судя по внимательному спокойному взгляду Степаненко, он признал за Игорем это право. — Но не забывай, что цель не оправдывает средства. Она их определяет.

— Понял, Мастер. Ты пленку до конца прослушал?

— Да.

— Курьев завтра все подпишет. Никуда не денется.

Игорь встал с кресла и его замутило — вернувшись на дачу к Мастеру, он быстро и яростно напился, несколько часов провел в тяжелом беспамятстве и теперь с трудом приходил в себя. Изо всех сил стараясь не проявлять суетливости, Чистяков подошел к магнитофону и вынул кассету. Сунул ее в карман:

— Мне так будет спокойнее. Могу идти?

— Отдыхай.

Ожидая в любой момент наказания за дерзость, он прошел мимо Степаненко и взялся за ручку двери. Помедлил.

— Мастер…

— Да?

— Я доверяю тебе. Если хочешь — я отдам кассету.

— Не надо.

— Почему?

— Я уже сделал себе копию, юноша…

После короткой паузы тишина взорвалась «Маршем Радецкого». Брасс-квинтет — молодые симпатичные выпускники консерватории в концертных фраках, сверкая медью инструментов и крахмальной белизной манишек, встречали очередную группу гостей.

Виноградов убрал в сейф папку с бумагами и ежедневник, проверил бумажник — запас визитных карточек и приглашение на сегодняшнюю презентацию были на месте. Придирчиво осмотрел себя в висящем в дальнем конце кабинета зеркале, поводов для недовольства не нашел, но на всякий случай прошелся щеткой по матовой поверхности туфель. Вышел в холл, тщательно заперев за собой дверь.

— Все нормально, товарищ капитан! — с шиком откозырял один из стоящих у лестницы милиционеров.

— Остальные на месте? — Всего на обеспечение мероприятия помимо обычного наряда было задействовано шесть сотрудников Отдела. Каждому из них фирма «НВК» заплатила за двадцатичасовую смену по двадцать долларов, через Виноградова.

— Так точно!

Виноградов удовлетворенно отметил безукоризненную форму и экипировку милиционеров — когда человек знает, за что работает и от кого получает денежку, все вопросы с ним решаются значительно проще.

— Ну давайте. Не подведите.

— Отдыхайте, Владимир Александрович. Не волнуйтесь! — Сержант посторонился, пропуская молодящуюся даму в бриллиантах и норке.

…В банкетный зал Виноградов вошел, чуть опоздав к началу церемонии — не мог отказать себе в удовольствии перемолвиться парой слов с крепкими парнями из службы безопасности мэрии. Кое-кого он знал еще по ОМОНу, со многими грелся у костра на площади знаменитой августовской ночью.

— Полегче, бизон! — простонал он, встряхивая смятую при рукопожатии кисть.

— Совсем наша милиция слаба здоровьем стала! — хохотнул в ответ Следков, в недавнем прошлом неформальный лидер омоновского рэкета и гроза черных, а теперь — директор малого предприятия, охраняющего на договорной основе первых лиц города и заезжих финансовых тузов…

— Не всем же быть сильными… Кто-то должен быть и умным, правда? — Виноградова и Следкова связывала многолетняя, не раз проверенная в деле симпатия, позволявшая Владимиру Александровичу определенную вольность в общении с собеседником.

Следков насупился и стал еще больше похож на Винни-Пуха.

— Ладно, пока ты думаешь, что ответить, — слушай загадку. Где должен мент носить нож?

— Ну?

— В спине! — И под дружный хохот охранников и подошедших милиционеров Виноградов шагнул за полуоткрытую дверь…

Основная масса приглашенных теснилась у входа и вдоль стен. Значительно большая часть зала была отгорожена крахмально-белым, блистающим бесчисленными гранями хрусталя и благородной матовостью приборов полукаре банкетного стола. Неописуемый плюрализм этикеток, безупречно сервированные чудеса гастрономии — частью хорошо забытые, частью никогда и не виданные… Зрелище это несколько отвлекало внимание от содержания речи низенького пухлотелого старичка с залихватской лысиной и коротким крючковатым носом.

Добро улыбаясь, старичок одарил присутствующих очередной порцией многоэтажных немецких фраз и с достоинством уступил место у микрофона переводчику.

— Господин Спектор считает необходимым отметить, что в мире существует множество способов приумножить капиталы, более спокойных, чем партнерский бизнес в вашей стране. Однако фирма «Норд-Вест круизез» всегда руководствовалась в своей деятельности интересами гуманизма, мировой стабильности и прогресса. Заключенный контракт целиком отвечает этим целям.

— Это кто? — шепотом спросил Виноградов у соседа.

— Президент «НВК». Серж Спектор — вроде как наш в каком-то поколении. Гуманист… сука!

— В смысле?

— В смысле — Пароходство теперь в заднице. У немцев — контрольный пакет акций, львиная доля в прибыли… Распродали, гады, страну ни за хрен собачий — теперь до пассажирского флота добрались.

— Это точно? Вы уверены?

— Знаете что… Я семнадцать лет в Госбанке — не мальчик. Людям — нет, а документам — верю. Сам видел.

Взрыв аплодисментов, подхлестнутых доносящимся от стола ароматом, завершил выступление Спектора, послужив прелюдией к речи начальника Пассажирского управления. Хорошо поставленным голосом бывалого морского волка Ковалев поблагодарил зарубежного партнера, подробно перечислив все открывающиеся перед многотысячным трудовым коллективом перспективы и перспективки — от грядущих многомиллиардных прибылей до дармовых проездных билетов на общественный транспорт, приобретенных фирмой для самых малоимущих работников Морского вокзала. Затем выступил мэр, который привычно благодарил — вообще, в целом; вежливо-лаконичный сотрудник германского консульства в небольших чинах; бородатый депутат из докеров с отвратительной фразеологией.

Впрочем, томили гостей недолго — вскоре звон вилок, то и дело прорывающееся чавканье нуворишей, бульканье и сытое ржание сменили официоз. Волны духового джаза перемешали приглашенных, образуя более-менее устойчивые кучки, аморфно перетекавшие по залу, и среди этого хаоса белыми промельками носились вышколенные судовые стюарды, задействованные ради высших интересов на береговую работу.

— Владимир Александрович! А вы как здесь оказались? — В голосе задастой тридцатилетней девки с высоким «хайболлом» звучало искреннее изумление.

— А вы, Светлана Петровна, полагаете, что прислуга должна кушать на кухне? — Виноградов терпеть не мог эту непроходимую дуру, второй год занимавшую должность начальника Службы размещения в гостинице «Моряк». Единственное, с чем она справлялась успешно, — это роль любовницы начальника Пароходства, что позволяло ей свысока общаться не только со смиренными сотрудниками рабоче-крестьянской милиции, но и с седыми капитанами, составляющими гордость и славу российского торгового флота. Виноградов давно разрабатывал ее по многочисленным фактам взяточничества — информации хватало, но горький опыт научил его, что таких людей надо валить сразу и насмерть, без осечки. Приходилось ждать, не спеша подбираясь к цели.

— Пойдемте, пойдемте, Света! — Между собеседниками втиснулся Курьев, натужно улыбнулся Виноградову и увлек за собой даму, не давая ей ляпнуть очередную бестактность.

— Володя! Идите сюда! — У соседнего столика приветственно поднимал фужер элегантный худощавый мужчина лет сорока с лицом и манерами британского джентльмена.

— Плюньте на эту шлюху! — вызывающе громко поддержала его спутница, изрядно уже пьяненькая, но от этого еще более обаятельная.

— Непременно — и с удовольствием. — Виноградову действительно приятно было видеть старинных знакомых — начальника Морторга Елкина и всемогущую кадровичку того же Управления морской торговли Аню Санаеву. Анна Михайловна могла себе позволить поставить на место даже любовницу Первого лица — ох как много всего она про всех знала… Поговаривали, что один ее праздничный наряд — включая, разумеется, бриллианты и прочую мишуру — стоит чуть меньше годового оборота пароходского ресторана «Каравелла». — Ваше здоровье!

— Скооль!.. А что пьет наша доблестная милиция? — Елкин с сомнением посмотрел на прозрачную, с ленивыми пузырьками жидкость в виноградовском бокале.

— Джин-тоник, ребята.

— О! Культура проникает в массы! — Начальник Морторга одобрительно поднял брови.

— Спасибо — с наставником повезло! — Мужчины от души расхохотались. Оба вспомнили, как лет семь-восемь назад только что списавшийся «с парохода» валютный бармен Сережа Елкин приобщал к секретам смешивания коктейлей пришедшего с контрольной закупкой свежеиспеченного опера ОБХСС Виноградова.

— Ну тогда было из чего мешать! — вставила Аннушка, демонстрируя, что и в эту маленькую тайну она посвящена.

— Молчи, женщина! Мы тебя не боимся! — Нлкин со вкусом чмокнул свою заместительницу в нос.

— Извините, ребята. Я чуть позже подойду. — Виноградов показал глазами собеседникам на нескольких мужчин в противоположном конце зала, один из которых — начальник Морского отдела милиции — настойчивыми жестами звал Владимира Александровича к себе.

— A-а! Начальство? — недобро усмехнулся Елкин.

— Сколько их там! Целая, можно сказать, «правоохранительная кучка», — поддержала шефа Санаева.

— Ладно, что ж поделаешь — иди! Но смотри, ждем.

Совсем быстро пересечь зал оказалось для Виноградова невозможным — слишком много среди приглашенных было добрых, а чаще — недобрых знакомых. Мир Пароходства, Порта, береговых организаций — прилипал в сущности весьма ограничен и замкнут — за годы работы в этой сфере Владимир Александрович кого-то сажал или хотел посадить, многие побывали у него в кабинете в качестве свидетелей, реже — потерпевших. Народ присутствовал на банкете в основном воспитанный, несмотря на обильные возлияния, отношений выяснять никто не пытался, напротив — здоровались, норовили обменяться парой фраз.

Преодолев наконец расстояние до цели, Виноградов не мог сдержать внутренней усмешки — настолько метким оказалось сравнение взбалмошной Аннушки. «Правоохранительная кучка»… Она состояла из начальника Главка, шефа Морской милиции, пограничного полковника в форме, двух похожих друг на друга таможенников и сухонького сероглазого кретина с реденьким хохолком седых волос на макушке — «водного» прокурора Сошкина. За исключением первых двух — остальные были весьма и весьма пьяны, но лидировал, безусловно, прокурор — заботливо прислоненный к колонне, он норовил тихо сползти на пол, нежно улыбаясь и что-то бормоча себе под нос.

— Владимир Александрович… Пожалуйста! — Непосредственный начальник Виноградова брезгливо ткнул ботинком полумертвое тело представителя надзорной инстанции.

— Сделаем. — К ним спешили милиционер и двое следковских парней, при помощи которых прокурор был переправлен из зала через незаметную служебную дверь за стойкой бара. В суете Виноградов успел шепнуть сержанту, чтобы с пьяным особо не церемонились — в органах внутренних дел дармоедов из прокуратуры не любят, а Сошкин — тот вообще был притчей во языцех. Нынешний начальник ОБХСС — в милиции предпочитают пользоваться старыми названиями — в голос рыдал, что без бутылки водки у него не подписать даже жалкий отказной материал, а с другой стороны — за стакан, особенно с утра, Сошкин без проблем санкционировал немотивированные обыски и «дутые» аресты.

— Разрешите идти?

— Идите, Владимир Александрович.

— Хорошие у вас кадры, — услышал за спиной Виноградов, удаляясь.

— Не жалуемся, товарищ генерал, — согласился начальник Морского отдела. — Что растим — то имеем.

…В тот вечер вернуться к приятелям Виноградову так и не довелось.

— А вот и наш ангел-хранитель! — Нельзя сказать, чтоб эта встреча была совсем уж неожиданной, но тем не менее… Круговорот гостей выбросил Владимира Александровича в эпицентр банкета — рядом с господином Спектором стоял, сыто ухмыляясь, господин Степаненко, а третьим в их группе был одетый в безукоризненный серый костюм Игорь Чистяков.

За спиной владельца «НВК» возвышался неизменный переводчик, остальные приглашенные толпились как бы рядом, но на определенной дистанции.

— Разрешите представить — шеф местной полиции капитан Виноградов. Блестящий профессионал и исключительной порядочности человек. — В голосе Степаненко иронии почти не было. Было уважение хищника к достойному сопернику.

— Рад познакомиться, господин Спектор! — Владимир Александрович пожал протянутую руку, сухую и горячую. — Не могу не отметить точность и объективность характеристики, данной мне вашим коллегой.

Выслушав перевод, миллионер хохотнул, вызвав всплеск подобострастных смешков окружающих.

— Господин Спектор говорит, что рад встретить в России полицейского с чувством юмора. Даже в Германии это большая редкость. Будут ли ваши люди охранять безопасность во время круизных рейсов?

— Я пока не получал от фирмы господина Спектора подобных предложений. Но ответ, безусловно, будет положительным.

— Не сомневаюсь! — бесцеремонно похлопав Виноградова по плечу, встрял в разговор Степаненко. — На халяву прокатиться по миру! А здесь кто будет жуликов ловить?

— Господин Спектор, — продолжил переводчик, — сказал, что в ближайшее время к господину капитану обратится представитель фирмы в вашей стране, чтобы обсудить условия контракта.

— Степаненко? — с сомнением уточнил Виноградов.

— Нет. Со вчерашнего дня представителем «Норд-Вест круизез»… полномочным представителем!.. является господин Чистяков. — Переводчик плавно повел рукой в сторону Игоря. Спектор солидно кивнул, подтверждая правильность перевода.

Владимир Александрович был ошарашен.

— Рад за вас, Игорь…

— Можно без отчества. Просто — господин Чистяков. Хорошо?

— Ну-ну! А вы, Степаненко?

— О! За меня не волнуйтесь, любезный капитан. Я, если можно так выразиться, — на повышение. В Европу, Владимир Александрович, в Европу — буду теперь трудиться в совете директоров, в Гамбурге. Ах, поскорее бы снова начать страдать от ностальгии!

— Господин Спектор спрашивает, — вновь вмешался переводчик, — не вызывает ли у господина капитана сомнений кандидатура господина Чистякова на этот пост? Ведь вам же вместе работать?

— Я не считаю себя вправе вмешиваться в сферу частного бизнеса. Слишком долго мы этим занимались — и сейчас имеем то, что имеем.

— Очень умная позиция, господин капитан. Господин Спектор знает, что у господина Чистякова жизнь сложилась непросто, — но, как говорят в России, «кто старое помянет — тому глаз вон»! Не так ли?

— Безусловно… Не смею больше отвлекать. Всего доброго!

— До свидания!

— До встречи. Я зайду в понедельник по поводу контракта.

— Заходите… господин Чистяков. Побеседуем. Счастливо, Мастер!

— Пока!

Поискав глазами Елкина и Санаеву, Владимир Александрович понял, что на бурное продолжение вечера в компании он не настроен. Надо было переварить и утрясти услышанное. Вернувшись в кабинет, он вскоре покинул Морской вокзал.

6

Мафия — деловое предприятие, и, как в любом деле, с ценными предложениями следует выходить к руководству, минуя клерков.

Д. Уэстлейк

По радио передавали детскую постановку.

«… — Ой, что это случилось с твоим хвостом? — спросил он удивленно.

— А что с ним случилось? — сказал Иа-Иа.

— Его нет!

— Ты не ошибся?

— Хвост или есть, или его нет. По-моему, тут нельзя ошибиться. А твоего хвоста нет…»

Степаненко хмыкнул и выключил приемник. Наклонился над низеньким столиком, плеснул в бокал виски.

— Тебе налить?

— Нет. В такое пекло…

— Плевать! Впрочем — дело твое. — С остервенелой июльской жарой, клубившейся за огромными, шведского стекла окнами, не справлялся даже мощный кондиционер. Его натужное гудение выворачивало нервы, рубашка назойливо липла к телу. Прели ноги и постоянно хотелось под душ. — Совдепия, мать ее!

— Можно подумать — у вас там весна вечная!

— Иди ты… Патриот! Уж и ругнуться нельзя русскому человеку. — Степаненко примирительно ткнул сидящего напротив Чистякова кулаком в плечо. — А ты здесь неплохо устроился.

— Стараемся соответствовать. — Чистяков с хозяйской гордостью окинул взглядом гостиничный люкс, превращенный некоторое время назад в офис «Норд-Вест круизез». Два телефона, телекс, факс.

Копировальный «Кэнон» в углу. Комплект добротной аппаратуры. Штабеля рекламной литературы, календари, сувениры. Вполне уместный — в меру — рабочий беспорядок на секретере, подоконник загроможден всем необходимым для организации «кофейного стола». — Пива хочешь?

— А есть?

— Обижаешь! Полхолодильника.

— Ува-жа-аю! Давай.

Выпили по банке. Потом Степаненко все-таки опустошил свой бокал с виски — не оставлять же, выдыхается.

— А у тебя как… с этим? — кивнул он в сторону радиоприемника.

— С чем?

— С «хвостом». И вообще — парни в шинелях и в штатском интересуются? Виноградов?

— Вроде — нормально. Кое-кого подкармливаем — из тех, кого ты перед отъездом передал. Не обижаются, помогают понемногу… А Владимир Александрович… Да нет — вроде уживаемся.

— Гляди — осторожнее с ним. Хитрый, сволочь… А эта, задастая? Не достает?

— А нет ее больше! — Чистяков сразу понял, что Мастер имеет в виду бывшую начальницу службы размещения гостиницы. — Совсем затрахала мы ей столько всего перетаскали, и домой, и в кабинет… «БМВ», сучка, выклянчила — все мало! Пришлось свести ее с Григоряном… Помнишь Арарата?

— Помню.

— В нужный момент позвонили начальнику Пароходства, он к ней домой заявился — а там любовные сцены с кавказским колоритом… В общем, перевели Светочку в Дом культуры. В бухгалтерию.

— Ты придумал?

— Я.

— Молоток… Знаешь — все время удивляюсь, насколько у Спектора глаз на людей верный! Ведь я ж тебя тогда недооценивал, думал: какого черта, на мое место — сопляка, обыкновенного бригадира, пусть даже с высшим образованием и смышленой рожей…

— Ну — плюс пару миллионов он на нас с тобой тогда нажил, не так, что ли? Так. Да что там говорить… Без твоих рекомендаций — сидел бы я по-прежнему в дерьме! Или в тюрьме. Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ладно. Я рад, что не ошибся… Давай-ка к делу.

— Может, не сейчас? — Чистяков посмотрел на пустые пивные банки и ополовиненный «Баллантайн».

— Сейчас. — Глаза у Степаненко были абсолютно трезвые, даже пятна пота на рубахе, казалось, исчезли. — Я ж сюда три тысячи километров не для взаимных признаний в любви проехал? А?

— Понял, Мастер. Извини… Вопросов, собственно, два. Первый — о Шейне. Он из твоей старой гвардии… Даже друг детства?

— Ну?

— Шейн стал ненадежен. Спился. Болтает лишнее где не надо. Врать начал по мелочам…

— Тебя при бойцах критикует…

— Не в этом дело…

— И в этом тоже. Ладно. Решай сам.

— Есть одна идея…

— Я сказал — тебе решать. Детали меня не интересуют. Второе?

— Второе… Сам знаешь — канал действует. «Контрабас» потихоньку идет.

— Чего? A-а, контрабанда!

— Именно. По камушкам, иконам претензий нет? Нет. Клиенты довольны?

— Пока не жаловались.

— И слава Богу. Но это ж — гроши. Еле хватает, чтоб расходы покрыть… Инфляция, у людишек аппетиты растут — теперь к таможеннику с бутылкой виски не подойдешь. Да и менты подорожали…

— Не прибедняйся! На том чернозадом — что, плохо заработали?

— Так ведь и риск какой был, Мастер! Гори оно огнем! На хрена нужна нам эта политика?

— А куда денешься? — В вопросах строгого разделения чистого криминала и политических преступлений Степаненко был целиком согласен со своим преемником. Оба изрядно понервничали, организуя нелегальную переправку за кордон лидера одной из националистических горских группировок с юга страны — на хвосте у него сидели не только чекисты, но и родственники вырезанных его «повстанцами» земляков. Времени на подготовку практически не было, не облегчало задачу отсутствие прилично сделанных документов и багаж — средних размеров чемоданчик с долларами… А в довершение всего ошалевший от наркотиков и крови «клиент» в решающий момент устроил истерику, не желая расставаться с сопровождавшими его любовницей и телохранителем. Правда, рассчитался он с фирмой достойно — насколько мог Чистяков судить по сумме, перечисленной на его счет в одном из скромных скандинавских банков. Премиальные, составлявшие по традиции определенный процент от прибыли, превысили все предыдущие вклады. — Надеюсь — в первый и последний раз.

— Поживем — увидим.

— Поживем — и нам покажут! Если поживем… Так к чему ты все это?

— Есть способ получать дополнительную денежку. Почти без криминала, лишних людей в мундирах… Риск — минимальный, лично к нам не подкопаться, фирма в любом случае — не при делах.

— А в чем проблема?

— Нужна помощь «оттуда». Кто-то должен поддержать — чтоб с обеих сторон.

— Излагай…

Короткая летняя ночь подходила к концу, а пьянка на бывшей степаненковской даче, подаренной им перед отъездом Шейну, была в самом разгаре.

Разноцветные голые тела на экране — видеомагнитофон работал уже седьмой час в режиме автореверса — старательно изображали разгул похоти. Это выглядело особенно омерзительно под смертельно надрывные аккорды Высоцкого, рвавшиеся из мощных колонок стационарного «Акая». Прокисший запах отторгнутой чьим-то организмом прямо на ковер в углу пищи — наспех замытое пятно было заботливо прикрыто элегантного покроя кожаной курткой.

В комнате сидело двое — еще двоих, атлетического сложения парня и девицу лет семнадцати, спавших в чем мать родила на обширном диване, можно было в расчет не принимать. Их переплетенные конечности и умиротворенные лица свидетельствовали о том, что в марафоне с видеогероями они сошли с дистанции непобежденными.

Хозяин, пьяно положив руку на плечо собеседнику, другой пытался извлечь из пачки сигарету. Тот, коротко стриженный, двадцатилетний, с лицом полумальчишки и «набитыми» руками бойца, жалобно хлюпал носом.

— Знаю я, что она шлюха! Знаю… Но — ничего не могу поделать. Люблю с-суку…

Шейн наконец прикурил:

— Слышь… друг мой юный. Если тебе некстати понравилась вдруг какая-нибудь девица, млеешь ты, допустим, от ее утонченных манер… При виде ляжек — козлом готов скакать… Представь себе ее в нужнике.

— Где?

— В сортире. Вот она сидит — и тужится, тужится… Поверь, как рукой снимет.

— Пошел ты!

— Зря. — Шейн чуть переместил лежавшую на плече у собеседника руку, молниеносным движением схватил его двумя пальцами за затылок и резко ткнул лицом в стол. Волчонок обмяк и сполз на ковер. — Надоел.

Умолк Высоцкий — кончилась кассета. Почти сразу же зазвонил телефон — может быть, он трезвонил и раньше, но разве услышишь в таком гвалте. Шейн механически поднял трубку:

— Ну?

— Шейн? Ты?

— Ну я. — Чистяков, этот выскочка, ему никогда не нравился.

— Ты что — мыла съел? Тебя где вчера ждали? Хоть представляешь, на сколько там было товара?

— Ну?

— Что — ну? Кто теперь платить будет? Что у нас — детский сад?

— Отгребись.

— Не понял.

— Командир хренов… тебе в задницу.

— Жаль. — Голос Чистякова вдруг стал спокойным и ровным, как у человека, окончательно уверившегося в правильности принятого решения. — У тебя был шанс.

Шейн бросил на рычаг трубку, выпил водки и, откинувшись на спинку стула, окунулся в тревожную полудрему…

— Хозяин! Эй, хозяин! — Шейн с трудом разлепил глаза. Поразила тишина — матово отсвечивал дымчатый телеэкран, молчал магнитофон. Не играли привычные индикаторы видика.

— Свет перегорел — даже кофеварку не включить. И плита, как назло, электрическая… — Шейн узнал доносящийся из прихожей басок Эдика Бернатаса, бойца из молодых, недавно принятого в дело, но уже отличившегося жестокостью и честолюбием.

Когда же он появился — вроде с вечера не было?

— Так где у тебя пробки, хозяин? Ни черта не разобрать!

— Иду… Ох — наберут детей на флот — ни нырять, ни плавать!

…Меньше чем через два часа сероватый от усталости, уже почти сменившийся с дежурства врач «неотложки» с профессиональной безучастностью отвечал на вопросы жалкой и помятой кучки шеинских гостей.

— Ну а все-таки, доктор?

— Что? A-а… Нет, ничего уже сделать было нельзя. Пил много, сердце — ни к черту, без вскрытия видно. Этой ночью употребил от души, царствие ему небесное… Ну и полез под напряжение… Спьяну.

— Спасибо, доктор, — несколько купюр скользнули в карман несвежего халата.

— Да не стоит… Все под Богом ходим. Дело случая. — Хлопнула дверь, и машина с красным крестом скрылась за лесным поворотом.

Чистяков посторонился, прижавшись к леерам — по палубе проходили двое мужчин в морской форме. Один из них, капитан, его в первый вечер круиза представлял старший пассажирский помощник, что-то хмуро говорил бородачу с трубкой.

— Я лучше центнер дерьма возьму в рейс для балласта — вони меньше и по судну не болтается!

— Не скажите… Офицеры безопасности на всех флотах есть.

— Те два сержанта милицейских — от них хоть какой-то толк, а эти дармоеды…

Моряки прошли. Чистяков посмотрел им вслед и поднял воротник джинсовой куртки; сентябрь на Балтике — время зябкое. Внизу, в нескольких метрах под ногами, теснились барашками мраморно-свинцовые волны. На прогулочной же палубе качка почти не ощущалась.

— Вам нравится? — Рядом с Игорем стоял рыжий веснушчатый недоросль, высокий и нескладный.

— Допустим.

— Вы романтик? Нет? А я — романтик. — Рыжий сказал это как-то так, что Чистяков сразу понял — игрой в наив или рисовкой тут и не пахнет. — Я в Литературный поступал, завалился — перекинул документы в Высшую мореходку.

— Здесь что — на практике?

— Ага. После третьего. Последний рейс.

— Стихи пишешь? Почитай.

— Сейчас. Вот… Про Португалию.

Страна полуденного зноя,

С ума сводящей духоты,

Страна поющего прибоя,

Страна церквей и нищеты.

А еще мы в Швецию ходили:

Столетия без войн и без нашествий,

Столетия без боли, ран и мук…

Она стоит богатою невестой,

Чуть свысока глядящей на подруг…

— Во всяком случае — оригинально. Что-то вроде эпиграммы на страну?

— У меня еще много написано. Про Север, про любовь… А вы бизнесмен? Да? Богатый?

— Ну… не бедный, скажем так.

— Бедные в круизы не ходят! Это точно. Слушайте, будьте у меня спонсором! А? Я хочу книжку издать… Вы оплатите — это совсем немного — и в истории останетесь… Вместе прославимся, а когда я разбогатею — верну деньги с процентами! А?

— Ну ты даешь! Подумать надо…

— Конечно-конечно! Я вам потом еще стихи почитаю. И прозу. И еще… Вы же за границей машину покупать будете? Ведь будете?

— Допустим.

— Вот! Вы за ее перевозку обязаны в валюте заплатить, так? А нам, членам экипажа — бесплатно. Поняли? Оформляем на меня, дома — передаю вам по дарственной… Экономия валюты — шквал! Почти в расчете.

— Сам придумал, романтик?

— Сам. Лично.

— Молодец. Начинаешь мне нравиться… Ладно, иди. Подумаем…

— В общем — не скудеет талантами земля русская! — под дружный хохот собравшихся закончил рассказ о встрече на палубе Чистяков.

— Скажете тоже, босс! — Щуплый востроглазый мужчина, одетый дорого и щеголевато — слишком дорого и слишком щеголевато, — подобострастно подал Игорю блюдце с солеными орешками: — Прошу!

— А может… Не думаете? — Красивое породистое лицо сидевшей у иллюминатора девушки приняло постоянное, уже привычное ко всему брезгливо-настороженное выражение.

— Посмотрим. — Чистяков уже жалел, что начал разговор с такого легкомысленного рассказа; для руководителя любой сферы и любого уровня главное — держать дистанцию. — Давайте к делу. Готовы?

— Мои девочки — в порядке. Условия знают… Профнепригодных нет.

— Проблем не будет?

— Вы давайте фронт работ обеспечивайте! Клиентуру. Остальное — моя забота.

— Ладушки. — Чистякову всегда было приятно и просто работать с Ирой Правшиной. Еще с тех времен, когда он начинал на Морском под бригадирством Строганова, а Ирина готовила женские кадры для иностранцев… Дочь одного из крупнейших преступных авторитетов города, да и республики, одним из ярчайших воспоминаний дошкольного детства которой был обыск «по валюте» и спрятанные под маечку бриллианты, она полагалась на себя и никому не доверяла. С радикализмом молодости она пыталась жить по воровским понятиям — никого не жалела и пощады не просила.

— Эй, Иринушка! — хихикнул востроглазый. — Деловая… А женщина вообще должна ощущаться — как нечто мягкое и теплое. Нет?

— Трепло.

— Прекратите… У тебя что, Виталий? — Из разномастной кучи пассажиров Игоря больше всего беспокоили те, кто входил в команду Виталия Долгого, профессионального вора, виртуоза и подхалима. Двадцать семь жуликов — карманники, специалисты по супермаркетам, переквалифицировавшиеся наперсточники…

— Нормально… в общем.

— Смотри, чтоб не спились!

— Стараемся.

— Карты?

— Отнимаю. Как в пионерском лагере! Разве ж уследишь? Да и вообще — в падлу. Я ж не вертухай на зоне, так?

— Дело твое. Если что — головой ответишь. — Чистяков повернулся к хмурому лобастому детине, молча цедившему из банки пиво. — Как менты?

— Не ссоримся. У них же задача — общественный порядок. А никто и не буянит.

— А этот… чекист?

— Пьет, — лаконично осветил вопрос телохранитель босса.

— Хорошо. Разбежались. До Стокгольма… Всем — счастливой охоты!

В кормовом баре привычно расположились два милиционера в форменных рубашках с коротким рукавом. Тот, что помоложе, с наслаждением доедал башнеподобный сэндвич.

— Не чавкай так… Неприлично.

— Да брось ты! Ерунда. Почему милиционеры всегда по трое ходят — знаешь? Потому что один немного умеет читать, другой немного умеет писать, а третьему просто приятно побыть в обществе интеллигентных людей!

Второй милиционер и бармен лениво рассмеялись.

— Тихо. Тоска-а… — протянул молодой.

— Типун те на язык! Сколько раз говорить — лучшее дежурство, когда со скуки пухнешь.

— Да уж, рейс на рейс не приходится, — подтвердил бармен.

— Помнишь, в тот раз, когда с Виноградовым… В музсалоне официанту башку проломили, потом драка — сибиряки с этими, носатыми… с гор.

— Это когда вы американке ожерелье краденое нашли?

— Нет, раньше. Еще в первых круизах.

— Как там, кстати, Владимир Александрович? Давно его не видел.

— Шеф — в порядке. В академию будет поступать.

— Может — по паре капель? Коньячку? За его здоровье?

— Разве что… За Виноградова — грех не выпить. Давай!

Ночь. Кому положено — на вахте. Остальные спят.

Спит, уткнувшись в теплое плечо дебелой официантки, офицер безопасности — в недавнем прошлом грозный чекист, неудачливый ловец диссидентов.

Спит блаженным сном морфиниста Долгий, витая в заоблачных далях среди цветов и попугаев. Спит перед трудовым днем и вся его суетливая рать.

Спят упившиеся и натанцевавшиеся вусмерть скандинавы. Тревожно всхрапывает полулегальный иммигрант-румын — Бог весть, что ему уже пришлось пережить и что предстоит.

Ирина Правшина, утомленная, делит ложе с чистяковским охранником, — как всегда, она сама выбрала себе партнера. В девичьих кроватках крохотных кают беззащитно притихли ее кадры — сорок ко всему готовых отчаянных проституток.

Ровно дышит во сне Игорь Чистяков — вдохновитель и организатор криминального вояжа. Держись, Европа, — наши едут!

Как назло, в Стокгольме судно поставили на причалах «Силья Лайн». Стоя у трапа, Чистяков невозмутимо наблюдал, как жидкой пешей цепочкой потянулись в город особо экономные члены экипажа и две группки отечественных туристов — путь предстоял неблизкий, километров пять, но тратить кроны на автобус!..

— «Я просто мою голову и иду!» — процитировал популярную телерекламу пассажирский помощник.

— Вам их не жалко?

— Жалко, — насмешки в голосе не было. — Но всем не поможешь. Ваших, впрочем, встречают?

Чистяков хмыкнул — ничего на этих чертовых «коробках» не скроешь! Действительно, роскошный двухэтажный автобус принял в свое прохладное чрево пестро раскрашенную стайку Ириных девиц. Профессионалки держались дисциплинированно, но не робко — прямо престижный фольклорный ансамбль застойных времен. Увезли их только не в концертный зал — по разного класса борделям столицы.

Вслед за девицами разъехались воры — по два-три человека, в такси или частных машинах. За рулем сидели в основном эмигранты, подобранные Степаненко, — кое-кто даже встретил знакомых.

…Командир покинул борт судна последним. Навстречу ему предупредительно распахнулась дверь малинового «мерседеса».

— Куда прикажете? — шутливо изогнулся Мастер.

— За водкой, на «пьяный» угол. А потом — в общагу, к девкам. Четвертной, больше не дам! — Старые знакомые крепко пожали друг другу руки. Потом, чуть помедлив, обнялись.

— Ладно, садись! Или за руль хочешь? Для полноты ощущений?

— Ну его к бесу.

— Зря, зря. Надо привыкать.

— К чему?

— Твоя теперь машинка… Презент фирмы. Устраивает?

— Как тебе сказать… Лучше бы деньгами.

— Деньгами — тоже! Не ломайся, поехали — ждут. — Степаненко кинул Чистякову ключи.

— Простите… — У «мерседеса», отражаясь в никелированном радиаторе, стоял с ошалелой физиономией давешний рыжий поэт-практикант. — Простите, до города — никак! Не подкинете?

— Это — кто?

— Так… Чудо природы. Садись, Мастер, — дорогу показывать будешь! И ты тоже… не бросать же.

…Рыжего высадили в центре, у «Эн-Ka», универмага, способного удовлетворить даже самые изощренные потребности творческой натуры курсанта-недоучки. У бокового входа уже шустрили долговские мазурики — грузили в такси непостижимым образом упертую микроволновую печь.

— На девочек за работой не желаешь посмотреть?

— Далеко?

— Нет, одна «точка» — на Артиллеригатан, рядом… Впрочем, все равно не успеем — Спектор ждет.

Через несколько минут Чистяков плавно притормозил у отеля «Шератон». Началась новая, интересная жизнь.

7

Человек зла наших дней, возможно, человек удачи прошлого. Тогда он был необходим, однако ныне такая необходимость отпала, он опасен.

Агата Кристи

— Говорил же я, Владимир Александрович, — все эти игры в шпионов… Все эти оперативные комбинации…

— Что ж, оперативная комбинация — это удавшаяся провокация. И, естественно, наоборот.

— Вот именно! Наоборот… — Генерал, нервно переминая кисти рук, шагал по комнате.

Был он без пиджака, с красными после бессонной ночи глазами, но, как всегда, одет безукоризненно — даже подмышечная кобура в тон галстуку. Виноградов поймал себя на мысли, что сегодня это его почему-то раздражает.

— Вот вы, капитан, думаете — суетится старый пердун, полные штаны наделал… Да не перебивайте! Думаете. Может быть, не так грубо, но… Успели прочитать?

Начальник ГУВД вдавил палец в бордовый дерматин фирменной папки, вытеснившей с журнального столика привычный кофе. Коньяка сегодня тоже не предвиделось.

— В общих чертах. — Виноградов не слишком тщательно складывал разнокалиберные газетные вырезки, компьютерные распечатки переводов, фототаблицы, и теперь содержимое папки в нескольких местах вылезало наружу, придавая ей неопрятный и растрепанный вид.

— Суть уловили?

— Разумеется. Но пока, по-моему, ничего страшного. Журналисты — народ впечатлительный…

— А вот теперь это прочитайте. — Генерал протянул Виноградову стандартный бланк с гербом и лиловыми штампами.

— Да-а…

В совокупности с материалами репортерских расследований обыкновенный депутатский запрос приобретал убийственную силу… Неделю назад сначала западные, а затем и свои, доморощенные газетчики подняли шум по поводу деятельности «НВК». «Криминальная экспансия русских», «Преступные круизы», «Гастроли под пиратским флагом» — вопили заголовки. Как обычно — минимум фактов среди бури эмоций: кто-то, где-то, приблизительно, предположительно… Покусывали за пятки Спектора, пару раз упоминались Степаненко и морской пассажирский начальник Ковалев. Да и черт с ними — в конце концов, это их бизнес и их проблемы! Но вот двадцать машинописных строк на фирменном бланке…

«…B связи с сообщениями средств массовой информации… создать депутатскую комиссию в составе… о возможной причастности органов внутренних дел… обязать предоставить имеющиеся документы… по результатам подготовить заключение в срок до…»

— Не кисло! С чего бы это, товарищ генерал?

— Какая разница. Большая политика — грязь, все топят друг друга, норовят залезть повыше… Вам скажу, Владимир Александрович: с новым мэром и с этим молодым выскочкой из Совета у меня не очень сложилось… Подонки! Снюхались, видимо, в конце концов с моим замом — раньше-то у них подходящей кандидатуры не было… Последнее время только повода искали — и на тебе!

— Ну — пока речь идет только об одном — не досмотрели, проморгали… И то — в большей степени наши, транспортники. В крайнем случае выдерете по-семейному нашего шефа, он — меня…

— А «Крот»? По сути, мы же с вами весь этот цирк породили, не так?

— А кто про «Крота» знает? Вы не показывайте дело — и нет проблем! Хотя, конечно, что я говорю…

— Вот именно, Владимир Александрович. Не тот случай и не те люди — в прошлом году, помните, они кагебешные архивы растрясли… Володя Сидоров, полковник, я его лет двадцать знаю, попытался дело по одной зарубежной резидентуре припрятать. Не почему-то — просто профессионально не мог этим трепачам людей засветить… Под суд хотели отдать! Еле удалось на пенсию досрочно вытолкнуть.

— Да, при наших учетах… — Виноградов, до того воспринимавший грозящую опасность несколько отстраненно, почувствовал в груди неприятный холодок. — И что делать будем? Есть один старый дедовский способ…

— Не этот? — Начальник ГУВД щелкнул замками стоящего у дивана кейса и положил на столик рядом с депутатским бланком еще один листок.

Стандартная «сопроводиловка» с грифом. Адресат — УВД у черта на куличках, про такую глушь Виноградов только в «Клубе кинопутешествий» слышал. Подпись начальника Главка, номер исходящего… «Направляется для дальнейшего оперативного использования в связи с переездом объекта на постоянное местожительство в…»

— Уважаю… Именно это я и имел в виду. А само дело? — Обычно в такой ситуации все безукоризненно регистрировалось в соответствующих журналах, конвертовалось исполнителем… По документам оно вроде как уходило, но до адресата не добиралось. В худшем случае мылили шею нерадивой секретарше-секретчице, ограничиваясь, как правило, легко компенсируемым взысканием.

— Сами понимаете.

— Надеюсь — вы лично? — Такой вопрос капитан никогда не позволил бы себе задать генералу. Между сообщниками по не слишком благовидному делу, однако, он был вполне уместен.

— Да.

— Э-хе-хе… Все-таки жаль, что так получилось. — Виноградов еще раз взял со стола спасительный листок. — «Приложение: на ста тридцати семи листах»… Несмотря ни на что — неплохо поработали. Толку было, пожалуй, больше, чем вреда, а?

— Им же этого не объяснишь…

— Простите, конечно, за бестактность… Вы становитесь настоящим опером, по жизни. А помните — когда мы познакомились?

— С кем поведешься… Что теперь с Чистяковым?

— А что? Работу свою он сделал. Мы в расчете.

— Владимир Александрович… А если выйдут на него? Прихватят по-серьезному?

— Ну, товарищ генерал! Это уж как мы с вами решим — вписываться или нет. Сейчас вот, пока он на меня пашет, я обязан его из дерьма вытаскивать — и по инструкции, и по совести. А когда расстанемся… Да нет, как правило — нормальных людей выручаем!

— Я не об этом. — Голос начальника ГУВД был ровен, спокойное интеллигентное лицо, несмотря ни на что, отменно выбрито.

«А глаза добрые-добрые!» — вспомнил Виноградов недавно слышанный анекдот.

— Догадываюсь… Нет, он будет молчать, для него высветиться — смерть. Не выговор, даже не срок — смерть! Там стукачей не прощают.

— Ладно, Владимир Александрович. Вам виднее. Закончим на сегодня?

— Да, судя по всему… Операция «Крот» закончена. Больше смысла встречаться нет.

— По этому поводу — пожалуй. А в принципе… По-прежнему не хотите переходить ко мне?

— Мы уже не раз говорили на эту тему. Спасибо, товарищ генерал. Без иронии. Но — не теперь. Может быть, года через два-три… Лично с вами — работать приятно. А остальные писаря главковские — вы, не дай Бог, уйдете, а они останутся… Аппарат!

— Понимаю. Тогда — вот. — Вместо убранной папки и документов, на стол легла плотная пачка купюр. — Здесь две тысячи. Со сметы, из фонда начальника Главка, моего личного… Официально поощрить я вас не могу, но… Только не обижайтесь, поймите правильно!

— А я и не обижаюсь! Спасибо большое! Это — никогда не лишнее, тем более за дело… Все. Пойду. До свидания!

— Удачи вам, Владимир Александрович. Звоните, если что!

Дождь со снегом. Поздняя осень — предзимье.

Виноградов отошел от окна, привычно задернул седую от пыли штору, достал из внутреннего кармана висящей в прихожей куртки пакетик с сахарным песком — безумный дефицит по нынешним временам! Хозяин квартиры, на которой Виноградов встречался со своими людьми, уже второй месяц лежал в больнице, и от полного запустения его жилище спасали только нечастые визиты тайных бойцов с преступностью.

Ценный продукт все-таки отсырел — и неудивительно. Когда после почти часового ожидания автобуса Виноградов пешком приплелся по адресу, вода привольно плескалась в его ботинках, брюки липли к ногам, а потертая «аляска» была противно мокрой.

«Нет, это не шпионская погода, — лениво думал Владимир Александрович, колдуя над заварочным чайником. — Любимый дождик Богомила Райнова был, скорее всего, теплым и тихим. Без ветра. И в конце пути храброго болгарина ждали рюмочка коньяка, сухие носки и ласковые пальчики очередной перевербованной агентессы».

Не надо было быть профессором астрологии, чтобы почти на сто процентов предсказать — к вечеру поднимется температура, потечет из носа… Милицейская докторица выпишет больничный, который, как всегда, некогда будет закрыть — уже на второй-третий день неотложные дела заставят выскочить из дома и окунуться в изрядно поднадоевшую карусель.

Виноградов накрыл чайник льняным полотенцем и почти сразу же услышал шаги на лестнице — в этом старинном доме после многочисленных перепланировок и ремонтов образовались удивительные чудеса акустики…

— Здравствуй! Заходи.

— Здорово. — Чистяков был хмур и чем-то основательно выведен из равновесия. Виноградов заметил это по тому, как вяло и небрежно ответил он на рукопожатие.

— Давайте в комнату. Ругаться будем.

— Прямо так — сразу? Бить не будешь, начальник?

— Посмотрим… Проходи, чай готов уже.

— Я принес тут кое-что. — Глухо звякнув, полиэтиленовый пакет из «валютника» занял доминирующее положение на сервировочном столике. — Не побрезгуешь?

— Отнюдь! О-о, коньячок! Класс… теперь бы еще носки и пальчики…

— Что?

— Так, про себя… Пошли в комнату.

…Что может быть полезнее для серьезного разговора, чем тягучий и пряный армянский коньяк? Вскоре в бутылке зеленого стекла волшебной жидкости оставалось уже меньше, чем было выпито.

— Что же мне теперь — в одиночку выгребываться? — Чистяков и не пытался скрыть растерянность.

— Выходит — так.

— Ну ты даешь! «Контора» по моим наколкам хватает моих же людей, их в изоляторе колют на меня же — а Саныч в сторону!

— Сам виноват!

— Не понял?

— А какого… я обо всей этой хреновине узнаю не от тебя, а из газеток разных? Ты зачем туда всунут? Информацию давать — мне и генералу. Так? Так. А ты последнее время спихивал нам всякую погань мелкую, шелупонь — а сам потихоньку на чужом… горбу в рай ехал!

— Саныч, ведь твои слова: «Пионер может освещать только пионерский сбор»? И что вам пионеры не нужны — говорил?

— Говорил! И пока ты делал, что я скажу, — были проблемы? Нет! А потом — офигел потихоньку?

— Слушай, Виноградов…

— Нет, ты не перебивай! Строганов — ладно, на совести Степаненко. Так уж получилось. А Шейн? Шейн — твоя работа…

— Никто не докажет.

— А мне плевать на это! Главное — я догадался… На место Мастера влез — и радуйся! Мы ж Степаненко даже из страны выпустили, чтоб тебе дорогу не заслонял… А по закону следовало бы его лет на десять «упаковать», скотину, — могли, и было за что!

— И сажали бы…

— Ты дурочку не валяй! Кто бы тебя на Западе у Спектора подпирал? Посадили бы Мастера — есть гарантия, что он бы язык за зубами держал? Откупился бы вашими головами… Кому есть что терять…

— Саныч!

— Ну и что? Что? Ты теперь — птица вольная. Радуйся. Другие, что на нас работают, полжизни иногда отдать готовы, чтоб их дела исчезли… А ты?

— Саныч… Шестнадцать человек арестовано. Ментов трое, таможенники, погранец… Эдика забрали, потом этого — который обычно бабки им передавал… Девчонок вызывали…

— Я в курсе. Вызывали в Управление — будут по моей персоне служебное расследование проводить.

— Да тебе-то что! Влепят неполное служебное для порядка за утрату бдительности, дескать, не видел, что под носом делается… А мне? Снова зона? Через тех, кого я своими же руками вот в этом гадюшнике тебе отдал? Не-ет… Не пойдет!

— Что ты конкретно от меня хочешь? Чтобы я пошел к ребятам из ОРБ, к чекистам, в прокуратуру и сказал: «Ребята, Чистяков мой человек, боец невидимого фронта, герой! Не надо его трогать!»?

— Почему ты? А генерал?

— Один черт! Часа не пройдет — все бандиты города узнают, а потом твою голову мне в почтовый ящик запихнут… Не так?

— Делать что?

— Наливай… Вот так. По последней.

— Ну?

— За удачу!.. Рви за кордон. Ближайшим рейсом. Паспорт на руках? Виза?

— За кордон? Насовсем? Думал уже… Паспорт у меня служебный, с многократным выездом. Немецкая виза вот просрочена… Ладно, попытаюсь!

— Билеты?

— Билеты не проблема…

— Давай тогда сразу в консульство.

— Да нет… Сначала свяжусь со Степаненко — нужен телекс-вызов от фирмы, срочный. Он знает как. А то немцы сейчас всю халяву обрубают — пол страны себе служебные паспорта замастырили…

— Я знаю — через прибалтийские МИДы, да и через наших козлов в погонах…

— Ну! Вспомнить только — я своим ребятам по три тысячи в Риге заграничные служебные ксивы делал…

— Тогда еще Союз был — по твоей информации латыши тех двоих из министерства арестовали. Эх, Игореха! Работали бы еще с тобой и работали — куда ж ты из-под меня полез!

— Чего теперь-то… Пошел я. Придешь проводить?

— Звони — посмотрим… Да не кисни так! Жизнь не кончается, погуляем еще по Реепербану! Примешь? На пару сотен «бундесовки» раскрутишься?

— Счастливо, Саныч. Давай лапу!

…Виноградов выключил в комнате свет. Сквозь крохотную щелочку в шторах он проводил взглядом пересекшего дворик и скрывшегося под аркой Чистякова. Из парадной напротив размеренно, по-хозяйски вышла полная тетка раннепенсионного возраста с авоськой. Голова ее на мгновение склонилась к левому плечу, губы шевельнулись… Виноградову вдруг стало очень холодно и неуютно.

Он метнулся через всю квартиру, в вечерних сумерках натыкаясь на углы и спотыкаясь об обувь, к расположенной на противоположном ее конце кладовке. В деле по этому адресу запыленное, невесть кем и для чего прорезанное в стене чулана окошко было зафиксировано как одно из достоинств выбранного для негласной деятельности места — оно выходило на прилегающую улицу и позволяло дополнительно контролировать подход и отход «контакта». В последнее время Виноградов им не пользовался. По совести говоря, он им вообще никогда не пользовался — в кладовке было пыльно, воняло прелой шерстью и, чтобы посмотреть в окно, требовалось встать на шаткий скрипучий стул.

Теперь этими неудобствами пришлось пренебречь.

…Чистяков уже захлопнул за собой матово блеснувшую дверь «мерседеса». Шикарная машина плавно и бесшумно тронулась с места, уверенно набирая скорость на пустынной улице. Появившаяся из-под арки тетка вдруг рысью сиганула к стоящей на противоположной стороне у тротуара «пятнадцатой» модели — Виноградову были знакомы эти спецавтомобили с форсированными двигателями на базе скромной жигулевской «единички», нырнула на заднее сиденье. Круто вывернув, «хвост» устремился вслед скрывшемуся за поворотом объекту наблюдения. Сквозь затемненные стекла салона было ни черта не разглядеть.

Владимир Александрович подошел к телефону.

— Товарищ генерал? Извините, пришлось побеспокоить.

— Да, я слушаю вас.

— За пациентом уже присматривают.

— Оппоненты? Или наши?

— Судя по манере исполнения — наши. Может быть — «старшие братья»… Плотно очень держат.

— Значит, наш вариант…

— Он не успеет. — Собеседники знали, что если уж дело дошло до наружного наблюдения, то ни о каких выездах не может быть и речи. Существует сотня способов придержать зарубежный вояж интересующему лицу — за годы застоя органами безопасности и милиции наработан большой опыт по этой части.

— Ладно. Я что-нибудь придумаю. — Виноградову показалось, что новость для генерала не была такой уж неожиданной.

— Может быть, удастся придержать ребят? Или выйти на инициатора?

— Я что-нибудь придумаю. — Начальник Главка повторил это уже раздраженно. И уже мягче: — Не волнуйся. Решим вопрос.

— Мне позвонить?

— Завтра вечером. Да, пожалуй — ближе к шести. — В трубке зашуршала страница записной книжки. Генерал сделал соответствующую пометку.

— До свидания.

— Всего доброго. Не беспокойтесь…

— Успеете?

— Попытаемся… В принципе — все готово. — В мире бизнеса Степаненко всегда ценили именно за то, что он никогда не давал необеспеченных гарантий, предпочитая расчет по конечному результату. Мастер всего минут пятнадцать как приехал из аэропорта — плащ брошен на поручень кресла, чемодан — в прихожей.

— У вас в распоряжении не больше суток.

— Знаю… Так окончательно, что решили — оба?

— Один. Пока — один… Пить будете?

— Нет. Вы выпейте — вам надо. — Степаненко совсем не было жаль этого моложавого и молодящегося, способного в свои неполные шестьдесят производить впечатление на женщин и иностранных сановников, безупречно одетого милицейского генерала. Муки совести… Сколько их насмотрелся на своем криминальном веку Мастер — у начинающих взяточников из министерств и мэрий, у наркоманов, впервые обокравших собственных родителей, у продажных милиционеров, депутатов, проституток, подхвативших дурную болезнь… Ничего, все как-то переживают, обходятся! И этот тоже — пооботрется, задатки есть. Сегодня мы поможем ему удержаться в кресле — завтра он свое отслужит.

— Понимаете…

— Все я понимаю. Мне мой — так же дорог, как вам — ваш, но… Преферанс — не школа гуманизма, так?

— Так… Я все-таки выпью!

— …Если бы ты знал, какой это был кровавый зверь! Гитлер! Пиночет, собака! Украл у народа двести миллионов, чемодан золота вывез! — Седобородый горец с мрачным крючковатым носом яростно сплюнул на пол машины и длинно выругался — переплетая клокочущие родные слова со всем известными русскими.

Он по-крестьянски основательно расположился на переднем сиденье такси, рядом с водителем, подняв воротник мохнатого, видавшего виды полушубка. Пепельница перед ним была полна окурков; несмотря на два открытых окна, в салоне сизо клубился дым.

— Зачем ты говоришь ему это, послушай? Ему это неинтересно, он — поэт. — Сидевший сзади юноша с красивым нервным лицом, какие иногда встречаются на старинных кавказских иконах, перебил его и недобро усмехнулся.

— Как так — неинтересно? Что значит — неинтересно? И ты тоже думаешь — неинтересно? — ткнул старик в плечо таксиста.

Таксист понуро смотрел на улицу и страшно трусил. Ему, прожившему в русском городе более пятнадцати лет, женатому на местной, отцу троих детей, — как ему не хотелось встревать во всю эту историю! Но родное село не простило бы малодушного — кровная связь с земляками священна… Поэтому водитель неопределенно пожал плечами и хмыкнул.

— Да что вы! Разве может трагедия вашего народа оставить кого-либо равнодушным? — протестующе вскинулся третий пассажир, рыжий юноша с прыщиками на шее. — Я ведь, собственно, поэтому…

— Ты здесь потому, что нуждаешься в деньгах на издание книжки, — тихо, но довольно грубо оборвал его сосед. — И ты их получишь, не трясись… Это частная сделка — нас послали отомстить тому, кто помог сбежать от справедливой кары врагу моего рода… Тут грех жалеть и скупиться.

— Зачем вы так… Вот он!

Из германского консульства вышел раскрасневшийся, возбужденный Чистяков. Несколько мгновений постоял, рассовывая по карманам кожаной куртки паспорт, разноцветные бланки, бумажник… Быстрым шагом пересек улицу, сел в машину, но сразу отъехать не смог — спереди и сзади его поджали сверкающие латунью обручальных колец, увешанные лентами и талисманами автомобили Дворца свадебных торжеств. Наконец удалось тронуться…

— Вылезай! — хрипло бросил через плечо старик.

Таксист повернул ключ и двигатель припаркованного в паре десятков метров таксомотора заурчал, готовый рвануть «волку» вдогонку.

— На! — Юноша сунул в руку рыжему пачку сторублевок, перетянутую аптекарской резинкой. Чуть помедлив, придержал за рукав уже открывшего дверь поэта. — Скажи… а в твоей книжке будут стихи о верности, благородстве… измене?

— Нет. — Ответная улыбка была светлой и спокойной. — Нет, я пишу только о море. И о любви… До свидания!

Игорь вел машину неровно, то и дело перегазовывая или, наоборот, резко тормозя под светофорами.

Три часа до самолета, еле успел с визами… Билеты есть — спасибо аэрофлоту, кто ж теперь по таким ценам летает! С Виноградовым толком не попрощался — услали с отделом на стрельбы за город. Степаненко — хрен его знает где, обещал ждать в консульстве, не приехал… С квартирой до конца не разобрался, неясно, кому машину оставить, просто так на стоянке бросить — больно жирно! Еще вот — денег люди должны… Эх, еще бы пару дней!

Господи, опять чуть под «красный» не вкатился, это счастье, что по пути гаишников не попалось, — Чистяков с облегчением заглушил мотор у собственной парадной. Так, быстро — позвонить мужикам, собрать вещи… В довершение всего очень хотелось в туалет — какие уж тут к черту меры безопасности!

— Дарагой! Как к Морскому вокзалу проехать? А? — Такси поравнялось с малиновым «мерседесом» в тот момент, когда Игорь доставал из багажника сумку.

— Куда-а? — удивленно повернулся на голос Чистяков.

Он больше ничего не успел в этой жизни. Стекла правых дверей машины были опущены, два ствола АКСУ — ни в чем не уступающих своему хваленому собрату «узи» — начали стрельбу одновременно… Через несколько секунд, когда такси уже тронулось с места, смуглая рука крестьянина метнула под днище чистяковской машины вороненый комок гранаты. Сначала «мерседес» подбросило, выгнув посередине, а затем в гулком облаке огня скрылись и автомобиль, и то, что недавно было его владельцем.

Виноградов держал в руках распечатку с телетайпа:

«…Начальникам управлений Главка, начальникам РУВД, отделений милиции, оперполка, УССМ, УИТУ, ОМОН, Управления внутренних дел на транспорте…

В последнее время в регионе резко обострилась оперативная обстановка в связи с активизацией преступных группировок и отдельных лиц из числа жителей и уроженцев южных республик. По имеющимся данным, эти категории граждан прибывают в город для совершения преступлений, ведут антиобщественный образ жизни, занимаются межрегиональными спекулятивными сделками, контрабандой и сбытом наркотических средств, располагают огнестрельным и холодным оружием, их действия отличаются особой дерзостью и цинизмом.

…Деятельность органов внутренних дел в этом направлении осложняется отсутствием оперативных источников информации в этой среде, отсутствием данных на интересующих лиц в картотечных и иных учетах, слабым знанием оперативным составом и милиционерами национальной специфики в районах, откуда прибывают преступники…

На основании вышеизложенного приказываю:

1. Провести на объектах оперативного обслуживания комплексную операцию „Джигит“ в местах концентрации указанного контингента (рынки, рестораны, кафе, вокзалы и т. п.)…

2. При установлении личности и задержании лиц южной национальности руководствоваться интересами безопасности окружающих граждан и сотрудников милиции…»

— Это ж фашизм чистой воды! А они о тех русских, которые там живут, подумали? Козлы… — ругнулся из-за плеча Виноградова молоденький лопоухий милиционер.

— Да-a, генерал наш — известный демократ! — в нарушение субординации поддержал его дежурный по отделу майор Мил ко. — Но вообще-то эти черные достали… Ладно, нас почти не коснется, пусть территориалы пашут.

— Интересно… — вмешался просматривавший папку с ориентировками по городу кадровик. — Интересно… Последнюю неделю — как по заказу! Убийство в Парке культуры — неустановленные лица южной национальности; изнасилование в общаге — тоже клиенты оттуда… Вот еще — анаша, пистолет «вальтер»… Слушай, Виноградов, а Чистякова И. В. грохнули — вчерашняя ориентировка, — это не тот Чистяк, что у тебя на Морском рэкетом командовал?

— Тот.

— Поздравляю!

— Пусть они там друг друга передавят, нам работы меньше, — поддержал кадровика Милко. — Вот стравить бы наших бандитов с ихними… Но чтоб нормальные люди не пострадали!

Под окном коротко гуднул подаренный милиции портом «опель».

— Пойду я, счастливо, мужики! — Владимир Александрович пожал коллегам руки и заторопился к машине — редкая удача, по пути, а то с пересадками до метро и за час не доберешься.

1991 год.

Сестра наша, смерть…

…Посмотрев туда и сюда и видя, что нет никого, он убил египтянина и скрыл его в песке.

Исход 2: 11 — 12

Сразу же за станицей асфальт кончился. Минут через двадцать пришлось включить дальний свет ночь здесь наступает почти без сумерек, темная и опасная.

— Скоро? — нарушил затянувшееся молчание Виноградов.

— Километра три, может, меньше…

Водитель Саня — чубатый милицейский сержант из местных казаков, большой, обычно, любитель потрепаться, хохотун и бабник — тоже, видно, чувствовал себя не слишком уютно. К тому же все круче уходящая вверх, петляющая среди кривобоких скал грунтовая дорога требовала сосредоточенности и внимания.

Сипло рычал двигатель, мелкие камушки шуршали по многострадальному днищу «Нивы», дрожа метались из стороны в сторону желтые пятна фар…

— Оба-на! — Саня молниеносно вогнал ногу в педаль тормоза и сразу же рванул «ручник». Машина замерла, чуть не ткнувшись в грязную железнодорожную шпалу, аккуратно пристроенную поперек дороги. Из-за большого уклона передние колеса оказались значительно выше задних.

— Не двигаться!

Откуда-то сбоку, из темноты у дверей выросли две рослые фигуры с автоматами. Тяжелые взгляды, следуя за раструбами пламегасителей, обшарили салон.

— Ну вы, бля, даете… — Водитель пытался выглядеть возмущенным, но в голосе его преобладало облегчение — на этот раз опасность миновала. — Шуточки, на хрен!

— Здорово. — Стоявший у пассажирской двери сдвинул «Калашникова» за спину и протянул руку. — Виноградов?

— Он самый. — Холодные клещи постепенно отпускали сердце, но почему-то задрожала левая коленка.

— Старшина Ипатов. Зовут — Папа… Не обижаюсь.

— Курбанов. Андрей, — представился его напарник. — Мы вас проводим на кордон.

— А я что, дороги не знаю? — вмешался Саня.

— Нельзя сейчас на матине… Точнее, на машине-то можно, но — без света. Рискнешь?

— Что я, мыла съел?

— То-то… Хорош болтать, пошли!

— Все у вас тут — не понос, так гонорея… — продолжал бурчать Саня, запирая «Ниву». — А брат где?

— По дороге скажу… Готовы, капитан?

— Готов. Скажите, у вашего командира лишние кальсоны есть?

— Не понял?

— Попрошу у него на смену. А то после такой встречи — полные штаны!

— Профилактика! — дружно осклабились Папа и Курбанов, — Не сердитесь на нас, диких… Места здесь такие.

— Ладно, поехали. За науку спасибо — в следующий раз расслабляться не буду, сразу влеплю пол-обоймы.

— Резонно… Потопали. Не отставать!

…Когда Виноградов, в очередной раз потеряв равновесие, все-таки не удержался на ногах и с грохотом осел на осыпь гранитных осколков, старшина наконец сжалился:

— Стой! Перекур…

Подошел замыкавший их небольшую колонну Курбанов, снисходительно улыбнулся, сверкнув пижонскими золотыми фиксами, и молча забрался повыше, на валун, — удобно устроившись и давая отдых телу, он одновременно просматривал подходы к месту импровизированного привала. Старшина закурил, пряча огонек в рукав, аккуратно передал зажигалку Сане.

«Вот уж кому действительно не позавидуешь, — подумал Виноградов, — длиннополая тяжелая шинель, скользкая подошва сапог…» Милицейские водители и в городских-то условиях пешком ходить не любят, а тут… Да еще сумка «монтановская» через плечо — огромная, пахучая, то и дело издающая звяки и бульки.

— Давай свою «мечту оккупанта», понесу немного, — пересилив себя, предложил Виноградов.

— Ниче, Саныч! Как-нибудь дотащу… Свое — не тянет.

— Нет проблем. Я боялся — согласишься. — Одобрительные смешки присутствующих были именно той реакцией, на которую рассчитывал Владимир Александрович. Виноградов откинулся, упершись спиной в сыроватую каменную выемку, помассировал ушибленное бедро. Чесалось пропотевшее тело под форменным ватником, волосы под омоновской кепкой взмокли до неприличия. Капитан проверил шнуровку на высоких ботинках, сдвинул поудобнее кобуру — при каждом движении в кармане ощущался картон казенного конверта. Высветившийся индикатор часов показал — всего-то и шли минут семь, надо же! Да-а, горы… Мать их!

Тяжелый гул, обвально нарастая, в несколько мгновений заполнил все вокруг, многократно отражаясь и перекатываясь в лабиринтах скал. Виноградов даже толком испугаться не успел — массивное, матово-серое на фоне фиолетового неба брюхо военно-транспортного АН-26 проплыло над перевалом, ритмично вспыхивая взлетными огнями.

— Пу-пух! — Курбанов сопроводил самолет коротким стволом своего автомата, делая вид, что стреляет.

— Уймись! — лениво осадил его старшина.

— Слышь, Папа… Может, пока объяснишь, что стряслось? — не удержался все-таки Саня. В дороге вопросов не задавали, проявляли выдержку, да и не побеседуешь толком «в колонне по одному».

— Да, вы знаете… Что весь этот туризм-альпинизм не просто так — мы понимаем, но хотелось бы подробностей, — вежливо поддержал его Виноградов.

Ипатов длинно, с наслаждением затянулся, загасил скуренный почти до фильтра окурок. Не выбросил его, но аккуратно положил в карман.

— Короче так. Завелась тут у нас одна «открывашка» вредная. Третий день уже. Шхерится, падла, где-то вокруг кордона — то машину обстреляет, то нас самих. Часов с шести утра приходит, как на работу, а прошлой ночью — на свет влепил, прямо нам в окно.

— А чей он хоть — уточнили?

В этом конфликте между живущими по разные стороны хребта автономными халкарами и независимыми вардинцами русские, как местные, так и прикомандированные, и тех и других окрестили одинаково — за характерную форму носа. Виноградов, впрочем, даже в разговорах между своими подобных прозвищ избегал — наученный опытом Армении, Азербайджана, Осетии.

— Нам без разницы. Точно, что откуда-то поблизости. Может — из аула, а может — из села… — Старшина ткнул стволом автомата сначала за перевал, а потом в противоположную сторону, откуда прибыли Виноградов и Саня.

Владимир Александрович вспомнил, что действительно вскоре за станицей мелькнули по дороге серые заборы и пыльные крыши вардинского села.

— Да уж, мы что для тех, что для этих… — со знанием подтвердил водитель. Предки его укрепились на этой земле свистом клинков и всполохами пожаров, большой кровью и крестным знамением, так что ненависть к казакам и страх перед ними передаются из поколения в поколение по обе стороны горной гряды — на генетическом, можно сказать, уровне. — Так где братан-то?

— Братан… Я ж и говорю — засадил, скотина, в окно…

— Ну?

— Короче — в руку Витьку. Навылет… Да ерунда, пустяк — сами перевязали!

— Ни х…хрена себе! Что ж домой не отправили, а?

— Да не кипятись ты! Придем — он сам все объяснит, понял?

— Ладушки… Пошли тогда. — Что-то негромко стукнулось о камень. — Черт, зажигалка! Темно, как у негра в ж…

— Не суетись, сказано же. — В голосе Ипатова послышалась досада. — Ну-ка… Сиди так… Вот она! Курбаныч, пошли. Капитан, ты как?

— Нормально. — Владимир Александрович уже успел облегчиться куда-то в противоположную от голосов сторону. Точнее сориентироваться было невозможно — ни луны, ни звезд. Темень, тучи над головой и каменная гадость под ногами… Романтика.

…До кордона добрались даже быстрее, чем ожидал Виноградов. Протиснувшись вслед за старшиной в седьмую или восьмую щель между огромными валунами, он внезапно увидел прямо перед собой внушительных размеров костер — профессионально обустроенный, выхватывающий из непроглядного мрака метров двадцать дорога. Несколько наполовину вкопанных в грунтовое покрытие через равные интервалы стандартных шпал не то чтобы намертво блокировали дорогу — нет, проехать было можно, но только на очень малой скорости. Опрометчивый лихач расстался бы не только с глушителем — на такой «терке» запросто развалилась бы вся ходовая. Деревянный шлагбаум с предупреждающим знаком отбрасывал гибкую тень на противоположный отвес скалы.

— Вот такой у нас прожектор, — прокомментировал Ипатов.

Виноградов понимающе кивнул.

— Пробовали ставить на таких местах штатную армейскую аппаратуру, но, во-первых, себе дороже — в горы электричество тянуть или ради единственного прожектора автономную станцию оборудовать, а во-вторых, для любого снайпера самое невинное развлечение — лампочку раздолбать… Чего-чего, а любителей погулять здесь хватало, на всех стекол не напасешься! Вот и чадят соляркой костры — тоже не дешево, зато надежно.

— А где…

— Во-он там! Боец не дремлет — жизнь дороже.

Капитан разглядел в стороне от дороги, за пределами светового круга, естественную нишу и сложное фортификационное сооружение, основу которого составляли элементы стандартного кооперативного ларька и овеянные десятилетиями войн и конфликтов мешки с песком. Невидимый и почти недосягаемый караульный приветственно качнул хоботом ДШК[3].

— Давай-давай, пошли! — Отодвинув Виноградова, Саня первым ссыпался вниз. Здесь он уже ориентировался.

— Э-эх, молодой-небитый… — двинулся за ним Ипатов.

Владимир Александрович и замыкающий Курбанов постарались не отставать…

Если бы пришлось Виноградову описывать размеры жилища, куда его привели, он, пожалуй, заколебался бы между двумя определениями: то ли большая конура, то ли крохотная сторожка. Втиснувшись между двумя остроконечными гранитными глыбами, сработанная неизвестно когда и кем из грубого камня, она и казалась органически связанным с этими горами, немного уродливым, но отнюдь не чужеродным наростом. Где-то очень близко шумел невидимый ручей.

Скрипнувшая дверь впустила прибывших — внутри было еще темнее.

— Все вошли?

— Все.

— Зажигай!

Чиркнула спичка, сноровистая рука мгновенно наладила допотопную керосиновую лампу.

— Ну, здорово, капитан! — Виноградову протягивал тонкую, бледную, даже при таком освещении, руку коротко стриженный мужчина в омоновской офицерской форме без погон. Черный берет его был элегантно заткнут за пояс.

— Приветствую. Что, керосин экономите, коммандосы?

— Да нет… Светомаскировка. — Хозяин кивнул в сторону массивного деревянного щита, водруженного на том месте, где, видимо, было окно.

— Дверь-то открывали…

— Береженого Бог бережет, — солидно кивнул Ипатов.

— Ты чего же, братан? — Саня уже подсел к курившему у стены хлопцу лет на пять постарше, покрупнее — но бесспорно похожему на него. Такой же, как у Сани, чуб выбивался из-под сдвинутой на затылок кубанки, пятнистый десантный ватник накинут на красно-голубой домашней вязки свитер. — А? Ты чего?

— Да ладно… было б чего серьезное. — Алексей, так звали брата, попытался нарочито небрежно отмахнуться раненой рукой, но осекся. Боль пробежала по его лицу судорогой, заставив закусить губу. — О-ох!.. Дома не трепи, понял?

Владимир Александрович знал от Сани, что старший брат его, Алексей Савченко, отслужив срочную и еще шесть лет прапорщиком в Германии, узнав о заварухе в родных краях, «дембельнулся» и вскоре уже был сотником у местных казаков — что-то вроде муниципальной милиции, содержавшейся за счет станиц и входящей в структуру УВД соседнего чисто русского края, непосредственно граничащего с вардинской автономией. Казаки, вооруженные частично за счет милиции, частично из армейских запасов, оплачивались своими одностаничниками и обычно несли патрульно-постовую службу по месту жительства. Изредка, если была нужда, — и на рубежах, как здесь говорили по старинке. С прошлой недели Савченко, прихватив с собой одного орла из афганцев, пропал на перевалах — зачем? почему? — особо никто не интересовался. Вот и допрыгался.

— Уж я бы эту суку, братан!

— Кстати… — Офицер посмотрел на Ипатова.

— Идем уже. — Старшина передавал Курбанову массивный нож в черном кожаном чехле. К его автомату уже был прилажен последнего армейского образца прибор ночного видения.

— Достойная вещь! — не удержавшись, отметил Виноградов.

— Сувенир… Память о Вильнюсе.

— В засаду? Да? Я с вами, мужики! — догадавшись, встрепенулся Савченко-младший.

— Сиди, сопляк! — рявкнул Алексей. — Без тебя тут… По паре капель на дорожку, как?

— Не, потом. После работы. — Старшина и улыбчивый Курбанов уже стояли у двери. Надувшийся Саня доставал и выкладывал на газету бутылки, свертки, шуршащие полиэтиленовые пакеты. Сумка казалась неистощимой.

— Лады… Ни пуха!

— Счастливой охоты, волки! — пожелал вслед за сотником командир омоновцев. — Ждем к завтраку.

— К черту.

Оказавшийся рядом Виноградов задул лампу, дверь дважды негромко скрипнула…

Саня делил дефицит. Всего было вдоволь — выпивки, закуски… Фурор произвели прихваченные вчера Виноградовым в вагоне-ресторане бакинского поезда апельсины. Знать бы, что так получится!

— Этот — охотникам… этот — братану, как раненому, целый, хорошо?.. Побольше — на троих, кто сейчас дежурит… — Он имел в виду пулеметчика и казака-афганца с милиционером, прикрывавших подходы к кордону. — Ну и — господам офицерам!

— Я думаю, господа офицеры — а не офицера, кстати! — от своей доли откажутся. В пользу подрастающего поколения, — с доброй снисходительностью сказал Виноградов. — Питером пахнет, а?

— Пожалуй, — кивнул хозяин.

— Что я, апельсинов не видел, что ли? — собрал остатки самолюбия Саня, но по голосу было ясно, насколько он обрадован.

— Давай, хорош болтать — за встречу! — Сотник протянул Виноградову эмалированную кружку самогона. — Извини, капитан, — емкости всего две, поэтому… В темпе, чтоб стаканочный ход не задерживать.

— За встречу! — Владимир Александрович сноровисто выдохнул, опорожнил кружку. Оценил продукт — очень чистый, прямо обволакивающий уставшие тело и душу.

Так же со смаком выпили и остальные.

Отправляя в рот ломоть сала с черемшой, Виноградов наконец смог толком оглядеть обстановку хижины. Справа от двери — на скорую руку сбитые полки для обуви и ряд кривых гвоздей, служащих вешалкой. Слева — заколоченные окна, у противоположных стен в два яруса, голова к голове — четыре койки. Из-под затертых армейских одеял не слишком опрятно торчали края серого рваного белья. Посредине, вплотную к нижним койкам — покрытый слоем газет стол.

— Значит, здесь и живете — всемером?

— Впятером. В принципе — впятером, казаки просто в гости заехали и застряли чуток. — Хозяин подмигнул старшему Савченко.

— Тогда еще ничего.

— Нормально. Двое-трое постоянно на вахте, наверху или на дороге… Места хватает.

— Может, еще по одной? — встрял Саня.

— Не гони лошадей, мелкий! — солидно осадил его брат.

— В общем-то можно, только по половинке, — счел своим долгом поддержать попутчика Виноградов. Дурная привычка — постоянно вступаться за угнетенных и угнетаемых, особенно по пьянке.

Саня благодарно засуетился над очередной бутылкой. В этот момент в сторожку накатила — внезапно, беспощадно оглушающе — волна яростного грохота. Мелко задрожала жидкость в кружках, тарелка с баклажанами, вибрируя, поползла к краю стола. Через несколько секунд все стихло.

— Разлетались…

— И что — каждый раз такой концерт?

— Да мы уж привыкли… Не бери в голову. Будем здоровы!

— Обязательно. — Виноградов передал Сане пустую емкость.

Воспользовавшись моментом, он показал хозяину — еле заметно, одними глазами — на Алексея Савченко. В ответ хозяин утвердительно прикрыл веки:

— Душновато здесь…

Что правда — то правда. В густом застоявшемся воздухе перемешались запахи крепкого табака, сала, забывшего последнюю стирку белья и промокших портянок, керосина и паленой шерсти.

— Пойдем прогуляемся, а, сотник? Ты как? А то приключится с гостем обморок…

— Обморок? — Савченко с сомнением посмотрел на офицеров, потом перевел взгляд на брата, сообразил. — Добро. Капитан, ты здесь первый раз? В «планетарии» не был?

— Точно! Заодно и покажем — так сказать, культурная программа.

— Санька, останешься здесь. Не вылазь, смотри! Уши оборву.

— Ты мне не командир…

— Я те дам «не командир»! Ребята вернутся — скажешь, что как, подменишь, если понадобится…

— А лучше — ляг, отоспись, все равно до утра ничего интересного не ожидается. — Хозяин примиряюще похлопал Саню по плечу и направился к выходу.

— Действительно, Саня, отдохните, — оправляя под ремнем бушлат, поддержал его Виноградов. — Сегодня целый день за баранкой, завтра еще…

— Туши свет! — Савченко-старший уже стоял у двери, готовясь ее открыть.

Стараясь не потерять из виду в почти непроглядной темноте спину впереди идущего, капитан Виноградов в очередной раз удивился изощренности и причудливости переплетений дорог и судеб в реальной жизни.

С сегодняшним гостеприимным хозяином были они земляками, оба родились и выросли в славной северной столице России. Впоследствии выяснилось — даже занимались в школьные годы в параллельных группах искусствоведческого детского кружка при Эрмитаже, но по тем временам друг другу не запомнились. После окончания истфака университета Саша Раабтилен, потомок честного дворянского рода писателей и ученых Раабтиленов, внезапно в потоке «андроповского набора» оказывается в должности оперуполномоченного ОБХСС одного из центральных районов. Много позже он объяснил Виноградову: его не устраивала отведенная «при этой хамской власти» роль российской интеллигенции — или кукла для битья и самоутверждения рабочих и крестьян, или тюрьмы и эмиграция. Как они тогда спорили! Интересы транспортника Виноградова и территориала Раабтилена скрестились как-то на одной группе валютчиков-гастролеров, пришлось покататься по стране, а ничто так не располагает к откровенности, как пустые командировочные вечера в неуютном номере чужого города.

Хорошо шел Александр Оттович в званиях, профессионализмом Бог его не обидел. Особенно удавались дела о взятках и злоупотреблениях разных коммунистических и депутатствующих мерзавцев — тогда это было уже можно. Но… На закате восьмидесятых зацепил он кого-то не того, из новых власть предержащих — и устроили майору милиции Раабтилену такую оргинспекторскую мясорубку, что очнулся он в должности дежурного пункта сигнализации районной вневедомственной охраны. Тут как раз Баку подоспело, Карабах — откомандировали по личному рапорту. Потом — Фергана, Рига, Владикавказ… И уж «погорел» тот, из-за кого поломали майору карьеру, можно бы восстанавливаться в уютном своем кабинете — но нет, совсем другой человек бесшумно вел Виноградова сегодня за собой. Злой, беспощадный, привыкший к крови и лихим деньгам. Владимир Александрович еще помнил, как на площади перед бакинским вокзалом в восемьдесят восьмом Раабтилен не смог ударить дубинкой полусумасшедшую, пьяную старуху, пытавшуюся прорваться к беженцам с тяжелым столовым тесаком. Как через три года еще отказывался в осетинском Беслане от закрутки с анашой, и, кажется, тогда он еще брезговал обшаривать трупы и добывать на обысках…

Теперь с этим у Александра Оттовича все было нормально. А судя по тому, что слышал о нем и его бойцах Виноградов здесь, — даже слишком. Левые экстремисты часто перерождаются в крайне правых, и наоборот. Из рафинированного интеллигента при подходящих обстоятельствах запросто выходит бандит и насильник, а убийцы и воры на старости лет меценатствуют и служат примерами высокой морали и изысканных манер. Диалектика…

Замыкавший их маленькую колонну Савченко был тоже, судя по всему, мужиком неслабым.

…Шли недолго.

— Прошу! Это — оно самое. — Раабтилен посторонился, пропуская гостя вперед. — Жаль, звезд нет. И луны.

Виноградов оказался на маленькой терраске. Прямо под ногами открывалась панорама ночной Вардинской котловины, и он сразу же понял, почему это место прозвали «планетарием»…

Гряды гор образовали гигантский амфитеатр, чернотой еле заметно отличающийся от фиолетовой темени затянутого тучами неба. Дно котловины, подобно зеркально выгнутой модели небесного свода, мерцало россыпями мелких огоньков. Почти в центре раскинулось спиралевидное созвездие — город Вардинск, крупный транспортный узел, центр железнодорожного сообщения этого региона. Столица Вардинской автономии в составе России… Собственно, из-за того, что воровство и грабежи из сотен грузовых вагонов, неделями простаивавших на забитых путях, достигли прямо-таки фантастических масштабов, Виноградов и оказался прикомандированным к местному Линейному отделу внутренних дел. В общей сложности три десятка сотрудников транспортной милиции из северо-западных областей Российской Федерации вот уже почти месяц мерзли в засадах, задерживали, «кололи», строчили грозные информации и представления — с некоторым, хотя и не кардинальным успехом затыкая своими задами огрехи родной экономики и правопорядка. На местных товарищей надежды почти не было, в спину не стреляют — и то ладно. Хотя, возражал обычно Виноградов, их понять можно — под боком дом, дети, каждый вокруг — родственник… поди тут, арестуй кого-нибудь!

Между Вардинском и Халкарским перевалом вдоль невидимой дороги, по которой днем проехала их «Нива», тускло отсвечивали два продолговатых пятна — казачья станица и вардинское село. Такие же пятна — чуть побольше, чуть поменьше — угадывались по всей котловине вокруг города, заползая даже на горные склоны. На северо-западе мощно выделялись геометрические очертания аэропортов — военного и гражданского, городка недавно выведенных из Германии мотострелков. К большому перевалу тянулась золотистая черточка пассажирского поезда.

— Ну как?

— Абзац. Полный. За одним этим стоило сюда ехать, — искренне сказал Виноградов.

— Не отдадим супостату? — В голосе Раабтилена почти не было шутки. — Как считаешь?

— Им решать. — Капитан кивнул в сторону подошедшего Савченко и повторил, чтобы тот мог услышать: — Им решать. Мы здесь гости.

— Ладно тебе. — Майор устроился на длинном плоском камне, достал сигарету. — При Алексее можно откровенно.

Савченко молча сел рядом, тоже закурил. Почти два года уж как бросивший это дело Виноградов пристроился на заботливо приготовленном ящике из-под овощей:

— Записку мою получил?

— Да, привез прапор… Я его знаю — каждую неделю на бетеэре на охоту катается. Только, Володя, ни хрена я не понял — при чем тут выборы, Президент?

— Слушай внимательно. Вчера днем подвели итоги, их результаты сегодня… — Виноградов посмотрел на часы. Было около двух. — Сегодня будут опубликованы. Вардинцы выбрали Альберта Хазиева, хотя русскоязычные районы вообще не голосовали — бойкот.

— Еще бы! На кой нам этот папуас на шею… — зло сплюнул сотник.

— Не надо… У этого «папуаса», между прочим, два высших образования и шесть лет зоны при Брежневе.

— Так ты что..?

— Нет, не беспокойся. Просто эти ваши казачьи понты — хватит, дозакидывались шапками. Теперь расхлебываем!

Виноградов с не меньшим, чем Савченко, удивлением смотрел на майора. Затем продолжил:

— В сегодняшних газетах вместе с результатами голосования будут опубликованы и Указы президента. Первый — о провозглашении Исламской Вардинской Республики, суверенной разумеется.

— Ого!

— Вот тебе и ого! — Раабтилен грязно выругался. — Халкарию просрали, теперь вот эти…

Владимир Александрович очень хорошо понимал собеседников. Несколько месяцев назад горцы-халкары неожиданно для всех создали крохотную независимую республику по ту сторону перевала. Попытки российских политиков конституционным путем привести сепаратистов в чувство не увенчались успехом — аулы ощетинились пулеметами и УРСами, обитателей казачьих сел превратили в заложников. Выиграв войну нервов — применить силу центр так и не решился, — местные экстремисты потихоньку выжили русских, проели большую часть запасов и стали по вековой разбойничьей привычке посматривать в сторону соседней Вардинской автономной республики, входящей в состав Федерации. Начались налеты «гвардейцев» на горные пастбища, станицы, даже на парк отстоя грузовых поездов неподалеку от города.

Тогда-то, с согласия Москвы, местные власти вооружили свои добровольческие отряды «зеленоповязочников» и казачьи сотни, а на условной еще год назад границе встали, обороняя южные рубежи Российской Федерации от «экспортеров революции» и бандитов, питерские, курские, псковские, екатеринбургские милицейские кордоны. Одной из таких застав командовал Александр Оттович Раабтилен.

— Это еще не все. Второй Указ — поконкретнее. Там много разного, но главное… «Зеленоповязочников» формируют в национальную армию. Казачьи сотни распускаются, оружие подлежит сдаче в течение трех суток.

— А вот такого им! — Савченко вскочил, ударив левой рукой по локтевому сгибу правой, и тут же застонал от боли.

— Воинские части должны присягнуть на верность республике, кто откажется — своим ходом в семьдесят два часа на хрен, — не меняя тона, продолжил Виноградов. — Оружие и имущество национализируют.

— Та-ак… А вы? Мы? Приданные силы?

— Затем и приехал. По спискам Сироты здесь нас, транспортников, двадцать семь. Да на кордонах и по селам человек сто пятнадцать из территориальных органов.

— Что за Сирота? — хмуро буркнул сотник, укачивая раненую руку.

— Полковник Федосьин. Представитель Российского МВД в республике, — пояснил товарищу Раабтилен.

Кличку свою толстый лысый пьяница из замполитов заработал по причине личного убожества, врожденной робкости перед любым начальством и патологической жадности.

— Так вот. Принято решение — вывозить нас срочно по домам. Сейчас мужики разъехались по «точкам», собирают без шума личный состав — в десять ноль-ноль, в десять сорок и в одиннадцать пятьдесят зарезервированы места на военных бортах. Но — не всем…

Виноградов полез за пазуху и вынул плотный, казенного картона пакет. Воспользовавшись паузой, Савченко полуутвердительно спросил:

— Значит, бросаете нас? Сбегаете… Так?

— Подожди ты! Продолжай, Саныч.

— Продолжаю. Сироте вручен ультиматум: двенадцать наших должны остаться здесь и предстать перед республиканским судом… Читай — «за преступления и злоупотребления властью, грабежи и насилия в период пребывания на территории Вардинской Республики». В противном случае притормозят всех, устроят кучу проблем лично Сироте. Короче — типичный местный наезд.

— Ну?

— В их числе — пятеро, ты и все твои бойцы. Понял?

— Та-ак…

— Короче — Сирота ультиматум принял. Насколько я его знаю, по согласованию с Москвой, сам бы никогда не решился.

— Ух, гниды-менты! — Сотник яростно ткнул кулаком в гранит.

— Ты еще меня шлепни под руку… Он, конечно, в открытую это делать не решился. Просто вас всех не предупредят об отлете, а потом, когда наших не будет уже, вы спуститесь в город и вас повяжут. Или прямо сюда подъедут — это уж на усмотрение самих националов. Ловко?

— Ловко… так ведь нас разоружить — не так чтобы уж очень просто, а?

— Знаешь, я вот думаю — они не станут. Просто расстреляют в упор из какой-нибудь засады.

— Возможно. Очень даже возможно…

— В общем, я так думаю. Есть только один выход: раненько с утра катим прямиком в аэропорт. Сотник ведь тоже на машине? Хорошо. Если у самолета окажетесь — Сирота ничего сделать не решится, струсит… Но часов в семь уже нужно будет сняться.

— А остальные… заложники?

— Их предупредят. Нормальных мужиков хватает пока. С теми проще — телефон, то-ce… Вы дальше всех, на отшибе.

— Спасибо, Саныч.

— На здоровье.

— Ладно. Пошли назад. Вернутся ребята — решим. Так, сотник?

— Добро.

— Решим… Вам что, славяне, жить надоело? Что тут думать — уматывать надо! Эй, блин, герои! На хрен ж я тогда сюда тащился? — почти крикнул Виноградов вслед удаляющимся в расщелину спинам.

— А может — пейзажем насладиться! — обернулся Раабтилен. — Сам же говорил — великолепное зрелище, нет? Пойдем, водка стынет…

— Тут, капитан, свои заморочки. Не обижайся. — Вернувшись в хижину, они уже успели от души выпить и теперь обстоятельно закусывали. Старый хмель на ночном холоде вышел, приходилось наверстывать по новой.

— Мне-то что, я в любом случае сегодня… — И Виноградов раскинутыми руками изобразил уходящий на крыло самолет.

На верхних нарах зашевелились спросонья, и сладко причмокнул губами Саня.

— Ты, Саныч, спрашиваешь — не надоело ли, мол, жить… Не знаю, наверное, нет. Не надоело. — Раабтилен аккуратно подцепил вилкой маслину и, прикрыв глаза, отправил ее за щеку. — Прелесть! Но и к смерти я за последние годы как-то попривык… Когда она постоянно рядом — перестаешь замечать, понимаешь?

— Как жену, что ли?

— Жена… Нет, пожалуй, скорее — сестра. Общая наша сестра, одна на всех — общей жены же, слава Богу, быть не может! Точно! И напоминает она иногда о себе, и внимания требует — но чаще где-то просто есть поблизости, сестра наша — смерть…

— Ты прямо поэт, Оттович! Сказа-ал… — Видно было, что Савченко безгранично уважает майора. — Еще?

— Давай. Под настроение! А, капитан?

— Не возражаю. — Голова Виноградова отяжелела, потянуло в сон, но финишировал он наравне со всеми.

— В койку! Всем — спать, через два часа подъем. — Голос Раабтилена был усталым и приятным.

Владимир Александрович мягко откинулся вбок, поверх одеяла, и, коснувшись щекой чуть прелой подушки, мгновенно отключился.

…Шагов и скрипа двери Виноградов не услышал. Проснулся он от мощного золотисто-багрового потока света, разом заполнившего сторожку, — прямо напротив входа из-за горных зубцов поднималось пышное и жаркое солнце.

— Кто рано встает — тому Бог подает! Эй, славяне, ау!

Стало чуть потемнее — часть дверного проема заполнил силуэт Ипатова.

— Пивка не желаете?

— Изыди! — прорычал из своего угла Раабтилен.

— Как хотите… А вот тут по случаю… — На огромной ладони старшины блеснули два серебристых цилиндра.

— Подъем! — Майор уже стоял посредине, у стола. — Откуда?

— «Открывашкино».

— Неужели поймали?

— Ну! — гордо кивнул Ипатов.

— Рассказывай. — Майор уже оторвался от пенистой банки и передал ее подошедшему Савченко.

— Да как и ждали — еще затемно притащился. С той стороны шел, от аула. Тихо так пробирался, профессионально…

— На старое место?

— Нет, ты правильно сказал — он каждый раз меняет… Короче, с приборчиком я его вижу — а он меня нет! Дали гаду устроиться поудобнее, потом аккуратненько с Курбанычем его обошли — и всего делов.

— Живой?

Старшина покосился на гостя:

— Обижаешь, командир. Нешто мы бандиты… Сюда принесли!

— Давай всех вниз. Всех, с постов тоже! — Вспомнив ночной разговор, Раабтилен помрачнел.

— Есть! — Почувствовав что-то, Ипатов без разговоров отправился выполнять приказание.

…Когда Раабтилен, Виноградов и братья Савченко подошли к небольшой каменной площадке у прохладного горного ручейка, на одном из валунов с аппетитом уплетал бутерброд с китайской ветчиной Курбанов. Он приветственно улыбнулся и с наслаждением запил трапезу водой, зачерпнув ее прямо ладонью. У его ног без движения лежало что-то, прикрытое черной, побитой временем буркой, рядом матово лоснился старого образца карабин с оптическим прицелом.

— Его?

— Ага. Вещь!

Откуда-то сверху спустились омоновец Андрюша Мальцев, весь в небритой рыжей щетине, любитель поспать и поесть, и его напарник, старший сержант Ровенский, из всех развлечений предпочитавший разнообразное общение с женским полом. Оба знали Виноградова по предыдущим «горячим точкам». Со стороны дороги приблизились Ипатов, несший пустой котелок, и долговязый жилистый парень в камуфляже и полковничьей папахе без кокарды — адъютант сотника Лexa Махотин, из бывших афганцев, до армии — головная боль участковых, драчун и волокита.

— Начнем?

— Давай!

Ипатов откинул бурку.

На россыпи мелких камней, неестественно вывернув сломанные в плечевых суставах руки и запрокинув голову, лежал невысокого роста черноволосый юноша лет двадцати с небольшим. Маскировочный комбинезон его, такой же как у Махотина, был разорван, под страшной раной на ноге натекла лужа крови. В крови было и лицо, по всему судя, целых ребер у парня тоже почти не осталось.

Виноградову стало не по себе, он откинул со лба взмокшие волосы:

— Постарались…

Савченко-старший отставил в сторону карабин, пуля из которого сидела у него в руке, подошел вплотную к пленному. Не спеша расстегнул ширинку и помочился ему на лицо. Юноша застонал и конвульсивно дернулся. Ипатов окатил его водой из принесенного котелка. Красивые черные глаза почти осмысленно обвели окружающих.

— Кто? Откуда? Почему? — Вопросы Раабтилен задавал негромко.

Пленный ответил что-то — гортанно и певуче.

— Он не будет говорить по-русски, — перевел Махотин.

— Переведешь?

— Могу. — И казак произнес вопрос по-халкарски. — Он говорит, что когда-нибудь смерть придет и в наши дома. Что муки его народа покажутся счастьем вашим женам и детям. Аллах пошлет русским гибель долгую и мучительную…

— Смелый парень, — хмуро констатировал Ровенский.

— Здесь таких много.

— Спроси — мы-то чем ему помешали? На что он вообще надеется, а?

— Он говорит, что даже маленький народ, ведомый Аллахом, может выкинуть со своей земли осквернителей. Нужно только, чтобы каждый убил хотя бы одного из нас — как в Афганистане.

— Спроси — он знает про Афган?

— Знает. — Махотин ответил сразу же, не переводя. — Знает, мы с ним призывались вместе и служили там — за речкой. «Звездочки» в один день получали…

— Да-а, компот…

И без того серое лицо казака закаменело — недавний однополчанин с хрипом выругался, силясь еще что-то сказать, зрачки закатились, в углу разбитого рта вспыхнул и запульсировал кровавый фонтанчик.

— Он просит меня… — Махотин вопросительно повернулся к Савченко, не замечая, казалось, никого вокруг. Пальцы зашарили по застежке кобуры.

— Не из своего… На! — Раабтилен протягивал афганцу карабин. Сотник кивнул, соглашаясь.

Внезапно судорога отпустила пленного. Проведя глазами от качающегося над сердцем ствола к лицу Махотина, он неожиданно отчетливо и чисто сказал по-русски:

— Спасибо, братка…

— Ничего себе — братка! Я сюда за три тысячи километров притащился, чтоб такого вот братишку отыскать, так их всех в маму! — Накидывая на мертвеца бурку, непримиримо бурчал Ипатов. Эхо от одиночного выстрела еще чуть слышно перекатывалось в горах.

— Майор, вот ты вчера говорил… Ведь если сестра у нас одна на всех, то откр… то есть покойник, — прав, — нерешительно обратился к Раабтилену Савченко-старший.

— Это он про что? — шепнул, на ходу обернувшись к Виноградову, Саня.

— Про смерть. Про то, что все мы — одной сестры братья, сводные, — не вдаваясь в подробности, пояснил Владимир Александрович. Он уже почти не отставал на каменистой тропе.

— Философия! — презрительно процедил Ипатов. — Попадись такому «родственничку» в руки…

— Не мы первые начали, казак! Не кисни!

Они как раз проходили мимо присевшего, чтобы перешнуроваться, Махотина. Рядом с ним, стараясь отвлечь и успокоить, курил Мальцев.

Все потихоньку подтягивались к хижине.

Виноградов не удержался и в очередной раз глянул на часы.

— В общем, орлы, ситуация вам теперь ясна. Слушаю мнения. — Майор Раабтилен сидел в центре полуокружности, образованной его личным составом. Чуть особняком расположились братья Савченко — сотник и милиционер, Махотин и смертельно уставший Владимир Александрович. — Давай, Андрюша.

— Да собственно… Надо сматываться отсюда. Домой, там разберемся. — Мальцев провел тыльной стороной ладони по щетине.

— Ровенский?

— А что? Я тоже, как Барсук, — хватит, отвели душу. Не ждать же, пока местные клоуны нам, пардон, матку вывернут? Народ дикий, правильно капитан сказал — до суда не доживем…

— Курбан Курбаныч — что ты скажешь?

— Хрен его знает, командир! Как решите с ребятами…

— Ты мне свои татарские штучки брось! Ну?

— Да по правде говоря… мужиков жалко. — Он кивнул в сторону казаков. — Перережут их тут. А что? Москва от нас отказалась, хрен ее знает, может, не сейчас, так через месяц выдаст… Я бы, пожалуй, погужевался здесь маленько, попортил кровушку чернозадым…

— Верно! — поддержал приятеля Ипатов. — Край богатый, куркулей хватает… Зато вернемся не пустые.

— Я не понял, — не удержался Виноградов. — Это вы что — в бандитизм решили удариться?

— В партизаны, Владимир Саныч, голубчик! Они с нами — как?

— Вот и мы так же. — Глаза Раабтилена горели хмельным азартом. — Всю жизнь мечтал быть благородным разбойником! Казаки, если что, поддержат, как думаешь, сотник?

— Спрашиваешь, Оттович! Да мы с вами…

— Между прочим, — вмешался опять Виноградов, — на первый самолет мы уже опоздали… Вы как хотите. Кто со мной?

— Не сердись, командир. — Мальцев подошел к Раабтилену, поправляя на плече автомат. — Домой мне надо. Жена, понимаешь…

— Дело твое. Сергей?

— А мне пофигу! Останусь пока. — Ровенский нарочито безразлично вычищал грязь из рифленой подошвы.

— Закончили! Значит так… Десять минут собраться, приготовить, кто чего хочет домой передать — через капитана и Барсука. Потом выезжаем — до станции вместе, на двух машинах. Там останемся, пока что и как не прояснится, Санька отвезет мужиков в аэропорт — и к себе в отдел, чтоб не воняли. Есть возражения? Вперед!

Напряжение заметно спало: когда решение принято, надо его просто выполнять, что само по себе в общем не сложно.

— Отъезжающие! Пойдем-ка со мной. — Раабтилен, приобняв Владимира Александровича и Мальцева за плечи, потянул их в сторону от хижины. Молча пересекли дорогу, поднялись на несколько метров в скалы.

— Вот! — Майор разбросал неприметную кучу камней, извлек из-под нее кожаный баул, чуть меньше инкассаторского. Открыл. Темное кожаное нутро было почти доверху забито банковскими упаковками. Раабтилен протянул Мальцеву несколько пачек: — Твоя доля. И еще доллары.

Внушительный брусок «зелени» перекочевал в карман Андрея.

— Спасибо, командир!

— Казна общая… Стволы «левые» не отдаю — самим понадобятся, «травку» ты тоже домой не потащишь…

— О чем речь!

— Иди… Иди собирайся, Барсук!

— Очень романтично, коллега! — прокомментировал Виноградов, когда они остались вдвоем. — Меня-то ты зачем сюда притащил? Если похвастаться — я в тебе разочарован.

— Не ерепенься, Саныч! Я от денег тоже не торчу, сам знаешь. Мне процесс важен. Если попрошу — матери отвезешь? — Раабтилен вынул из саквояжа перетянутый клейкой лентой шуршащий пакет.

Он явно был приготовлен заблаговременно — командирская доля.

— Отвезу. Адрес написал?

— Да, вон бумажка. И письмо там, внутри… Осуждаешь?

— Дело твое. Я здесь проездом.

— Саныч, не в обиду… Возьми, пригодится. — Майор протянул Виноградову стандартную упаковку пятидесятирублевок. Потом внезапно передумал, кинул ее обратно в кожаное чрево и достал схваченную резинкой пачку разномастных потрепанных купюр. — Нет, лучше эти.

Виноградов хмыкнул — заботливый Раабтилен не хотел подводить товарища. Новые купюры в банковской упаковке могли числиться где-то в розыске, не дай Бог их номера проходят по какой-нибудь ориентировке…

— Здесь столько же! — неверно истолковал его реакцию майор.

— Да понял я… Ладно, давай. Спасибо. Все равно пропьете!

— Если раньше не угрохают. Пусть уж лучше вы с ребятами их дома за наше здоровье засадите, чем какой-нибудь местный душман поживится…

— Может, все-таки вместе поедем? А то настрой уж больно похоронный.

— He-а! Перетаскивать не будем. А насчет настроя — сестричка, она не любит, когда про нее забывают. Она тогда сразу — тут как тут, проверено. — Раабтилен прихватил поудобнее саквояж и шагнул по тропинке вниз. — Пошли быстрее, ехать пора! Долгие проводы — лишние слезы, капитан.

Саня старательно выдерживал дистанцию до пылящего впереди красного «жигуленка». Распределились так: в первой машине за рулем Махотин, с ним сотник, Раабтилен, Ипатов и Курбаныч. В «Ниве» — Саня, Виноградов и неразлучные до сей поры Мальцев с Ровенским.

— Не слишком нахально? — поинтересовался Владимир Александрович, показав глазами на торчащий из задней правой двери «командорского» автомобиля ствол ДШК. Боковые стекла в обеих машинах были опущены, так что в случае необходимости начать стрельбу можно было мгновенно.

— Здесь так принято, товарищ капитан. Горы. — Мальцев, поступивший в распоряжение Виноградова, вел себя соответственно. Он был дисциплинированным бойцом, и ему было все равно, кому подчиняться.

Действительно, пулемет четко отслеживал идеальный для засад рельеф спускающихся к дороге скал.

— Техника безопасности! — хохотнул неунывающий Ровенский. — Вот по Риге так же катались — это, помню, хохма…

Внезапно внизу, из-за очередного поворота, на дорогу выкатился, натужно рыча и оставляя за собой клубящийся шлейф дыма, армейского окраса бронетранспортер. Длинное бело-зеленое полотнище развевалось на лихо выгнутой антенне, борта облепили с полдюжины бородачей с явно неуставными прическами. На защитных комбинезонах ярко выделялись такие же, как знамя, двухцветные повязки, у каждого было по автомату. Сразу за бронетранспортером, почти плывя в черном чаду его выхлопных газов, следовал «Урал» — в открытом кузове тряслись еще человек десять.

— Гвардейцы, — бесцветно прокомментировал Мальцев и клацнул затвором.

— Дай нам Бог здоровья… — В руку Виноградова привычно легла рукоятка «Макарова», большой палец сдвинул предохранитель.

Встреча была достаточно неожиданной. «Жигуленок» уже проскочил за поворот, машина Виноградова почти поравнялась с грузовиком, когда в зеркало заднего обзора Владимир Александрович увидел — БТР остановился, начал выворачивать, перегородив дорогу, люди на нем потянули с плеч и из-за спин оружие…

— Газуй, Саня! — Старушка «Нива» со свистом пролетела мимо растерявшихся бойцов в кузове, оказавшись вне сектора возможного обстрела. — Приятно иногда иметь дело с непрофессионалами…

Все нервно рассмеялись. Было ясно — на этот раз опасность миновала, массивная военная техника, разворачиваясь на узкой горной дороге, потеряет необходимые секунды. Скорее всего, они вообще возвращаться не будут — если задача поставлена захватить заставу, проще это сделать без потерь, чем ввязываться в сомнительную погоню с перестрелкой. К тому же выводу пришли и в передней машине, — чуть сбавив ход, они дали себя догнать, Раабтилен почти по пояс высунулся наружу и торжественно помахал черным беретом…

В станице прощались наспех — время поджимало, Виноградов опасался не успеть даже на последний самолет.

— Доберетесь одни? — спросил, пожимая руку, Савченко-старший.

— Одни-то как раз и доберемся! — улыбнулся Владимир Александрович. — Это с вами — проблема, а мы-то им ни на кой не нужны…

— Спасибо, капитан. Кончится вся эта хреновина — приезжай с семьей, у нас тут летом — рай, клянусь. Солнце, фрукты…

— Посмотрим! Удачи вам, мужики…

Мальцев с Махотиным и милиционеры уже успели употребить по соточке на прощанье и теперь торопливо закусывали прямо на капоте. Прибежал Саня — мать собрала ему что-то из чистого белья, пакет с едой и трехлитровый «баллон» домашнего вина — в дорогу гостям.

— Поехали!

На выезде из станицы уже обустраивались вооруженные казаки — полосатый железнодорожный шлагбаум, бревенчатый бруствер. Цыганистого вида хлопец что-то аккуратно раскладывал на куске брезента, рядом с ним пришлось немного притормозить, и Виноградов присвистнул — это были итальянские противотанковые мины с кратным взрывателем…

— Одиннадцать десять. Успеем? — Владимир Александрович озабоченно поглядел на часы.

— Должны вроде… — Дорога была вполне приличной, по Саниным подсчетам, ехать оставалось меньше получаса, но уже минут семь потеряли, меняя проколотую шину, так что грех зарекаться. — Сейчас бы село еще одно проскочить…

Через вардинское село они проехали на удивление спокойно. Все произошло чуть дальше, за развилкой, на которой машина свернула к военному аэродрому.

В лицо Виноградову вдруг хлестнуло градом мелких прозрачных осколков, обожгло лицо и непроизвольно закрывшиеся веки. Открыв через мгновение глаза, он увидел окровавленную Санину голову, бесформенное тело, навалившееся на руль и выкручивающее его в сторону противоположного кювета, — то ли мертвое, то ли пытавшееся последним усилием вывести их возможно дальше от опасности. «Нива», с лету нырнув передними колесами, опрокинулась на левый бок, потом на крышу — и капитан вылетел наружу, больно проломив хрустящие остатки лобового стекла.

Ни страха, ни особой боли Виноградов, к собственному недоумению, не почувствовал — шок, очевидно. Рядом, в метре от него, уже поливал ближние кустарники короткими злыми очередями Мальцев, устроив себе подобие амбразуры из угловатого валуна и собственной кожаной дорожной сумки. Владимир Александрович перекатился в соседнюю ложбину, — куда стрелял сержант, понять было сложно, значительную часть обзора закрывала опрокинутая машина с нелепо растопыренными колесами.

— Живой, капитан? — Мальцев отползал мимо Виноградова, волоча за собой сумку. — Давай за мной!

— А Саня?

Он не успел закончить, как «Нива» с глухим хлопком превратилась в ярко-огненное облако, из которого во все стороны метнулись малиновые и черные хлопья. Коротко взвыл раскаленный воздух, пахнуло гарью, и рассыпчато взорвались оставшиеся в машине патроны…

— Есть вопросы? Идешь? — И не дожидаясь ответа, омоновец привстал и пятясь засеменил к недалеким зарослям…

— И что же это такое было?

— А хрен его… — Мальцев постепенно выходил из несвойственной ему роли неформального лидера и, помедлив, добавил привычно: —…товарищ капитан. Я как понял — охотничьи ружья, не больше двух стволов. Считайте — повезло.

— Скажешь, брат…

Они лежали на крохотной проплешине в густых зарослях дремучего кустарника. Погони, судя по всему, не было, сил идти дальше — тоже.

Виноградова подташнивало, горели стертые вконец ноги, вообще все тело ныло и плакало. Потихоньку кровоточило несколько порезов на лице и на руках. Сержант выглядел ненамного лучше.

— Цирк уехал — клоуны остались, — критически оценил свой и Мальцева вид Владимир Александрович. — Мне просто интересно, кому спасибо говорить за такую везуху?

— Не знаю… Не армия и не гвардейцы — точно. Они если б врезали — привет семье! На казаков тоже не похоже… Скорее всего — какие-нибудь народные мстители-энтузиасты, маму их в душу!

— Твари… Саню жалко.

— Война. — Мальцев сказал это так просто и равнодушно, что капитан сразу же поверил: чужая смерть, да, наверное, и своя собственная давно уже стали для этого двадцатисемилетнего мужчины чем-то привычным и неотъемлемым, постоянно учитываемым, но утратившим остроту и приоритет фактором. — Пойдем дальше?

— А теперь-то куда спешить? — по-мальчишески радуясь возможности продемонстрировать собственную выдержку, сплюнул Виноградов. Глянул на часы. — Вылет через шесть минут, думаешь — успеем?

— Не успеем, — согласился сержант и полез в карман за новой сигаретой…

Точно в указанное время монотонное, медленно нарастающее гудение заставило их повернуть головы на запад. Со стороны аэродрома, держа курс на перевал, набирал высоту бледно-серый АН-26, очень изящный и целеустремленный. И почти сразу же вслед за ним откуда-то из дальней гряды скал в небо пошел крохотный, пульсирующий злым светом комочек. Оставляя за собой извилистый белесый свет, он вскарабкался к самолету, ткнул его куда-то под хвостовое оперение — и разметал десятком неравномерных осколков.

Чуть позже раскатисто грохнуло.

— Пи-сец. Приехали, — отрешенно прокомментировал Виноградов. Очевидно, слишком много всего было сегодня, мозг отгородился от реальности стеной усталого отупения. Очень хотелось домой.

— Перебор, — согласился Мальцев и длинно выругался.

…Минут через сорок, продираясь сквозь кусты, они услышали долгожданный рокот армейских дизелей. Не сговариваясь, ломанулись напрямик, обдирая об азиатскую колючку лица и руки, забыв о возможной опасности, стремясь скорее, скорее, скорее покончить со всем тем чужим и страшным, что было пережито за день, — и чуть не поплатились… Пулеметчик, замыкавший колонну машин, с ходу, давая разрядку напряженным нервам, всадил длинную очередь по двум грязным, окровавленным и вооруженным типам, вывалившимся прямо перед ним на дорогу. В этот раз смерть веером прошлась чуть выше, вспоров кустарник над головами Виноградова и сержанта.

— Мудак! Свои! — Вопль бухнувшегося на землю Мальцева перекрыл даже рев и скрежет колонны.

— Козлина! — Дрожащие ноги плохо слушались Владимира Александровича, невесть как оказавшегося в нелепой позе на коленях на краю придорожной канавы.

— Не двигаться! Лежать! Руки на голову! — С брони уже сыпались, окружая, пятнистые пацаны в голубых беретах…

— Ну что — никаких обид? — Двухметрового роста майор-десантник кивнул в сторону переминавшегося с ноги на ногу неподалеку пулеметчика. — У вас видок — будьте-нате, страшные, как моя жизнь!

— Да чего уж теперь…

— Хорошо, что стреляет паршиво. — Виноградов подмигнул несостоявшемуся убийце. — Двоечник!

— В следующий раз исправлюсь, — пытаясь казаться суровым и хмурым, отреагировал ефрейтор.

— Типун те на язык, земляк! — отмахнулся Мальцев. Не теряя времени даром, он набивал щедро отсыпанными патронами магазины своего АКСУ. Оптимизм к нему вернулся вместе со стопкой спирта и плотным обедом из спецназовского запаса. — Я к сестричке не тороплюсь!

— Это он о чем?

— Да так, майор… присказка такая, — не стал вдаваться в подробности Виноградов. Он тоже постепенно начинал чувствовать себя человеком.

— Ну-ну… Значит, давай-ка еще раз пройдемся. — Комбат придвинул к Владимиру Александровичу карту. — Гвардейцев вы встретили здесь — так?

— Так.

— Здесь — станица… А нарвались вы где? Тут?

— Чуть дальше. Кстати, осторожнее у станицы, не забудьте про мины — глупо вам-то подлететь!

— Да, ты говорил. Я ребят предупредил по рации.

— Казакам про водителя сообщите, фамилию помнишь?

— Савченко Александр, брат у него — сотник.

— Записал. Сделаем, не боись!

— Мужикам нашим, если встретите, — привет передайте… Ну и вообще.

— Ладно.

Прямо над головой в сторону Вардинска прошли четыре тройки брюхастых, увешанных ракетами вертолетов. От восточных предгорий ветер доносил глухие отзвуки канонады.

— Танкисты уже начали. — Комбат аккуратно сложил карту. — Пора и нам. Значит — договорились? Машину сразу же отпускаете, они знают, что дальше делать… Или может — с нами, капитан?

— Спасибо, хватит! — встрепенулся Мальцев и непроизвольно сделал движение, как бы стараясь оттеснить Виноградова к выделенному бронетранспортеру.

— Это не моя война, комбат. Липший я здесь, понял? — Пожав майору руку, Владимир Александрович зашагал в хвост колонны.

Кобура пистолета казалась непомерно тяжелой, беспокоили содранные мозоли.

Совсем не хотелось никого убивать.

1992 год.

Санкт-Петербург — Копенгаген

Отдельное поручение

За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.

Народная мудрость

— На — покури! Успокойся.

— Да не курю я, два года как бросил… — Владимир Александрович в сердцах вмял папку с документами в щербатую полировку стола и, неловко задев стоявшее на пути кресло, прошагал к окну.

Пространство за плохо вымытым стеклом было заполнено белесым и по-европейски занудным туманом. Вдали угадывались с детства знакомые по сказочным фильмам и школьным экскурсиям силуэты старого города; сейчас, впрочем, они казались Виноградову дурно слепленными фанерными декорациями. Был Виноградов зол и не на шутку обижен.

— Правильно делаешь… Молодец! — собеседнику Владимира Александровича, крупному рыхлому мужчине с лицом заядлого инфарктника и редеющими волосами, на вид можно было дать лет шестьдесят, если не более. В действительности он даже не перешагнул милицейский пенсионный рубеж — честная сыщицкая работа еще никому здоровья не прибавляла.

— Молодец! — повторил он, с наслаждением затягиваясь. — Я бы в твои годы тоже бросил.

— Ну, эти прикажут — бросите! Примут, смотрите, после Закона о языке, скажем, закон… о защите здоровья государственных служащих или еще как там — вот и бросите! — Виноградов понимал, что несет какую-то обидную чушь, говорит не тому и не то, но после пережитого в республиканской прокуратуре унижения, безучастным свидетелем которого оказался сидевший сейчас за столом, после тягостно молчаливого перехода узкими горбатыми улочками из одного памятника архитектуры в другой, где они сейчас находились, эмоции уже плохо поддавались контролю. Разом нахлынуло: нарочито вежливые лица таможенников, с наслаждением будивших посреди ночи пассажиров, бессмысленные паспортные процедуры, взимание денег за «визу», потом — холодные и ветреные часы между ранним поездом и открытием присутственных мест, полусонное хождение по пустынному старому городу и равнодушный отказ продавцов в «Детском мире».

— Вот оно как… Сядь на место! Сядь, я сказал! — обернувшись, ошарашенный жестким и властным тоном собеседника, Виноградов не поверил своим глазам: перед ним сидел не помятый жизнью неприметный старичок, а полный тяжелой непреклонной воли начальник одного из ведущих подразделений уголовного розыска. — Сопляк!

Не дожидаясь выполнения приказа и не сомневаясь, что он будет выполнен, хозяин кабинета встал и подошел к прилаженному в дальнем углу платяному шкафу. Достал два распятых на вешалках мундира:

— Вот этот мне уже не носить… — На привычном Виноградову сером сукне тускло сверкнули парадным золотом подполковничьи погоны, овал начавшего забываться герба в ярком параллелепипеде петлиц. — Служил-служил, все, что выслужил, — псу под хвост!

Владимир Александрович уважительно коснулся трех рядов планок — орден Красной Звезды, «Знак почета», милицейская медаль… Да, в отделившихся от Союза республиках канули в лету вместе со старыми органами внутренних дел и упраздненные знаки доблести, это Виноградов знал.

— И вот этот — тоже не придется!

То, что теперь придвинул Владимиру Александровичу хозяин, напоминало плохо скопированную школьную форму времен застоя — серебряные пуговицы на синем фоне, погончики, взъерошенные львы на нарукавной нашивке.

— Комиссар криминальной полиции какой-то там, к матери, префектуры! Все никак не запомню…

— Звучит.

— Звучит. По Закону о языке — высшая категория владения. Чтоб и читать, и писать, и говорить — свободно, понял? Для меня нереально — в январе экзамен. Выкинут, конечно. Ладно, я — протяну, сколько можно, в госпиталь лягу, то-се — выслуга набежит, без пенсии не оставят. А ребята? Из шестнадцати сыщиков — двое сдадут без проблем, плюс еще три-четыре человека кое-как вытянут. Остальных что — в дворники? Или на фермы батрачить?

— Думаю, они скорее в рэкет подадутся.

— То-то и оно! Ты вон — приехал и уехал…

— Извините. Нет, честное слово — извините, ляпнул, не подумав.

— Да ладно! Считай — забыли. Теперь по твоим делам… — Игорь Иванович Луконин, уже не подполковник и не комиссар, гроза прибалтийских бандитов и жуликов поднял трубку местного телефона: — Леша? Дай-ка Френкеля… Василий? Поднимись-ка ко мне, дело есть. На полмиллиона… Хорошо. Давай!

— Познакомьтесь! Капитан Виноградов Владимир Александрович, доблестная ленингр… санкт-петербургская транспортная милиция. А это гордость нашего подразделения Василий Михайлович Френкель, старший лейтенант по-старому, а как по-новому — не помню, уж извините.

— Володя.

— Вася, — рукопожатие получилось коротким и крепким.

— Присаживайся… Значит, так. Сейчас тебя гость вкратце введет в курс — и поступаешь в его распоряжение. Неофициально, чтоб уши наши не вылезли, почему — сам поймешь, не маленький.

— Есть. На сколько рассчитывать? — коротко стриженная рыжая голова повернулась к Виноградову.

— По времени? Черт его знает, сейчас вместе определимся. — Владимир Александрович очень хорошо понимал коллегу: солидарность солидарностью, но у парня, судя по всему, и своих дел навалом, никому ж потом не объяснишь. — Я послезавтра в любом случае возвращаюсь.

Френкель коротко кивнул, принимая информацию к сведению.

— Пиши расписку, — начальник придвинул к нему лист бумаги и несколько купюр. — Оформишь потом под какую-нибудь разработку, я подпишу.

Молодой оперативник энергично зашуршал шариковой ручкой, бросив предварительно внимательный взгляд на Виноградова: заказчик, видимо, был не простой и дело предстояло серьезное, за красивые глаза деньги с секретной сметы не раздаривались.

Владимир Александрович не вмешивался: оперативные расходы — дело деликатное, семейное, можно сказать. Уж во всяком случае — не его постороннего ума!

— Побеседуете здесь — у Френкеля сосед по кабинету из этих. Кстати, учтите данный нюанс, и при связи по телефону — чтоб ничего лишнего, ясно?

— Понял, товарищ подполковник. — Виноградов знал, что такое обращение будет приятно собеседнику. И не ошибся.

— Хм… Ладно. Я отлучусь на полчасика, дверь запру. Шнур выдерни, чтоб пока не звонили, если что — вас нету. Все!

— Чем могу? — обратился к Виноградову оперативник, когда в коридоре затихли шаги удаляющегося начальника.

Владимир Александрович улыбнулся:

— А всем! Всем можешь… или ничем — в зависимости от обстоятельств.

— Слушаю.

— Значит, вкратце. Есть у вас тут такой Линдер Эдуард.

— Знаю.

— Поэтому шеф тебя и позвал; так вот, семнадцатого марта был он в Питере. И на мою беду ничего лучшего не придумал, как вечером с еще одним «клиентом» из наших завалиться ко мне на Морской вокзал в кабак. Посидели, попили. Как водится, сняли двух дур. Девки вообще-то не при делах, живут там рядом в новостройках, одной двадцать, другой восемнадцати нет.

— Несовершеннолетка?

— Да. Собственно, они, конечно, тоже не подарок, не в театр пошли — в ресторан, представляли что к чему. Линдер поддал, наплел девкам такого! Дескать, он — помощник бригадира в мафии, наемный убийца, только что сделал какого-то туза из кавказцев и теперь прогуливает гонорар. В ближайшее, мол, время станет в Питере основным…

— Бред! Линдер по жизни…

— Да это ясно. Даже девки сразу въехали, хоть и дуры, но им-то что — попитъ-поесть на халяву? Потом пошли к той, что постарше, к Юле, у нее как раз никого не было. Там слово за слово — групповичок, все культурно, без эксцессов. Мальчики утречком ушли, попрощались.

— Ну и?

— Через неделю Линдер опять к Юле пришел. Дома папа с мамой — вызвал на лестницу. И выдает ей… Якобы в ресторане их разговор подслушали и записали на магнитофон люди «босса». Старик осерчал, постановил поначалу всех четверых ликвидировать по закону мафии, его — за болтовню, девиц и парня — как опасных свидетелей. Парня в тот же день зарезали, расчленили и замуровали в бетон. Линдер даже в доказательство показал часы и паспорт этого Усенко.

— Вот даже как?

— Да он их на время у Усенко попросил, есть показания… А Юле говорит: насчет их троих удалось уговорить «босса», что он сам побеседует и определит, жить им или не жить. Это, говорит, редкий случай, не верится даже, что судьба такой шанс дает, — обычно мафия от своих правил не отступает, но он, Линдер, в свое время спас старику жизнь, закрыв грудью от пуль конкурентов…

— И что, она поверила?

— Ага. Еще как! Проехала с ним к другой дурочке, у той тоже мозги набекрень — насмотрелись видиков, наслушались дерьма всякого… Короче, никому ни слова, ни денег, ни вещей не взяли — с вечерним поездом выехали к вам сюда.

— К нам-то зачем?

— А у вас, оказывается, центр всей бывшей союзной мафии, так Линдер сказал. И, соответственно, резиденция «босса».

— Понятно.

— Ну, привез он их, от вокзала — на частнике минут тридцать, название не запомнили, нерусское какое-то. Дачное место, в лесу, дом кирпичный двухэтажный… Да, собственно, этим девкам любой прибалтийский коттедж в их состоянии дворцом покажется. Вышел дедок, побеседовал с ними этак сурово, потом смягчился. Сказал, дает три дня испытательного срока здесь на даче. Если будут хорошо себя вести — помилует, если что не так — закон мафии, бритвой по горлу — и в колодец. В общем, как-то так получилось, что через час девочки уже кувыркались с «боссом» в постельке, а потом трое суток — кто только их не… Говорят, человек двадцать было желающих, всех обслужили со страху. Это теперь уже Юля на допросах вспоминает: не тянули мужички на мафию — так, средней руки барыги и воры, да и дачка-то для резиденции слабовата. А тогда! К концу «срока» появился Линдер, поздравил со спасением. Дал от имени «босса» чуть-чуть денег и билеты до Питера — чао! Вернулись домой… У Юлечки обошлось, матушка только морду набила, ей дочкины варианты не в новинку. А вот Катя, несовершеннолетняя… Родители уже ходили в милицию, подавали заявление, но в первый раз у них бумаги не приняли, отфутболили.

— Ну ясно! — Френкель прекрасно понимал незнакомого ему дежурного в далеком территориальном отделении. Весна — угоны, кражи, уличное хулиганство, а тут… Мало ли что могло взбрести в голову девице критического возраста? Может, фанатка, за любимым певцом в другой город мотанула? Или просто поссорилась с мамочкой из-за неубранной квартиры и отсиживается где-нибудь у подружки, демонстрирует взрослость и независимость? А родители… Они — что? Они могут и знать про дочку не все, да и с «ментами» не всегда откровенны…

— Так вот. Вернулась Катюшка домой — ее сразу же в оборот, батя там суровый, в военном училище преподает, полковник. Она его больше мафии боится — раскололась по самые дальше некуда. Что уж там было — не знаю, но мама с дочкой папашку вроде успокоили, в милицию заявлять не стали. Как я понял, порешили этот неприятный эпизод забыть, но вот беда… Триппер, банальная гонорея — привет из солнечной Прибалтики! Кто-то, видно, на даче ее осчастливил.

— Да-а!

— Тут уж полковник не выдержал, схватил дочь за шкирку — и к своему приятелю в прокуратуру.

— В районную?

— Нет, заяву приняли в городской, потом спихнули в транспортную, я уж не знаю как. Там дело возбудили, следак толковый попался — Юлю допросил, мы ему Усенко установили, тот все подтвердил, сдал Линдера с потрохами, лишь бы за соучастие не притянули.

— А что он сказал?

— Ну, что действительно познакомились, развлекались по взаимному согласию, думали — обе уже девки взрослые, да и поведение… Что действительно Линдер в тот вечер такую ахинею нес — уши вяли, видимо, здорово перебрал. И когда утром уходил, Усенко начал его подкалывать, мол, помнишь хоть, чего болтал, а тот в ответ — нормально! Лишь бы эти дуры запомнили! А дней через пять позвонил, попросил на время часы и паспорт, дескать, хочет слегка Юльку с Катькой надинамить, идея, говорит, обалденная, если получится — пол сотни баксов с него, не получится — две тыщи нашими. Условились: если что, — Усенко не при делах, паспорт и часы по пьяни забыл у Линдера, точнее, тот их у него взял, чтобы не потерялись. И вот почти месяц прошел — ни ответа, ни привета…

— Так Линдер и его кинул? Силен!

— Очевидно. Наш-то, сам понимаешь, заявы делать не будет. Да и не надо! Есть три железных свидетеля, экспертизы, кое-кого по мелочи допросили — официанта, проводников. Следователь вынес постановление о задержании, оформили отдельное поручение — и меня сюда.

— Нормально.

— Было нормально! С утра пошли с твоим шефом в вашу республиканскую прокуратуру, показываем бумаги — надо бы задержать такого-сякого, выемку произвести у этих… «пограничников», не зря же пошлину сдирают посреди ночи! — Виноградов с трудом сдерживался, — Еще по мелочи несколько следственных действий, чисто формальных — справки, характеристики, сам знаешь.

— Нет проблем! Поможем.

— Да есть, Вася, проблемы. Есть… — Виноградов вдруг сделал казенно-непроницаемое лицо и заговорил с утрированным местным акцентом: «Ви яфляетес сотрудником репрессивного аппарата иностранного косутарства. У нас нет соклашейния о выгаче преступников и потосрефаемых, гражданин респуплики Линдер находится под юрисдикцией…» Короче, послал меня куда подальше господин вице-прокурор. У него, сукина сына, аж глаза от радости сияли!

— Плохо…

— Да уж… ничего хорошего. Объявил мне, что любая попытка допроса, задержания и тем более — вызова в Питер господина Эдуарда Линдера является противозаконной, конечно, про Парфенова напомнил. Документов я, понятно, никаких не получу, и вообще рекомендовано особо под ногами не болтаться.

— Дела-а… При таком раскладе, допустим, поможем мы тебе его тормознуть, рискнем — вставим перо дорогим националам! Но на границе Линдер пасть раззявит, поднимет кипеж. Нет, с этими придурками не договоришься, они балдеют от собственной формы и всяких побрякушек.

— Это я заметил.

— Слушай, а может — черт с ним? Вернешься, доложишь: так, мол, и так, извините… Пусть сами разбираются? Они прокуроры — им виднее, а наше дело сыскное, маленькое!

— Да нет, тут есть нюансы… Долго объяснять, но если бы этот хмырь белобрысый меня так с дерьмом не смешал — плюнул бы, клянусь! Нет так нет, у меня и без этого фармазона забот выше крыши, пусть большие дяди между собой расхлебывают. Но теперь — пардон!

В замочной скважине звякнуло — вернулся хозяин кабинета.

— Ничего, кое-какие запасы остались! — вынеся из кухни высокие бокалы для шампанского, тщательно протертые бежевой льняной салфеткой, Френкель расставил их, с удовлетворением оглядев столик.

— Недурно… — Виноградов не кривил душой. Его обыденное меню аскетическим назвать нельзя было даже с очень большой натяжкой, в семье Владимира Александровича по доброй русской традиции уж на чем, а на еде не экономили, покушать любили с размахом. Насколько, конечно, возможно в наше время — и фрукты для детей, и деликатесы кое-какие к праздникам. Зарплата позволяла — да и кто сейчас живет на одну зарплату? На халтуре постовой милиционер получает сотню в час, а опытные оперативники с головой — вообще на вес золота. Год назад разрешение сотрудникам органов внутренних дел работать по договорам в личное время позволило остановить отток кадров из милиции, но сразу полезли такие проблемы… Впрочем, пусть об этом голова болит у тех, кому положено.

Так вот. Удивить Виноградова было трудно, но сегодня три благородно мерцающих отраженными огнями свечей прибора, тарелки прозрачного фарфора, искристый хрусталь бокалов. Ваза с фруктами — киви, бананы, еще черт-те что, отдаленно знакомое по видеофильмам. Ломтики хлеба в плетеной корзинке, пряности, оранжевые призмы салфеток. Белое крахмальное полотно скатерти почти не видно из-за разнокалиберных блюд и блюдечек — закуски рыбные, мясные, полдюжины салатов, креманки с икрой… Из кухни ненавязчиво тянуло тонким ароматом доходящих шашлыков.

— На десерт — кофе-гляссе. Шампанское — как? Просто или с ликером? С кофейным, не пробовал? — Френкель озабоченно почесывал переносицу.

— Пошел ты! Издеваешься? Я, конечно же, не спрашиваю…

— А ты спроси! — рассмеялся хозяин.

— Хорошо. Сформулируем так: у тебя дядя в Америке? Или ваша республика втихаря вступила в фазу загнивающего капитализма?

— Не-ет, к сожалению. Все значительно проще, и что всего печальнее — единовременно! Тут на днях повязали группу подонков — киднеппингом, суки, решили заняться, похитили сына у директора ресторана «Эльсинор». Мы чисто так сработали, меньше чем за сутки мальчонку вернули живым-здоровым, и тех — с поличным, даже без стрельбы. Ну вот, всем пятерым, моей группе, благодарный родитель отстегнул по наборчику продуктовому — в тыщу финских марок каждый. Подъедаем потихонечку!

— Поздравляю!

— Спасибо. Как, теперь кусок в горло полезет?

— Еще как полезет, не надейся!

Собеседники рассмеялись — они все больше нравились друг другу, безошибочно чувствуя родственные души профессионалов, не признающие социальных, национальных и правовых барьеров. Как в «Красной жаре» — розыскникам всегда легче найти общий язык между собой, чем с начальством.

— Дама запаздывает… Может, пока по рюмочке?

— Кто бы был против — я всегда за! — Виноградов подставил стопку. Прозрачно булькнула «Смирновская».

— За встречу! — Френкель выпил, выдохнул и со знанием дела хрустнул миниатюрным маринованным огурчиком. Чуть помедлив, отправил вслед за ним ломоть сервелата.

— За нее! — поддержал тост Владимир Александрович, предпочтя в качестве закуски янтарную эстонскую селедочку.

— Так жить можно, — выдержав паузу, отметил он.

— Только так и нужно! — подтвердил убежденно Френкель. — Нечасто, правда, получается… Кстати, я тут в одном журнале вычитал, «Деловые люди» называется, что отсутствие в рационе бананов вызывает непроизвольный экзистенциальный страх.

— Какой страх?

— Экзистенциальный.

— Понял… Может, еще водочки? И по бананчику, а? Чтоб не бояться?

— Возражений нет. Будем здоровы!

— Будем! — от гастрономического изобилия у Виноградова почему-то пропал аппетит. Ему стало немножко жаль тех, для кого любой деликатес так же доступен, как водопроводная вода.

— Да, чтоб не забыть! Вот это к себе положи… — Хозяин взял с телевизора пластиковую папку с документами и передал ее коллеге. — Тут справка о судимости, распечатка с компьютера по связям, данные на бывшую жену — на всякий случай, дакто-карта, ксерокопия формуляра из поликлиники по месту жительства… еще всякая ерунда!

— Класс… Спасибо, дружище!

Виноградов никак не ожидал, что за те четыре часа, которые он, покинув полицейскую префектуру, прошатался по этому городу-музею, добросовестно убивая в магазинах и кафе время до назначенной Френкелем встречи, его молодой коллега сможет столько наработать. Мало что стоящие сами по себе, эти документы станут бесценными, если удастся главное…

— Вот еще два чистых бланка криминальной полиции и на сладкое… — жестом фокусника оперативник извлек из кармана куртки чуть смятый листок.

— Подлинная?

— Обижаешь! Санаторий «Морская сказка», подписи, печати… Все, что нужно, допишешь сам, главное — стоит отметка об уплате въездной пошлины, вон, в уголке…

— Вижу… Класс! Много народу пришлось зарезать?

— О чем ты говоришь! С тех пор как человечество изобрело денежные знаки, надобность в насилии практически отпала.

— Не кощунствуй, Вася! — Виноградов сделал огромные глаза. — Неужели червь коррупции проник и в юное тело вашей демократии?

— Иш-шо как! Ох, брат, за что боролись…

По квартире дважды прокатилась мелодичная трель звонка.

— Пришла! Потом, будет время, побеседуем, — дружески ткнув Владимира Александровича кулаком в колено, хозяин пошел открывать дверь.

Капитан услышал щелчок замка, приглушенный говор из прихожей, еще какие-то звуки — очевидно, гостья по неистребимой женской привычке прихорашиваться задержалась перед зеркалом. Наконец рука Френкеля предупредительно откинула бархатистые портьеры, драпирующие вход в комнату…

— Ну и как она тебе? — Френкель аккуратно составил в раковину стопку грязных тарелок. Крохотные габариты кухни удручали.

— Честно говоря… Шлюха как шлюха, — на карту был поставлен успех всей операции, поэтому Виноградов мог себе позволить быть откровенным. Даже в ущерб деликатности.

— А ты что — пионервожатую думал увидеть? Между прочим — моя лучшая кадра! — обиделся все-таки хозяин.

Эх мать-перемать! Только бежевый картон секретных папок да платежные ведомости с суровыми грифами знают, сколько фирмачей, крутых воров и пресыщенных папашек пользовались услугами этой крашеной блондинки с кукольным личиком и неистребимо вульгарными манерами… а потом, ворочаясь без сна на жестких нарах следственных изоляторов, перебирали в памяти обстоятельства ареста, никоим образом не увязывая этот печальный факт с божественными минутами в ее обществе.

— Ладно, ладно! Считай, что я тоже «купался», — будто угадав мысли коллеги, примирительно сказал Владимир Александрович. — Кофе готов. Пошли?

Они вернулись в комнату. Дама уже минут десять как ушла, оставив плотный запах сигаретного дыма и дорогой косметики.

— Наливай. Время есть еще?

— Пока есть. Тебе с сахаром?

— Ага! Две ложки… Давай еще раз по всему пройдемся. По словам этой твоей Илонки… кстати, ее так по-настоящему зовут?

— Псевдоним. Сценический. По паспорту — Лариса, но это, сам понимаешь…

— Нет вопросов. Уже забыл.

— Так вот. Илонка говорит, что Линдер последнее время в шестерках у Синявского. Мы его знаем, по описанию подходит, адрес есть, все дела. По идее надо брать его фотографию, везти тебе ее домой, там предъявлять на опознание девицам…

— А потом возвращаться сюда и клянчить у местной прокуратуры уже не одного, а двух «граждан республики», так? Нет уж, давай, если договорились, пусть эта твоя кадра сработает в кабаке как надо, дальше моя забота.

— А если он сегодня в «Погреб» не придет?

— Так ведь эта Илонка сказала, что он там последнее время каждый вечер?

— Она еще, между прочим, сказала, что Линдер постоянно в компании. А дружки у него — из охраны Синявского, не лаптем деланные.

— Ты что кипятишься? Нет — так нет. Но попытаться-то стоит?

— Стоит, конечно.

— Ну вот и попробуем… Не волнуйся, Вася, все будет — о’кей. Илонка твоя, сам же говорил, — не дура, зря рисковать не будет. Мы ж четко договорились, если что, я — крайний, ваши уши не вылезут ни при каких обстоятельствах.

— Слышь. Ты чего меня как девку уламываешь, а? Решили же — работаем. Значит, работаем.

— И слава Богу! Не пора собираться?

— Время есть… Кстати, у тебя как с жильем? Квартира большая в Питере?

— Не понял… А что?

— А вот думаю: когда нас с шефом сажать станут за содействие спецслужбе «иностранной державы», мы с семьями к тебе в эмиграцию подадимся. Примешь беженцев?

— Куда ж деваться! Приезжайте…

— Пришел все-таки, ку ряпчик.

— Пока везет…

— А девку твою я недооценил, каюсь… Как мужиков в оборот взяла!

— Оценил? Не она к ним — они к ней подвалили, если что — взятки гладки.

— Значит, с ним двое?

— Да, ребята — отмороженные напрочь…

— Точно. Сугробы в голове!

Виноградов и Френкель негромко переговаривались в полутьме крохотной каморки. На пятачок свободного пола с трудом удалось пристроить два табурета, пахло пылью и давно обгоревшей резиной. Свет проникал в помещение тремя узкими вертикальными полосами через предусмотрительно оставленные в шторах щели, отражаясь в кафельных квадратах, придавая зловещий смысл многочисленным символам современной электроники — черепам, молниям, разнокалиберным стрелам и стрелкам. Дополнительный шарм обстановке придавал втиснутый в дальний угол обломок кумачового транспаранта с крупными белыми буквами: «…НЕНИЯ СЪЕЗДА КПСС — В Ж…»

Электробытовое помещение ресторана «Кирпичный погреб» некогда было предметом постоянных раздоров между представителями славного республиканского КГБ и «спец урой» — специальной службой уголовного розыска, занимающейся иностранцами. Конечно, точка идеальная — из неприметного окошка весь зал, как на ладони: хочешь так смотри, хочешь кино снимай. За дверью — другой, к туалетам, через подсобки и кухню. Август 91-6-го принес кому что — Васе же Френкелю достались в числе прочего наследства от бывших братьев по оружию ключи от «помещения № 23», как оно официально именовалось в оперативных документах.

Публика в зале вполне гармонировала с интерьером. Сводчатые арки красного кирпича, массивная резная мебель. Из восьми накрытых клетчатыми крахмальными скатертями столиков занято пять — те, что подальше от сменившего традиционный оркестр стерео комбайна и миниатюрной танцевальной площадки.

Молодая пара студенческого вида, компания средней руки интуристов, несколько основательных мужиков, судя по всему, что-то обмывающих втихаря от бдительного ока жен и любимых тещ, еще одна компания — очевидно, завсегдатаи, на столе только пиво, сигареты и карточная колода. Те же, кого обсуждали сейчас сыщики, расположились прямо напротив, в уютной нише: отмороженные — по бокам, Илонка и Линдер — между ними. Место рядом с девицей пустовало — объект операции, скрытый от глаз спутников, но прекрасно видимый из «волшебного окошка», о чем-то приятельски беседовал у стойки с седым усатым барменом.

Если Илонка вела себя вполне раскованно и естественно, получая привычное удовольствие от вкусной еды, дорогой выпивки и сигарет, охранники имели хмурый и настороженный вид людей, занятых обязательной, но давно и окончательно надоевшей работой. Виноградову они напомнили милиционеров, выгнанных в личное время на обеспечение визита какой-нибудь московской шишки. Ассоциация с постовыми подкреплялась и единообразием внешности и одежды «бойцов» — кожаные коричневые куртки, турецкие свитера. Короткие стрижки согрели бы сердце любого строевого командира, отсутствие лба вполне компенсировалось обилием шеи и подбородка. Сидевший рядом с девицей лениво ковырялся вилкой в салате, его напарник с видимым отвращением потягивал пепси-колу.

Уверенным мужским жестом Илонка взяла бутылку коньяка, плеснула себе, о чем-то спросила соседа. Тот отрицательно мотнул головой. Его напарник, бросив короткий взгляд в сторону, куда скрылся Линдер, жестом показал: давай! Тягучая жидкость щедро наполнила бокал, и ее немедля замаскировали цветом и пузырьками безалкогольного американского напитка. Емкость была мгновенно ополовинена и сразу же вновь долита «пепси». Нарушитель дисциплины заметно повеселел.

— Вась, а что они такие затурканные? Пить — не пьют, рожи постные…

— А им в ночь на службу. У Синявского строго, безработных костоломов сейчас хватает, чуть что — на выход! Или в лучшем случае — на выбор — «сумму навесят», штраф такой, что последнее с себя отдашь. Или вольный спарринг с его начальником охраны — шкаф, я тебе скажу, под два метра, десять пудов живого веса, профессионал по фалл-контакту.

— Тоже вариант! Все, наверное, предпочитают «ответить» деньгами?

— А ты как думаешь… Гляди!

Сыщики скорее даже не увидели — угадали молниеносное движение очаровательной Илонки ной ручки над фужером с недопитым Линдер ом коньяком. Бедняга как раз возвращался к столику, слегка пританцовывая в такт музыке и призывно позвякивая двумя полными льда бокалами, на мгновение внимание спутников переключилось на него. И этого как раз хватило, чтобы ударная доза клофелина растворилась в терпком продукте грузинских виноделов.

Поставив бокал на скатерть, Линдер начал протискиваться мимо девицы на свое место и, якобы потеряв равновесие, рухнул на нее, в нарочито неловких попытках валясь в бездонный вырез «ангорски», а Илонка под плотоядное ржание охранников лениво отпихивала мужчину, с каждым движением прижимаясь почему-то все теснее и теснее, пока руки ее не завязли окончательно под пиджаком на его спине… и наконец оба завалились назад в затяжном голливудском поцелуе.

— Класс! Минут через тридцать, думаю, будет пора, — удовлетворенно ухмыльнулся Френкель.

— Не прав я был насчет нее. Не прав! — признал Виноградов.

— Молодой человек!

— Ну что тебе — денег дать? На! — голос Виноградова звучал достаточно громко и вполне по-хамски. Посетители ресторана начали поворачиваться на шум.

— Молодой человек! Необходимо же раздеться, оставить сумку… — тучный администратор лет пятидесяти суетливым жестом пытался отвести от своего носа зажатый в кулаке назойливого посетителя стольник. Вытесненный с прохода, он потерял равновесие и в поисках опоры чуть было не опрокинул декоративный поднос с посудой. — Подождите!

Но Виноградов уже стоял перед заинтересовавшим его столиком. Он несколько мгновений внимательно рассматривал обмякшую фигуру Линдера, его запрокинутое лицо с закрытыми глазами, измазанный какой-то съедобной гадостью пуловер.

— С-скотина!

— Чего надо? — сидящий рядом с Иконкой охранник напружинился, внимательно следя за каждым движением Владимира Александровича. Его напарник, привстав, оглядывал зал, и только девица, не ощущая, казалось, остроты ситуации, продолжала глупо улыбаться, кокетливо блестя пьяными глазами.

— Шеф ведь как чувствовал… — Виноградов смотрел только на Линдера, нарочито не замечая его спутников.

— Чего надо? — уже раздраженнее и громче повторил вопрос охранник. Обстановка накалялась, за спиной нарушителя спокойствия натужно пыхтел самоотверженный администратор, — Ты кто?

— Хрен в кожаном пальто! И как я теперь его повезу, по-твоему?

— Куда это — повезу? Не поя-ял…

— А куда — это не твое дело. Сказано было что? К десяти на вокзал… Слушай, папаня! — Резко обернулся Виноградов к толстяку. — Иди, там, займись чем-нибудь… Не скучай!

Администратор, перебегая глазами по лицам охранников, пытался определить их реакцию на происходящее. Потом, сочтя, видимо, за лучшее испытанную временем политику неприсоединения, бочком направился на привычное место, к служебному столику. Не дождавшаяся скандала публика также вернулась к своим радостям и заботам.

— Ну? — спросил старший охранник. Судя по всему, наезд Виноградова особого впечатления на него не произвел.

— Что — ну? Я вот — тот самый Вышаркивав и есть, — капитан поставил сумку на пол, уселся на стул, упер локти в скатерть.

— Какой Вышаркивав?

— Како-ой? Тот самый, с которым этот козел должен в Питер ехать… Вы что — всерьез не врубаетесь?

— Волну не гони! Нам никто ничего не говорил. И тебя я в первый раз вижу.

— Взаимно. — Виноградов секунду помешкал, в задумчивости потер переносицу. — Та-ак… Вот что!

Медленно, чтобы не смущать второго охранника, он достал из внутреннего кармана куртки портмоне.

— Позвоните шефу, проверьте… — глянцевый прямоугольник визитной карточки лег на крахмальную поверхность стола.

— «Синявского Юрий Артуровна. Генеральный директор», — вслух прочитал тот, что сидел вплотную к Виноградову. — Верно! — не удержался он и тут же осекся под злобным взглядом старшего.

— Что «верно», кретин?

— А я ничего…

— Посиди-ка тут, с гостем. Я на минуточку, — старший встал, бросил взгляд на визитку и направился в сторону кухни, где находился служебный телефон.

— Только недолго, будьте любезны! Меньше часа до поезда… — дружелюбно ему вслед улыбнулся Виноградов. — Вам плохо, мадам?

Илонка из последних сил боролась с подступающей к горлу тошнотой. Одна ее рука что-то нашаривала на столе, другая потянулась к вырезу блузки… Поздно! Могучий поток шумно извергся наружу, изрядная часть окатила фирменные слаксы охранника.

— Ты что ж делаешь, падла! — пострадавший, конечно же, не был чужд представлений о кодексе поведения джентльмена, но сейчас, глядя на нижнюю половину своего туалета, слизистую и ароматную, он не смог удержаться. Короткая, почти без замаха, пощечина отбросила пытавшуюся выбраться из-за стола Илонка на Линдера, чье по-прежнему безжизненное тело начало под тяжестью отправленной в нокаут девицы потихоньку сползать вниз.

Инцидент не привлек внимания посторонних — музыка играла достаточно громко, лампы под конец вечера приглушили до минимума, что, разумеется, создало определенные трудности для наблюдавшего эту сцену Френкеля.

Поведение старшего охранника было вполне предсказуемым, контрольный звонок безусловно вписывался в схему, так что на этот счет оперативники не беспокоились — специалисты из технического отдела на некоторое время вывели из строя не только указанный в визитке, но и другие известные телефоны «фирмы» Синявского. Да и сам босс в данный момент следовал на пароме в Финляндию… С другой стороны — чем черт не шутит! Поэтому и страдавший от пассивного ожидания Френкель, и несколько отвлеченный от мыслей о собственной шкуре Виноградов облегченно вздохнули, когда вернувшийся охранник хмуро процедил:

— Хрена с два! Занято.

Оглядев ситуацию в подробностях, он негромко присвистнул:

— Ну вы… овоще-е!

— Пошел ты! — огрызнулся его напарник и вдруг перенес свое раздражение на Виноградова: — Чего? Чего лыбишься, козлина? У…ай отсюда быстро, понял?

— Да-да, конечно, нет проблем, — засуетился испуганно Владимир Александрович, инстинктивно отодвигаясь. Путаясь в подкладке, он вытянул из кармана сиреневый бумажный прямоугольник, подал его старшему: — Это билет на поезд. Мой. А у него такой же должен быть.

Охранник туповато глянул на бланк, потом — на Линдера.

— Посмотрим…

Он бесцеремонной лапищей сгреб Илонки волосы и, стараясь не замараться, сдвинул девицу в сторону. При этом влажные губы ее безвольно чмокнули, а из выреза кофточки аппетитно выкатилась изумительных пропорций грудь.

— Класс! — не смог удержаться Виноградов, и только он знал, что это восклицание относится не только к прелестям Илонки, но и к ее незаурядным актерским способностям.

Старший тем временем извлек из пиджака Линдера железнодорожный билет, заботливо положенный туда во время недавней любовной возни легкомысленной красавицей.

— Вагон? Место?

— У меня — шестой, место десятое. А у него… Или девятое, или одиннадцатое, так?

— Одиннадцатое. Верно! — охранник, напряженно задумавшись, поскреб челюсть. Наконец решился: — Черт с тобой, забирай!

— И суку эту, бля, пока я ее не урыл! — бросил, спеша в сторону уборной, его пострадавший напарник.

— А она-то мне куда? — непритворно встревожился Виноградов.

— Ладно… Не ной. Сам разберусь, — в голосе старшего отчетливо послышались плотоядные нотки, взгляд упорно возвращался к выставленным на обозрение Илонки прелестям. — Отмоем, отстираем… — скорее для самого себя пробормотал он.

— Мужики, а тачку здесь поймать можно, нет? — Виноградов уже выволакивал, зацепив под мышки, из-за стола обмякшее тело виновника всей этой суеты.

— …Вообще, настоящий ученый должен в первую очередь усомниться, что Земля — круглая!

— Все это болтовня! Красивенький интеллигентный треп.

— Ну и что? Имею право!

— Имеешь, имеешь… Да, пожалуйста, — один из двух бородачей, оживленно споривших в проходе перед купе проводника, посторонился, пропуская Виноградова к туалету. Был он чуть выше своего собеседника, крупнее — но на этом, пожалуй, различия и кончались. Очки в немецких бежевых оправах, джинсы, изрядно поношенные свитера… Владимир Александрович, обреченный всю жизнь носить пиджаки и куртки, беззлобно завидовал тем, кто мог себе позволить обходиться без них: счастливые люди, никаких забот о том, куда положить ксиву и как понезаметнее пристроить пистолет.

«Мне с соседями по купе, кажется, повезло, — подумал он, заперев за собою дверь и в очередной раз осматривая на себе костюм и рубашку. Вроде никаких пятен не видно, но все равно запах ощущается. Брезгливо поморщившись, он вспомнил грязного вонючего Линдера, беспробудно спящего на верхней полке. — Господи, прости меня, грешного. Мне-то повезло, а вот им… Хорошо, ребята не скандальные, одно слово — аспиранты, физики, что ли, или математики», — Виноградов не вникал. Ну да и ладно…

— Мы решили тут чаю попить. Как считаете? — дружелюбно поинтересовался один из соседей Владимира Александровича, когда тот проходил обратно.

— Одобряю. Я, если позволите, с вами… А то в купе не продохнуть. Уж извините, а? — в очередной раз попросил прощения капитан.

— Да уж чего там… Далеко до границы?

— Часа через полтора будем, — подавая дребезжащие подстаканники, ответил проводник. И философски добавил: — Если будем…

Виноградарское купе было третьим, и очередь до него дошла очень быстро — таможенный и пограничный контроль были, в сущности, весьма поверхностными и только задевали самолюбие россиян, по инерции воспринимавших недавно народившуюся республику как расшалившееся дитя величайшей на планете империи.

— Документы, пожалуйста! — веснушчатый мальчик в сине-серой форме безукоризненно вежлив, но есть в его голосе что-то такое…

У научных бородачей все было в порядке. У Виноградова тоже.

— А этот господин?

— Вот. — Владимир Александрович протянул пограничнику путевку.

— Так-так-так… «Морская сказка»… Сидоров Владимир Иванович… А другие документы? Паспорт? Виза? — паренек обращался к Виноградову, но рассматривал лежащее на полке тело, натужно храпящее, с запрокинутым лицом, источающее запах смеси водки и нечистот.

— Может, здесь? Только сами ломайте, если надо, мне это ни к чему. — Виноградов придвинул к пограничнику свой шикарный, серый, с изумительным цифровым замком «дипломат», верный спутник во всевозможных командировках. Расчет оправдался.

— Его? — нерешительно тронул никелированные колесики парень.

— Его. Водитель с санаторского автобуса мне отдал, говорит: загрузи в поезд, там встретят. Судя по всему, он им там в санатории так надоел…

— Да, не умеем мы еще отдыхать, — вставил один из попутчиков. — Перед Европой стыдно!

— Вы можете за него поручиться? — не реагируя на мелкий подхалимаж, спросил пограничник. Он явно пребывал в растерянности.

— Еще чего! Надо — оставляйте господина себе, сами возитесь, — возмущенно фыркнул Виноградов.

Подошел еще один мужчина в форме, судя по всему — начальник. Стражи границы коротко переговорили на родном языке.

— Пусть едет. У нас своих алкашей хватает, — по-русски, специально для обитателей купе вынес вердикт старший.

— Баба с возу… — заискивающе поддержал его бородач.

— Счастливого пути! — откозырял пограничник.

В утренних сумерках за окном уже мелькали грязноватые привокзальные строения.

— Плохо, брат? — Виноградов сочувственно вглядывался в подернутые похмельной пеленой глаза Линдера.

— Где-е-я?

— Сейчас, милый. Не все сразу. — Владимир Александрович ласковым плавным движением свел вместе запястья собеседника и щелкнул замками наручников.

— Кто глуп — того в суп! — нравоучительно сообщил он недоуменно замершим на собранных сумках соседям по купе. — Добро пожаловать домой, ребята.

Жертва фигуры

Подполковнику милиции Сергею Станчеву, тяжело раненному при обороне города Бендеры летом 1992 года, от имени тех, кому пока еще везет, посвящает этот рассказ автор.

1

В дальних камышах громыхнуло — сначала один раз, а затем, перекрывая рассыпчатое эхо первого выстрела, дуплетом.

— Вон они! — Фомин уже стоял на дне лодки, и ствол его «бокфлинта» описывал короткую неторопливую дугу, в конце которой обычно… — Нет, черт, далеко!

Только сейчас Виноградов разглядел в темно-синем, загустевшем от ранних сумерек небе два силуэта: селезень шел впереди и чуть ниже утка старалась не отстать, часто перебирая крыльями.

— А может… — ощутив в онемевших от гребли руках холодную тяжесть ружья, он не мог сразу так взять и смириться с мыслью об упущенной добыче.

— В другой раз, Саныч. Поехали. — Фомин опустился на кормовую банку, вальяжно раскинулся, создавая телу максимум удобств для отдыха. Оружие он пристроил рядом с собой, предварительно щелкнув планкой предохранителя. — Сменить тебя?

— Да тут осталось-то… — вопрос был задан из вежливости, оба это знали. — Догребу!

Поправив под собой сырой брезент чехла, капитан милиции Владимир Александрович Виноградов навалился на весла.

К костру они вышли минут через десять, чуть ли не самыми последними.

— Ну наконец! — с упреком протянул непомерно тучный, из-за черных «запорожских» усов похожий на добродушного моряка, мужчина. Он только что закончил нарезать хлеб и теперь, пыхтя, раскладывал его на заменявшем скатерть куске брезента. — Здорово, мужики!

— Привет! — Виноградов пожал протянутую руку. Ехали они сюда на разных машинах, в озеро ушли, не дожидаясь дуг друга, поэтому даже поздороваться толком не успели. — Как сам?

— Жив пока…

Владимир Александрович помнил подполковника Смирнова еще стройным, подтянутым офицером — до Афганистана, тяжелого ранения, многомесячного кочевания по госпиталям, завершившегося неудачной «гормональной атакой». Рискованный эксперимент с не разрешенным еще к применению медицинским препаратом сохранил Герою Советского Союза капитану Смирнову жизнь, но… кителя и брюки теперь шились ему в ателье, каждый раз пробивая огромную брешь расходом материала в небогатом бюджете ХОЗУ. Впрочем, Юрий Михайлович не комплексовал, форму надевал только по крайней надобности, благо должность заместителя начальника службы по работе с личным составом Главка позволяла.

— Ну-ка, подвинься!

Виноградов шагнул в сторону, пропуская пятящегося Фомина, — вместе с молчаливым Толиком Польских из регионалки, регионального бюро по борьбе с организованной преступностью, они, аккуратно держась за концы струганой жердины, снимали с огня котелок с картошкой.

— Готово! Тушенка у тебя?

— Здесь… — выгреб откуда-то из-под коряги десантный ранец Смирнов.

— Пусть капитан открывает, ему по сроку службы положено!

— Ладно! Развели, понимаешь, годковщину… — уже орудуя охотничьим ножом, проворчал Владимир Александрович.

— А эти где? — зная, что его поймут, спросил Фомин.

— К машинам пошли. Добычу прятать… — хмыкнул Смирнов. — Да что ж ты творишь, нехристь! Разве ж так делают!

Он вырвал у Фомина большую деревянную ложку, придвинул к себе котелок и принялся энергично перемешивать консервированное мясо и картошку.

— Вот как надо! А еще — ОМОН… Совсем, что ли, сил нет?

— Много взяли? — поинтересовался Виноградов у Польских.

Толя пожал плечами.

— Не то чтобы… Я двух, Герой одну. И у них четыре, кажется.

— А мы — пять! Да еще двух, самое меньшее, не нашли. Там камыши, черт, не продерешься…

— О! Потихоньку, я вижу, собираемся… Пора, пора! — из зарослей в очерченный огнем круг вступили двое. Тот, что постарше, седой, в армейском камуфлированном ватнике, нес две бутылки коньяка и пакет яблок. Виноградов встречался с ним пару раз в Управлении налоговых расследований, а вот со вторым познакомился лишь сегодня, знал только, что из Москвы, зовут Виктор.

— Ну-ка, похвастайтесь!

— Смотрите… — Фомин мотнул головой в сторону, где живописно были выложены добытые им и Виноградовым утки.

— Неплохо, неплохо! Надо признать, что в командном зачете…

— В личном тоже. — Владимир Александрович справедливости ради поступился славой. — Моя тут одна только. Остальные — доблестный ОМОН. Плюс еще двух не достали.

— Не достали! Чуть-чуть — не считается. Мы, может, тоже не нашли в камышах, еще побольше вашего! — с профессиональным нахрапом встряли в разговор подошедшие последними Саша и Андрюша, молодые и румяные сыщики из Управления уголовного розыска — один из «убойного» отдела, другой — по квартирным кражам.

— Все, время! Прошу, наконец, к столу, — пробасил Смирнов.

— Нет, так на конец — или к столу, я не понял? — не удержался Фомин.

— Да садись ты. Водка греется! — пихнул приятеля Виноградов.

Последний раз зачерпнув треснутой деревянной ложкой, Владимир Александрович передал котелок с варевом примостившемуся рядом Польских:

— Не могу больше. Не лезет.

— Да ну… Слабак! Смотри, как надо! — Анатолий плеснул себе на донышко «Пшеничной», благо пили уже давно без тостов, по самочувствию, и азартно принялся за еду.

— Еще пару полешков подкинь, кто там ближе! — привычно скомандовал взявший на себя роль распорядителя застолья Герой.

— Щас нарисуем! — не без труда оторвался от земли Фролов.

— Нет, я вот что имею в виду… — голос Саши-«убивца», как его здесь называли, зазвучал неожиданно громко. Он, не закончив, смущенно закашлялся. — Простите!

— За что! Вы на охоте сегодня в первый раз, восприятие свежее, — ободрил его москвич.

— Я имел в виду, что вот утки летают и чайки. Над одним озером. Уток бьют изо всех дыр, из-под каждого камыша, чуть зевнешь — и приветик. А чайки на хрен никому не нужны, тут же от берега к берегу болтаются, орут, галдят. Плевать им на все!

— Ну и что?

— Да ничего… Просто, вот как они между собой, нет, точнее, как утки к этим сукам относятся? Или никак?

— Эка ты да-ал! — хохотнул далекий от отвлеченных материй Фомин. — Силен! Птицу сукой назвать, а?

— Мораль сей басни такова: воняй больше и ори громче, тогда не тронут! — вставил Виноградов.

Расхохотались все, даже чопорный гость из Москвы.

— Ладно, товарищи офицеры. Давайте-ка к делу. — Михаил Анатольевич, тот самый седой из «налоговой», самый старший из присутствующих, произнес это хотя и не громко, но выделив голосом обращение. Легкомысленное настроение разом испарилось. — Прошу. Виктор Евгеньевич представляет координационный совет движения…

— …Таким образом, работа ведется по всей стране. Никого из присутствующих не надо убеждать в том, что времени остается крайне мало. Однако и рисковать, торопиться мы не имеем права — история вряд ли предоставит нам возможность второй попытки. Да, и особо хочу подчеркнуть: мы не стремимся к свержению существующего конституционного строя, речь не идет о вооруженном перевороте, хотя на определенном этапе, вероятно, и придется использовать имеющийся потенциал… — Москвич говорил уже минут десять, ни разу не сбившись, грамотно, аргументированно, однако, как показалось Виноградову, с внутренней скукой. Так умные замполиты застойных времен справляли свои обряды в воинских частях и милицейских подразделениях.

И как бы в подтверждение мыслей Виноградова прозвучало:

— Пользуясь известным постулатом, скажу: налицо революционная ситуация. Очевидно, что «низам» все до смерти надоело, не менее очевидно, что и «верхи» уже не могут контролировать ситуацию… Вот Михаил Анатольевич описал мне в целом ситуацию в вашем городе, вы ее знаете не хуже!

Нахал, подумал Виноградов, вот твое писарское высокомерие и проявилось. Что значит — «не хуже»? Мы ее на своей шкуре чувствуем… Это на наших глазах начальники сначала пестуют разветвленную преступную инфраструктуру города, а затем с бухты-барахты, к очередной политической кампании сажают тех, на ком держалось хоть какое-то подобие стабильности — Тамарина, Старышева… Кидают братьев-омоновцев против черных — а потом отдают их со всеми потрохами, с кепками-дубинками, прокуратуре. Из органов вышибают лучшие кадры, а замполиты как протирали штаны — так и продолжают… Фашисты, сионисты, коммунисты, националисты и прочие патриоты — кого сажать, кого не сажать? Тут не только у сержантов голова кругом идет! Устроили, понимаешь, единый фронт против злополучных торговцев с Кавказа, лишь бы люди опять на Смольный и Таврический не пошли.

— На кого же опираться? Где та сила, которая способна вытащить страну из кризиса? Армия? Нет, не те времена, да и армия не та, даже если захватит власть… Что там говорить, и так ясно. Рабочий класс, крестьяне, интеллигенция? Ну, это мы уже проходили, комментариев не нужно. Госбезопасность? Сами понимаете — нет… — Виктор Евгеньевич сделал уместную и строго дозированную паузу. — Только органы внутренних дел, милиция способны взять и с честью выполнить эту миссию! Мы есть везде, нас достаточно много… Техническое оснащение, каналы связи, структура управления, вооружение, наконец — по каждому из этих показателей в отдельности мы, разумеется, уступаем чекистам и армии, но в целом… Обширная сеть источников информации, даже вся пресса, что тоже немаловажно! А кадры? Кто, скажите, лучше оперативника ОБХСС знает бреши в экономике на своем обслуживаемом участке? Кто лучше знает взяточников, расхитителей, просто хреновых руководителей? А уголовный розыск? Этим бы ребятам чуть бы больше правовой свободы — и улицы наших городов превратятся в места не только красивые, но и безопасные… Вы извините меня за прописные истины, если бы они были вам не знакомы — мы сейчас не сидели бы здесь. Именно такие, как вы, образуют сейчас становой хребет Движения, координационный совет которого я представляю, а в недалеком будущем возглавят командные структуры обновленной Державы!

— Знаешь, что мне все это напоминает? — шепнул Виноградов соседу.

— Ну?

— «Союз меча и орала»… Ильф и Петров… «Я дам вам парабеллум»… Вы в каком полку служили?

— Ты что, Саныч, дурак? — вскинулся недоуменно Анатолий.

— Ага, — бесхитростно подтвердил Владимир Александрович. При такой постановке вопроса он никогда не спорил.

На утренней зорьке все отстрелялись одинаково плохо.

— Как тебе?.. Я не про охоту. — Фомин утрамбовывал в багажнике рюкзаки, и Виноградов даже не сразу понял, что приятель обращается к нему.

— Я понял… А никак. Игры со спичками в детском саду.

— Ну да-а, — вздохнул омоновец. — Но что-то делать надо?

— Надо… Да-да, иду! — Владимир Александрович подхватил закопченный котелок, кружки, несколько ложек и заторопился к берегу, повинуясь приглашающему жесту Михаила Анатольевича.

Через несколько минут посуда была вымыта, но ни тот, ни другой не торопились вернуться к машинам.

— Что решили, Владимир Александрович?

— Согласен.

— Все взвесили?

— Мы ж не дети, товарищ полковник… Авось пронесет.

— Не пронесет.

— Да это я так, сам понимаю… На вас не рассчитывать, так?

— Не рассчитывать. Шансы на то, что после этого вас оставят в органах, — почти нулевые. При большом везении придете в себя участковым где-нибудь в области.

— Да-а… Ладно, давайте!

— Держи, капитан.

Из-под ватника появился бело-голубой полиэтиленовый пакет, небольшой, но, судя по всему, довольно тяжелый. Виноградов аккуратно принял его, отогнул край. Взглядом выхватил плотную белизну упаковок, строчки типографского шрифта…

— Проверяли?

— Сам. Лично. Все чеки — подлинные. Ровно три тысячи пятьсот.

— Расписку надо?

— Нет.

— Тогда все. Как договорились.

— Ни пуха!

— К черту! Я первым вернусь, не возражаете? — И Виноградов, рывком поднявшись, направился в сторону охотбазы.

2

Едва ступив на перрон, Владимир Александрович оказался в крепких и довольно бесцеремонных объятиях.

— Товарищ полковник! Город-герой Приреченск приветствует доблестную питерскую милицию!

Черная щетина усов дважды, по местной традиции, ткнулась в щеки Виноградова, и старинный приятель Сергей Кинчев отпустил наконец гостя. Пахнуло вином и хорошим одеколоном.

— Вольно! Та-ак… Выглядишь неплохо, толстый, загорелый… Усы на месте, а с этим как? — Владимир Александрович ткнул неожиданно сложенной в горсть ладонью в низ живота встречающего.

— Порядок! Никто не жалуется… — самодовольно хохотнул Кинчев.

— А салют где? — капризно огляделся Виноградов.

— Чего-чего, а этого у нас хватает. Даже слишком, — произнесла приблизившаяся женщина лет пятидесяти, полная, с усталыми умными глазами и тяжелым пучком собранных на затылке седоватых волос. — Римма Ивановна! — представилась она.

— Очень приятно.

— Наша главная медицинская начальница, — уважительно прокомментировал Кинчев. И хлопнул по плечу стоящего рядом с ней русого, носатого парня:

— Штефан — самый лихой водитель системы Министерства внутренних дел… Ну и по другим вопросам тоже не промах, кличка — Осеменитель, ха-ха! Мой ординарец теперь.

— Приветствую, — мужчины обменялись рукопожатиями. — А где Василий?

— Потом… потом! — ломая возникшую было тяжелую паузу, заторопился Кинчев. — Вещи где?

— Все здесь, — показал на небольшую спортивную сумку, висящую на плече, Виноградов. — Командуйте, товарищ майор!

— Между прочим, подполковник. Без шуток, уже почти месяц, — назидательно подняв палец, остановился хозяин. — И должность — заместитель министра самых что ни на есть внутренних дел, самой что ни на есть героической Приреченской республики, так что…

— Убил… унизил, растоптал! — шутливо схватился за сердце Владимир Александрович и сделал вид, что пытается рухнуть на колени. — Не вели казнить!

— Ладно… прощаю! — под общий смех смилостивился Кинчев и вдруг хлопнул себя по лбу: — Ох, забыл! Давай быстро! — скомандовал он Штефану, уже свинчивавшему крышку с пластиковой канистры. — За встречу — по паре капель!

Рубиновая жидкость плеснулась в подставленные стаканы.

— Вижу, встретили? — Как из-под земли вырос огромного роста широкоплечий офицер в камуфляже с трехцветной российской нашивкой на левом плече. Издали за происходящим наблюдали два солдата; по манере носить кепки, закатанным рукавам и вольно расстегнутым воротникам на загорелых шеях Виноградов безошибочно определил профессионалов.

— А как же, Дмитрий Иваныч! Знакомься, Володя: помощник военного коменданта, наш добрый друг и защитник. Мировой мужик!

— Да ладно тебе, Сергей… Бубликов!

— Виноградов! — здоровяк пожал руку корректно, стараясь не повредить, что Владимир Александрович сразу же оценил.

— Как Питер? Я сам оттуда…

— Дожди. Но не стреляют. А здесь как?

— Увидишь. Не куришь, случайно?

— Сам — нет. Но для хороших людей, тем более — земляков… — Виноградов достал приготовленную для такого случая пачку «Беломора», по старому — фабрики Урицкого. — Подарок!

— Достойно. Спасибо. Сергей, друзья у тебя… уважаю!

— Ну, как! — Кинчев приосанился, он любил, когда ему говорили приятное, и не скрывал этого.

— Что у гостя с документами? Решили?

— Вот на всякий случай. — Виноградов протянул бордовое, с золотым тиснением удостоверение корреспондента газеты «Невский берег». Этот документ прикрытия нигде не значился, газеты такой в помине не существовало. — А для домашнего использования больничный лист, со вчерашнего числа — до пятницы. Острое респираторное заболевание. Температура. Кашель.

— Ох, мальчики… — покачала головой Римма Ивановна.

— Мы не об этом, — взглянув на бумаги, вернул их Бубликов. Потом перевел глаза на Кинчева. — Ладно, что ж поделаешь… Выручим.

Он достал из кармана сброшюрованную пачку розовых бланков, аккуратно вырвал один из них, что-то пометив для себя на перфорированном корешке.

— Сами заполните. Под твою ответственность! — протянул он листок Кинчеву.

— Ну спасибо! Саныч, это знаешь что такое? Это пропуск военного коменданта, «вездеход»! Ува-ажил… Чуть-чуть за встречу? Из собственного подвала, а?

— Возражений нет… Будем здоровы! — Бубликов со вкусом выпил, закусил грушей.

— Двинулись!

Уже с сине-желтого милицейского «уазика», прощаясь, офицер чуть придержал ладонь Виноградова:

— Не лезь куда не надо без нужды. Понял?

— Постараюсь.

— Ничего, он завтра утром — назад! — высунулся из окошка Кинчев. — Как-нибудь сбережем…

— Уж постарайтесь. Счастливо отдохнуть!

Взревев и чуть не встав на дыбы, машина сорвалась с места.

— Что наделали, гады! — не удержался Виноградов, когда за очередным поворотом открылась панорама центральной части города.

Пышная, еще не тронутая в этих благодатных краях осенней желтизной зелень не могла скрыть страшных разрушений, причиненных недавними бомбежками. Изуродованные витрины универмага, причудливый излом осыпавшейся стены горсовета, на месте здания милиции — закопченный остов. Огромное жаркое солнце в безоблачном небе беспощадно высвечивало самые мелкие детали.

— Ты Микрорайон не видел… Помнишь, мы в позапрошлом году с Яковлевым туда ездили? С Генкой еще?

— Помню.

— Так там уличные бои были… Лучше не смотреть. У больницы останови! — сказал водителю Кинчев. Они сделали традиционный круг по площади, мимо великолепного монумента фельдмаршалу, основателю города и одному из символов Российской державности, проехали еще два квартала.

— Сходи осмотрись!

Штефан достал прикрытый курткой автомат, повесил его на плечо и, аккуратно прихлопнув за собой дверь, вышел из машины.

— Привез?

— Да. — Виноградов, чуть повозившись, вытянул из-за пазухи туго спеленутый полиэтиленом и перетянутый аптечной резинкой брусок. Протянул женщине. — Здесь шесть тысяч. Долларов. Проверьте.

— Что вы!

— Проверьте! — уже тверже сказал Владимир Александрович.

— Порядок такой, — пояснил, принимая у Риммы Ивановны валюту, Кинчев. Он аккуратно стянул черное эластичное кольцо, развернул прозрачную пленку, затем газету. Пересчитал купюры. — Шестьдесят на сто. Все верно.

— Спасибо вам, Володя! Спасибо, милый… — Женщина вдруг заплакала, неуклюже заталкивая доллары в карман цветастого платья.

— Да мое-то дело, Римма Ивановна, голубушка… — Виноградову стало не по себе, защипало глаза. Кинчев молчал, отвернувшись в сторону.

— Если бы вы знали… Благослови вас Господи!

Идти было довольно приятно, хотя и несколько жарко. В голове шумело от молодого, нежного и терпкого домашнего вина, сытый желудок норовил ввергнуть организм в сонную истому. Виноградов обернулся: сзади, в нескольких километрах, белел в густом кольце деревьев Приреченск, столица одноименной, никем не признанной, но вполне ощутимо существующей республики. Отсюда он казался нетронутым и тихим.

— Красота-а! — вздохнул Владимир Александрович.

— Угу, — кивнул Штефан.

— Ваше превосходительство! — окликнул Виноградов ушедшего вперед Кинчева. — Ау! Куда идем-то?

— К хорошим людям, брат. К очень хорошим! — не оборачиваясь, ответил молодой подполковник.

Судя по географическим картам, река была в основном не очень извилистой, с редкими излучинами и разливами. Место же, куда хозяева привели Виноградова, представляло собой весьма крутой изгиб русла, заметно вклинивший кусок республиканского берега на территорию, с некоторых пор ставшую враждебной.

На высоком холме, доминировавшем над прилегающей территорией и являющемся для нее, что называется, «господствующей высотой», было оборудовано немудреное фортификационное сооружение из мешков с песком и плетеных, наполненных землей корзин, кое-где дополненных железобетонными блоками. Постоянные обитатели и нечастые журналисты прозвали это место «кордоном», и это старое казачье название привилось, попало в официальные сводки, приказы, разного рода мирные договоры и протоколы.

— Мир дому! — спрыгнув в траншею, поздоровался Кинчев.

— Привет начальству! — милиционер в форме, трое приреченских гвардейцев и казак, лохматый и бородатый дядька, ни на минуту не снимавший пыльную, ломаную фуражку с синим околышем.

Один из гвардейцев полулежал у пулемета, остальные обильно закусывали.

— Присоединяйтесь, мужики! — после того как все перездоровались, пригласил милиционер.

— Ну-ка, Штефан… — на импровизированный стол Кинчев выставил бутылку водки, початую канистру и несколько пакетов снеди. В ответ откуда-то из-под папиросных ящиков возник баллон — трехлитровая банка самогона. Как заметил Виноградов, она была уже не первой; еще в одной, небрежно отставленной в сторону, мутноватая жидкость едва прикрывала дно.

Выпили. Поговорили. Потихоньку прикончили две пачки выложенных Виноградовым папирос. Начало темнеть.

— Можно поглядеть? — переместился к дежурившему у пулемета Владимир Александрович.

— Поглядеть?.. Ну глянь. — По тону капитан понял, что Кинчева кордонники уважали, если привел гостя, значит, обижать его нельзя… но любовь с первого взгляда здесь не в ходу.

— Только дуру не трогай! — из дальнего угла траншеи крикнул казак. Усмехнулся: — А то тут приезжали… Любители пульнуть, так их мать! Он, гад, стрельнул — и уехал, а мы неделю голову поднять над бруствером не могли.

— Имей совесть, Борода! — вступился за гостя Кинчев. — Видишь же — человек серьезный. Ну-ка, подожди!

Он ловко перебрался к Виноградову и ткнул рукой влево:

— Машину мою помнишь? Ласточку?

— Ну?

— Смотри туда!

У самого берега, там, где некогда оживленная дорога упиралась во взорванный мост, топорщилась куча скомканного, некогда выкрашенного в белый цвет металла с неестественно задранной, оплавленной таблеткой колеса.

— Когда летом мы их из города выбили, я вернулся домой — нет машины. Соседи говорят, те, суки, угнали, все же знают чья, тачка известная… А тут Васька мой — ты его еще «Петькой-ординарцем» дразнил, помнишь? — прибежал, говорит, видел машину у границы, бросили ее, бензин, наверное, кончился… Я говорю, стемнеет, сходим отгоним. Тогда у снайперов еще инфракрасных прицелов не было, риск минимальный… А к вечеру закрутился, в штаб вызвали, потом президент собирал… Василь и говорит, я один, а что — он моего «Москвича» как облупленного знал, не хуже, чем свой «козел» милицейский! Я ключи дал.

— Подстрелили?

— Хуже. Они думали я лично за своей ласточкой прибегу, так бы и было, но… В общем, он завелся, тронулся — тут и рвануло! Аж две мины заложили…

— В Афгане так трупы заряжали, — сказал прислушивавшийся к разговору гвардеец.

— А здесь — кто ждал? Так что Васька мою смерть принял, я теперь как Кащей Бессмертный! Ладно, давайте — за помин души…

Ночь прошла, на юг прогромыхал пассажирский поезд и не по-северному внезапно начало темнеть.

— Через час — твой. — Кинчев глянул на часы, циферблат был уже вполне различим. — Может, задержишься? До послезавтра?

— Да знаешь же, Сергей, не могу. Больничный липовый, врачиху подведу… И дел навалом.

Они стояли на балконе стандартной хрущевской пятиэтажки, в комнате спали сыновья хозяина и его молодая, очень милая жена.

— Саныч, ты Гусенко помнишь?

— Конечно. Он ведь замначальника горотдела был, так? Я его еще раньше, чем тебя, узнал, в первую командировку…

— Саныч, он весной к тем ушел, в полицию. Ба-альшим начальником стал, чуть ли не главным комиссаром… Мы вместе среднюю школу милиции закончили, работали дверь в дверь, да что там — росли на соседних улицах! — Кинчев зябко передернул плечами. — А в июле я его застрелил. Седьмого числа, утром. Они пытались фабрику удержать, а наши их выбивали… Вот так!

— Да-а…

— Ты готов? А я пойду оденусь, пора идти. — Кинчев шагнул в квартиру, стараясь не разбудить семью.

Виноградов пожалел, что не курит.

С Сергеем Кинчевым они впервые встретились в антиалгокольном восемьдесят пятом. Молодой опер ОБХСС Володя Виноградов высунув язык мотался по необъятной тогда стране, собирая и увязывая раскинутые от Мурманска до Одессы нити и ниточки одной развеселой компании спекулянтов-гастролеров. Занесло его и в Приреченск, где на удачу дежурил по горотделу недавно выписанный из госпиталя по причине ножевого ранения знаменитый местный розыскник капитан Кинчев. Слово за слово — дела побоку, все на помощь доблестной ленинградской милиции! Вдвоем накопали столько — на пять командировок хватит… Ну и отдохнули, конечно, — что-что, а гостей здесь принимать всегда любили. А провинциальная милиция — это не в большом городе, всегда вес имела. Они понравились друг другу сразу, Виноградов и Кинчев — грубоватый, бесцеремонный, отчаянный женолюб, гурман и ценитель вин, влюбленный в себя, что не редко, и в свою милицейскую работу, что встречается значительно реже. Сдружились семьями, друг у друга проводили отпуска, выдумывали себе командировки такие, чтобы ненароком, хоть на сутки, — но заглянуть по знакомому адресу.

Потом стали видеться реже, и Виноградов только по телевизору в репортажах из горячих точек высматривал с тревогой, не мелькнет ли в кадре знакомое лицо с лихим разлетом усов.

А теперь — заместитель министра, не хухры-мухры! Хотя какой был — такой и остался, с болгарским огненным темпераментом и милицейской хваткой.

— Пошли! Прощаться не надо, пусть спят.

— Как скажешь…

По привычке ускоряя шаг, они направились по просыпающемуся городу на вокзал.

— Еще раз спасибо, дружище. На эту валюту мы сможем купить столько всего для госпиталя — это даже не представить! Серьезно.

— Я знаю. Поэтому и подписался.

— Эх-ма! А может, обойдется? Давай мы бумагу от министра пришлем… Хочешь — расписку официально оформим?

— Ага. И еще прессу подключим — газеты, телевидение. Этакий легкий скандальчик всем на потеху.

— Ладно, выгонят — перебирайся к нам. Начальником отдела сразу же, квартиру изыщем. Восстановим в органах — имеем право.

— Буду иметь в виду.

— Я серьезно.

— Я тоже не шучу. Лишь бы не посадили.

— Отобьем, Саныч! У нас теперь такие «коммандосы» есть — любую тюрягу по кирпичикам разнесут, хоть слона выкрадут и сюда доставят… А в Приреченске — поди достань тебя!

— Сплюнь три раза! Трепло ты, а не замминистра.

— Ну не скажи… Ты мне вот что, Саныч, проясни напоследок… Все эти конспирации, комбинации, акции — мастурбации, мать их! — словом, все это движение — как, серьезно? Или, блин, очередная авантюра, после которой опять всех с голой задницей оставят? Может, это там наверху кабинет побольше и кусок пожирнее поделить не могут? Только честно!

— Честно… Не знаю. Идея вроде благая, лозунги тоже — но это же, сам понимаешь, шелуха. Из координационного совета никого не знаю, с режимом секретности у них все в порядке, а что касается своих, питерских… Мужики стоящие, я думаю лучшее, что в нашей системе сохранилось. Вам-то уже помогли чем-нибудь?

— Присылали людей, оружие… Формы милицейской через Москву подкинули. На прессу, чувствовалось, влияли — словом, грех жаловаться. Ну, и ты тут с зеленью, тоже факт!

— Так и плюнь. Не напрягай мозги — жизнь покажет.

— Постой! — Кинчев придержал Владимира Александровича за рукав. Они находились уже на территории станции, между беспорядочно перемешанными платформами, истекающими вонью цистернами и бурыми товарняками.

— Будь здесь, не двигайся!

Сергей решительно, но аккуратно, стараясь не запачкать щеголеватый джинсовый костюм, нырнул куда-то вниз, под мазутное брюхо вагона. В руке его Виноградов разглядел матовый брусок пистолета.

Коротко прошуршал гравий, и теперь уже сам Владимир Александрович услышал звуки, привлекшие внимание его спутника; они доносились, судя по всему, от грузового двора: мужские нервные голоса, приглушенные вскрики, металлический лязг.

Посмотрев на часы и тревожно вздохнув, Виноградов полез вперед за старшим по званию…

— A-а, все-таки не удержался? — удовлетворенно спросил спрыгнувшего с очередной подножки Владимира Александровича Сергей. — Ничего, сейчас уже пойдем…

Он откинул в сторону недокуренную сигарету и, не прерывая движения освободившейся руки, коротко и сильно ударил в живот стоявшего рядом с ним мужчину. К еще большему удивлению Виноградова, мужчина не упал, а только конвульсивно дернулся, мотнув безвольно свешенной головой. Вглядевшись, капитан понял причину — правое запястье задержанного было приковано никелированным наручником к ржавой скобе, торчащей на двухметровой высоте из пыльного бока вагона-рефрижератора.

Стоящие рядом милицейский сержант с усталым небритым лицом и вохровец в синей тужурке внимательно рассматривали подошедшего.

— Взяли, наконец, — счел необходимым пояснить Кинчев. — Четвертую ночь в засаде, и не зря! Молодцы ребята, орлы! Понимаешь, Саныч, гниды такие, повадились потрошить станцию — мясо, водку, детское питание… Вся Россия от себя последнее отрывает, шлют, чего у самих в магазинах нет, а эти с-суки… — Кинчев еще раз приложился кулаком, теперь к окровавленной физиономии вора. Брезгливо вытер руку о его же куртку. — Одного задержали, двое самое меньшее ушли, вот что плохо.

— Молчит, собака, как пионер! — возмущенно, но не без уважения сказал вохровец.

— Точно… Скажешь, гад? — приблизился вплотную к задержанному милиционер.

Тот, ощерившись, мотнул головой.

— Видел? — пожаловался Кинчев. — Что ж поделаешь… Ты вроде из Южно-Чапаевки? Да? — подполковник назвал шахтерский городок на востоке республики, у самой границы с Украиной. — Вот пусть с тобой местные мои коллеги и разбираются… Отправим тебя сейчас туда — а чего тянуть? Недалеко, прямо с этим поездом и отправим. Только вот билеты на товарные поезда не продают, что за жалость! Ну ничего — рядом пробежишься… Понял?

Взгляд задержанного метнулся сначала к наручнику, затем в голову состава, наполнился ужасом.

— Вижу, понял. И ладушки…

Кинчев шагнул назад, от вагона, принял от милиционера желтый железнодорожный флажок и махнул в сторону локомотива. Трехсотметровый поезд лязгнул по всей длине громоздкими сочленениями и нехотя тронулся с места. Задержанный начал пятиться, но сразу же потерял равновесие и заскреб ногами по гравию.

Кинчев опять взмахнул флажком:

— Стой! Так не честно, надо тебя другой рукой перестегнуть, чтобы по ходу движения, как у порядочных водится… — огромную массу мгновенно остановить было невозможно, поэтому вора еще метров десять проволокло.

— Или, может, расскажешь нам что интересное? Чтоб зря твоего участкового не беспокоить, а?

— Отцепите… отцепите, сволочи! Я все скажу, все…

— Еще ругается… — удивился милиционер, доставая из кармана ключи.

— Осуждаешь, а, интеллигенция? — спросил Кинчев, когда они прощались у вагона скорого пассажирского.

— Не мое дело.

— Эт-то верно… Пойми, мы имеем право. Мы его не заслужили, мы его завоевали… Веришь ли, каждый раз действует! Уже третьего вора на понт берем, с помощью операции «Паровоз» — это я так назвал, действует безотказно. Тем более что времени нет по всем правилам колоть. Да ты, Саныч, не думай — мы ж не убийцы. Машинист свой парень, все равно далеко б не поехал!

А Виноградов в первый раз не знал, верить ему или нет…

3

— Значит, вы не можете объяснить, откуда у вас чеки Внешторгбанка?

— Почему не могу? Могу… Я ж говорил, — закончил высшую мореходку, сам за границу ходил, хотя и немного. Друзей — полпароходства, вето на курс младше выпускался, кто — раньше…

— А конкретно кто сколько дал — говорить не хотите?

— Отчего ж это не хочу? Хочу… Но как-то вот не вспоминается! Время прошло, голова другим занята; если б знал, что вам понадобится, обязательно все документировал.

— Но хоть кого-то должны вы вспомнить!

— А кричать зачем?

— Простите…

— Бывает!

— Хорошо, но ведь это же уйма денег — полтора миллиона нашими. Где все-таки они? Может быть, вы что-то купили — дачу, машину… я не знаю — акции, что ли?

— Ива-ан Павлович! Ну стоит ли по новой, а? Вопрос, куда я их истратил, — дело мое, личное… Даже налоговой инспекции тут ловить нечего, при таком раскладе этот доход не облагается… — Виноградов почувствовал, что он почти на пределе. Господи, третий день подряд — всю душу вымотали, это они умеют! Таких бы мастеров, да в райотделы, на борьбу с бандитами и жуликами, а они, суки, в инспекциях по личному составу штаны просиживают.

Опрятный, довольно молодой мужчина с бережно зачесанными на явственную лысину каштановыми волосами и плоским невыразительным лицом канцелярской крысы — Иван Павлович Николаев, инспектор по особым поручениям аж из самой столицы, — обернулся на скрип открывшейся двери:

— A-а! Вот и товарищ Храмов.

— Не помешаю? — начальник морского отдела робко топтался у порога собственного кабинета. Виноградов не в первый раз за эти дни пожалел этого высокого, сильного и умного человека, своего первого учителя и бессменного шефа на протяжении девяти лет. Все управление знало, что до окончания проверки подполковнику Храмову задержали документы на присвоение очередного звания — представление, говорят, вынули прямо из машинки. И в стремлении вернуть ускользающую из рук папаху, он стремительно терял лицо. Судя по тем объяснительным, которые Виноградов читал, учитель отдал его даже без особого трепыхания.

— Нет-нет, заходите! Виталий Степанович, с вашими подчиненными совершенно невозможно разговаривать!

— Владимир Александрович, — пройдя и после некоторого замешательства решившись все-таки присесть на один из стульев, счел необходимым реагировать подполковник. — Ведите себя разумно.

Виноградов с трудом сдержал нервную усмешку. Сколько раз они с начальником теми же словами уговаривали, убеждали, обволакивали обнадеживающей паутиной кажущихся компромиссов, чтобы очутившиеся в кабинете подозреваемые по мере возможности собственными руками сокращали себе путь на скамью подсудимых. Что ж, умный учится на чужих ошибках.

— А я и пытаюсь вести себя разумно… непонятно, почему товарищ инспектор по особым поручениям обижается!

— Ладно… — Николаев положил перед собой массивный, матово отсвечивающий «паркер». — Ладно. Попробуем обобщить… а вы слушайте, подполковник, вас это тоже касается!

Начальник морского отдела поежился. Виноградов сел поудобнее.

— Почти десять лет назад Владимир Александрович Виноградов закончил высшее мореходное училище. На загранпрактике получил некоторое количество чеков Внешторгбанка или, как их еще называют, «бонов»…

— В восемьдесят втором году была их замена, так что эту сумму можно не учитывать — старый образец никто сейчас не принимает, — хотя его никто не спрашивал, вставил Храмов. — Так, Владимир Александрович?

— А я и не спорю, — пожал плечами Виноградов, — там чеков-то было — кот наплакал, сорок копеек в день курсантских суточных!

— Хорошо, — ровным, без интонаций голосом продолжал Николаев, — эту валюту мы не считаем…

— Э, стоп! Определимся сразу, я ведь уже десять раз объяснял. Чеки выдавались работникам плавсостава загранплавания взамен валюты, без права их обращения в таковую. До девяносто первого года статус их был совсем не тот, что сейчас.

— А что же с ними можно было делать?

— Или купить что-нибудь в «Альбатросе» — это такой специализированный магазин был, наподобие московских «Березок», или сдать в кассу — один к одному на рубли.

— Какие-то другие варианты?

— Можно было свернуть их в трубочку и засунуть…

— Владимир Александрович! — зашелся Храмов.

— Извините. Сотый раз — одно и то же… Объясняю: восемьдесят восьмая статья УК РСФСР на них не распространялась — ни в части скупки, ни при обмене, ни при дарении. Административный кодекс наказывал только за сбыт, ну и пару раз удалось дела по спекуляции возбуждать, пока прокуратура не решила, что предметом спекуляции они также не являются.

— Интересно…

— Да уж точно. Это наше хитроумное государство придумало: вроде как и начисляется моряку валюта, но вместо нее — шиш, бумажки не понять какие!

— Вижу, вопросом Владимир Александрович владеет! — кивнул хозяину кабинета Николаев.

— Еще бы, — справедливости ради согласился Храмов. — Он пять лет «Альбатрос» обслуживал, лучшие показатели в управлении!

— Оттуда наверное, и чеки? Прикупали, а? Скажите честно?

— Ну, что вы… как можно! Использование служебного положения — нехорошо. К тому же в этом случае имели бы место сомнительные сделки, а значит, и дальнейшее не совсем законно… Нет, я же сказал: когда «Альбатрос» закрыли, мои многочисленные друзья и знакомые из числа, естественно, моряков пароходства, не знали, что с ними делать. Вот так — честно заработали и, как считали, остались с носом… Ходили слухи всякие, точно никто ж ничего не знал? Я, кстати, тогда уже на Морском терминале работал, к использованию чеков по должности никакого отношения не имел, от меня ничего не зависело.

— Так уж прямо!

— Воля ваша — можете не верить. Ну вот тогда и появились у меня эти злополучные три тысячи пятьсот чеков…

— Три с половиной тысячи?!

— А что вы удивляетесь? Даже по тем временам сумма не смертельная, если считать один к одному.

— Но ведь на черном рынке чеки шли к десяти, было время — и один к двадцати пяти! Вы это лучше меня знаете.

— Серьезно? Ну надо же… — покачал головой Виноградов.

— Ведите себя прилично! — не преминул вставить Храмов.

— А я что — я ничего…

— Каким образом они у вас появились? Подробнее. И зачем? — инспектор держался на уровне возложенной на него миссии.

— Кто-то долги ими отдавал, знаете, нам, молодым морякам, постоянно советских денег не хватало… На дни рождения и праздничные даты, опять же, дарили… Да и так просто оставляли — сами же в море, а я авось сумею распорядиться. Вот и скопилось — без особой конкретной цели, на всякий случай.

— Конкретно: кто?

— Господи, прости меня, грешного! Тут — помню, тут — нет, в который раз повторять… Но точно знаю, — голос Виноградова отвердел: — Все эти чеки были заработаны и получены моряками загранплавания пароходства — именно нашего пароходства, подчеркиваю! — и относятся к категории, подлежащей обмену согласно положению от прошлого года. Точка.

— Это невозможно проверить!

— Наверное… Но это не моя проблема.

— Давайте дальше.

— Больше года они у меня без толку валялись, а тут как раз пароходство на аренду ушло, начальник объявил об обмене чеков на СКВ по тому курсу, которым когда-то государство своих граждан обманывало — около шестидесяти копеек за доллар.

— Но это же не реально!

— Интересно… Двадцать лет вы этот курс во всех газетах видели, он вас не смущал, а теперь… Впрочем, это не ко мне вопросы, верно?

— Да. Разумеется. Но ведь обмен длится уже больше года, почему же вы их только сейчас использовали?

— Это я уже объяснял. Право на обмен чеков имеют только лица, работающие или работавшие в плавсоставе пароходства, обычно — через судовую кассу того теплохода, в команду которого они входят.

— Так строго?

— Достаточно строго. Можно было, конечно, как кое-кто не совсем порядочный, сунуть свои или скупленные чеки кому-нибудь из находящихся в зависимости моряков, чтобы без шума обменяли…

— Вы кого-то конкретно имеете в виду? — тревожно нахмурился начальник морского отдела.

— Упаси Господи! А вы считаете, это возможно?

— Что я считаю — к делу не относится. Сейчас о вас речь! — Храмов встал и отошел к окну.

— Сейчас — да-а… — грустно согласился Виноградов. — Так вот. Как всем известно, с этого лета пассажирские суда пароходства сопровождаются сотрудниками милиции — после того, как с них убрали штатных чекистов. Работали мои милиционеры, офицеры — из отдела, оперативники, санкционировало все это управление… Поэтому вполне естественно, что в конце концов наш генерал, товарищ Храмов и я решили посмотреть, как все это в натуре выглядит.

— Благое желание… — понимающе улыбнулся Николаев.

— Вы же читали документы, — засуетился подполковник. — Необходимо было решить вопросы с размещением, уточнить порядок начисления им суточных, потом — должностные инструкции, ряд других нормативных документов.

— Я понимаю… Понимаю.

— Позволите продолжить? Мы все трое были внесены в судовые роли — ну, то есть, в экипаж «Наташи Ростовой» в качестве офицеров безопасности. Паспорта моряков получили. И только потом, фактически попав в категорию лиц, имеющих это право, я в установленном порядке написал заявление… Оно у вас есть.

— Да, есть. Вы, как офицер безопасности такого-то судна, просите в установленном порядке обменять заработанные вами чеки…

— Не надо! Не «заработанные», а «имеющиеся у меня», сверь с текстом!

— Допустим. И вам, как работнику контролирующей организации, главбух, конечно, отказать не смог…

— Пожалуйста, отметьте: уважаемый главный бухгалтер пароходства не находился и не находится в какой-либо должностной зависимости от меня, скромного маленького начальника милиции на одном из маленьких структурных подразделений в сфере пассажирских перевозок.

— Ну, о взятке или злоупотреблении служебным положением никто не говорит. Тут, скорее, речь идет о нарушении этических норм. Итак, документы на обмен вам подписали. Чеки сдали, и в ходе рейса в судовой кассе капитан Виноградов получает валюту. Сколько всего?

— У вас проблемы с памятью? Посчитайте. Примерно шесть тысяч долларов или около того.

— Своим спутникам вы об этом говорили? — не стесняясь Храмова, спросил инспектор.

— Нет. Это вопрос не служебный, сугубо личный… Не только не говорил, но и, еще раз повторю, ничего из этой суммы я ни начальнику морского отдела, ни генералу не передал!

— Я об этом не спрашивал! — повысил голос Николаев.

— Как же? Вчера этот вопрос вас очень интересовал, помните, что вы мне предложили?

— Прекратите!

— Действительно, Владимир Александрович… — не зная, как себя вести, вмешался подполковник.

— Где сейчас находится полученная вами валюта? На что вы ее потратили?

— Если вам больше нечего спрашивать — может, закончим на сегодня? Отвечал ведь уже…

— Да ладно, Владимир Александрович… — инспектор по особым поручениям вдруг превратился в обычного не очень здорового человека.

— Собственно, проверка уже закончена, завтра уезжаю в Москву и через недельку получите заключение. Ограничимся, видимо, мерами дисциплинарными…

— Тем более что уголовное дело возбудить не получилось, — не удержавшись, перебил Виноградов. — Вас ведь в трех прокуратурах послали, так?

— Действительно, признаков состава преступления в действиях не усмотрено, хотя… Нарушение служебной этики, использование служебного положения — нет, не злоупотребление, а использование, я в этих нюансах разбираюсь… Может быть, вы уволитесь?

— Ничего себе!

В этот момент в дверь постучали.

— Товарищ подполковник! На минуточку, пожалуйста…

— Не возражаете? — И, дождавшись небрежного кивка инспектора, Храмов вышел вслед за секретаршей.

— Знаете, Виноградов, — доверительно придвинулся в Владимиру Александровичу москвич, — по-человечески я вас понимаю. Сейчас все поднимаются на чем могут, в основном — криминалом, а кто поумнее — используя ситуацию.

Он мечтательно и завистливо прищурился:

— Повезло тебе… Много всяких условий совпало: и происхождение чеков худо-бедно объяснить можешь, и в рейс тебя законно включили, и при всех нюансах нигде букву закона не нарушил, это же надо всю пароходскую систему насквозь знать… Но тут большая игра, надо тебя сожрать, вот и жрем! Я ж понимаю, чеки тебе начальник с генералом дали, подставили, а на троих — сумма не такая уж страшная получилась. Вот молчишь про них, а за тебя слова никто не скажет, не надейся…

— А я и не надеюсь.

Кофе был крепкий, но, на вкус Виноградова, Михаил Анатольевич положил слишком много сахара.

— Значит, можно поздравить… Я, в общем, рассчитывал на худшее.

— Я, признаться, тоже.

— Неполное служебное… Бред, конечно! — Кабинеты во временном помещении, которое занимали сотрудники Управления налоговых расследований, были такими крохотными и холодными, что напоминали карцеры заштатной гарнизонной гауптвахты. Михаил Анатольевич постоянно ходил простуженным, ломило поясницу — очевидно, и возраст сказывался.

— Предложили по-тихому уволиться — я уперся. Тогда на шефа надавили… Ну и генералу, конечно, эта головная боль ни к чему, он при моей фамилии вздрагивает, хотя мужик и неплохой, много чего в жизни повидал.

— Его понять можно.

— Конечно… В общем, предложено искать место. Обидно до слез — я ж вокзал из дерьма вытащил, сейчас такие перспективы!

— Знал, на что шел.

— Да, это так. Еще счастливо отделался… Теперь вот хожу по кабинетам, себя предлагаю. — Виноградов вопросительно посмотрел на Михаила Анатольевича.

— Я уж понял! Тебе майора когда?

— Через год.

— Хм-м… А в личном деле что?

— Там — чисто. Но ведь земля слухом полнится, кадровики же обычно перезваниваются.

— Ладно, посмотрим. — Михаил Анатольевич встал, давая понять, что пора расходиться. — Позвони в понедельник.

— Только если нет — значит, нет, хорошо? Главное, знать определенно.

Эту уже ставшую за последние две недели привычной фразу Владимир Александрович произнес уже с порога…

Этюд со смертельным исходом

Я не представитель закона, но насколько позволяют мне мои ничтожные способности, я представляю справедливость.

Сэр Артур Конан Дойл «Три фронтона»

1

Симпатичная девушка-почтальон привычным движением пристроила на плече впечатляющих размеров кожаную сумку с заказной корреспонденцией.

— До свидания, мальчики! Не скучайте, — улыбнулась она.

— Не скучайте… — запирая за гостьей входную дверь, проворчал Олег Шахтин. С методичностью кадрового службиста он дважды щелкнул никелированным импортным замком, подергал для верности ручку и, вернувшись в холл, опустился в потертый велюр уютного кресла.

Случалось, Виноградова раздражало хроническое недовольство окружающим миром, постоянно сквозившее в словах и поступках напарника. Однако на сей раз он счел уместным поддержать:

— Лучшая смена — скучная смена!

Оба — и в свои тридцать с небольшим уже изрядно отходивший капитаном Владимир Александрович Виноградов, и считающий месяцы до пенсии лейтенант Шахтин — безоговорочно верили в справедливость этой старинной милицейской присказки.

— Ладно… Немного осталось.

— Сколько там?

— Начало восьмого. — Виноградов посмотрел на часы. — Если точно, то шесть минут.

— Годится…

Владимир Александрович подошел к огромному, в полстены, окну, отодвинул краешек шторы. На улице мело: озверевший западный ветер то начисто вылизывал черный асфальт старинной улочки, ровесницы города, то вновь засыпал его слоистыми барханами колючего снега. В белых клубах метели расплывчато желтели измученные фонари. Прохожих можно было пересчитать по пальцам.

— Холодно… Как домой-то потащимся?

— Доберемся! — рассеянно бросил Шахтин.

Виноградов представил себе предстоящий путь до метро, поежился и оглядел ставший за последние месяцы привычным интерьер. Помещение, в котором они находились, представляло собой, собственно, парадный вестибюль старинной постройки доходного дома. С прошлой осени, расселив жильцов, в здании оборудовала свой офис крупная коммерческая фирма, в названии которой длинно чередовались малопонятные иностранные слова с совсем уж непонятными отечественными сокращениями. Бывшие коммуналки на глазах преобразились сообразно вкусам и кошелькам новых владельцев, обросли факсами и компьютерами. Холл отделали светлым деревом, уютно обставили, подключили телевизор… И для сбережения всего этого богатства — а больше, по совести, для купеческого престижа — заключили договор с милицейским подразделением.

У входа теперь за вполне приличную денежку круглосуточно протирали форменные штаны по два офицера: береты, оружие, рация — все честь по чести. Проведя в свое нерабочее время пару суток и несколько ночей вне дома, сотрудник милиции зарабатывал сумму, вполне сопоставимую с месячным должностным окладом и всеми надбавками в придачу.

Сегодняшнее дежурство выпало Виноградову и Шахтину. Скоротать оставалось чуть меньше часа…

— Дочитать успеешь?

— Да вроде… — лейтенант с сомнением прикрыл том Агаты Кристи. — Страниц сорок…

— Не торопись. Завтра на работе отдашь… Как тебе?

— Нормально! Поначалу-то тягомотно, а в конце… — Шахтин, сунув между листов обломок карандаша, отложил книгу и с хрустом потянулся:

— Вот тебе бы так же научиться, Саныч! Описал бы всю нашу жизнь хреновую… Да я и сам, будь время, такие бы детективы загнул! Не то что…

Виноградов поскучнел: подобные рассуждения ему приходилось выслушивать не впервые, от людей, разных по уровню образования, возрасту, служебному положению. Создавалось впечатление, что все поголовно умеют делать две вещи: лечить насморк и писать детективы. Не чуждый литературного зуда, он и сам не раз мечтал сочинить что-нибудь этакое — такой, знаете ли, классический детектив в чистом виде, камерный, неторопливый, где все было бы построено на психологических нюансах, прихотливой интриге и безупречно вежливом интеллектуальном поединке с преступником. Окружающая же реальность, к сожалению, давала пищу в лучшем случае для закрученных боевиков в стиле Хэммета или Незнанского.

— Надо, наверное, почту отдать? — Владимир Александрович, прекращая разговор, кивнул на несколько конвертов и бандероль, только что полученные Шахтиным.

— Я отнесу… Все равно отлить собирался, — лейтенант придвинул к себе корреспонденцию.

— А там есть кто? — Виноградов имел в виду расположенный на втором этаже главный офис фирмы. — Вроде уходили?

— Да нет… «Барин» здесь, на трудовом посту — очередной миллион кует. Жена его с обеда ошивается…

— Это такая — в очках и шубе?

— Ну!

— Классная баба! Но по мне так Машка лучше, — капитан имел в виду секретаршу президента, бойкую маленькую брюнетку с огромными глазами и миниатюрным поджарым задиком.

— А еще лучше — и то, и это! — понимающе хохотнул Шахтин, направляясь в сторону выхода на лестницу. Он протянул руку к защелке, но за мгновение до этого массивная дубовая дверь распахнулась, задев отпрянувшего лейтенанта.

— Товарищи офицеры! Внимание!

В открывшемся проеме стоял внушительных габаритов мужчина. Серый костюм, темно-синий галстук — неистребимый стиль одежды недавнего государственного служащего. Жесткие складки у рта, белая змейка шрама, уходящего под седоватый ежик волос…

— Никого не выпускать из здания. Задерживать всех, сразу сообщать по интеркому… — он ткнул пальцем в стоявший на столе аппарат, — в приемную президента. Задача ясна?

— Ясна, товарищ подполковник, — потирая ушибленную руку, кивнул Шахтин. — А что случилось?

Мужчина хмыкнул. Строго говоря, вот уже почти полтора года прошло с того дня, когда, сняв милицейские погоны, он сменил звание и должность начальника РУВД на кресло руководителя отдела безопасности фирмы. Это было не менее престижно, оплачивалось не в пример лучше — но обращение по званию по-прежнему грело сердце.

— Что случилось? Хреново случилось! — доверительно, как с бывшими коллегами, поделился он. — У жены шефа пропала валюта. Вот только что была — и нету! Чужих — никого, только свои… Так! Один останется здесь, второй — за мной. Поприсутствуешь на всякий пожарный.

— Не-е! Я лучше у входа посторожу, вон капитан пусть идет, — годы службы выработали у Шахтина стойкое нежелание впутываться в какие-либо истории. Он мужественно отодвинул на второй план даже насущные физиологические потребности.

— Как хотите, лейтенант… Идем?

— Нет проблем, Валентин Сергеевич!

Через секунду Виноградов уже поднимался вслед за спутником по темной узкой лестнице.

…Атмосфера в шикарном офисе была душной как в прямом, так и в переносном смысле. Не спасал даже мирно гудящий кондиционер, и напряжение ощущалось почти физически.

В глубоком кресле у окна курил «сам» — президент фирмы Цадкин Андрей Леонидович, усатый крепыш с намечающимся брюшком. Через подлокотник был перекинут плащ, рядом на полу пристроился кейс с наборным замком. Напротив него, пользуясь той же пепельницей, нервно дымила «Салемом» супруга. Если бы Виноградова попросили охарактеризовать ее одним словом, он, не задумываясь, ответил бы — «дама». Уже не «товарищ» и не «гражданка», она еще все-таки не дотягивала до «госпожи»: то ли золота чуть больше, чем надо, то ли юбка слишком коротка… «Породы» в ней не чувствовалось.

На звук открываемой двери из-за белого кубика компьютера высунулась испуганная физиономия секретарши — Владимир Александрович приветливо кивнул ей, после чего дитя юркнуло обратно в свою огороженную дисплеями и стеллажами норку.

На стуле под вешалкой примостился четвертый член семейно-трудового коллектива — плохо выбритый парень в свитере, под которым угадывалась впечатляющая мускулатура. Называли его все без исключения — Бублик. Бублик был племянником Цадкина и выполнял при нем обязанности телохранителя и шофера.

— О-о! Моя милиция…

— Помолчи! — осадил родственника президент.

— Валентин Сергеевич, а без посторонних обойтись никак?

Мадам Цадкина брезгливо поморщилась.

— Ну капитан нам не посторонний, он здесь на входе дежурит… Мы ему деньги платим!

Виноградов не сразу понял, что бывший подполковник сказал это не из желания унизить — он таким образом обрисовал присутствующим и самому милицейскому офицеру его статус в данный конкретный момент. Чувство тем не менее было препротивное.

— А вам мы что не платим? — Характер у «первой леди» был не сахар.

— Ли-ида! — попытался успокоить супругу Андрей Леонидович. Та в ответ фыркнула и демонстративно отодвинулась.

— Делайте что хотите.

Виноградов с удивлением заметил, что недавний подполковник переживает барские капризы взбалмошной бабы значительно болезненнее, чем можно было ожидать. Однако он быстро справился с собой:

— Как вас зовут?

— Владимир Александрович.

— Так вот, Володя… — в таком обращении Виноградов почувствовал не фамильярность, а доверительность. Валентин Сергеевич добился того, на что, очевидно, рассчитывал: среди нанимателей и слуг капитан осознал себя коллегой и единомышленником видавшего виды сыщика. Каково ж ему в этом гадюшнике!

— Так вот… Официальных заявлений никто подавать не собирается, но случай крайне неприятный. Я полагаюсь на вашу, Володя, деликатность. Хорошо?

— Хорошо.

— Сегодня к Андрею Леонидовичу приехала супруга. Привезла… некоторую сумму в валюте — весьма значительную сумму.

Мадам Цадкина презрительно хмыкнула:

— Значительную!

— Может быть, для кого-то тысяча баксов — так себе, но тем не менее! Я их, между прочим, на дороге не нашел! — судя по всему, супруга вывела из себя даже уравновешенного президента. — Сиди молчи!

— Деньги лежали в сумочке, сумочка — в приемной, — продолжал Валентин Сергеевич. — В семь часов конверт еще был на месте — Лидия Феликсовна видела его, доставая сигареты. А в восемь, когда все собрались уходить, валюта пропала.

— С полседьмого в здании никого посторонних не было, это точно, — уверенно сказал Виноградов. — Только — вот… четверо.

— Пятеро. — С улыбкой поправил его Валентин Сергеевич, показав на себя. — Поэтому я вас и позвал — сам в числе подозреваемых…

— Да бросьте… кокетничать! — отмахнулся Цадкин.

— Ладно, продолжаю. Теоретически украсть мог каждый из нас, мы постоянно ходили из приемной к президенту, в мой кабинет… — начальник отдела безопасности показал на две противоположные двери, покрытые белым пластиком. — Никто ж друг за другом специально не следил!

— Зато потом не расставались… — как бы про себя буркнул Бублик.

— Естественно! — с неприязнью посмотрел на водителя Валентин Сергеевич.

— В сортир, пардон, не выйти! — встряла мадам.

— Да, туалетом, как выяснилось, никто не пользовался, — опережая вопрос коллеги, пояснил Владимиру Александровичу бывший подполковник. — Вообще, за эту дверь никто не выходил. Окна на зиму заклеены, даже форточки…

— Значит, как я понял, валюта не могла покинуть пределы этого блока? — Виноградов имел в виду приемную и оба замкнутых на нее кабинета.

— Да, — хмуро придавил в пепельнице окурок Цадкин.

— Мы уже осмотрели помещения. Все вместе, и достаточно тщательно…

Капитан понимающе кивнул. Он не сомневался: если шмоном руководил профессионал уровня и опыта Валентина Сергеевича, перепроверять не имело смысла. Прощупана каждая щель, пролистаны папки, вытряхнуты урны — словом, как положено.

— …Результат, как вы догадываетесь, отрицательный. Остались только — досмотр личных вещей и… личный.

— И для этого вам понадобился милиционер? — Виноградов обвел взглядом присутствующих.

Цадкин изо всех сил старался выглядеть независимо и отстраненно, но это у него получалось плохо. Его супруга с нескрываемой ненавистью разглядывала Валентина Сергеевича, секретарша совсем затихла в своем углу, а Бублик вдруг расплылся в похабной улыбке:

— А можно я Машку обыскивать буду? Гы-ы… А потом она меня?

— Идиот! — еле сдерживаясь, процедил подполковник.

— А чего-о? Сам-то…

— Заткнитесь все! — неожиданно властно рявкнул президент.

— Прошу прощения… Володя, нам не милиционер нужен. Нам нужен человек — объективный, незаинтересованный… Сформулирую так: представляющий закон, но не его букву, а — дух!

— Короче! Нужно, чтобы ты все сделал как положено, но без оформления и нигде об этом не трепал. Понял? — Цадкин прошелся по кабинету, и Виноградов почувствовал в нем жесткого руководителя одной из крупнейших коммерческих структур региона.

— Допустим.

— Эта ситуация договором не предусмотрена. Поэтому она будет оплачена дополнительно, — вставил Валентин Сергеевич. — Годится?

— Да, в общем… возражений нет.

Недавний коллега вынул из кармана пиджака две лиловые купюры, приготовленные, очевидно, заранее:

— Вот… десять.

Владимир Александрович нарочито небрежным жестом сунул деньги в карман — он все никак не мог приучить себя продаваться с независимым видом:

— С кого начнем?

— Командуйте! — отстраняющимся жестом переложил с себя ответственность Валентин Сергеевич.

— Та-ак… — Виноградов уже просчитывал тактику и стратегию предстоящего мероприятия. — Та-ак… Прошу всех взять свои личные, не досматривавшиеся, вещи. Включая одежду. Валентин Сергеевич! Проконтролируйте..

— Понял! — Начальник отдела безопасности улыбнулся уголками губ и щелкнул каблуками. — Мой «дипломат» и пальто — вот.

— А мое все — в матине. Так что… — Бублик несколько раз хлопнул себя руками по груди и животу, показывая, что досматривать нужно только его самого.

— Вам легче. Андрей Леонидович?

Цадкин молча кивнул на перекинутый через подлокотник плащ и приткнутый рядом кейс.

— Дамы?

Лидия Феликсовна, не вставая, распахнула шикарную шубу и вульгарным движением вытолкнула на всеобщее обозрение полуобнажившийся бюст:

— На! Ищи!

— Сумочка? — подобным образом вывести Виноградова из себя было непросто, выручал богатый опыт общения с проститутками.

— Да здесь, начальник, здесь! — У мадам Цадкиной, судя по всему, в прошлом тоже были встречи с милицией.

Капитан перевел взгляд на чернявенькую Машу, уже доставшую из недр секретарского стола модный дамский саквояжик. Ее замшевое пальто висело на вешалке в углу приемной.

— Хорошо… Работать будем в кабинете Валентина Сергеевича. Сначала попрошу его самого… вас, — Виноградов показал на Бублика.

Цадкин недоуменно вскинул брови, но промолчал. Казалось, он был несколько обижен тем, что процедуре досмотра подвергнется не первым. Владимир Александрович усмехнулся: неисповедимы пути амбиций человеческих!

— Прошу, — указал начальник отдела безопасности на удобное кресло черной кожи, когда за ними закрылась дверь кабинета. — С кого начнем?

— С меня! — неожиданно твердо произнес водитель. — Он повернулся спиной, широко расставил ноги и вытянутыми руками уперся в стену, слегка задев симпатичную акварель в застекленной раме: — Давай!

Виноградов быстро и тщательно обыскал его: ключи, зажигалка, бумажник с документами на машину и водительским удостоверением, тысяч пять денег…

— Прошу прощения.

— Пошел ты…

— Бу-ублик! — укоризненно произнес Валентин Сергеевич. — Ведешь себя, как урка… Нехорошо!

— А что — не судимый? — с сомнением спросил капитан. Глядя на поведение водителя, он был убежден в обратном.

— Слышь, мент! Я два года во внутренних войсках, в зоне чрезвычайного положения… Понял?

— Это точно, — подтвердил начальник отдела безопасности. — Теперь я?

— Обязательно! — рассовывая по карманам имущество, подтвердил Бублик.

Виноградов уже ощупывал карманы и складки принадлежащего Валентину Сергеевичу пальто. Ничего. Вообще ничего — как из химчистки. В «дипломате» — последний номер «Невы», набор ручек, калькулятор, фирменный кожаный блокнот.

— А где?.. — любопытство на физиономии водителя сменилось удивлением. Он оторвался от изучения внутренностей раскрытого перед Виноградовым «дипломата» и повернулся к хозяину кабинета. — Всегда ж были?

— Израсходовал! — нервно осадил Бублика Валентин Сергеевич.

— О чем речь? — поинтересовался капитан.

— Так… личное, — свирепо глядя на водителя, процедил начальник отдела безопасности. Виноградову показалось, что он не на шутку смущен и даже слегка покраснел.

— Интимное! — наслаждаясь замешательством Валентина Сергеевича, подтвердил Бублик.

Виноградов пожал плечами:

— И все-таки?

— Капитан! Это не имеет к пропавшей валюте никакого отношения, — голос бывшего подполковника вновь звучал уверенно.

— Это точно, — с сожалением подтвердил водитель. Видно было, что он не лжет.

— Продолжайте! — скомандовал Валентин Сергеевич, откидывая полы пиджака.

Личный досмотр — пожалуй, даже обыск — начальника отдела безопасности Виноградов провел очень тщательно, демонстрируя Валентину Сергеевичу, Бублику и самому себе безупречную объективность. Результат был, конечно же, нулевой.

— Спасибо. Извините… можно одеваться.

— Кого позвать? Шефа? — потянулся к двери водитель.

— Сядьте на место! Валентин Сергеевич…

— Да?

— Будьте добры… пришлите сюда Цадкина. А сами побудьте с дамами, присмотрите — ну, не мне вам объяснять… Хорошо?

— Хорошо, Володя… Только вы с Андреем Леонидовичем… поделикатнее, а? Это я, профессионал, понимаю, что к чему…

— Не волнуйтесь!

Оставшись наедине с Бубликом, Виноградов мгновенно подвернулся к нему и, похабно осклабившись, подмигнул водителю:

— Че у него было-то там? Трусы бабские?

— Почти… — Как уже понял Владимир Александрович, племянник босса терпеть не мог отставного подполковника и рад был воспользоваться поводом для того, чтобы вылить на него добрый ушат помоев: — «Джентльменский набор»: гебитан, кислота борная, пара пачек этих… «врагов детей».

— Он что, такой крутой?

— Да нет… Скорее для форсу, перед мужиками понты кинуть, дескать, без этого — ни на шаг! А сам… тьфу, старпер!

— Это не про меня, надеюсь!

На пороге стоял президент фирмы.

— Нет, Андрей Леонидович, что вы! Присаживайтесь…

— Может быть… э-э… начнем сразу? — коммерсант пытался держаться с достоинством. — Время дорого.

— Ради Бога! «Дипломатию» ваш… и плащик, пожалуйста!..

Процедура заняла не больше трех минут и проходила в полной тишине.

— Благодарю вас! Извините… Не своей, как говорится, волей…

— Да уж. Если б не Валентин Сергеевич!..

— Это что, все он предложил?

— Предложил! На-стоя-ял, молодой человек! Мне на эти баксы, в сущности, плевать — не сумма. Но вас, ментов, разве убедишь? Вбил себе в голову любой ценой вора найти. Пинкертон гребаный!

— Молодой человек, — обратился Виноградов к Бублику. — Сходите, там, предупредите, чтоб подождали!

— Пожа-алуйста! — сказал водитель и вышел, прикрыв за собой дверь.

Почти сразу же замок щелкнул и в проеме показалось озабоченное лицо начальника отдела безопасности:

— Все в порядке?

— Нормально… Я вызову… Еще что-то хотели спросить, молодой человек?

— Да, собственно… как обнаружилась пропажа?

— Не знаю. Я у себя был, супруга в приемную вышла. За сумочкой — мы домой собрались… а меня уж потом позвали.

— Хорошо. Я приглашу сюда женщин?

— Мне выйти?

— Нет, побудьте… Вы понимаете, что существует вероятность того, что деньги… как бы это сказать… что деньги у Лидии Феликсовны?

— Ну и хрен с ней, — спокойно ответил Цадкин, — надоела. Будет повод — выгоню, сучку… Или морду набью.

Владимир Александрович встал и пошел за дамами.

— Итак, милые женщины, — начал Виноградов, когда мадам Цадкина и Маша устроились поудобнее, — возможны два варианта развития событий. Первый: вы обыскиваете друг друга в присутствии господина Цадкина. Это процедура омерзительная, после нее вы не сможете смотреть друг другу в глаза… М-да… Кроме того, существует определенная проблема относительно Маши, ведь в отличии от Лидии Фе…

— Тоже мне, проблема! — хохотнула супруга. — Что он, Машку голую не видел, что ли? Еще неизвестно, кого из нас чаще…

Секретарша вскинулась было, но промолчала.

— Есть и второй вариант — разойтись по-хорошему. Вас трое — дело, как я понял, семейное…

— К черту! — не выдержала молчавшая до этого секретарша. — Я не брала, пусть обыскивает!

Она с маху кинула на широкий полированный стол свое замшевое пальто и сумочку-саквояж. Затем начала, обрывая петли, расстегивать пуговицы на платье.

— Ма-аша! — простонал Цадкин.

— Плевать! — миниатюрная фигурка ее вдруг обмякла и затряслась в истерическом плаче.

— Ты че, девка? — видно было, что супруга президента не на шутку опешила. — Ты чего?

— Все. Хватит. — Виноградов посмотрел на Цадкина. — Или желаете продолжения?

— Вы правы. Закончим.

— Надо бы хоть сумочку осмотреть… для порядка, — голос невесть как очутившегося на пороге кабинета Валентина Сергеевича звучал корректно, но твердо.

«Вот это профессионал, до мозга и костей, — с завистью подумал Виноградов. — Этому не научишься, это — дар Божий…»

— Разумеется, — стараясь подражать старшему коллеге, он повернулся к Цадкину. — Андрей Леонидович?

— Сами, сами… — брезгливо отстранился президент.

Владимир Александрович вытянул из нервно сжатых рук Лидии Феликсовны сумочку. Открыл. Перебрал содержимое. Вернул обратно:

— Прошу!.. Разрешите?

Он придвинул к себе стоящий на столе саквояж. Щелкнул простеньким замком. Выложил довольно большой бумажный рулон — пачку туго свернутых и перетянутых аптечной резинкой листов. Вслед за ним — теплые зимние рейтузы… В саквояже почти ничего не осталось — разная женская мелочь, записная книжка, сигареты. Долларов не было.

— Чисто! — объявил он с облегчением.

— Да? — сказал, ни к кому не обращаясь, и, кажется, не слыша капитана, Валентин Сергеевич. — Может быть…

Только сейчас Виноградов заметил, что внимание всех присутствующих сосредоточено на обнаруженных у секретарши бумагах.

— Может быть… — повторил начальник отдела безопасности, тяжело переглянувшись со своим боссом.

Цадкин протянул руку и взял уже освобожденные от резинки бумаги. Веером пролистнул их. Посмотрел на зареванную девицу:

— Ну?

Секретарша молча мотала головой.

— Я слушаю…

Виноградов не понимал, что происходит, поэтому счел за лучшее не вмешиваться.

Некоторое время все сидели молча. Пауза затягивалась.

— Н-не з-знаю… Н-не зна-аю… я не в-видела… — смогла наконец выдавить из себя Маша.

— Ага. Само завелось, от сырости! — В глазах подпиравшего дверной косяк Бублика было столько радостной ненависти, что у Владимира Александровича засосало под ложечкой.

— Быв-ает… — миролюбиво протянул Цадкин и внезапно, почти без замаха, хлестнул секретаршу по лицу:

— Сука!

Виноградов непроизвольно бросился между ними, но нужды в этом уже не было — Валентин Сергеевич вежливо, но жестко перехватил руку босса, оттеснил его от девицы.

— Успокойтесь, Андрей Леонидович!

— Чего тебе не хватало, ты?!

— Андрей Леонидович! Может быть, отпустим капитана? — Валентин Сергеевич стоял так, чтобы не терять из поля зрения никого из присутствующих.

— Да-да… конечно, — президент постепенно успокаивался. — Вы проводите его, пожалуйста!

Начальник отдела безопасности сделал приглашающий жест, и Виноградов пошел за ним к выходу.

— Я понимаю, коллега, у вас масса вопросов… Когда-нибудь я все объясню, — они стояли на лестничной площадке вдвоем. — А сейчас не берите в голову!

Владимир Александрович повел плечами и пожал протянутую руку:

— До свидания!

— Всего доброго! Спасибо.

— Саныч! Это ты? — донеслось снизу. Виноградов узнал голос лейтенанта Шахтина.

— Я!

— Смена пришла! Домой собираешься?

— Иду! — бросил Владимир Александрович в гулкий полумрак лестничного пролета и направился вниз.

Но так уж получилось, что в этот вечер напарник Виноградова ушел домой один. Стечение обстоятельств — судьба… Не пришел на дежурство один из сменщиков.

В подобных случаях либо наскоро обзванивали сослуживцев, договариваясь о внеурочном выходе, либо оставался кто-нибудь из предыдущей смены. Как правило, Владимир Александрович старался халтурой не злоупотреблять, предпочитая ночи проводить дома, но на этот раз решил задержаться до утра.

— Ты где спать будешь? — первым делом, заперев за ушедшим Шахтиным дверь, поинтересовался новый напарник Виноградова. Вопрос был не праздный — имелся выбор: либо на крохотном декоративном диванчике, что неудобно, либо на двух составленных креслах, что еще неудобнее.

— На диване, — не преминул воспользоваться своим правом добровольца капитан.

— Чаю попьешь? — Инспектор из отделения связи Мартыненко был человеком незлобливым и обстоятельным. Он уже разматывал белый шнур кипятильника, шуршал полиэтиленовыми пакетами с домашней снедью: — Водички бы…

— Сейчас принесу!

Виноградов ничего не имел против того, чтобы подняться до санузла. Внезапно он прислушался: по лестнице, нарастая, рассыпался перестук каблучков. В дверях возникла, распространяя цветочный запах дешевых французских духов, мадам Цадкина. Отставая на полкорпуса, за ней почтительно следовал Бублик. У выхода они поравнялись, и водитель щелкнул замком.

— До свидания! — не оборачиваясь, бросила милиционерам Лидия Феликсовна, смело шагая в пургу, — путь ее был недолог, только до теплого салона «мерседеса».

— Счастливо оставаться! — протянул руку подошедшему Виноградову Бублик.

— Постой! — прощаясь, Владимир Александрович придержал его ладонь в своей. — А с долларами-то как? Нашли?

— С долларами? — замерев, удивился водитель. Было видно, что он не притворяется, просто мысль о валюте не приходила ему в голову, точнее, как-то незаметно покинула ее, вытесненная другими, более насущными. — Черт его знает…

Уже стоя рядом с машиной, Бублик обернулся к Виноградову и почти прокричал:

— Слышь! Этот ваш… мент, он ведь на меня грешил. Да и ты тоже… Не так?

— Воды-то наберешь, Саныч? — вывел капитана из размышления голос Мартыненко. — Или как?

— Иду, иду…

…Виноградов спускался по лестнице аккуратно, стараясь не оставлять мокрых следов: давным-давно треснувший керамический чайник безбожно протекал, несмотря на заплаты из синей изоленты. Чайник был общественный, сбрасываться на новый никому не хотелось, а лишнего в домах у сотрудников милиции по нынешним временам не было.

Владимир Александрович остановился, подождал… Из-за обитой натуральной кожей двери не доносилось ни звука. Он преодолел еще один пролет и, зазевавшись, больно ударился плечом об острый угол электрощита.

— Ч-чер-рт! — часть воды выплеснулась на лестницу и на брюки.

— Чего-то ты долго! — в открывшемся светлом прямоугольнике вырос силуэт Мартыненко. — Давай сюда.

Он принял от Виноградова чайник и направился к розетке. Владимир Александрович же замешкался, стряхивая с брючины особо крупные капли, потом, неожиданно даже для самого себя, уперся одной ногой в перила, коленом другой — в стену рядом, подтянулся, уцепившись за край электрощита и быстро провел рукой по его металлической поверхности…

— Вот! — Он стоял, рассматривая на свету безликий конверт из плотной коричневой бумаги, и нисколько не обманывался по поводу его содержимого.

В конверте лежало двадцать зеленых полтинников — ровно тысяча долларов США.

— Э-эй! Ты чего там? — отреагировал на шум Мартыненко. Видеть напарника он не мог, тем не менее Виноградов судорожно запихнул находку под форму.

— Ничего… Кусочек каратэ, — он вошел в караулку, слегка щурясь от яркого света и отряхивая испачканное известкой колено.

Мартыненко включил телевизор. Это было как нельзя кстати. Потягивая терпкий, круто заваренный чай и невидящими глазами уставившись в экран, Владимир Александрович пытался упорядочить впечатления прошедшего вечера.

Вновь раздался топот с лестницы, и первым из полутьмы в холл вступил Андрей Леонидович.

— До свидания. Счастливо оставаться! — Он попрощался с милиционерами за руку, ничем не выделив Виноградова. — Не холодно тут у вас? Ночью не мерзнете?

— Да нет, теперь нормально, — кивнул Мартыненко головой в сторону мощного масляного радиатора, выделенного стараниями завхоза неделю назад. — Всего доброго!

Вошел Валентин Сергеевич. Придерживая за локоть, он вел впереди себя Машу, бледную, со следами небрежно смытой косметики на лице.

— Спокойной ночи, ребята! — кивнул он оставшимся, не выпуская из профессионального захвата руку секретарши.

Пока Мартыненко возился с запором, Владимир Александрович пытался заглянуть Машке в глаза. Наконец ему это удалось — глаза были пустые и влажные. Тихо заурчав двигателем, «пятерка» Валентина Сергеевича исчезла в холодной вечерней темноте.

— Наконец-то… Спать будем? — ослабив ремень с кобурой, потер затекшую спину ночной напарник Виноградова.

— Попробуем, — отойдя от окна, ответил Владимир Александрович, но уверенности в его голосе не чувствовалось: за пазухой тихо шелестело без малого полмиллиона…

3

Спать одетым — это не сон. Тем не менее ночь, проведенная в полузабытьи, уходила. Уходила, оставляя после себя мутную тяжесть в голове, боль суставов и затекших мышц и отвратительный привкус во рту.

Звонок застал Виноградова спускающимся из туалета.

— Какого черта… — Мартыненко, растрепанный, с суточной щетиной, торопливо пихал непослушные ноги в расшнурованные ботинки. — Подожди, я сейчас!

— Кто? — сняв пистолет с предохранителя, поинтересовался капитан.

— Я, Цадкин! — Владимир Александрович узнал голос президента. Отпер дверь, отступил в сторону, не спеша засовывая ствол в кобуру. Рядом хмуро встал успевший привести себя в порядок Мартыненко.

— Доброе утро!

— Здравствуйте…

Андрей Леонидович выглядел отвратительно — ненамного лучше сотрудников милиции. Виноградов впервые видел его таким — бледный, небритый, с ввалившимися глазами. Цадкин обернулся на звук отъезжающего «мерседеса», затем шагнул в относительное тепло холла. Капитан пропустил его, щелкнул замком…

Обернувшись, он увидел, что Андрей Леонидович в нерешительности разглядывает его, взвешивая, казалось, что-то, неожиданно пришедшее в голову:

— Вы… Пойдемте ко мне!

— Хорошо, — покладисто кивнул Виноградов. Он всегда нюхом чуял неприятности, и сейчас был именно тот случай.

— Побудешь? — повернулся он к напарнику.

— Нет проблем, — оправил складки под ремнем Мартыненко.

До кабинета шли молча.

— Присаживайтесь!

В офисе со вчерашнего вечера почти ничего не изменилось — только пепельница была полна окурков, да немытые кофейные чашки громоздились на подоконнике. Обычно это все прибирала Машка.

— Я подумал, вам это важно знать… Может коснуться… Хотя вряд ли, но…

Владимир Александрович молчал.

— Сегодня ночью Марья, моя секретарша… Она покончила с собой. — Постепенно Цадкин обретал уверенность в себе. — Мы высадили ее у дома, а в три часа позвонили родители: поужинала, пожаловалась на усталость, попросила не беспокоить… Случайно увидели — уже поздно, «скорая» констатировала смерть. Пыталась там что-то сделать… Но — поздно.

— Снотворное?

— Да какая-то гадость…

— Записка?

— Да. Родители отдали — я ведь там как родной был. — Цадкин невесело усмехнулся. — Вот.

Он протянул Виноградову аккуратно вырванный из блокнота листок:

«Я ни в чем не виновата».

— Подписи нет… Это бывает, — возвращая записку, зачем-то сказал Владимир Александрович.

— Я знаю ее почерк. Я вообще ее с детства знаю — Машкина мать работала вместе с моей женой. С первой… — Цадкин говорил, не обращаясь к собеседнику. Сам с собой. Для себя. — Да! Я с ней спал — но это не главное. Не главное! — президент был на грани истерики и уже не замечал Виноградова.

— Выпейте чего-нибудь… Есть у вас?

— Что? A-а… Да-да! — Цадкин встал и направился к одному из стеллажей, но по пути задел лежавшую на самом краешке секретарского стола книгу в затрепанном глянцевом переплете. Он автоматически нагнулся за ней, прочитав на случайно раскрывшейся странице:

«Это что за волна?

Это птицы летят…

Это в небе погасла звезда!»

— Надо же, японская поэзия… впрочем, наверное, это по программе — сейчас в университете черт-те что проходят. — Андрей Леонидович уже вполне овладел собой и, наливая в пузатые рюмки коньяк, чувствовал себя уверенно.

— Валентин Сергеевич в курсе? — поинтересовался Виноградов.

— Да. Там сейчас. Бублик за ним поехал, сюда привезет.

— Андрей Леонидович…

— Да?

— Андрей Леонидович, Марья не брала валюту, — собственно, капитан сейчас делал то, что решил еще ночью.

— Валюту?.. А почему вы так думаете? — Цадкин очень внимательно изучал собеседника, отставив пустую рюмку.

Виноградов ожидал несколько иной реакции.

— Почему? Почему… Вы доллары нашли?

— Нет.

— А где они, знаете?

Цадкин молча смотрел на него, поэтому Владимир Александрович продолжил:

— Вот! Ровно тысяча.

Он выложил на стол перед президентом фирмы чуть помятый за ночь конверт:

— А кто украл — хотите скажу? — они смотрели друг другу в глаза, и Виноградов стремительно терял самообладание. Выпитый коньяк внезапно отяжелил голову. — Или неинтересно?

— Интересно.

— Тогда скажу. Бесплатно! — Он уже почти не жалел о том, что сделал: — Все очень просто. Я нашел конверт на лестнице, на первом этаже, у самого холла — там такой щит электрораспределительный, высокий довольно, собака… Сверху, в глубине — так, что с моим ростом не дотянешься… Все уверяли, что офис никто не покидал, так? Нет оснований не верить. Но один-то — точно выходил! А? Не поняли? Валентин Сергеевич — он же за мной пешком спускался, ножками! А мог и по интеркому вызвать, а?

— Продолжайте.

— А что продолжать? Валюту украл он. Пока шмонали помещение, конверт был при нем, потом Валентин Сергеевич скинул его по пути за нами, а потом уже с чистой душой позволил себя обыскать…

— А я знаю.

— Что — знаете?

— Я знаю, что конверт с валютой взял он… Впрочем, это нисколько не умаляет ваших дедуктивных способностей! — почувствовав, как изменился в лице Виноградов, поспешил добавить Андрей Леонидович. — Все верно! Серьезно, я никак не ожидал от милицейского капитана…

— Я не понял.

— Хорошо. Это, в общем, сугубо внутреннее дело фирмы. Но раз уж так получилось…

Он плеснул на донышко рюмок еще понемногу:

— Будем здоровы!

— Попытаемся…

Цадкин рассмеялся:

— Вы мне положительно нравитесь. Я вас на работу возьму, в помощь Валентину Сергеевичу, а?

— Я слушаю, — напомнил Виноградов.

— Хорошо! Месяца три назад началась ерунда: фирма теряла контракты, банк отказал в ссуде… В прессе прокатили, два раза налоговая приезжала — прямо в точку. Ясно, кто-то упорно очищал от нас рынок, причем пользовался информацией… скажем так, для узкого круга. Утечка шла отсюда, — президент обвел рукой свой офис. — Сергеич своими ментовскими методами определил, что и без него было понятно…

Цадкин затянулся сигаретой и продолжил:

— Худо-бедно — узнали и конкурента… но это тебе не важно! Важно, что никак было не вычислить «дырку», через которую все вытекало. Ну вот, вчера после обеда твой бывший коллега и предложил сделать «подставку». Все вы, ищейки, одинаковые: глаза горят, руки трясутся! Говорит, как увидел, что жена конверт с баксами в сумке оставила, осенило: такой случай раз в сто лет…

— Да уж, такой случай…

— Ну я дал ему добро… Как уж он там конверт из сумки вытащить ухитрился — не знаю. Детали меня, в принципе, не интересовали — я как раз для таких случаев ему и плачу, между прочим!

— А потом?

— Потом, перед самым уходом, я супругу попросил сотню баксов разменять. Она сунулась в сумочку… Дальше вы знаете.

— А что это были за бумаги? Ну, те, которые нашли?

— Какая разница? — Цадкин непонимающе уставился на Владимира Александровича. Тем не менее счел возможным ответить. — Распечатки с компьютера. Разные: перевод письма от шведской фирмы с коммерческими предложениями, проект договора… Еще несколько списков — по мэрии, по филиалам…

— Я могу посмотреть?

— Зачем это?

— Ну, скажем так, — в качестве вознаграждения за возвращенную валюту? Все-таки не семечки!

Цадкин дружелюбно расхохотался и ткнул Виноградова в плечо.

— А я-то думаю… нет, капитан, это вы хорошо подали — без нажима, вроде как вскользь!

— Не понял?

— Да не волнуйтесь, честность всегда вознаграждается! — Андрей Леонидович вынул из конверта пять купюр и протянул их Виноградову: — Ровно четверть. Двадцать пять процентов — как за найденный клад!

Владимир Александрович взял их, мгновение помедлил, затем положил в карман.

— Спасибо, как говорится: дают — бери… Хотя я, собственно, не это имел в виду… Не только это.

— Да пошли вы все к черту, менты! — Президент фирмы щелкнул замками кейса и бросил перед Виноградовым пачку листов. Бумаги сразу же свернулись в неплотный рулон, стремясь восстановить форму, приданную им вчера аптечной резинкой.

— Любуйтесь!

Владимир Александрович неторопливо, стараясь не замечать иронично-неприязненного взгляда собеседника, просмотрел одну за другой все страницы. Некоторые он поворачивал под углом к свету настольной лампы.

— Тут разные коды в углу страниц…

— У нас своя система учета что-то с одной дискеты, что-то с другой… Для каждого раздела информации — свой индекс.

— Ага. — Виноградов еще раз пробежал пальцами по листкам.

— Ну и?..

— Это не Марьина работа.

— Во как даже!

— Я имею в виду, она никому не собиралась их продавать. И раньше скорее всего такой ерундой не занималась.

— Любопытно…

— Да вы и сами не верили… И не верите!

— Допустим! — Цадкин откинулся в кресле. — Я готов вас опять послушать.

— Серьезно?

Андрей Леонидович в задумчивости почесал переносицу.

— Хорошо… Вы меня заинтриговали. — Он одним движением передвинул конверт с оставленной валютой к Виноградову: — Это ваше. Я готов заплатить за рассказ, вне зависимости от того, правда это или плод вашего больного воображения!

— Неплохой гонорар! Хотите, я еще на ту же сумму спою? Или станцую?

— Заткнитесь! — не принял его тона Цадкин.

— Как скажете… Вообще-то вы и так знаете — я уже говорил.

— Сергеич?

— Да.

— Обоснуйте! — Это был тон человека, привыкшего хорошо платить, но — за хорошую работу.

— Во-первых…

Виноградов вынужден был прерваться — дверь распахнулась, и в офис усталой, но уверенной походкой вошел начальник отдела безопасности фирмы.

— Здравствуйте! О-о, коллега… Приветствую! — Он снял и пристроил на вешалку пальто: — Андрей Леонидович, молодой человек в курсе уже?

— Более чем…

— Вот как? — удивленно повернулся бывший подполковник. Увидев лежащий на столе конверт, он поднял брови:

— Ну-ка, ну-ка!

— Это мое. — Владимир Александрович аккуратно взял валюту и пристроил на привычное место — за пазуху.

— Будет твое, — резонно поправил его Цадкин.

— Верно… — вынужден был согласиться капитан и потянулся за конвертом.

— Да нет… оставь! Лучше давай начинай. Рассказывай.

— А в чем, собственно, дело? — взял в руку бутылку Валентин Сергеич.

— Да вот, Сергеевич… Раскусил тебя капитан — и денежки нашел. — Президент явно наслаждался ситуацией.

— Где?

— Там. Куда ты их сунул, наверное.

— Правда? На электрощите? — Валентин Сергеевич с удовольствием выпил налитый себе коньяк и с уважительной улыбкой посмотрел на Виноградова: — Молодец! И догадался, что я? Хотя, конечно… Ты объяснил ему, что к чему, Андрей Леонидыч?

— Объяснил.

— Вот так-то, Володя… Обидно, конечно, что так получилось, но девчонка сама виновата. Предатель, он редко хорошо кончает, сам знаешь.

— Знаю.

— То-то и оно… Жестоко, конечно, но… Я ведь, признаться, на Бублика думал!

— Сорную траву — с поля вон! — отчеканил без выражения Цадкин, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

— Да уж! Андрей Леонидович, неужели он сам разобрался? И деньги сам принес? Молоде-ец! Как не стыдно было бывшего коллегу «закладывать»? — Валентин Сергеевич от души расхохотался. — Не смущайся! Все правильно… Ты ж думал, что я валюту просто спер, так?

Положив руку на плечо Виноградова, он внимательно вглядывался ему в глаза:

— А мог ведь ее и себе оставить… Мог? Скажи честно?

— Мог. И собирался.

— Вдвойне молодец! Что не врешь.

— Андрей Леонидович мне все объяснил, — делая вид, что ищет что-то в кармане, капитан вывернулся из-под руки собеседника.

— Что — все?

— Про утечку информации. Про то, что нашли у Марьи, и как это внезапно и удачно получилось с «тонной» долларов. Про ее записку…

— И что скажешь?

— А он говорит, что Машка действительно не виновата. Что ее подставили! — По лицу Цадкина было видно, что он не жалеет о потраченной на происходящее действо сумме.

— Подставили?.. Может быть! — Валентин Сергеевич после секундного раздумья согласно кивнул и опять обернулся к Виноградову: — И кто же? Есть мысли? Не стесняйся, твое мнение для нас достаточно ценно.

— А он и не стесняется! — ухмыльнулся президент.

— Ну и кто же? — повторил вопрос Валентин Сергеевич.

— Вы! — Виноградов старался не отрывать взгляда от его лица, а руки в поисках опоры легли на ремень портупеи.

Бывший подполковник с видимым облегчением откинулся в кресле:

— Ну, чего-то в этом роде я ждал… Дерзайте, Володя! Аргументируйте.

В уголках его глаз упрятались ироничные искорки. Валентин Сергеевич повернулся к своему боссу:

— Послушаем?

— Отчего ж… Уплачено! — Цадкин уселся поудобнее.

Капитан оценил: им удалось заставить его почувствовать себя полным идиотом. Тем не менее, «сказав А, не будь Б…», как говаривал один давний приятель… Владимир Александрович привел в порядок потерявшие стройность мысли и начал:

— Логика простая. Допустим, что Марья секреты фирмы на сторону не продавала. Значит, она не брала и эти документы… — Виноградов взял из рук президента бумаги.

— Значит, их ей подложили. Кто подложил? Тот, кто фактически сплавлял конкурентам информацию. Тут объяснять не надо — он таким образом отводил от себя подозрения, ну и…

— Не разжевывайте!

— Хорошо. Я по-другому расскажу… Я буду исходить из того, что источником утечки информации является Валентин Сергеевич. Не возражаете?

— Это ваше авторское право, — кисло улыбнулся начальник отдела безопасности. Судя по всему, происходящее начинало его раздражать.

— Прекрасно. Марья работала в фирме с основания — все было в порядке, никаких проблем. Некоторое время назад пришел Валентин Сергеевич… Огляделся — и начал потихоньку вас сдавать, а может быть, его и специально, заранее внедрили… Трудно сказать! Но и вы не дремали: коммерческий шпионаж — штука недолговечная, источник рано или поздно засвечивается, того и гляди кто-нибудь из конкурентов выйдет напрямую на Андрея Леонидовича, минуя отдел безопасности… Это ерунда, что вчера все случайно получилось — товарищ подполковник оперативную комбинацию давно готовил, заблаговременно! Я не совсем уверен в технологии… Сколько обычно экземпляров такой вот конфиденциальной информации распечатывалось?

— Два, — сразу же ответил Цадкин. — Мои у меня!

— Ну я свои после проработки уничтожал… Это все видели, — счел необходимым прокомментировать Валентин Сергеевич. — А секретарь могла совершенно спокойно еще себе распечатать…

— Могла, — подтвердил Андрей Леонидович. — Но кроме нее — никто, у нас только Машка умела с компьютером обращаться.

— Во-первых, трудно проконтролировать, действительно ли шеф отдела безопасности уничтожает именно те бумаги — кто это, кроме него самого, будет делать? Во-вторых, судя по всему, листы в рулоне были сложены именно в таком порядке, так? Никто их не тасовал?

— Нет, — пожал плечами Валентин Сергеевич.

— Я — нет! — мотнул головой Цадкин.

— А разложены они в хронологическом порядке.

— Ну и что?

— А то, что секретарша, снимая копии с заложенных в компьютере документов, считает сначала одну дискету, а затем — другую… Совмещать информацию из разных массивов, раскладывать ее у Машки не было возможности, и физически, по времени, и психологически!

Цадкин взял у Виноградова бумаги и начал торопливо пролистывать их, отгибая уголки с индексами. Подполковник протянул было руку, чтобы также полюбопытствовать, но под взглядом Владимира Александровича подался назад:

— Интересно…

— Еще как! Кроме того, Андрей Леонидович, пятый лист, по-моему, или четвертый… Да-да, вот этот! Посмотрите на свет — внизу, на свободном поле… Видите оттиск рукописного текста?

— Вижу!

— Кто-то писал что-то шариковой ручкой, а под его листом случайно оказался уголок машинной распечатки — вот и продавилось с одной бумажки на другую. Знаете, я готов половину содержимого конверта поставить на то, что почерк — чей? А, Валентин Сергеевич?

— И это значит… — Собеседники молча отметили, что Цадкин отложил документы на самый угол стола, подальше от них. — Это значит, что информация не прямо из компьютера. Что она была в работе… Это именно те экземпляры, которые значатся «списанными» у вашего шефа безопасности… и моего бывшего коллеги. Я продолжу?

— Разумеется. Не возражаете?

— Что вы! Послушаем, — реакция Валентина Сергеевича на происходящее внешне ничем не проявлялась.

— Акция в любом случае планировалась на вчера — не валюта, так что-нибудь другое «пропало» бы, или он убедил бы вас объяснить, что якобы пропало… И обыск, и личный досмотр всех присутствующих он заранее планировал. Тут ведь вот какая деталь: товарищ подполковник — мужчина самолюбивый, кому приятно собственное грязное белье, пардон, на глазах у всех полощут… Тем более — на глазах у дам!

— К чему это вы? — впервые позволил вылиться неприязни Валентин Сергеевич.

— К чему? Бублик говорит — а я думаю, и Андрей Леонидович в курсе, — что вы постоянно с собой носите всякие… интимные штучки, на случай «скорострельного полового контакта», как теперь выражаются… Всякие мелочи, которые в мужском коллективе продемонстрировать можно, но при женщинах… Конфуз для офицера!

— Точно! — подтвердил Цадкин. — Мы еще на эту тему…

— Вот. А вчера — не взял. С учетом, я думаю, предстоящего шмона. Вытянуть конверт и сунуть Марье в сумочку бумаги — дело техники…

— А вытягивать и не надо было, — вставил Цадкин задумчиво. — Лида его и не клала в сумочку, она его сразу же мне сунула, когда вернулась, а я передал Сергеичу… Она в курсе была, что мы дырку ищем.

— И когда же?..

— В обед. Мы втроем сидели, обсуждали всю эту ерунду. Сергеич и предложил.

— Значит, с самого начала подозрения — или секретарша, или Бублик?

— Да. Сергеич говорил, что у него в отношении Марьи есть подозрения…

— Страховался…

— Ладно. Хватит! — Валентин Сергеевич встал и шагнул к напрягшемуся президенту: — Вот это все — лирика. Слова! — он ткнул пальцем в сторону Виноградова. Затем показал на лежащие на столе бумаги: — А вот это — не слова. Это вещдоки, ясно?

— Вещественные доказательства, — покладисто кивнул Цадкин и на всякий случай придвинул их к себе. — Очень хорошие.

— Вот именно… Я не хотел говорить, но раз уж так вышло… Действительно, часть распечаток мной не уничтожалась — да, именно те, что вчера были найдены. Для чего? Были мысли… Хотел подложить их к себе в стол — не на виду, а так, чтобы только уж очень любопытный нашел… И гадостью полить — капитан, наверное, знает…

— Химловушка?

— Точно так. Кто бы их взял — потом неделю руки от дерьма оттирал бы!

— Ловко!

— Было бы ловко… Сейфа нет, хранить негде — я тебе, Леонидыч, еще когда говорил? Препарат мне должны были только сегодня привезти, вот и пришлось в среднем ящике, под каталогами прятать… Вчера с утра сунулся — нет! Уходил — были, а утром — тю-тю! Скажу честно, просто постеснялся признаться, решил шанс использовать — и, как видишь, не зря. Почти наверняка было, я твою секретаршу давно подозревал, слава Богу, что не ошибся!

— А твой… «джентльменский набор»? — соотнося рассказ бывшего милиционера с какими-то своими собственными наблюдениями, поинтересовался Андрей Леонидович.

— Шеф… Тут дело такое… А, ладно! Бублик у меня его забрал, просто выпросил.

— Да! Когда?

— Вчера с утра. Перед тем, как в банк ехать. За валютой. — Валентин Сергеевич повернулся к Виноградову и, опережая возможные вопросы, сказал: — Я поэтому и удивился, когда он при тебе начал насчет этого спрашивать… Понять не мог — зачем?

— Ну а ты что скажешь? — Андрей Леонидович смотрел куда-то за спины собеседников. Обернувшись, они увидели в дверном проеме угрюмую фигуру водителя — не вынимая рук из карманов длинной кожаной куртки, Бублик подпирал плечом белеющий импортным пластиком косяк.

— Падла! — выплюнул он в лицо бывшему милицейскому подполковнику.

— А конкретнее? — Цадкин с удовлетворением оглядывал создавшуюся мизансцену.

— Я же говорил вам, Андрей Леонидович, про этого мента и Лидку… Лидию Феликсовну. Сколько раз говорил! А? Вчера днем, прежде чем валюту получить, заехали к вам… Пока мадам переодевалась, я в сортир забежал, а потом в ванную. А там — его «джентльменский набор», забыл, наверное, сгоряча!

— Врешь!

— Подожди, Сергеич… И ты, Бублик…

— Но он же врет, он же сам!..

— Подожди, Сергеич… — повторил задумчиво президент. — Ты, говоришь, где вчера с утра был? В мэрии?

— Ну… да!

— Не было тебя там.

— Шеф!

— Не было! Я знаю…

— Да кому вы верите, шеф! Он же сам с ней… Они перед банком что, курицу размораживать заезжали? Или цветы поливать? Да она с Бубликом под самым вашим носом, а теперь меня подставляют!

— Капитан. — Цадкин внезапно обратился к Владимиру Александровичу. Чувствовалось, что он не на шутку растерян, события вышли из-под контроля и стремительно перерастали в нечто необратимое. — Капитан, ваше мнение?

Виноградов постарался, не покривив душой, сформулировать свою мысль наиболее корректно:

— Видите ли… У меня нет оснований не верить обоим.

— В смысле? — нахмурился Андрей Леонидович.

— Ха? — почти дружелюбно глянул на Виноградова Бублик. — Он имеет в виду, что эта многостаночница Лидка… И с ним, и со мной — не считая вас, конечно!

— Полегче на поворотах, молодой человек! — счел необходимым вставить осторожный начальник отдела безопасности, непонятно к кому обращаясь.

— Да бросьте вы, — тихо, но так, что собеседники затаили дыхание, выдавил из себя Андрей Леонидович. — Бросьте… Что я, не знал, что ли, про эту шлюху, про Лидку? Вы что, думаете — первые у нее? Герои, блин, любовники! Конспираторы! Конечно, шеф — дурак-рогоносец… А, капитан?

— Дело житейское. Всегда ж так было: жена барина — с лакеем или с управляющим. Русская классика — девятнадцатый век…

— Молодой человек! — вскинулся Валентин Сергеевич.

— Нашелся — мент святой! — поддержал его Бублик.

— Да какая уж тут святость… — сокрушенно покачал головой Виноградов. — Но как сказано в одной современной книжке: «Если общий фон — грязно-черный, то собственная совесть при некоторой запятнанности смотрится белоснежной»[4].

— Умник!

— Заткнитесь… Все заткнитесь! — Цадкин резко встал, прошелся по кабинету, нервно переставил с места на место пустую бутылку из-под коньяка. — Так… Надоело… Внимательно слушайте, как все было, Пинкертоны хреновы!

Он вновь уселся в привычное кресло с видом человека, принявшего окончательное решение.

— Когда жена вернулась из банка и Сергеич прибежал со своей идеей насчет того, чтобы стащить якобы валюту, я дал добро. Но на всякий случай, чтоб убедиться, что доллары действительно не в шубе, например, а в сумочке, я туда заглянул. И увидел кроме конверта — бумажки… Вот эти, мать их! Я ее, дрянь, давно подозревал. — Цадкин заметил, что Владимир Александрович недоуменно поднял брови и пояснил. — Что, неясно, какой ей смысл? Элементарно. В любой момент я застукал бы ее с каким-нибудь мужиком — и адью! Пишите письма… А опять в дерьмо, откуда я ее вытащил, — нет, мадам Цадкина не хочет! Вот и решила на стороне капитальчик на черный день подсколотить. Ясно? Так вот… рядом Машкин саквояжик лежал — я бумаги туда и сунул, еле успел. Хотел потом как-нибудь их… изъять — но сразу же закрутилось, завертелось!

— А почему именно к Машке? Не в стол, не в урну? — прервал образовавшуюся паузу Виноградов.

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Цадкин. — Кто ж думал, что так получится? Надо было обязательно, чтоб в этот раз стрелки на кого-то конкретно перевелись, а то Сергеич бы не успокоился, пока до Лидии Феликсовны не докопался. Так?

— Да. Были, по правде говоря, мысли…

— Для этого и в койку с ней залез, а? — Андрей Леонидович был вовсе не похож на осмеянного рогоносца. — Штирлиц?

— Шеф… Не мы такие — жизнь такая!

— Народная мудрость! — поддержал Валентина Сергеевича Бублик. У него был счастливый вид прощенного за разбитую чашку лакея.

— А теперь что? — нарушая только что восстановившуюся гармонию, спросил Виноградов. И сразу же ощутил себя в перекрестье трех пар неприязненных глаз.

— А что? — уже тяготясь его присутствием, но стараясь быть вежливым, отреагировал президент. — Так вышло. Никто ж не ожидал…

— Фирма безусловно поможет Марьиной семье — со всякими там… формальностями, ну и материально. Бедная девочка! Мы ж не такие уж мерзавцы, как может показаться. — Валентин Сергеевич говорил негромко, доверительно, стараясь голосовыми модуляциями подчеркнуть свою искренность.

— Тебе-то каким боком это все, капитан? Забудь — и разотри! — поддержал с порога Бублик.

— Спасибо, Владимир Александрович! — Цадкин встал, чтобы попрощаться. — То, что вы получили определенный… гонорар — это не главное. Я полагаюсь на вашу порядочность…

— На что? — переспросил Виноградов. — Ах да!

Не замечая протянутой руки, он прошел мимо Андрея Леонидовича и очутился на лестнице, обогнув посторонившегося Бублика.

Больше он в этой фирме не халтурил и только спустя почти месяц от Олега Шахтина узнал о внезапной и нелепой смерти «дамы в шубе» — Лидии Феликсовны Цадкиной, утонувшей в пятиметровом бассейне престижного физкультурно-оздоровительного комплекса.

А валюта как-то сама по себе растратилась: рано или поздно кончаются даже очень крупные деньги… Пришедшее легко — легко и уходит.

Возлюбившие тьму

…но люди возлюбили тьму более, нежели Свет, потому что дела их были злы.

Ин. 3, 19

Комар был весенний, невыспавшийся, поэтому умер легко.

— Готов! — поздравил себя Виноградов, счищая с ладони измятые останки. — Сволочь…

— Сейчас, товарищ капитан! Уже едем… — сытое журчание бензобака сменилось металлическим стуком, что-то всхлипнуло и заскрежетало, выпустив в кабину последнюю порцию вонючей этилированной гадости.

Клонило в сон.

— Попить не желаете? Фанты? — водитель резво вскарабкался на высокое сиденье «уазика»: левая рука его еще захлопывала дверь, а правая уже ласкала рычаг. — Можно заехать…

— Хватит, наездились. Времени пятый час… Давай на Московский, потом Советская. И на базу!

— Понял. Сделаем! — лихо вывернув с заправки, сержант прибавил газу, и ревущая машина из последних старческих сил заторопилась по пустынному шоссе в сторону города.

— Не курите? — водитель беззастенчиво подлизывался, чувствуя вину и пытаясь прощупать, ограничится ли дело отгремевшими матюгами или капитан все-таки заложит батальонному начальству… Оно, конечно, того стоило, но Виноградов и средь бела дня особой мстительностью не отличался, был скорее отходчив, чем принципиален, а уж под конец бессонной ночи, когда все душевные порывы вянут, морщатся и хочется только закрыть глаза на минутку, чтобы…

— Приехали, товарищ капитан!

«Уаз» забрался колесами прямо на огромный поребрик, почти уткнувшись лупоглазой раскрашенной мордой в витрину: в этот раз объектом проверки был круглосуточный продовольственный магазин — то ли финский, то ли итальянский. Виноградов извернулся, достал с заднего сиденья папку с журналом и ведомостями. Надел берет. Навалился на ручку двери и, кряхтя, выдавил себя наружу.

Так уж было заведено: каждую ночь с двадцати двух до шести один из офицеров штаба Отдельного оперативного отряда милиции объезжал на специально для этих целей выделяемой машине славный град Петров. Считалось, что данное мероприятие позволяет обеспечить эффективный контроль «за несением службы личным составом на охраняемых объектах и в местах концентрации материальных ценностей». И скорее всего поначалу толк был; пить на службе милиционеры, во всяком случае, опасались, девок не водили и даже более-менее соблюдали форму одежды… Но со временем и к этой напасти народ служивый приспособился: экономные на бензин и моторесурс водители катались только по выверенному до литро-километра кратчайшему маршруту, проверяющие им не перечили, стремясь поскорее изобразить на бумаге требуемые подписи и отправиться досыпать в кабинет, командование делало вид, что ничего не замечает… А милиционеры, помахав вслед удаляющимся габаритным огням машины, вновь спокойно укладывались спать. Толстенные контрольные журналы распирало от многочисленных начальственных автографов; комбаты и «лица, их замещающие», ротные, взводные… Если верить всем их закорючкам, можно было подумать, что офицерский состав отряда ночи напролет, сломя голову носится по улицам в поисках служебных упущений вверенного личного состава!

Рассказывают, что как-то летом страдающий старческой бессонницей майор из Управления сдуру ввалился на один из охраняемых бойцами объектов. Совершенно бестактно перебудил мирно отдыхавший наряд и возжелал, естественно, в письменном виде зафиксировать свое неудовольствие. Каково же было его удивление, когда, открыв журнал, бедняга не нашел в выделенной на текущие сутки странице ни одной свободной строки: и ночи, и даже еще не наступившее утро были на совесть исписаны уполномоченными на то лицами. Более того, уверенный почерк командира взвода Репейкина утверждал, что в данный момент именно он, Репейкин, а не приблудный майор осуществляет контроль за несением службы, причем «замечаний нет, оружие в наличии»…

Вернувшись «с ковра» в Главке, полковник Столяров ласково собрал офицерский состав Отряда и устроил ему некую воспитательную процедуру, с легкой руки одного из инспекторов вошедшую в милицейский эпос под названием «Утро стрелецкой казни». В итоге все завершилось одним увольнением, тремя выговорами и очередным больничным замполита, но… еженощный контроль переложили на сотрудников штабных отделений, а без того замотанные службой строевые командиры перестали тратить силы на имитацию работы, наведываясь на объекты по мере надобности. Решение это было смелое, по меркам ГУВД даже слишком, но Столяров своего добился — «липы» стало меньше…

— Ну да! Ты еще стрельни в меня… — После улицы свет в торговом зальчике больно резанул по глазам, но Виноградов успел углядеть руку, метнувшуюся к распахнутой кобуре. — Вы что, и покупателей так принимаете? А? — О, Владимир Са-аныч! — Капитан мгновенно очутился в мощных объятиях давнего приятеля еще по пресс-группе Виктора Баркова. Порадовался, что удалось уклониться от скупых мужских поцелуев; в последнее время обычай при встречах мять друг друга и троекратно лобызаться перекочевал из чисто бандитской среды в отношения между сотрудниками правоохранительных органов. — Рад видеть!

— Привет. Ты чего здесь? Тоже проверяешь?

— Ну в общем-то… — неизвестно чему ухмыльнулся Барков.

По схеме в магазинчике несла службу отдельная рота резерва, исполняющим обязанности командира которой он числился уже с полгода. Волокита с утверждением в должности тянулась сверх всех пристойных пределов. Пошли слухи, что на вакантное место прочат кого-то блатного из пожарников, Виктор вполне мог остаться с носом. Поэтому Виноградов подумал про себя, что приятель решил набирать очки с помощью служебного рвения.

В обычных условиях командиры без нужды старались себя и личный состав ночами не беспокоить.

— Все в порядке, пьяных нет! — с некоторой фамильярностью, отличавшей «резервных» головорезов, подал голос откуда-то из-за спины скуластый боец в накинутой поверх формы кожаной куртке. Виноградов вздрогнул от неожиданности и обернулся. — Здорово, капитан!

Владимир Александрович поморщился, но протянутую руку пожал: милиционер был из старослужащих, знакомый еще по Осетии, к тому же воспитывать его на темы субординации в присутствии непосредственного начальника казалось не совсем этичным.

— Доброй ночи.

— Да уж утро, пожалуй. — Появившаяся на шум откуда-то из магазинных недр девица зевнула и замерла, на полпути к кассе сообразив, что перед ней далеко не клиент. — Кофе? Ребята, будете?

— Безусловно!

На вид кассирше было лет двадцать: пухлые губки, бюст вполне пристойных форм и объемов, черная юбка, состоящая из сплошных разрезов с редкими вкраплениями ткани — фасон, известный в легкомысленных кругах под девизом «мужчинам некогда». Виноградов подумал, что у Виктора, помимо карьерных соображений, могли быть и другие причины, чтобы коротать здесь ночь.

— Я, может, тогда — того? Смотаюсь быстренько? — напомнил о своем существовании виноградовский водитель. Он переминался с ноги на ногу, загораживая собой дверной проем, и был здесь абсолютно не нужен.

— Давай! Туда-обратно… Пятнадцать минут хватит?

— Конечно! — донеслось снаружи.

— Вот ведь сукин сын! — под затихающий вдали шум двигателя покачал головой Виноградов. — Мало ему. Я ведь что до сих пор мотаюсь? Уже часа б два как харю плющил! Так ведь нет: водиле, видишь ли, понадобилось к полпервому на Московский вокзал, посылку от тещи встречать. Я, добрая душа, согласился, а поезд, как назло, опоздал чуть не на час… Прождали, забрал он все — ладно! Рванули на Маршала Захарова, не ближний свет, приехали — выяснилось, что балбес ключи от дома забыл. Представляете? Оставил их здесь, у Сенной, неподалеку!

Девица хихикнула.

— Вот именно! Мало того, проверили объект на Литейном — выяснилось, что бензин на нуле. На фиг, простите за жаргон! Пусть ключи свои привозит, меня в Отряд — и катается сколько угодно.

Незаметно для себя капитан очутился в противоположном, дальнем от входа конце зала, за белой пластиковой перегородкой, отделявшей некоторое подобие комнаты отдыха: диванчик, кухонная мебель, микроволновая печь, кофеварка.

— С молоком? Со сливками? — Это было сказано так, что Виноградову захотелось ответить чем-либо не менее эротичным.

— Ребят звать? — совладав с собой, поинтересовался он. В экстремальных ситуациях, когда он переходил от теории к практике, наработанный годами цинизм обычно вероломно покидал Виноградова, оставляя милицейского капитана одни на один с комплексами юноши «из хорошей семьи».

— Можно, — покладисто повела плечом девица и, склонившись над корзиной для отходов, явила взору Владимира Александровича нечто округло-соблазнительное. — Минут через пару.

Сдвинув что-то, отдаленно напоминавшее японскую ширму, он махнул издали обернувшемуся Баркову и, решив, что кричать через весь зал нет никакой необходимости, пошел мимо хрома и никеля прилавков, бутылочного изобилия, радужных шеренг всевозможных банок, баночек, бочонков…

— Руки! Руки за голову!

— Лежать!

Две черные фигуры — одна с пистолетом, другая с автоматом — безликие, стремительные, одновременно шагнули из уличного полумрака.

— Лежать, сука! — Тот, что с пистолетом, деловито сунулся к кассе, ни на мгновение не выпуская из-под прицела замершего в кресле Баркова. — Не двигаться!

Автоматчик, запоздало разглядевший рухнувшего под прилавок Виноградова, выпустил нервную короткую очередь: зазвенело разбитое стекло, что-то посыпалось вниз. За спиной капитана под женский пронзительный визг обрушилась перегородка.

Последнее время Владимир Александрович не любил, когда в него стреляют. Он уже расстался с романтическими иллюзиями и идеалами, придававшими подобным ситуациям хоть какой-то смысл в недавнем прошлом, поэтому сейчас, загоняя патрон в патронник, он больше и искренней всего ненавидел растяпу-водителя, поломавшего привычный график, и самого себя, соблазнившегося дармовым кофе и посторонними сиськами. Хотелось верить, что у Витьки и его бойца хватит ума не лезть на рожон из-за чужой выручки.

Однако опять громыхнуло, и высунувшийся в случайную щель между банками с ананасовым компотом Виноградов увидел, как налетчик неестественно выгнулся, раскинул руки и, выронив автомат, распластался лицом вниз на весело раскрашенной коробке для мороженого: расстрелянный почти в упор, в спину милиционером-«резервником», он, наверное, даже не успел сообразить, что случилось.

Ругнувшись, капитан опрокинул свою «тропическую» баррикаду: во-первых, это могло отвлечь внимание того, кто держал на мушке Баркова, а во-вторых, самому ни черта видно не было, может, там уже… В атаку идти, конечно, страшно не хотелось, но если тот гад Витьку ухлопал за здорово живешь — куда ж денешься? Как говаривал Миша Веллер: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать — и раскаиваться». Впрочем, ему там хорошо было говорить.

По счастью, геройский порыв Виноградова остался невостребованным — второй налетчик, ненамного пережив своего напарника, уже чернел бесформенно и неопасно в углу, не успев, видимо, даже воспользоваться пистолетом.

— Прикрой! — Барков пинком отбросил в сторону не пригодившийся бандиту «ТТ» и, пригнувшись, вынырнул в дверной проем. — Мать твою…

Разогнавшийся Виноградов запоздало сообразил, что команда относится не к нему, но дождаться сержанта-автоматчика и пропустить его вперед было бы, может быть, правильно с тактической точки зрения, зато явно неприлично по нормам милицейской морали.

На улице уже заметно посветлело, город просыпался, и красный сигнал светофора накопил на асфальтовом «пятачке» перед магазином с полдюжины ранних пташек: грузовик с обшарпанными бортами, навьюченный дачный «Москвич», такси и разномастные «Лады». Почему-то вспомнилась вычитанная где-то хохма: «Машины замерли в неестественных позах»… В следующее мгновение картинка ожила.

Барков, безошибочно вычисливший из стоящих у самого тротуара автомобилей красную «девятку» с галогеновыми фарами, нажал на курок:

— На, блин!

Стекло покрылось было сетью мелких трещин, скрыв ненадолго прижавшегося к рулю одинокого водителя, затем звонко осыпалось. Пользуясь случаем, капитан тоже пальнул пару раз:

— Монтана!

В этой присказке из старого, бородатого и довольно неприличного анекдота выплеснулось все: радость оставшегося живым победителя, удивление, припозднившийся страх.

Пространство перед магазином волшебным образом опустело, если не считать печальных останков бандитской машины.

— Не двигаться! — ритуально крикнул Барков.

— Руки за голову! — автоматически поддержал его капитан и тут же нервно засмеялся: судя по тому, во что превратилась мишень, можно было обойтись без формальностей.

— Дай-ка я.

Виноградов охотно потеснился, пропуская на улицу сержанта:

— Прошу!

Милиционер не спеша приблизился к автомобилю, обнюхал его снаружи коротким автоматным рылом. Дернул за ручку двери:

— Нормальненько.

Крохотные кусочки стекла, перемешавшись с кровью, почти равномерным грязным слоем покрывали салон: приборную доску, тело водителя, сиденья. На резиновом коврике выделялся выпавший из мертвой руки пистолет.

— Три-ноль. Чистая победа! — Сержант разогнулся и передвинул АКСУ за спину.

— В командном зачете, — поднял палец Виноградов, ожидая реакции приятеля.

Помедлив, Барков согласно хмыкнул:

— Идет! Мы не жадные…

Как в дешевом американском боевике, из-за поворота выкатился канареечной раскраски «уаз», притормозил, затем вновь набрал скорость.

— Никак мой вернулся?

— Точно. Он самый, капитан.

— Что, Саныч, дальше сразу поедешь проверять? Или кофейку еще?

Со стороны они выглядели, конечно, странно — три здоровых, заходящихся в истерическом хохоте мужика в форме.

* * *

Увольнение из органов, еще недавно казавшееся Виноградову неизбежным и естественным завершением чертовщины последних двух лет, справедливой платой за чудом сохраненную жизнь и относительное здоровье, свершившимся фактом так и не стало. И не то чтобы этот вопрос совсем отпал — отнюдь! Просто оно, увольнение, приобрело характер и не процесса даже, а состояния неотъемлемой составной части жизненного процесса, где фазы бурной готовности покинуть милицейские ряды то и дело сменялись фазами вялотекущими, обрекавшими Виноградова на постепенную потерю самоуважения.

Владимир Александрович уже не служил — дослуживал потихоньку, с отвлеченной завистью выслушивая преуспевших «на гражданке» бывших коллег, понимая, что время упущено, поезд его в бизнесе или, скажем, частном сыске, давно ушел. Он почти равнодушно смотрел на чужие, еще год назад вожделенные, майорские погоны и даже как-то зашел в кадры поинтересоваться, сколько точно осталось ему до льготной минимальной пенсии.

А теперь… Теперь жизнь вновь обрела пряный привкус пороха и драки. Чего-то очень захотелось — то ли выпить спирта в мужской компании, то ли возобновить посещение заочного юрфака.

— Здорово, Саныч! Какими судьбами? — Новая гаишная форма смотрелась на инспекторе Пименове вполне сносно, общее впечатление не портил даже интимный треугольник неприлично сиреневого нижнего белья, невесть для чего реанимированный дизайнерами от МВД и выставленный теперь напоказ в вырезе куртки.

— Да так…

По широченной, залитой солнечным светом бетонной лестнице перед выходом из здания областного ГАИ спускалась очередная группа соискателей, разделенных результатами экзамена на три категории: счастливчики, допущенные после теоретического курса к вождению; бедняги, которым еще «нужно подготовиться», и, наконец, «свои люди», то есть те, кто тем или иным способом заранее обеспечил себе выход в финал, а потому и не слишком переживал.

— Ну? Когда? — судя по тону, которым обратилась к Пименову остановившаяся рядом с офицерами деваха, к первым двум категориям она не относилась. Серьги, сумочка, платье чуть ниже пупа. Очевидно, чья-то «крутая» жена. Или просто удачливая шлюха.

— Извини, Саныч. Я на минутку.

— Ладно, давай.

Пименов с «клиенткой» отошел на пару шагов.

«…Вторая половина после… я и не волнуюсь!., хорошо…»

Ветер то и дело относил к Виноградову ненужные обрывки и без того короткого разговора.

— Бывай здоров, начальник! Позвонишь!

Деваха процокала каблуками вниз по ступенькам и завозилась с ключами у припаркованного прямо под знаком «мерседеса».

— Эй! Ты что, за рулем? — неуверенно поинтересовался Пименов. — У тебя же прав еще нет!

— У меня зато денег до жопы… — вежливо парировали снизу, машина утробно заурчала и влилась в поток себе подобных.

Замешкавшиеся было зеваки заспешили дальше прерванными маршрутами.

— Во оборзели! Совсем ни в хрен не ставят! — искренне возмутился Пименов.

Виноградов молча кивнул. Он помнил инспектора еще юным и честным выпускником автотехникума в необмятых старшинских погонах.

И от этого снова стало грустно.

— Так ты чего, Саныч? Проблемы? Твоя — бегает?

Настоящий водитель, встретив приятеля, прежде всего поинтересуется состоянием его машины, а уж во второй черед — женой, детьми, карьерой.

— Все нормально, Виталий! Все в кайф. Вот направили… — Капитан продемонстрировал Пименову зеленоватый бланк. — Называется… «Кабинет психологического восстановления». Или что-то в этом роде. Сейчас гляну.

— А, знаю! Это на третьем, пойдем провожу. «Центр реабилитации и психической разгрузки». Ха-ля-ава! Начальство оттуда не вылезает, а нашему брату, чтоб попасть…

— Да мы тут постреляли немножко.

— Слыхал, слыхал! По радио было, потом в сводке. — Они миновали нестрогий контроль и уже поднимались по одной из многочисленных безликих лестниц. — Молодцы! А я, блин, уж и забыл, когда свой ствол чистил! Но все равно, пользуйся случаем: наши мужики тоже, считай, каждый день палят, но не то что «санаторий» — отгула не дождешься…

— Виталик, я ж не просился.

— А кто тебе что говорит? Да если меня спросят… Вот! Мне — здесь, тебе прямо по коридору и дверь направо.

— Спасибо. Счастливо тебе.

— Бывай, братец! Звони, поможем если что.

— Ладно. Тоже не забывай!

— Пока.

По правде говоря, Виноградов представлял себе все это несколько иначе. Он думал, что это будет что-то в духе наспех переделанной в платную бывшей районной поликлиники или в лучшем случае что-то наподобие процедурного кабинета «свердловки». В реальности же помещение, куда капитан попал, миновав крохотный звукоизолирующий тамбур, к медицине в обывательском понимании отношения не имело ни малейшего: консервативные кресла коричневой кожи, ковер по щиколотку, бархатная обивка стен в тон тяжелым портьерам на окне. Пара столиков, хрусталь в высоком буфете. Видеокомплект.

Это было настолько чуждо убогой казенности только что пройденного Виноградовым насквозь милицейского учреждения, что он на всякий случай поинтересовался:

— Простите, я туда попал?

— Вы Виноградов? Давайте направление.

Они безупречно подходили друг другу — выдержанный в стиле мебельных каталогов холл и тот, кто впустил в него Владимира Александровича: лоб с залысинами, очки, джемпер крупной вязки. Даже шейный платочек под расстегнутым воротом.

Картинка с выставки. Готовый типаж для съемок фильма о творческой интеллигенции.

Сволочь, почему-то решил Виноградов. И, наверное, педик…

— Присаживайтесь. Расслабьтесь. Меня зовут Евгений Геннадьевич, я психотерапевт поликлиники ГУВД.

— Очень приятно.

— Некоторых смущает название моей профессии.

— Меня не смущает. — Это было кресло-засада, погрузившись в него, вставать уже не хотелось. — Разницу между психиатром и психотерапевтом представляю, в общих чертах, конечно.

— Вот и прекрасно! — Улыбка у врача была довольно симпатичной. — Владимир Александрович, голубчик, давайте для начала немного побеседуем. Не возражаете?

Виноградов пожал плечами:

— Как скажете.

— Итак… Расскажите мне о том бое в магазине — без официоза, лучше личные впечатления, переживания.

— Да, собственно… Приезжал я туда под утро уже, к концу проверок. — От многочисленных за последние дни пересказов виноградовское описание приобрело известную накатанность. Это была некоторым образом канонизированная версия. — Все в порядке, милиционер на посту был, там же как раз его командир — тоже с проверкой. Уже собрался дальше по маршруту следовать — на тебе! Влетают двое — черные, в масках; один с автоматом, другой с «ТТ». «Ложись! Руки за голову!» Сплошное кино. Ну, мы представились, конечно, мол, милиция, бросьте оружие. А они, дураки, стрелять начали.

— Надо же!

— Ага. Мы в ответ. В соответствии с законом на поражение.

— Да-а…

— Промахнуться там сложно было, поэтому удалось успеть выскочить, пока их третий на машине не смотался.

— Задержали?

Что-то в вопросе доктора Виноградову не понравилось:

— Нет. Попытался уйти — создал угрозу жизни и здоровью окружающих, так сказать. Пришлось опять применить оружие.

— А кто догадался, что снаружи ждут? Вы?

— Не, — справедливости ради должен был признать капитан, — я как-то не сообразил даже. Витька Барков.

— Вы дружите?

— Да так, — Виноградов украдкой глянул на часы, — приятели.

— Спешите? Торопитесь? Ладно, ладно… Сегодня тогда особо мыслию растекаться не будем, послезавтра к полпервому подойдете — и еще побеседуем. Устроит?

— Я работаю.

— Ничего, ничего! Это уладим — номерок выпишу, все как положено. А сейчас пойдемте позвоночник вам подправлю. И вообще — массажик небольшой реабилитационный не помешает.

«Начинается! — подумал Виноградов, вытягивая себя из кресла и делая шаг в сторону одной из почти незаметных дверей, выходящих в холл. Евгений Геннадьевич уже стоял, прислонившись к косяку и разминая тонкие бледные кисти. — Будет приставать — дам в морду. И уйду!»

Опасения Владимира Александровича оказались беспочвенными, во всяком случае, на этот раз поводов для агрессивных действий у него не возникло. Напротив, сменивший профессорские очки на белый халат и смешную крахмальную шапочку, хозяин, казалось, преобразился не только внешне: его сильные, тренированные руки беспощадно мяли, давили, вытягивали спину раздетого по пояс Виноградова, перекатывая волны горячей боли от плеч до поясницы.

— Ну-ка, встаньте!

Доктор сцепил руки замком на затылке Владимира Александровича и короткими резкими движениями вдруг крутанул его голову влево, вправо. Что-то хрустнуло, но шейные позвонки, к удивлению капитана, уцелели.

— О-ох! — лишенный опоры, Виноградов осел на массажный столик. — Спасибо, доктор.

Ощущения были божественными.

— Не за что. У вас сколиоз омерзительно запущен. Да и вообще… Ладно, придете в следующий раз — продолжим. А сейчас мне нужно выскочить на четверть часика по личному вопросу, извините. Вы придете в себя, потом чаю с травками — там заварен… Вернусь, выпишу номерок. Не прощаюсь!

Глухо, не громче сломанной спички, защелкнулся замок, и капитан остался один на один со своим искривленным позвоночником. В массажном кабинете было прохладно, стекло и белый кафель пахли чем-то медицинским. Высокой стопкой ребрились простыни. Где-то рядом угадывался туалет и, вероятно, душевые. Или даже сауна.

Захотелось попить чего-нибудь пряного, с ароматом. Виноградов надел кобуру, футболку, куртку. Вышел в холл.

— О! Владимир Александрович! Какая встреча! Присаживайтесь. Чайку?

«У меня глюки. Белая горячка. Или просто возвратный психоз», — попытался утешить себя Виноградов. В любом случае это было бы лучше, чем данная реальность.

— Вам погорячее?

В кресле сидели двое. Один, в свое время представлявшийся капитану Николаем Николаевичем, был солидным чином из контрразведки. Когда-то, не так уж давно по меркам календарным, а в действительности — безумно далеко, в прошлой жизни, он умело подставил Виноградова под пули в бестолковой и беспощадной гонке за украденным ядерным зарядом[5]. Второй, худощавый, с бледным лицом скопца и ранней лысиной, отвечал в Главке за борьбу с коррупцией и носил прозвище Пограничник. Никакого отношения к славным парням в зеленых фуражках он никогда не имел, кличка объяснялась значительно проще: в психиатрии есть термин «пограничное состояние» — это еще не явное сумасшествие, но уже далеко и не норма. Так вот подполковник Теплухин уже не первый год балансировал на тонкой грани, отделяющей его от госпитализации: навязчивая идея подполковника заключалась в том, что милиция в целом является передовым авангардом российской организованной преступности, а каждый конкретный ее сотрудник — взяточник, убийца, насильник или по меньшей мере «агент влияния» какой-либо бандитской группировки. Узнав, например, о сыщике, повязавшем крупную воровскую «команду», или о милиционере, задержавшем вооруженного грабителя, он сразу же давал указание взять этих бедняг в активную разработку и не успокаивался до тех пор, пока подчиненные не накопают с полпуда компры. А когда удавалось передать в прокуратуру материалы на какого-нибудь коррупционера, он запирался в своей однокомнатной холостяцкой квартире на девятом этаже и с мрачной радостью напивался в одиночку если не считать собутыльником неразговорчивую черепаху Клаву, жившую с Теплухиным. Он копал и под руководство ГУВД и не стучал «наверх» только потому, что был убежден: министерские кабинеты также оккупированы врагами.

Встреча не радовала. Хотелось уйти.

— Присаживайтесь, прошу вас! — повторил любезный Николай Николаевич.

Вполне можно было обойтись без чая и предстоящей беседы, но Виноградов почему-то сел и дисциплинированно принял из рук хмурого подполковника тонкую фарфоровую чашку.

— Не беспокойтесь, Владимир Александрович. Времени это у нас займет немного, а полезно будет и вам, и нам. И общему делу.

— Никто ничего не узнает, — разлепил губы Пограничник.

Виноградов тоскливо попробовал губами душистый чай; его опять неумолимо влекло, выталкивало куда-то наверх, на бурную штормовую поверхность из ставшей привычной глубинной тишины, где по двадцатым числам была вполне приличная по питерским меркам зарплата.

— Не узнает в смысле массажа? Или вообще?

— Ох, Владимир Александрович! Все такой же. От души расхохотался Николай Николаевич. — Словечка в простоте не скажете. Потому и работать с вами интересно!

— А что нужно сделать, чтоб вы все вообще про меня забыли? А? — Виноградов спросил, почти не надеясь на ответ. — Язык себе отрезать? Уволиться?

— Это было бы правильное решение, — серьезно кивнул Пограничник.

— Но не своевременное! — осадил его чекист. — Зачем же вам, скажите на милость, сейчас увольняться? После последнего-то подвига? Орлы! Герои! Баркова вон на должность назначили, на медаль посылают. Вам — майора, если не ошибаюсь? Выше должностного потолка?

Виноградов брезгливо поморщился:

— Что же. Каждому свое. Кто-то доносы подшивает, кто-то под пули идет. Не пробовали?

— Пробовали, Владимир Александрович, пробовали, вы уж поверьте! А что насчет заварушки в магазине… Так под те пули любой бы пошел — и я, и вон товарищ подполковник, и тетя Дуня из ларька. Я б даже дочку свою, если б она у меня была, под те пули послал!

— Не понял?

— Так уж и не поняли, капитан? — встрял Пограничник, передавая напарнику папку с бумагами.

Тот рявкнул:

— Герои, мать вашу! На, смотри: заключения экспертиз… В автомате налетчиков все патроны — вареные! Что, не знал? И про то, что у их пистолета боек спилен, — тоже не знал? Читай: «не пригоден даже для производства одиночного выстрела»! А в машине — вообще не в счет, игрушка-газовик…

* * *

— В каком смысле вареные? — надо было что-то спросить, вот Виноградов и спросил.

— Дурака не валяй.

Действительно, что такое вареные патроны, широкие массы трудящихся узнали еще от вернувшихся из Афганистана солдат и офицеров: несмотря на то, что за наркоту и афони на сторону продавалось все и всяческое военное имущество, торговать оружием и боеприпасами все-таки считалось делом подлым: еще бы, кому хочется получить в спину очередь из пуль, деньги за которые греют карман гимнастерки. Поэтому патроны, спрос на которые у местных жителей всегда превышал предложение, предприимчивые ребята сначала ссыпали в котелок с кипящей водой, некоторое время в ней держали, доводя до кондиции, а уж потом с легким сердцем несли на продажу. Не отличаясь внешне, такие вареные боеприпасы почти напрочь теряли убойную силу. И при стрельбе в лучшем случае выплевывались из ствола.

— Бумаги дайте.

Все чин-чинарем: «…B результате термической обработки… по данным, подтвержденным трассологической экспертизой…» Подписи. Печати.

— Ну и что? Мы-то этого не знали.

— Серьезно? На-адо же…

— Капитан! Мы тут с тобой не шутки шутим! — С такими нервами подполковнику надо было на пенсию, в огороде копаться. Говорят, способствует. — Рассказывай! Все рассказывай!

— С самого начала? — вот таких Виноградов любил, с ними было просто и приятно.

— Да, конечно… — Жидковат был Пограничник, после руоповских допросов капитан бы и с тремя такими справился.

Преданно глядя в глаза Теплухину, он начал:

— Родился я в семье советских служащих. Прадед мой, Иван Иванович Перлов, происходил из рода потомственных волжских плотников…

— И не стыдно, Владимир Александрович? — укоризненно покачал головой чекист.

— Он первый начал, — пожал плечами Виноградов.

Пограничник скомкал побелевшими пальцами кожаную обивку кресла. Смолчал. Откинулся назад, устраняясь на время от разговора.

Это было довольно неожиданно и внушало определенное уважение.

— Хорошо… — Николай Николаевич отогнул манжету и глянул на циферблат знакомого капитану по прошлым встречам «Роллекса». — Попробуем по старой схеме. Я расскажу вам, что уже знаю. И спрошу о том, что хочу узнать. Потом обсудим, что будет, если вы откажетесь мне помочь. И что будет, если поможете. Идет?

— Я даже не знаю… Я даже не знаю, что мешает мне встать и послать вас обоих… На массаж! Или в душ шарко! — Подобно пробковому буйку, сорванному течением с проржавевшей цепи, он уже даже не пытался сопротивляться стремительным и неодолимым силам.

— Очевидно, врожденная интеллигентность, — улыбнулся чекист. — Итак, нас в сложившейся в стране ситуации тоже не все устраивает. Повальная продажность, бандитский беспредел, гнилость и бессилие властных структур. И поверьте, Владимир Александрович, госбезопасность сложа руки не сидит! Кое-где корректируем, иногда и силовыми методами. Но то, что в последнее время вытворяет ваша организация, это уже, знаете, слишком.

— Николай Николаевич, а вы меня ни с кем не путаете? — Хуже быть ничего не могло, червивая вонь политических разборок выползала, казалось, из всех обитых деревом углов.

— Вас спутаешь… Напомнить кое-что? Пожалуйста! Осень, охота, некто Виктор Евгеньевич из Москвы. Кто-то что-то возил в Приречье — как же, последний оплот, борющаяся республика! Вы ведь тогда с должности слетели? Слетели[6]…

— Это была моя собственная инициатива!

— Конечно-конечно! Разумеется. А Прибалтика? Помнишь, к кому ездил? Полковник Луконин, земля ему пухом, застрелился, но Вася-то Френкель? Говорят, где-то здесь, по Питеру, болтается, на нелегальном положении: те ведь его приговорили заочно[7]… Опять же Кавказ! В Москве пришлось некоего Раабтилена в Лефортово упрятать — хотел мэра взорвать, шалунишка! Тоже уверял, мол, «собственная инициатива». Ты вроде с ним встречался в горах[8]?

— Я ездил по службе, это легко проверить. Много с кем работал. И дружил.

— Да, понимаю. Характер такой общительный!

— Вы уж совсем-то за дураков нас не держите, — не вынес своего отсутствия в разговоре Пограничник. — Не стоит.

— Дело ваше.

— Эт-то точно! Наше теперь. Думаешь, после той истории со снарядами ядерными от тебя отвязались? Бог помог? Нетушки! Виноградов контрразведке нужен был на свободе: подходы твои к этой, как вы ее там называете, — организации? движению? фронту? Ладно, не суть важно, признаюсь честно: кто бы вашими «черными эскадронами» ни заправлял, конспирации он обучен: тебя ведь законсервировали? Из игры вывели — в карантин? Что молчишь?

— Слушаю.

— Уже неплохо! Честно говоря, я тогда поверил даже, что ты не при делах: живешь тихо, службу тянешь, там-сям халтуришь по копеечке. Медаль заработал. Ан нет! Вот ты и вылез!

— А почему вы решили…

— А как же? Почерк фирмы! Блестящая оперативная комбинация: навести бедолаг на «пустышку», подставить со стволами, перестрелять — и потом заслуженно ходить в героях! Это или наши могли провернуть, или ваши. Я не прав?

— Правы, наверное. Только я-то тут при чем? Я там вообще случайно оказался, спросите кого угодно.

— Опять двадцать пять! — в сердцах сплюнул Пограничник.

— Ладно, ладно. Времени нет, сейчас доктор вернется, лишнего ему слышать не стоит. Что мне нужно? Выход на твое начальство. Контакт! Доверительный контакт для дальнейшей совместной деятельности.

— Мы имеем полномочия. Поверьте, не вся госбезопасность продалась демократам! — с жаром и пафосом изрек подполковник.

— А вы-то? Вы же вроде по другому ведомству? — искренне удивился капитан.

— Не все можно рассказать, но…

— Стоп! Вернемся к делу. — Николай Николаевич торопился и вел себя достаточно бесцеремонно. — Ты устраиваешь мне встречу — когда, где — решай сам. Время и место сообщишь здесь же, на следующем сеансе этой физиотерапии. Послезавтра.

— Мы заботимся о вас. Оцените: абсолютная конспирация, никто ничего не заподозрит — идеальный явочный объект! И легенда. — Пограничника, как и многих его собраться по канцелярской работе, мучил комплекс несостоявшегося опера.

— Слушайте… А если вы все-таки обратились не по адресу? Ну попробуйте это хоть на минуточку допустить! Тогда что?

— Это исключено.

— Точнее — маловероятно.

— И все-таки?

Николай Николаевич вздохнул и поджал губы:

— Что же. Тем хуже для тебя. A-а! Вот и наш кудесник, врачеватель скелетов. Пришли вот на прием, следующие за молодым человеком.

…Когда теряется ощущение реальности происходящего, когда привычная связь причин и следствий выходит из-под контроля — единственным спасением может послужить нечто до боли конкретное, неотвратимое и сугубо материальное. Для Виноградова путеводной нитью из мира бредовых совпадений и чужой враждебной воли назад, в мир не менее жестокий, но хоть капельку осмысленный, оказалось не что иное, как обычная физиологическая потребность… Неизвестно, то ли доктор ненароком задел соответствующую нервную струну, то ли травяной чай обладал неоспоримыми мочегонными достоинствами, но факт остается фактом: найдя, наконец, в тупике одного из многочисленных безликих коридоров чудом не запертое и функционирующее заведение, проскочив внутрь под бдительным и недовольным оком случившегося рядом лейтенанта и справив нужду, Владимир Александрович испытал такое ни с чем не сравнимое наслаждение, что все возможные и невозможные последствия состоявшейся беседы померкли и уже не казались неотвратимо роковыми.

Можно было считать потери и готовиться к драке.

— Да, и кузов без ржавчины.

Замешкавшись у подъезда, в котором оформляли постановку на учет новых или купленных за границей автомашин, Виноградов чуть не наткнулся на двух вполне приличного вида мужиков: лет по сорок, выбритых и трезвых по случаю посещения присутственного места. Пока один закуривал, другой любовно ковырнул ключами никелированный замок припаркованной рядом «тойоты».

— Класс! Одно слово — Финляндия. Берегли, буржуины…

— Как же ты так с таможней-то разобрался лихо? Обычно же…

— Ерунда, все они… Слов нет. Понимаешь, на грузовые машины пошлина, считай, нулевая, а если по всем законам платить — мне бы «тачка» вдвое дороже встала.

— Естественно, — кивнул приятель автовладельца.

Заинтересовавшийся Виноградов присел, делая вид, что завязывает шнурок.

— Прихожу на таможню, сидит такой мордатый, погоны — хрен разберешь… Говорю: «Вот, грузовичок пригнал!» — «А где же он, а?» — интересуется. «Не на ходу, такой-сякой», — отвечаю. Берет документы, сличает с каталогом: «У меня, — говорит, — значится, что эта модель легковая!» Я ему: «Что вы? Хотите съездим, посмотрим!» Он, конечно, отказался. Потом в открытую мне: «Хорошо. Верю. Двадцать тысяч в кассу, двести мне — за доверчивость!»

— Вот сволочь!

— Точно… — тихо чмокнула дверь, и машина зашелестела широкими протекторами в сторону Невского.

Интересный мы народ, подумал Виноградов, чиновник взятки берет — сволочь. Это ясно. А если не берет? Тоже считаем сволочью, ни себе жизни не дает, ни людям. Еще больше злимся.

Мимолетно захотелось закурить — давно оставшийся в прошлом способ сосредоточиться. Скамейка в скверике оказалась сухой и относительно чистой. Капитан достал из сумки невостребованный с утра бутерброд и, прикрыв глаза, вцепился в него зубами.

У блатных это называлось «попасть в непонятку». Так… Попробуем плясать от печки… От печки… Где ж она, та печка? Перед закрытыми веками нарисовалось: вот он, Виноградов, входит, видит руку на распахнутой барковской кобуре… Почему? Не война же? Ни с того, ни с сего наизготовку ствол никто не держит. Ждал Витек? Налета ждал? Мало! Не убеждает. Листы экспертиз… Это серьезнее. Капитан вспомнил: очередь по стеллажам… Какая-то не такая — тише, что ли? Бутылки попадали, как от толчка, не говоря уже о ширме: ни одной дырки, просто опрокинулась, и все… Похоже на правду… тогда понятно, почему Барков «своего» опередил — тот, может, и стрелял, точнее, пытался… Господи! Ну-ка, задачка на сообразительность: пять машин у входа, все видишь впервые. В какой сидит бандит? Можно ли сразу угадать? То-то… А Витек смог… Смог Витек… Молоде-ец!

Ладно. Плевать. Будем думать, что это шоу кто-то зачем-то организовал. И на участие Виноградова тут явно не рассчитывали — слишком много совпадений: водитель — раздолбай, задержка поезда, та баба с кофе и задницей… Теоретически проверяющий от штаба может приехать в любой момент ночью, но практически в четыре часа дураков нет гоняться, все спят без страха и упрека… Даже если наблюдали с улицы: подъехала машина, минутку постояла и уехала — как обычно! Кто мог знать, что шофер за ключами отпросился?

Все хорошо. И просто. Остается только убедить их, что я там был случайно. Проездом, так сказать. Да, попробуй теперь, убеди! И вообще, кого «их»? Кого представляют эти два полудурка, решившие, что Виноградов «посвящен»? Во что «посвящен», черт побери!

Да, была тогда, в девяносто втором, попытка. Собирались порядочные мужики из ментовки, спецназовцы, что-то делали по мере сил — нет, не для свержения существующего, просто чтобы выжить, спасти тех, кого бывшие партийные чинуши, перекрасившись, шваркнули на растерзание новой демократической номенклатуре. В основном у себя дома, но не только… Этакое даже не тайное общество — клуб, союз единомышленников. Иных уж нет, а те… Как-то само собой рассосалось: одни погибли на Кавказе и в Сербии, другие сидят, третьи нашли себя в системе, живут сытно, ждут пенсии…

Сейчас кто-то другой банкует. И правила другие, и стиль пожестче… Виноградова в эту команду никто не звал, да он и не рвался: в какой-то момент у любого человека наступает предел насыщения дерьмом, когда хлебай, не хлебай — больше ни ложечки не лезет. Но как любой обыватель, капитан газетки почитывал.

По весне охота началась: два «вора в законе», три «авторитета»; работали профессионалы, наповал… «БМВ» стала машиной опаснее некуда: по количеству взрывов далеко «Запорожцы» опережает. «Старышевские» с «поволжскими» неделю воевали, до гранатометов дело дошло, трупы закапывать утомились. «Сходняк» так и не установил, кто их лбами столкнул, из-за чего, некто невидимый в Главке колоду тасует: этого на пенсию, того вверх круто. У строптивых — инфаркт. Или взятка с поличным. И не только в милиции: в прокуратуре, внутренних войсках, у чекистов то же самое, по слухам… Кто-то что-то корректирует: туманные публикации о неких неформальных командах мстителей, бывшие киллеры из ГРУ… Россия — страна «третьего мира»? Получите тогда свои эскадроны смерти, милейшие!

«Та-ак! И полудурки считают, что я „в обойме“, — подумал Виноградов. — Ну и пусть считают — я-то знаю, что вне игры! Да, размечтался… На то они и полудурки, чтоб „тем хуже для тебя…“ Эти, если что в голову вбили… Стоп! Возвращаемся: кто такие „они“? Ну-ка, ну-ка… По формальным, видовым, так сказать, признакам, они могут быть включены в круг посвященных. Но, судя по всему, не включены — хотя и хотят! И никого из вышестоящих своих они не представляют: те бы не были вышестоящими, если бы не входили в „организацию“ или как ее там…»

Виноградов умудрился, не открывая глаз, зажмуриться от удовольствия: ага! Цена что Пограничнику, что его приятелю известна, за стол их не сажают, карт не раздают. А очень ведь сукиным детям хочется! Из этого и будем исходить.

И чем он, Виноградов, может им помочь? Ничем! А не помочь? Невозможно. Убьют. Или еще что похуже: самое опасное — взбесившиеся козлы.

В очередной раз сегодня вздохнув, Владимир Александрович поднялся со скамейки: он направился на встречу со старым приятелем Виктором Сергеевичем Барковым, который теперь уже был полноправным командиром роты резерва Оперативного отряда милиции, без пяти минут медаленосец.

— Что невесел, капитан? — приятельски приветствовал Виноградова постовой, третий участник «великого магазинного побоища». Его тоже представили к награде, и, отгуляв положенные «лечебные» дни, боец опять приступил к службе.

— Счастье — ненадежный друг: оно приходит, когда нам хорошо, и уходит, когда нам плохо, — милиционер вряд ли читал Кривина, поэтому можно было без риска выдать мысль за свою.

Задумавшись, постовой кивнул:

— Верно.

— Командир на месте?

— Ага. У себя.

Надо будет вытащить его куда-нибудь на воздух, подумал Виноградов. А то бес их знает, эти современные средства технического контроля — все стены утыканы, гвоздь вбить некуда без риска в микрофон попасть…

* * *

Виноградов резко выбросил вперед руку в перчатке, но попал в пустоту. Добавлять не имело смысла: Барков уже разорвал дистанцию и ждал только момента для контратаки.

Они были почти одного веса. Виктор чуть выше и значительно моложе, к тому же чувствовалась разница в подготовке. Капитан шагнул и тут же наткнулся на мощный прямой в голову, еще один удалось отбить, но завершивший серию удар ногой сбоку, чуть выше печени, отбросил его на гимнастическую скамейку.

— Все! Хватит! Дорвался до бесплатного…

— Ну извини, Саныч! Ты же сам меня сюда привел. Спровоцировал, можно сказать.

— Отдыхаем. Присядь чуток, а то я до душа не доберусь. Здесь и закопаете.

— Лады! — Барков тяжело опустился рядом с капитаном, подтянул поближе брошенную тут же футболку и вытер ею мокрый от пота лоб.

— Это ты умеешь, сила есть… — Виноградов потер кожу под глазом — намечался небольшой синячок.

— Зато ты умный! Мои гоблины из всех офицеров, пожалуй, только тебя и воспринимают: еще бы, опыт оперативный, прошлое достойное.

— А ты?

— Что — я? — не понял вопроса Барков. — Я же всю жизнь из зала на пост, с поста в спортзал. В пресс-группу, сам знаешь, согласился только потому, что других офицерских должностей не было. Смех и грех!

— Вот видишь. Тогда познакомь меня.

— С кем?

— Ну с теми, кто все это придумал. И организовал.

— Подожди, Саныч, я не врубаюсь. Ты о чем?

— Да как даже и назвать — не знаю. Когда ты стреляешь, а в тебя не могут, это что, расстрел? Нет, грубо как-то… Во! Назовем это благородным словом «засада».

Барков непроизвольно огляделся: в крохотном подвальном зале, кроме них, никого не было.

— Ты о чем?

— Смотри. Я вот такой умный, опытный, со связями, но тем не менее такое шоу в магазине поставить не смог бы. И не взялся бы! Потому и не верю, что отличный парень и неплохой боец Витюша Барков сам по себе придумал, сделал…

— Саныч, ты кончай это. Пошли в душ, или я один!

— Скандал нужен?

— Нет.

— А я могу. Поэтому три минуты: нет — значит нет, а если да — будем вместе думать.

Помешкав, старший лейтенант опустился на тренажер:

— Давай!

— Не спрашивай, откуда я знаю — но точно: у «старших братьев» есть результаты экспертиз. И по пистолету, и по патронам. Будут они их легализовывать, нет — неизвестно. В какой-то степени это сейчас зависит от меня. А мое решение зависит от твоей откровенности.

— Я тебе ничего не могу сказать.

— Придется. Хоть что-то — придется! Потому что сами по себе бойки спиленные и патроны из кастрюльки — тьфу, ерунда, легкая тень на героев. Но вот если завтра или там послезавтра чекистам придет в голову пригласить твоего милиционера и поспрашивать его пожестче… Ты уверен, что парень язык себе в задницу сунет?

— Уверен.

— А я — нет! И тебе не советую.

Виноградов провел тыльной стороной ладони по лбу: пота уже не было, утихла и дрожь в коленях.

— Впрочем, согласись: лучше обойтись без искушений судьбы.

Барков кивнул, не поднимая глаз:

— Ну? И ты можешь им приказать?

— Ты что, перетренировался? Я, по-твоему, кто — председатель КГБ в подполье? Или тайный шеф ФСК?

— Но ты же сам только что…

— Я сказал, что в определенной степени решение будет зависеть от меня! Решат там сами, но есть возможность влиять на процесс.

— Я не понял, — вздохнул ротный.

— А тебе и не надо. Главное, чтоб я понял. Ну?

— Саныч, ты читал, кто эти трое были?

— Допустим.

— Тот в машине — он в розыске был за соучастие в захвате вертолета. Помнишь, шесть трупов? И другой, тот, что с пистолетом — беглый с зоны, последний срок — за убийство милиционера и его матери! Третий тоже не лучше. Понял? Они все и так покойники были.

— Туда им и дорога. Плевать! Речь же не об этом.

— Извини, Виноградов. Ничего я тебе сейчас не скажу. Не могу! Зря ты это затеял.

— Я затеял? Да шли бы вы все со своими играми.

— Вечером дома будешь?

— Буду.

— Я, наверное, позвоню. В душ пойдешь?

— Естественно.

— А я тогда обойдусь. Дел много. Пока!

Виноградов поднялся и тоже заковылял к выходу.

…Секретарша была пожилая и некрасивая.

— Михаил Анатольевич! К вам капитан Виноградов.

— Пусть заходит, — неожиданно чисто отозвался селектор начальственным басом. Басом заместителя начальника Департамента налоговых расследований.

Почти сразу же открылась дверь кабинета, и тот же голос отчеканил:

— Пошел вон! И чтоб я вас…

Подгоняемый звуковыми волнами, в коридор вылетел крохотный носатый человечек с курчавым венчиком огибающих лысину волос — этакий карикатурный типаж со страниц национал-патриотической литературы. И имя у носатого было подходящее — Ося Гутман, трус и негодяй, с которым даже в его родной редакции «Вечернего вестника города» мало кто здоровался за руку.

— Вы оскорбили в моем лице всю прогрессивную прессу! Я лично знаком с начальником ГУВД.

Он на секунду задержался у стола секретарши:

— Знаете, мой друг, он большой человек в Региональном управлении по борьбе с организованной преступностью.

— Маргарита Андреевна, — Виноградов уже почти зашел в кабинет, но не стерпел: — Маргарита Андреевна, вы, когда господин уйдет, ложки пересчитайте. И вообще проверьте, а то не ровен час…

У капитана с Гутманом были давние счеты.

— Здравствуй, Володя!

— Здравствуйте, Михаил Анатольевич. Поздравляю.

Хозяин кабинета хмыкнул, но непроизвольно скосил глаз на свеженький генеральский погон:

— Спасибо. С чем пожаловал?

— Да так. Здорово вы его! Круто.

— Да ну! Компромат ему на начальника ОБЭП нужен. Сукин кот! Стращать решил, грозился самого ославить.

— Дерьмо! И бездарь. Да ладно, Бог его накажет или люди. Я, собственно, вот с чем. Задумал я повесть написать, а сюжет такой…

После первых фраз Виноградова Михаил Анатольевич распорядился ни с кем, кроме министра, не соединять, визитерам сообщать, что выехал. Минут через десять попросил кофе.

— …Такие дела. Что посоветуете? — Капитан отодвинул пустую чашку, давая понять, что больше ему сообщить нечего.

Судя по цепким и профессиональным вопросам, которые то и дело в ходе виноградовского рассказа задавал Михаил Анатольевич, фабула его заинтересовала.

— Да-а. Лихо закручено.

— Главное — жизненно. Я бы даже сказал, жизненно важно для главного героя.

— Надо подумать.

Михаил Анатольевич тогда, в девяносто втором, сыграл в жизни и карьере Виноградова роль не слишком благодарную: втянул в ту историю с морскими чеками, отправил в Приречье, густо замесив патриотические идеалы молодого капитана на полукриминальных финансовых дрожжах. А затем спокойно пожертвовал им — впрочем, как и было задумано. Владимир Александрович знал, на что шел, и тогда еще оценил тактический ум, организаторские способности и доходящую до цинизма откровенность старшего коллеги[9]. С тех пор они не встречались, и у Виноградова были основания полагать, что новоиспеченный генерал в тайные политические авантюры больше не лезет, сорвав максимум дивидендов с московского октября, — но больше капитану идти было не к кому.

— Володя, ну а сами-то вы верите в существование этого мифического и сверхтайного сообщества?

— Не знаю. Вполне возможно, что оно существует, но меня этот вопрос занимает в такой малой степени… Мне как автору будущей повести, естественно, сейчас в первую очередь важно нейтрализовать тех любознательных парней, которые лезут на контакт. Ведь этот контакт, как я понял, не желателен?

— Да, пожалуй, — задумчиво протянул генерал. — Для сюжета это лишнее. Знаешь, то, что ты в этом плане придумал, — это, наверное, оптимальный вариант! А кто, по-твоему, всю эту кутерьму в магазине провернул? Если не «Черные эскадроны»?

— Вопрос, однако… Думаю, сегодня-завтра выяснится: я, то есть главный герой, палку в муравейник сунул, повертел немного. Должен быть эффект.

— Рискуешь.

— Стараюсь страховаться.

Михаил Анатольевич кивнул:

— Это, наверное, даже неплохо, что ты ко мне зашел: мы живем в страшном и глупом мире.

— Мы живем в мире, который сами себе сотворили, товарищ генерал.

— Кстати, ваш славный король репортажа вернулся, знаешь?

— Петрович? Здорово! Жена передавала, что он звонил, но я не думал, что уже из Питера. У него ж день рождения.

— В пятницу собирает. Будешь?

— Обязательно. А вы?

— Приглашал. Там и встретимся. Поговорим.

Хозяин встал, протянул руку:

— Счастливо, сочинитель! Не заиграйся.

— Рад бы, Михаил Анатольевич. До свидания!

…Как правило, после одиннадцати вечера Виноградов просто отключал телефон. Все, кого он хотел слышать, старались дозвониться до этого времени, а проблемы остальных Владимира Александровича трогали в наименьшей степени.

Однако у него не было уверенности, что те, кто должен позвонить сегодня, знакомы с его принципами. Тем не менее трубка ожила в двадцать два сорок:

— Алле? Владимир Александрович?

— Слушаю вас.

— Извините за поздний звонок, господин капитан… Некто Гессен беспокоит, Анатолий Михайлович. Если помните.

Виноградов помнил.

— Чем обязан? — С Михаилом Анатольевичем он сегодня уже беседовал. Теперь — Анатолий Михайлович. Дурной водевиль при скудной фантазии: собственно, это иногда и есть жизнь.

— Хотелось бы встретиться. — Гессен был достаточно известным адвокатом, мило грассировал и никаких положительных эмоций у капитана вызвать не мог: не так уж давно один из его подзащитных чуть было не отправил Виноградова к предкам[10].

— Вам лично хотелось бы? Именно со мной? — Владимир Александрович ожидал чего-нибудь в подобном духе, но можно было позволить себе немного повалять дурака. — Что, наш общий знакомый раскаялся и шлет из зоны вышитый кисет? Или молитвенник в собственноручном переплете?

— Это — вряд ли, Владимир Александрович. Признаться, в той истории для меня до сих пор многое непонятно. И огорчительно, поверьте! Кстати, вероятно, в скором времени господин Степаненко может быть расконвоирован: он прекрасно себя ведет, трудится. Руководит производством.

Виноградов коротко, но внятно выругался.

Анатолий Михайлович вздохнул:

— Мне сложно вам что-либо возразить. Но к делу, по которому я вас беспокою, Мастер никакого отношения не имеет.

— А кто имеет?

— Не хотелось бы по телефону. Скажем так: речь пойдет о недавнем происшествии в некоей торговой точке.

— Вот как! — Виноградов сделал вид, что удивлен. — Интересно.

— Очень хорошо. Вы завтра ведь выходной еще?

— Скажите, после этой встречи с вами — что, опять стрелять будут? Или мне взрыва в бензобаке ждать? Может быть, парочку наркоманов с ножами в парадной?

— Эх, пуганая ворона. Простите великодушно фольклор.

— Я тоже шучу. Приду, конечно. Но и меры свои, не обессудьте, приму.

— Конечно, конечно! Я поручительству. Понимаю. Как у Ницше: «Как все, кто хаживал в цепях, он звон цепей повсюду слышит!»

— Ницше? Тоже из ваших клиентов?

— Не кокетничайте. В одиннадцать устроит? Можно раньше.

— А позже?

— Не знаю.

— Хорошо. В одиннадцать. Где?

— Ресторан «Квин». Знаете, где это?

— Представляю.

— Тогда всего доброго. Ждем.

— Всего наилучшего!

Виноградов включил плиту и поставил чайник — предстояло сделать еще несколько звонков.

* * *

Раньше был подвал с пивными автоматами. Дешевый. Грязный. И публика соответствующая: студенты, редкие работяги, а в основном — алкаши из близлежащих подворотен.

А теперь и бронзовые ручки на черных матовых дверях вестибюля, казалось, вопрошали: а ты, достоин ли ты посещения этого дворца великолепной жратвы и причудливой выпивки?

Мягко отозвался колокольчик над входом:

— Чем могу служить?

Даже холеная прислуга здесь смотрелась демократичнее интерьеров.

— Меня должны ждать.

— Да, прошу вас.

Обстановка в зале была задумана как домашняя — для тех, разумеется, кто привык дома обедать на белых крахмальных скатертях, пользуясь при этом приборами старого серебра. Рюмки, бокалы и прочее стекло доставлялись прямиком из Германии, фарфор, впрочем, был отечественный, дулевский. Скрытое под черными стилизованными балками освещение, непрекращающийся Фредди Меркури, в память о котором называлось заведение, томно сочится из огромных колонок…

— Владимир Александрович! Присаживайся!

— Да уж не премину.

— Здравствуй. Очень рад. Что-нибудь будешь?

— Здравствуй. Естественно! Где ты видел милиционера, чтоб отказался на халяву пожрать что-нибудь этакое…

— Запеченные осьминожки сегодня рекомендую. Пиво? Или покрепче?

— Мне к врачу скоро, на процедуру. А, ладно! Маленький «Варштайнер», один.

— Молодой человек, запишите! И еще, пожалуй, бокал пива — мне.

— Кофе? Десерт? — Поза официанта непостижимым образом сочетала стремление угодить с чувством глубокого превосходства над окружающей его средой.

— Свободен. Итак, Володя — удивлен?

— Нельзя сказать, чтоб нет. Скорее — да, но в меньшей степени, чем ты ожидаешь. Гессена, как я понимаю, не будет?

— А зачем? Он свое дело сделал. — Собеседник Виноградова дождался, когда официант расставит заказ и исчезнет. — Спасибо!

— Твоя точка?

— Наша.

Владимир Александрович и без того знал, что ресторан являлся собственностью и штаб-квартирой одного из мощнейших в регионе преступных сообществ, так называемой «тамаринской» группировки. Простых бойцов, узколобых и кожаных, сюда не допускали, поэтому посетитель был избавлен от вида спортивных штанов и цепей в полпуда весом.

— Как вашего шефа здоровье? Как Рита?

Месяца три назад самого Тамарина расстрелял из автомата наемник. От неминуемой смерти «крестного отца» спасли сказочное везение, преданность телохранителя и надежная немецкая техника. «Шестисотый» «мерседес», нашпигованный свинцом и потерявший управление, на колоссальной скорости своротил оказавшиеся на пути легковушки, перевернулся, но даже не ушиб моментально упакованные в надувные подушки тела пассажиров! Впрочем, получивший десяток пуль охранник скончался сразу же, а то, что досталось севшему вопреки обыкновению за руль Тамарину, долго извлекали из его тела лучшие медики не только Питера, но и других городов необъятной нашей Родины. Фантастическая аппаратура, уникальные лекарства, охрана из милицейских автоматчиков. Что творилось тогда в обшарпанном небоскребе больницы «скорой помощи»! Рассказать кому — не поверят! Сейчас Тамарин восстанавливал силы на одном из европейских курортов, оставив в городе жену Риту, симпатичную и скромную блондинку.

Виноградов познакомился с ней во время очередного больничного дежурства: Главк приказал полковнику Столярову выделять ежесуточно четырех автоматчиков с офицером во избежание повтора неудавшегося теракта.

Рита находилась в больнице почти неотлучно, поражая своей преданностью и тактом не только охрану, но и медицинский персонал. Это было так непохоже на распространенный образ бандитской подруги, что Владимиру Александровичу нестерпимо захотелось узнать, как живет, о чем думает, что любит и что ненавидит женщина, делящая кров с человеком, которого общественное мнение превратило чуть ли не в олицетворение земного зла. Как воспитывает детей? Что отвечает на вопросы своей матери? Она была для капитана Виноградова женой врага, но никаких чувств, кроме симпатии и жалости, не вызывала.

Как-то они втроем — Рита, Виноградов и сегодняшний его собеседник, школьный друг Тамарина и полный тезка одного из самых знаменитых российских клоунов, просидели до утра за кофе и разговорами: у «охраняемого лица» был очередной кризис, автоматчики тихо дремали на стульях в холодном коридоре, не реагируя на судорожную суету медсестер, старавшихся без нужды не вторгаться в ординаторскую.

— Так как ваш шеф? Рита?

— Спасибо. Не жалуемся. А как здоровье начальника ГУВД? Как его супруга?

В принципе, эти вопросы были так же уместны, как виноградовская участливость, и в ответ на тактичное хамство собеседника капитану осталось только рассмеяться:

— Ладно! Считай, что протокольная часть закончена. Давай к делу.

— Не возражаю. Владимир Александрович, тут к нам прибежал один общий знакомый. В панике. Очень просил вас каким-либо образом устранить.

— Да-a. Ну, судя по тому, что ты мне об этом говоришь, просьба его отклонена? Смотри-ка, значит, точно я угадал!

— Угадал, Владимир Александрович. Давай так: я удовлетворяю твою тягу к знаниям, а ты оставляешь нашего общего знакомого в покое?

— Резон? Тебе, мне?

— А мы ничем не рискуем. Можно убрать капитана Виноградова, страдающего излишним любопытством, но это только создаст ненужные проблемы, шум поднимется. Тем более, ты же сказал, что какие-то меры принял: ерунда, конечно, но зачем лишняя головная боль? Дешевле договориться.

— Смотря о чем.

— Да о чем бы то ни было! Договориться всегда дешевле, чем воевать. Никому ведь ничего не докажешь, а крови друг другу попортим!

— Излагай.

— Излагаю… В двух словах! Мента можно убить, скомпрометировать, купить. Первое опасно и аморально, второе — хлопотно и не всегда надежно. Поэтому конкретно наш «коллектив» предпочитает обычно третий путь.

— Ну, с этим не ко всякому…

— Ошибаешься! Просто надо точно определить, сколько и в какой форме. Не обязательно деньги, валюта: ко многим твоим коллегам сунешься с конвертиком, так не только по морде получишь — еще и засадят за дачу взятки!

— Приятно слышать.

— А я это тебе не для удовольствия рассказываю. В основе всех человеческих поступков лежат три основных мотива: алчность, похоть и честолюбие.

— А страх?

— Страх вызывает непредсказуемые реакции, поэтому в качестве инструмента воздействия я лично предпочитаю его не использовать. Хотя есть сторонники…

— Давай короче! Лекции по психоанализу я могу где-нибудь и в другом месте послушать. — Виноградов брезгливо поморщился и отодвинул пустую тарелку. Захотелось уйти. «Ладно, попадешься ты мне в рейде, — подумал он, — поэкспериментируем…»

— Хорошо. Ты ведь Баркова лучше меня знаешь — денег он никогда бы не взял. И с бабами у него все в порядке… А вот с карьерой заминка вышла — блат, все своих пихают. А сам по себе Виктор Сергеевич парень принципиальный, авторитетом у бойцов пользуется, ни в чем не замаран. Перспективный офицер! Человек на своем месте, только начальству наплевать. А нам — не наплевать! Нам такой на этой должности — во как нужен!

— Это ясно. Иметь собственного командира роты резерва.

— Да что там — роты! Он же служить будет в Отряде, потом в Главке…

Виноградов поежился: организованная преступность перенимала формы и методы работы, издавна считавшиеся прерогативой спецслужб. Действительно, вербовать нужных должностных лиц — это одно. Но еще лучше самим вырастить своего человека с самого низа, сделать его депутатом, генералом, мэром…

— Остальное — дело техники. Мы организовали маленькое шоу в шопе, пожертвовали даже тремя хорошими людьми. Впрочем, они уже и так были покойниками, неделей раньше, неделей позже! А тут хоть с толком: все, вчера приказ о назначении Баркова подписан, наверное, и медаль ему сделаем. Главное, он знает, из чьих рук!

— Грамотно.

— Еще бы! У нас лучшие профессионалы бывшего гэбэ, такие люди — не поверишь. Живые легенды!

— А тут — я. Какая досада!

— Да ладно. Мы же не жадные: тебе премия перепала, на майора послали. Раз уж так получилось? Хочешь еще что-нибудь?

— А что сержант? Который с Витькой?

— С ним провели работу. Не расколется, тем более, он давно с нами, Барков этого не знал. Вот тот, кстати, долларами взял! Понять можно, на квартиру копит: жена, двое детей, все восьмой год в общаге. Кто ж поможет, как не мы?

— Благодетели…

— Такова жизнь. Мы, кстати, ему дали понять, что ты в курсе всего был с самого начала, специально даже подъехал. Это на тот случай, если шум поднимешь — боец расколется, а ты долго отмываться будешь, доказывая, что не верблюд. И Барков твое соучастие подтвердит, я его проинструктировал.

— Ну, блин… Вы и суки!

— Нет. Профессионалы. Слишком многое на карте, рисковать нельзя.

— Так что же, я теперь должен буду стараться всю эту историю замазать? И заткнуться в тряпочку?

— Да. В этом случае все достойные люди будут вознаграждены, мы расстанемся друзьями. А нет — никто не выиграет! Жизнь себе и людям попортишь, ничего не добьешься.

— Пошел ты…

— Как скажешь.

— Ладно! Но ведь существуют результаты экспертиз.

— Да. Это важно, это беспокоит. Барков упоминал с твоих слов. Можешь поподробнее?

— Могу! — Виноградову вдруг стало интересно, как бандиты выпутаются из патовой ситуации… — Есть такой сотрудник из Большого дома, Николай Николаевич…

…Лысый костоправ встретил капитана радостной улыбкой:

— Заходите, голубчик, заходите! Припозднились.

— Извините, Евгений Геннадьевич. Дела.

— Сегодня, к сожалению, без психотерапии придется, сразу на массажик. А то вон — уже следующий пациент ждет.

Из темного угла на Виноградова щурился, как всегда безукоризненно одетый, Николай Николаевич. Пограничника не было.

— С удовольствием, доктор!

Это оказалось как нельзя более кстати. Спина, плечи, шея — сладкая боль выворачивала забывшие эластичность суставы, тугие потоки крови обжигали кожу изнутри, проясняя мозг и заставляя яростно биться сердце. Что-то сочно похрустывало.

В конце концов каждый в этой истории получал то, чего добивался. Сеанс подходил к концу.

— Прошу!

Выпустив Виноградова из кабинета в холл, врач сделал приглашающий жест рукой.

— Благодарю вас, Евгений Геннадьевич. Вы же устали, нужно отдохнуть хоть пару минут. Я подожду! — Николай Николаевич даже не старался, чтоб это прозвучало искренне.

— Как прикажете, — дисциплинированно кивнул костоправ-психотерапевт, по совместительству выполнявший обязанности держателя комитетской явки. — Я у себя. — И скрылся за обитой войлоком дверью.

— Ну?

— Поехали.

— Куда? Прямо сейчас?

— Вы отказываетесь?

— Нет, но…

— Николай Николаевич. Может быть, вам нужно успеть предупредить коллег? Наружное наблюдение организовать? Засаду, не дай Бог?

— Поехали! Только вот что, Виноградов…

— Я что, похож на человека, склонного делать глупости? Идите первым. Я — сзади, метрах в двадцати. В какую угодно сторону идите, гуляйте. Если не лукавите и все чисто — к вам подойдут.

— Кто это будет? В смысле полномочий? — Николай Николаевич уже стоял у выхода.

Капитан с сожалением вздохнул:

— Не представляю. У нас с этим строго: каждый знает только старшего своей пятерки. Но, судя по всему, вами заинтересовался сам Командор! Я-то лично его ни разу не видел.

Владимир Александрович замялся, подбирая слова:

— У меня просьба… Если возможно, конечно! Потом, когда мы победим… Не забудьте, это я вас вывел на Организацию, хорошо?

— Посмотрим.

— И насчет подполковника Теплухина.

— Пограничника? Это вас беспокоит или…

— Он может быть опасен.

— Не волнуйтесь. Наш псих под контролем. Он еще может пригодиться. Все! Я иду.

— Я за вами!

…На этот раз встретились в какой-то котельной: Виноградов с полчаса проплутал по грязным, забытым Богом и городской администрацией подворотням, вывозился до неприличия и к тому же навеки пропитался едким запахом кошачьей мочи.

— Ну ты забрался!

— Зато надежно. Незамеченным не пробраться, а чужой так и вообще не пройдет.

— Я что, теперь свой? — хмыкнул Владимир Александрович.

— Временно.

Утренний собеседник Виноградова был одет так же, как в ресторане, но почему-то органически сочетался с окружающей убогой обстановкой. Очевидно, сменится еще не одно поколение, пока эти «новые русские» превратятся в настоящую элиту не только аксессуарами, но и на генном уровне.

— Излагай! — Последнее, что видел капитан, прежде чем потерял Николая Николаевича из виду, была поравнявшаяся с ним очкастая студентка в пончо и с раскрытым путеводителем. Потом обзор загородил троллейбус — и парочка исчезла в одном из многочисленных дворов Петроградской стороны.

— А что тут скажешь? Как писал мудрец: «Непосредственность — это посредственность, живущая не по средствам».

— К чему бы это?

— К тому, что, может, твой приятель и профессионал экстра-класса, но он настолько зациклился на собственной идее! Устроили старичку театр юного зрителя. Ты все правильно сказал: уязвленное самолюбие, начальство не ценит, власть ушла… очень хочет участвовать в большой политике.

— Вилял?

— Нет, почти сразу же признался, что действует по собственной инициативе. Они, дескать, с Пограничником всю жизнь мечтали, сил нет больше терпеть развал… ну и так далее.

Вспомнив что-то, виноградовский собеседник вдруг рассмеялся:

— Ну, класс! Тот парень, который представителя Центра изображал, умудрился сразу и подписку с него взять, и задание дал: собирать информацию о чекистах, склонных к демократии, и ментах, замешанных в коррупции.

— А насчет…

— Как договаривались. Твоему приятелю строго-настрого указано: самому на связь не выходить, сидеть в глубокой конспирации. О существовании капитана Виноградова забыть напрочь. Понадобится — в час «Икс» найдем! Все материалы по магазинной истории уничтожить.

— Не перестарались?

— Фотографии сделали, запись есть. Можешь послушать.

— Нет. Спасибо. Давай расстанемся «при своих»: вы меня от домогательств этого придурка избавили, я в ваши с Барковым дела не лезу… И все! Закончили знакомство, при встречах ограничиваемся легкими рукопожатиями.

— Зря. Но дело твое, Виноградов! Сейчас не то время: ну сколько ты еще проболтаешься сам по себе, одинокий и гордый? Месяц? Год? Потом все равно придется прибиваться — туда, сюда. Или тонуть…

— Всего доброго. Не кашляй.

— Пока! Надеюсь, сам выберешься?

— Я всегда сам.

* * *

— Ну и живот у тебя!

— Это не живот. Это желудок! Комок нервов, — обиделся Виноградов.

Майор Сычев со вкусом выпустил папиросный дым и отложил газету.

— А чего это ты сегодня такой красивый?

— В гости иду! — Рабочий день закончился, форма уже висела на спинке стула, и Владимир Александрович аккуратно подгонял узел галстука под крахмальный ворот рубашки. Оставалось надеть пиджак.

— К даме? — поинтересовался из соседнего кабинета инспектор Шахтин.

— К другу!

— А вот я тебя как сейчас оставлю на вечер дежурить…

— Добрый вы человек, товарищ майор! Просто беспощадно добрый.

— Да, я такой, — с достоинством подтвердил Сычев, сделав глупую мину, — мне плохо, когда другому хорошо!

С чувством юмора в отделении все было в порядке.

Без своей машины, брошенной в преддверии предстоящей выпивки, добираться до холостяцкого лежбища Андрея Петровича Валентинова пришлось часа два. Да еще в самый пик. Как пошутил однажды начальник виноградовского отделения, в стране с таким общественным транспортом никогда уже не будет революционных катаклизмов: добравшись в урочный час из дому на работу и обратно, граждане настолько исчерпают свою социальную и физическую энергию, что на классовую борьбу сил у них просто не останется.

Оказавшись, наконец, на тихой и чистой остановке где-то между проспектами имени расстрелянных красных маршалов, Владимир Александрович с прискорбием оглядел свой туалет: галстук съехал набок, бежевый ботинок почернел от досады после соприкосновения с огромного размера резиновым сапогом. Пропотевшая рубашка вызывала стойкое отвращение к самому себе.

По счастью, бутылка осталась цела. Подарок не раздавили…

— Извини, припозднился! Поздравляю.

— Володя! Братан! 3-зах-ходи. — Прежде чем принять из рук Виноградова пакет и унести его в комнату, хозяин обернулся через плечо и подтвердил: — Свои! Нор-рмально…

Затем проверил запор:

— Чужие здесь не ходят.

Андрей Валентинов считался достаточно заметной фигурой даже для нашего, богатого целыми каскадами разновеликих звезд времени. Это был не человек, скорее — явление, политический фактор данной в ощущении реальности. Во-первых, он был никакой не Андрей, во-вторых, тем более не Валентинов. И имя, и фамилия были вымышленными и воспринимались чем-то вроде спецодежды: именно под псевдонимом «Андрей Валентинов» на первых полосах самых тиражных газет России выходили все блестящие и сенсационные криминальные репортажи этого питерского журналиста. Имея доступ в святая святых отечественной организованной преступности и слывя почти своим в кабинетах Большого дома, он постоянно балансировал между тюремной камерой и пулей в затылок где-нибудь на солнечной полянке за городом. И от печального конца его берег пока только сверхъестественный талант при всей скандальности газетных и телематериалов ни разу не использовать их в ущерб реальным интересам воюющих сторон: леденящие кровь подробности и одновременно достаточно академичные очерки о буднях мафии позволяли ей расти в собственных глазах, тешили самолюбие рядовых бойцов и бригадиров, повергая в панику широкие массы еще не охваченных рэкетом предпринимателей и нервных старушек. А сотрудники правоохранительных органов, сдерживая даже локальные победы, чувствовали себя истребителями драконов и вышибали из казны деньги, технику, штаты. Что, впрочем, было заслуженным и не лишним.

Безусловно подлинными у короля репортажа были: личная храбрость, владение пером и отчество Петрович, которым его обычно и называли друзья.

— Я вижу, ты уже… того?

— Нор-рмально! Проходи в комнату.

— Народу много?

— Чужие здесь — не ходят! — подняв вверх палец, многозначительно повторил хозяин. — Пр-рошу!

Миновав приоткрытую дверь кухни, Виноградов прошел крохотный коридор и очутился в помещении, служившем хозяину в зависимости от настроения и времени суток гостиной, кабинетом, спальней.

— Здравствуйте!

— Привет, Саныч…

— Здорово!

— Опять опоздал! За рулем?

— А мне это когда-нибудь мешало? — Владимир Александрович, не торопясь, развернул газету и водрузил в центр стола золотисто-соломенную емкость. — Чем богаты…

— Любишь ты, Виноградов, чужеземное пойло!

Бывший командир милицейского спецназа, легендарный Саша Следков, с годами не менялся: та же внешность Винни-Пуха, ленивый взгляд. После ухода из органов он возглавлял охрану мэра, а сейчас фактически контролировал всю охранную и частносыскную деятельность в городе. В разговорах соратников и оперативных сводках соответствующих служб он проходил под титулом Папа.

— У человека вкус есть, не то что мы — водку с пивом, да еще шампанского, — ловко свернув металлическую крышечку, главный советник Папы и вдохновитель всех его славных побед Эдик Минаев поднес бутылку к узкому чувственному носу. — Арома-ат… Сказка!

— Короче! Разливай! — С Эдиком Виноградов общался мало, в основном еще в период их совместной работы по делу о хищениях на «Арарате». Тогда, в середине восьмидесятых, территориальное и транспортное ОБХСС работали на одну следственную группу, молодые опера сразу нашли общий язык, но затем судьба их развела, ограничив знакомство редкими телефонными звонками. — За что уже пили?

— Да считай что за все.

Капитан осторожно уселся на шаткое подобие стула между пропустившим его Михаилом Анатольевичем и крупным спортивного вида мужчиной с короткой стрижкой и колоссальных размеров усами. Эти холеные стреловидные усы придавали ему вид средний между Буденным и фельдмаршалом Гинденбургом периода торжества германского империализма. Лицо казалось знакомым, но на всякий случай Виноградов представился:

— Володя.

Сосед пожал протянутую руку, кивнул, показав, что принял информацию к сведению, сказал: «Очень рад!» и вновь занялся насаживанием на вилку маринованного грибка.

— Все готовы? — Вернувшийся хозяин неверным движением чуть было не своротил кастрюлю. — У кого не налито?

Исходя из количества грязной посуды, опустевших банок и хрустальных емкостей, не унесенных по холостяцкому разгильдяйству со стола, основная масса гостей уже именинника покинула. Посидели неплохо, что подтверждалось и батареей разнокалиберных винно-водочных бутылок, заполнивших пространство у подоконника.

Остались, включая Валентинова, шестеро. Дамы, судя по всему, не планировались.

— Говори, капитан.

— Ну что же… После службы голова не варит, придумывать что-то оригинальное сил нет, поэтому… Петрович! Традиционно: чтоб у тебя все было и чтоб тебе за это ничего не было!

— О! Спасибо…

— Хорошо. Вон рыба еще есть, закуси.

— Петрович, я забыл спросить: по машине что-нибудь слышно?

— А-а… — Валентинов со вздохом посмотрел на Следкова. — Не напоминай! По нулям.

Два месяца назад у Петровича прямо от редакции угнали новенькую «семерку», РУОП и сыщики Главка поставили на уши полгорода, «авторитеты» и «законники» перебудоражили вторую половину: создалось впечатление, что пропал броневик с президентским ядерным чемоданчиком. Автомобиль, впрочем, так и не нашли, в связи с чем Валентинов впал на некоторое время в глубокую депрессию и выдал на гора внезапную статью о том, что демократию погубит неорганизованная преступность. Говорят, после этой статьи Старышев, неофициальный лидер регионального преступного мира, предложил журналисту на выбор любую машину из своей «конюшни», но принципиальный Петрович отказался.

— Зато ты наша гордость! — поднял стопку Михаил Анатольевич.

Именинник засмеялся и нетвердо продекламировал:

— Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!

— Ага. И забрали тебя, пьяницу, по двести восемнадцатой, за ношение холодного оружия?

Виноградов вдруг сообразил, где он видел молчаливого соседа справа.

Подполковник Лобов участвовал в штурме захваченного бандой Овечкиных самолета, получил пулю в руку и Красную Звезду на грудь. Второй орден он заслужил за подавление кровавого бунта в Сухумском следственном изоляторе… Теплым летним вечером девяносто второго вышел в собственный двор. Шестилетний сын копался в песочнице, прихваченная из дому книжка про шпионов не увлекала, хотелось домой — к жене и телевизору. На пьяного соседа, выпустившего на прогулку ротвейлера, внимания поначалу не обратил — так, средней вонючести коммерсант, но когда собака… Сейчас уже не узнать, какие инстинкты вдруг пробудились в клыкастой твари; свободная от поводка, она кинулась наперерез к песочнице, вцепилась ребенку в руку. Две пули из табельного «Макарова» достались псу. Третья — подбежавшему хозяину. Два трупа и мальчик, долгие месяцы пролежавший в больнице.

Лобова судили. Дали срок. При конвоировании в Кресты он бежал. Естественно, числился в розыске: органы делали вид, что ищут его по всей стране, а он делал вид, что живет в подполье. Виноградов догадывался: те, кто помог Лобову уйти из-под стражи, обеспечивали профессионалу и фронт работ. Фамилию подполковника в некоторых кругах связывали с сербскими событиями, недавней «плутониевой» акцией в Прибалтике, с нашумевшими вооруженными разборками за сферы влияния банков.

Это был человек-легенда, потенциальный покойник и совершенно не нужный Виноградову сосед.

— Смотри, Саныч, что мне бандиты подарили! — хозяин наклонился, с трудом извлек откуда-то из шкафа заключенный в раму прямоугольник и водрузил его над телевизором: — Во!

Сначала капитан не сообразил: на картине белело нечто округлое, символизирующее необъятное женское лоно, рассеченное узкой стреловидной аркой с черным кружевом, разорванные прутья решетки. На переднем плане — торжествующе оскаленный, зубастый и безглазый головастик с нахальным тоненьким хвостиком. Капли крови.

— Называется «Проект памятника прорвавшемуся сперматозоиду». Художник Александров. Холст, масло.

Петрович был горд и наслаждался произведенным эффектом.

— М-да… Ну-ну! И это здесь будет висеть?

— Жалкие и ничтожные люди! Менты! Что вы понимаете в высоком искусстве?

— Что там свистит на кухне? Чайник?

— Ох, черт! — Именинник сплюнул и выбежал в коридор. — Забыл.

— Михаил Анатольевич… Я, пожалуй, на минутку. Пойду скоро. — Минаев включил дисковый проигрыватель, поэтому Виноградову пришлось наклониться почти к самому уху генерала.

— Я тоже уже собираюсь. Чем порадуешь?

— Замкнул плюс на минус, — пожал плечами капитан, — пусть сами с собой функционируют. В целом — как и планировалось.

— А относительно тебя?

— Должны, вроде, отвязаться. Хотелось бы верить.

— Ладно. Сиди тихо, ни во что не влезай. Про меня забудь — придет время, найдем. Понадобишься.

— Вам лично? Или…

— Володя, давай раз и навсегда — чтоб без обид! Если была бы возможность взять тебя в игру, поверь… А так — слишком опасно. И для тебя, и для нас.

— А я не рвусь, — искренне пожал плечами Виноградов. — Ей-Богу! Обидно только, что в это никто не верит.

— Уехать бы тебе на время в командировочку.

Появился Петрович с шипящим чайником:

— Мать вашу! Горячо же. Саня, чашки доставай! Из шкафа.

— Помочь? — перебираясь через Михаила Анатольевича, спросил Виноградов.

— Пойдем. Торт свой сам порежешь. Да, кто поближе? Усатый, достань коньяк! Прямо за тобой, настоящий армянский. Кол-лек-ционный. Не то что Володькино пойло!

— Спасибо, что пришел, Саныч. Узнал? Усатого? — В тесной кухне было не развернуться, если стряпней занимались двое, один непременно мешал другому. Поэтому именинник выжидал, когда Виноградов покончит с дележкой кондитерской продукции.

— Считай, что нет. Мне так легче будет, да и тебе тоже.

— Что же, верно. Хотя по фигу: я в конторе не служу, если пару раз в месяц кому-то у меня в берлоге захотелось встретиться, поговорить…

— Тормознись! Это меня не касается, понял?

— Понял, молчу! Только чужие, Саныч, здесь не ходят.

В прихожей заверещал электросоловей.

— Звонок!

— Ждешь кого?

— Нет, вроде.

Виноградов пропустил вперед себя хозяина и вслед за ним вышел из кухни.

— Что? — на пороге комнаты обозначился силуэт Лобова.

— Сейчас посмотрим.

Петрович прильнул к глазку:

— Мужик в майке. С ведром… Кто там?

— Это я, Сергей. Из шестнадцатой, — донеслось снаружи. — Пары сигарет не будет?

— Знаешь его?

— Да, собственно, не знаю.

— Не открывай!

— Да ла-дно… — Хозяин уже щелкнул замком. — Неудоб…

В следующий момент его вынесло вместе с дверью, отбросив и распластав вдоль стены: что-то огромное, черное, пронзающее воздух впереди себя вороненым стволом автомата возникло в проеме.

— Лежать! Не двигаться!

Прежде чем отпрянуть с линии огня, Виноградов увидел «стечкин» в руке Лобова, два выстрела в незащищенные ноги. Черный великан рухнул на пол, но на его месте тотчас же возникла другая фигура, поменьше, полоснула наискось очередью.

— Руки! Милиция!

Вновь загремели выстрелы со стороны лестничной площадки — сначала схватился за горло и сполз вниз репортер, а на него — получивший, очевидно, пулю в спину боец группы захвата.

Пятясь все дальше назад, в кухню, Виноградов отчаянно щупал пустую подмышку: пистолет с учетом намечавшейся пьянки был дисциплинированно оставлен в сейфе. Как положено…

В комнате со звоном осыпалось стекло, на долю секунды опередив хлопок газовой гранаты.

— Ложись, сука!

Увидев направленное на него дуло, капитан поднял руки и тут же получил удар прикладом — его вполне хватало, чтобы лишить Виноградова сознания, и остальных пинков он уже почти не ощущал…

* * *

— Ну? И что делать будем? — Голос Михаила Анатольевича то слышался ясно, как наяву, то затухал, удаляясь. Это было очень похоже на Би-Би-Си по старенькому приемнику времен застоя.

— Не знаю… — Капитан с удивлением уловил знакомый баритон и, выплывая обратно в реальность, попытался вспомнить его обладателя. Ассоциации были, но смутные и неприятные. — Не знаю.

— Убит популярнейший журналист, безоружный, даже не пытавшийся оказать сопротивления. Погиб капитан Тарасевич, еще один парень из группы захвата ранен. Неизвестного гражданина застрелили.

— Это Лобов! Вы…

— Может быть. Может быть, этот гражданин — действительно опасный преступник, находящийся в розыске! Но так бездарно организовать операцию по его задержанию… Кстати, он-то стрелял по ногам, хотя мог и насмерть! Своего пожалел: бывший же мент…

— Он преступник! Оказавший вооруженное сопротивление сотрудникам милиции.

Господи, да это же Пограничник! Виноградов чуть не рассмеялся неизвестно чему.

— Серьезно? Ваши люди что, представились? Или в форменной одежде были? Хозяин, может, подумал, что это бандиты! Да и мы все тоже подтвердим… Подумать только! Я не говорю уже о Следкове и его заме, но травить газом и избивать оказавшегося в гостях у именинника офицера милиции…

Это обо мне, сообразил Виноградов. Сознание стало уже вполне ясным, но начало противно саднить висок и вывернутые наручниками руки.

— Ох и скандал будет! А если еще назначить экспертизу, проверить, из чьего оружия убит Валентинов и кто залепил пулю в затылок оперативнику…

— Это случайность! Роковая случайность!

— Да не ори ты так! Дерьмо.

Повисла пауза, и Виноградов решил было уже подать признаки жизни, но тут вдруг заговорил Пограничник:

— Товарищ генерал, скажите, что делать? Я готов.

— Застрелись.

— Товарищ генерал! Михаил Анатольевич…

— Твоя инициатива была? Докладывал кому?

— Нет. Не успел… Я Виноградова разрабатывал, но вчера от моего… ну, коллеги из контрразведки поступила команда прекратить. Взамен они слили информацию о Лобове, сообщили, что здесь будет, есть возможность…

— Отличиться?

Пограничник молчал.

— Отличился! Знаешь, подполковник, дурак с инициативой — он ведь самый опасный.

Опять молчание.

— И какие будут предложения?

— Есть один выход. Подходящий… — открыв рот, Виноградов заговорил неожиданно легко. Разглагольствовать, лежа на полу в скрюченном состоянии, было унизительно, но упускать момент — еще хуже.

Сидящие за кухонным столом собеседники сверху вниз следили за телодвижениями встающего капитана. Несмотря на разбитое окно, сквозняк еще не до конца выветрил кислый запах «черемухи».

— Слава Богу, очнулся! Одним покойником на совести товарища Теплухина меньше.

Пограничник набычился, ожидая дальнейшего развития событий.

— Расстегни! — велел ему Виноградов. Подполковник подчинился.

Растирая затекшие в наручниках руки, Владимир Александрович уселся на свободный табурет:

— Ручку бери, ублюдок. Записывай!

Михаил Анатольевич подумал и кивнул:

— Делай, подполковник.

Дождавшись, когда Пограничник будет готов, Виноградов начал:

— Так, значит… «По сообщению пресс-службы Главного управления внутренних дел сотрудниками Регионального управления по борьбе с организованной преступностью во взаимодействии с представителями налоговой полиции и Оперативного отряда милиции проведена операция по обезвреживанию находившегося в розыске особо опасного преступника Лобова. Лобов, пробравшийся в квартиру известного своими разоблачительными газетными материалами об отечественной мафии журналиста А. Валентинова, зверски убил его, однако был заблокирован в помещении. Переговоры с бандитом к положительным результатам не привели, в ходе штурма Лобов был убит. На боевом посту погиб оперуполномоченный РУОП Тарасевич, ранен один из бойцов группы захвата… Ряд участников операции представлен к правительственным наградам и поощрениям правами начальника Главка».

— Да-a, Саныч… Умеешь. Что есть, то есть!

— Можно еще про содействие со стороны Следкова и его Ассоциации, но…

— Да не стоит. Им потом среди своих не отмазаться будет. Пусть лучше считается, что Папа с Минаевым в это время где-нибудь вообще в другом месте… Ни сном ни духом! Поняли, подполковник?

— Хорошо…

— Хорошего мало. — Виноградов прикрыл глаза: талантливый, веселый Петрович, настоящий мужик Лобов, тот опер из регионалки, Сережа Тарасевич, с которым и раньше сводила судьба…

— Мертвым не поможешь, капитан. Думай о тех, кто пока еще… О себе думай!

«Я опишу, я обязательно опишу это, — звучало в мозгу Виноградова. — Я расскажу, как все было…»

Из-под стиснутых век упрямо сочились слезы — очевидно, сказывалось остаточное воздействие газовых гранат.

«…Но люди возлюбили тьму более, нежели Свет, потому что дела их были злы».

Ин. 3, 19.

Пустые хлопоты

…Если возникла необходимость тихо спустить газы, следует раздвинуть пальцами ягодицы и затем, чтобы не выдавать себя запахом, быстро развеять запах махами ладони, не производя при этом шорохов.

А. П. Медведев. «Рецепты выживания для лазутчиков»

— Сегодня потащут! — с загадочной уверенностью заявил Синицын. Дымчатое солнце уже выкатилось в пространство между вершинами и из последних осенних сил пыталось прогнать с перевала холод прошедшей ночи.

— Зуб даю — сегодня они эту гадость через нас попрут! Крайний срок. Контракт…

Виноградов лениво приоткрыл один глаз, но промолчал — спорить не имело смысла. Считалось, что из чисто вымытых окон местного УВД виднее. Поэтому Сережа Синицын, прикомандированный к сводному отряду питерским Управлением, уже третьи сутки торчал здесь, изображая перед населением столичного корреспондента: щелкал пустым «Зенитом», приставал ко всем с вопросами и старательно чиркал что-то в красивом кожаном блокноте. Он оброс бородой и выглядел полным идиотом, что вполне вписывалось в образ и, по мнению начальства, должно было обмануть «их» разведку. Ведь, кроме следователей и журналистов, русских без погон здесь не было со времен прошлогодней резни.

— Эй, кто там! Готово все, идите завтракать!

Виноградов повел носом и приоткрыл второй глаз — из-за осыпавшегося дувала робкий дымок доносил запах куриного концентрата; встал, потянулся. Подхватил прислоненный к сырым и холодным камням автомат:

— Пошли, писатель…

Синицын уже держал наготове глиняный кувшин.

— Давай полью! А потом ты мне.

Фыркая под ледяной струей, Виноградов подумал, что хоть с этим-то на кордоне проблем нет: горный источник, чудо природы, исправно снабжал служивый люд и путников кристально чистой и вкусной водой. Говорят, со времен Тамерлана…

— Зубы надо бы почистить. И побриться тоже!

— Надо, — согласился оперативник, не предпринимая, впрочем, в этом направлении никаких телодвижений. Собственно, и капитан Виноградов, произносивший ставшую почти ритуальной фразу изо дня в день, на практическое воплощение своих смелых идей в жизнь не рассчитывал.

— Утро доброе!

— Приветствую. Помогите-ка…

Хранитель очага, щуплый сержант по прозвищу Долгоносик, подхватил металлический штырь, на котором покачивался котелок, и с помощью Виноградова снял с костра ароматное варево.

— Ждать заставляете, ваши благородия!

— Ну, ты еще повякай! — Одновременно с Синицыным и капитаном к огню со стороны трассы подошел здоровенный мужик, командир второго взвода с характерной фамилией Медведев. Уезжавший из Питера старшиной, приказ о получении первого офицерского звания он услышал уже в горах; погон лишних, естественно, ни у кого не оказалось, Виноградов спорол свои с ватника, поэтому младший лейтенант Медведев следами от вырванных с мясом звездочек больше всего напоминал трижды разжалованного капитана.

— Ишь, разговорился! Водитель кобылы. Окопался тут, понимаешь, при кухне!

— Зря ты так, — вступился на набычившегося Долгоносика Синицын. — Он что, виноват, если какой-то кретин в министерстве прикомандировал к отряду милиционеров-водителей, а машины выделить забыл?

— Я в строй просился! Понял, Медведев? — Сержант был самолюбив, как большинство коротышек. — Сам жратву готовить будешь, понял?

— Ладно, хватит, — осадил всех на правах старшего Виноградов. — Хватит, Медведев! Озверели. Бойцов не пора будить?

— Пусть дрыхнут, — пожал плечами взводный.

— Десятый час, — Посмотрев на часы, Виноградов принял решение: — Давай, кашевар! Поднимай ребят, остынет.

Когда шаги Долгоносика затихли за углом, командир взвода сунул в карман облизанную насухо ложку, встал и со вкусом помочился — не то чтобы у самого костра, но…

— Ка-айф!

— Ну ты вообще… — выдохнул оперативник и покосился на капитана.

— Да-а… Знаешь, есть офицеры милиции и эти, как их… А! Менты в офицерских погонах.

— Точно.

— Вы о чем это? — подозрительно оглядел их вернувшийся на свое место Медведев.

— Как бы тебе объяснить… — Закончить капитан не успел: в «столовую» шумно ввалились бойцы — щетинистые, вооруженные, с отчетливым запахом мужчин, шестые сутки спящих в одежде. Кто-то зашелся простуженным кашлем курильщика.

— М-да-а…

Там, далеко, за две тысячи километров отсюда, в родной северной столице, их — личный состав одного из самых элитных подразделений МВД — узнавали не только по физической подготовке и лихой беспощадной храбрости: притчей во языцех, предметом бесконечных, хотя и опасливых, подначек и шуток со стороны городских милиционеров было пестрое и довольно безвкусное обилие нашивок и шевронов на форме. Они превращали офицеров и сержантов Отдельного оперативного отряда милиции в некое подобие хоккейного нападающего или афишной тумбы времен заката русского царизма. Сейчас же здесь, в горах, что-то из этих блестящих штучек и бирочек отпоролось само по себе, над чем-то, как, например, над огромной четырехбуквенной аббревиатурой «ОООМ» на спине, пришлось поработать ножом и бритвой.

Бережно хранились только нарукавные питерские шевроны да клинышек трехцветного государственного флага на берете. Даже к погонам отношение было неоднозначным: офицеры отдавали предпочтение армейским, с зелеными звездочками, а сержантский состав вообще предпочитал обходиться без подобных излишеств, мол, свои и так знают, а под чужих снайперов подставляться резону нет вовсе.

— Пойдем, Сергей.

— Пошли.

Высыпая из-под ног острые струйки камней, капитан Виноградов направился вверх, к дороге. Синицын двинулся следом.

Если бы Владимиру Александровичу Виноградову пришлось описывать место, куда его на этот раз занесла неугомонная милицейская судьба, он, наверное, начал бы с того, что здесь называют трассой.

Желтая грунтовая дорога шириной в полтора грузовика, извилистая, прихотливо горбатая. Полоска обочины, порой достаточная для запрокинутого остова сожженного бронетранспортера, а порой исчезающая вовсе. Почти отвесные бурые скалы, стискивающие трассу с обеих сторон и нехотя расползающиеся где-то там, вверху, почти за облаками. Грязный мох, колючки кустов, сведенные судорогой стволы редких деревьев — и ветер, беспощадный и вечный ветер горного перевала.

Капитан новичком на Кавказе не был. И хотя в недавнем прошлом, в советские еще времена, пройти здесь веселым туристом ему не довелось, начавшийся период Большого Развала с лихвой восполнил этот пробел в биографии Виноградова.

Сопливым опером середины восьмидесятых, мотаясь по стране с уголовными делами на спекулянтов и взяточников, он застал еще сказочное гостеприимство местных коллег: цветастые застолья в неприметных и укромных ереванских шашлычных, оплаченный начальником районного ОБХСС номер в отеле с павлинами на берегу Каспия, шумные вояжи вереницы мигающих «Волг» в сухумский обезьяний заповедник… Это потом уже были Нарашен, бакинские погромы, эшелоны с беженцами; крестьяне в слезах, голодные дети, окровавленные женщины… Землетрясение — трупный запах и штабеля свежеструганых гробов на платформах. Республика горцев, стрельба по ночам, черные пиратские вертолеты, тонущий катер с красным крестом. Первые заставы на Вардино-халкарской границе, игры в казаков-разбойников, похожие на далекое детство, с той только разницей, что и казаки, и разбойники настоящие, а проигравшего убивают…

Капитан устал. Отсчет времени до пенсии шел для него еще даже не на месяцы — на годы! — но их, этих оставшихся лет, было уже не так много. Был шанс дослужить.

— Шеф! — внезапно зашипела прицепившаяся к плечу радиостанция. — Шеф, я вас вижу!

— Аналогично! — парировал репликой из мультфильма про колобков-сыщиков Владимир Александрович и автоматически зашарил глазами по нависшей над дорогой каменной глыбе. Потом спохватился: — Очистить эфир! Первый пост, будете наказаны.

— Понял. Пардон. Менять нас не пора? Жрать охота!

— А бабу вам не прислать туда? Все, отбой!

Радиостанция обиженно пискнула и умолкла.

— Здорово слышно. — Синицын прикурил и аккуратно сунул жженую спичку обратно в коробок.

— Видимость хорошая. Сырой воздух, — пожал плечами Владимир Александрович. — А за скалу зайди — ноль баллов. Со станцией, например, связи нет и не было, ретрансляторов штук десять надо или телефон тянуть. Хотя всего-то километров пять, если по прямой.

— Где ж ты тут прямые нашел, — вздохнул оперативник. — Одни загогулины.

Впереди, в метрах в ста, трасса уходила за скалу, затем делала еще один поворот, потом еще. А дальше, за перевалом, начиналось то, что в официальных документах именовали «зоной действия чрезвычайного положения»: крохотная окраинная территория бывшего Союза, населенная гремучей смесью из полусотни народностей, племен, кланов, испокон веков шумно и непонятно для русского человека резавших друг друга, стрелявших, взрывавших. Единственным видом созидательной деятельности для местных жителей было выращивание и переработка всяческой дури — экспорт наркотиков, наряду с торговлей оружием и грабежами соседей, составлял основную долю национального дохода.

Сзади, по другую сторону горной цепи, начинались края казачьи, с их хлебным привольем, сытыми грудастыми девками и драчливыми мужчинами.

А между ними, почти на самой середине перевала, дослуживал свой десятидневный срок очередной питерский кордон: восемь бойцов, два офицера, безлошадный водитель Долгоносик и прикомандированный к ним опер «по наркотикам» Синицын…

Году еще этак в девяносто втором название Анарского перевала, отмеченного разве что на очень подробных армейских картах, было известно только местным жителям да, пожалуй, американским шпионам, которым, говорят, известно все: стоял себе у дороги обычный милицейский КПП, потихоньку досматривал проезжих, изымая нечастое оружие и травку. А потом началась холера!

Эпидемия вспыхнула как раз в момент обострения взаимной пальбы: гуманитарные грузы мгновенно разворовывались, лекарства, бесплатно собранные по всему миру, на черном рынке стоили дороже патронов, а наивных французских «врачей без границ» насиловали и убивали прямо в полевых госпиталях.

Россию нужно было спасать от заразы с гор — и слова эти перестали восприниматься как набивший оскомину клич кухонных патриотов. Смысл их зловеще воплотился в реальность.

Так вышло, что основной поток беженцев хлынул именно через Анарский перевал, тысячи измученных, больных, голодных людей: старики, женщины, дети. Ограбленные и униженные своими же соплеменниками, потерявшие родных и близких, они в любую минуту могли выплеснуться в притихшие казачьи станицы, поднимая новую волну взаимной ненависти, сея смерть и холодный пот холерных бараков.

В те дни не сходило с телеэкранов: толпа, то тихо безучастная, то корчащаяся в истерике; перевал, забитый пестрой и пыльной людской массой на бесконечные километры. Башни танков и грязные лица солдат десантной роты. Серебряное кружево проволочных заграждений, шлагбаум, долгие трассы ночных очередей. Грузовики с редкими счастливцами, прошедшими санконтроль, — и медики в белом, измученные дикостью и бессонницей, своей и чужой болью, циничные и полутрезвые.

К осени зараза как-то сама собой пошла на убыль.

Затихла, напитавшись человечиной, и очередная междоусобица: большинство осаждавших кордон вернулись под крыши родных аулов, кого-то схоронили по местному обычаю, некоторые прижились в станицах и городках незлобивой южной Руси. Войска и врачей увели, и теперь раз в сорок дней в распоряжение местного УВД прибывал сводный отряд откуда-нибудь из средней полосы — оперативники, следователи, милиционеры. Базировались в краевом центре, несли на дорогах патрульную службу и посменно, «вахтовым методом», вкушали прелести дежурства на перевале Анар.

В ноябре трудовую повинность отбывали питерцы: сводная рота из Отряда, инспектора ГАИ и несколько сыщиков из Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Особых подвигов за личным составом не числилось, командировка подходила к концу, и поговаривали даже, что больше никого присылать не будут: дороговато, да и необходимость потихоньку сошла на нет.

— Что с билетами? — поинтересовался Владимир Александрович. Синицын приехал на перевал позже, поэтому вполне мог бы быть в курсе.

— Не знаю. Говорят, поездом поедем.

— Это плохо. — Виноградов имел основания быть недовольным: ко дню рождения жены хотелось уже оказаться дома, а поезд до Питера тащится почти двое суток. Самолетом бы — в самый раз.

— Надоело все.

— Надоело. Тоска!

Даже местный участковый, когда-то безвылазно дни и ночи проводивший на кордоне — то в качестве переводчика, то как посредник при деликатных переговорах между «вахтерами» и редкими гостями с той стороны перевала по поводу платы за проезд, — даже он уже не показывался вторые сутки: то ли свадьба у племянника, то ли похороны соседа.

О недавних событиях напоминали только пронзительный запах извести, впитавшийся, казалось, навечно в сырой мох скал, и наспех засыпанная помойная яма. Еще, пожалуй, россыпи стреляных гильз да тошнотные лужи с кровавыми клочьями ваты, то и дело попадавшиеся под ноги.

— Лучше уж, чтоб тоска.

На приключения Виноградова давно не тянуло: послезавтра замена в «ближний тыл», потом десять дней необременительного патрулирования в краевом центре и — «…помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!» Прощайте, скалистые горы, видели бы мы вас в телевизоре. Собственно, никакой необходимости в присутствии Владимира Александровича здесь не было с самого начала. Просто понадобился командиру сводной роты опытный офицер, в меру пьющий и не очень ленивый: гибрид замполита с начальником штаба. Вот он Виноградова у командира Отряда и вытребовал. Три недели почти бумажки с угла на угол перекладывал, потом пришлось на перевал собираться. Медведев считался опытным взводным, но офицером стал только что, начальство решило перестраховаться. Вроде капитана-наставника на торговом флоте — толку мало, но приличия соблюдены.

— Значит, говоришь, — сегодня?

— Должны, — кивнул Синицын.

— Посмотрим…

Опер уверял, что по данным их агентуры на этой неделе деловые парни «с той стороны» попытаются переправить в Европу партию «товара»: на этот раз товар был не здешний, то ли афганский, то ли пакистанский. Количество по мировым меркам небольшое, но вполне достаточное для пары внеочередных званий и, может быть, даже медалей тем, кто эту партию перехватит. Что само по себе было, конечно, весьма соблазнительно. Да и показатель в отчет само собой не лишний, но…

— А почему здесь именно?

— А почему нет? Триста лет эту гадость через Анар таскали — не «великий опиумный путь», разумеется, но все-таки тропа! Это только последние год-два…

— Ну, если мимо нас проскочить — до станицы добраться, конечно, можно. Это верно.

— А там вокзал. И аэропорт. Свои люди.

— Ясное дело!

— Хотя, конечно… Мне в гостинице цыганка гадала, помнишь, та, ну, что все время из столовой корки хлебные уносит… Вышло: «пустые хлопоты»! — Синицын смущенно улыбнулся.

— Медведев! Иди сюда, где ты?

— Ну? — Взводный тяжело взобрался к офицерам. — Что?

— Ты насчет цыганки слышал? Опер рассказал.

— Слышал.

— И что думаешь?

— На чем гадала? На картах? — помедлив, поинтересовался младший лейтенант.

— Да, — уже жалея, что разоткровенничался, ответил Синицын.

— Тогда так и есть. Цыганки умеют на картах.

— Хороший ты парень, взводный. — Виноградов вынужден был отвернуться, чтобы убрать с лица смешливое выражение.

— А как насчет мужиков сверху? Подменили их на завтрак?

— А как же! — Медведев снял с шеи бинокль. — Сами гляньте.

Капитан поднес к глазам артиллерийскую оптику: по каменным складкам вниз стекали две похожие на ящериц фигурки.

— Аттракцион года! «Смена первого поста для принятия пищи», — прокомментировал Синицын.

— Придумай лучше. — Для командира взвода оперативник из Главка был никто, поэтому он считал возможным демонстрировать свое уважение только Виноградову.

Лучше пока придумать ничего не удавалось. Работали сутки через сутки — половина бойцов условно отдыхает, двое непосредственно у шлагбаума, на досмотре. Еще двое — «пост номер один», огневая точка и наблюдательный пункт на скале, прямо над дорогой. Этакий добротно укрепленный и обжитой скворечник, с которого трасса просматривается идеально: за пару километров все, что движется со стороны аулов, видно. Идет, например, машина…

— Внимание, «Долина»! Ответьте первому посту.

Виноградов покосился на радиостанцию и довольно хмыкнул: бойцы сделали выводы из недавнего внушения. А может быть, просто не хотели подводить своего командира.

— На приеме «Долина».

— К нам гости.

— Понял вас. Подробнее!

— Белая «двойка»… Или «четверка»… Быстро едет, даже очень!

— Ясно, первый пост. Встретим!

* * *

Повинуясь причудам горной акустики, звук появился чуть позже изображения.

Сначала из-за поворота вынесло теряющий равновесие «Жигуленок», и только потом в уши ударил рев изнасилованного двигателя.

Машина с трудом удержалась на трассе: вывернутые колеса резали щебенку, высекая грязно-серое облако, отвесная скала справа почти влепила в себя хрупкий металл…

— Во дает!

Столпившиеся вокруг начальства милиционеры, оставив завтрак, с интересом наблюдали за происходящим. Теперь, когда «двойка» замерла перед шлагбаумом, можно было разглядеть через опущенное стекло водителя одинокого усача в форменной рубашке с погонами старшего лейтенанта.

Выключив двигатель, он дисциплинированно положил на панель перед собой слегка подрагивающие руки и что-то сказал приблизившимся с двух сторон дежурным автоматчикам. Все трое одновременно повернулись в сторону Виноградова.

— Гули встали? По норам, одеваться! — рявкнул Медведев, и его бойцы мгновенно ссыпались со смотровой площадки. Последним в открытую дверь жилой пещеры нырнул Долгоносик. — Бар-раны!

— Пойдем, мужики, — вздохнул капитан и, почти не выбирая дороги, направился к гостю. Сзади возбужденно задышал Синицын, стараясь держаться вровень с командиром взвода.

— Здравствуйте. Добро пожаловать.

Кавказец уже стоял рядом со своей многострадальной белой красавицей: закатанные рукава, форменные брюки с остатками складок, кобура. На голове — фуражка-«аэродром» с советским еще гербом и крохотным по местной моде козырьком.

— Старший лейтенант милиции Яниев Омар! Честь он отдал с достоинством, без суеты. Акцент почти не чувствовался, только некоторые гласные звучали по-южному резко. — Участковый инспектор Анараула.

— Капитан Виноградов.

— Документы в порядке, — один из постовых вернул Яниеву красную книжицу.

— Какие-нибудь проблемы? Помощь? — Коллегу с той стороны перевала Владимир Александрович видел впервые, как себя с ним вести, представлял неотчетливо, а местный сержант, как назло, запропал.

— Нужно немедленно.

— Ого! Ни хрена себе! — присвистнул второй постовой, оказавшийся позади машины.

— Что там?

— Гляньте.

Но теперь и без комментариев было видно: два отчетливых пулевых отверстия на заднем стекле, серебристые венчики трещин.

— И в железе еще свежая! И еще вон одна.

— Да-а. Слушаю, коллега.

— Товарищ капитан! — начал гость, но осекся: Синицын, и без того выглядевший белой вороной в своем штатском пиджаке, достал блокнот и ткнул в него ручкой.

— Не обращай внимания. Так надо, это свой.

— Ага. — Старлей нахмурился, потом кивнул: Товарищ капитан! Докладываю: сюда банда идет, прорыв будет.

— Что?

— Какая банда? Чья?

Участковый почувствовал себя в центре внимания. Как не раз замечал Виноградов, одной из особенностей местного национального характера извечно была способность любоваться собой в самых, пожалуй, неподходящих обстоятельствах. В этом и заключался, видимо, один из секретов легендарной горской отваги.

— Банда Бейдара. Двадцать-тридцать стволов, не более.

— Надо им что? Толком объяснишь?

— Люди говорят — наркотики. Много. К вам, в Россию. Хотят поближе к станице спрятать, в землю зарыть, потом другие заберут, дальше отправят. Так говорят!

— Когда? — Синицын утробно рычал и уже совсем не походил на бутафорского корреспондента.

— Думаю, полчаса-час. Они за мной гнались, стреляли, маму их так.

— Извини, старшой, только не обижайся! А почему?

— Ва! — Яниев прервал поток гортанной ругани и понимающе выставил вперед ладони: — Конечно! Товарищ капитан, ты не местный, не знаешь. Бейдара в нашем ауле не любят, Бейдар чужой. Из-за речки. Старики предупреждали: не надо! Опять война. Он не слушает, как собака ненормальный, ва! — Участковый сплюнул себе под ноги и зачем-то добавил: — Я в Ростове учился. Друзей много, понимаешь.

— Яс-сно-о. Спасибо, брат! В долгу будем, Бог даст, сочтемся… Синицын!

— Я!

— Прими пока гостя, побеседуй, а мы со взводным.

Виноградов увлек за собой младшего лейтенанта, но через несколько шагов вынужден был остановиться: на площадке у костра уже собрались милиционеры — возбужденные, упакованные в бронежилеты. Каски они пока держали в руках.

— Ну? Наши действия? — тихо, чтобы никто не услышал, спросил Виноградов.

— А что, капитан, «скворечник» я уже предупредил по рации, в общих чертах. Стоит туда еще одного бойца послать? На всякий случай?

— Давай! Значит, там трое будет. Внизу — мы с тобой и остальные.

— Пятеро их. И Долгоносик.

— Нет! — Виноградов помедлил, додумывая какую-то свою мысль. Наконец принял решение: Водилу и Синицына отправим в станицу вместе с джигитом. Пусть пригонят десантников.

— На его машине?

— Есть другая?

— Согласится ли?

— Хотелось бы. Ладно, моя забота. Строй людей, ставь задачу!

Эхо двигателя рассыпалось за поворотом, и капитан облегченно вздохнул: в целом все пока шло нормально. Если не считать того, что вместо Долгоносика поехал пожилой боец, которому оставался один год до пенсии. Не скрывая, во всяком случае, искренней радости по этому поводу, он уселся рядом с местным участковым и даже отсыпал магазин патронов сияющему водиле:

— Воюй, молодой! Может, орден получишь.

— Да я не потому! — поерзал Долгоносик и преданно затрусил за внявшим его нытью капитаном.

— Значит, давай. На тебя надежда! — пожал Владимир Александрович руку оперу. — Не подведи уж.

— Доберемся. И с армией приедем!

— Осторожней с джигитом.

— Это ясно. Береженого Бог бережет!

— В пути хлебалом не щелкайте, постоянно пытайтесь выходить на связь — пусть там уже наготове будут, когда доберетесь. А то при нашем бардаке…

— Пусть вертолетами.

— Ладно! Давай. Счастливого пути. Спаси тебя Аллах, старшой!

— Держитесь, братцы!

— Привет семье! Мать их так…

Почему-то захотелось есть. Виноградов спустился к тлеющему костру, нашел полупустую банку тушенки, в которой уже хозяйничал рыжий сосредоточенный муравей. Сделал себе бутерброд.

— Все готовы?

— Вроде… — пожал плечами подошедший Медведев. Ему нравилось, что капитан не суетится зря, не лезет с ценными указаниями. Командир взвода чувствовал себя сейчас нужнее дюжины штабных крыс с двумя просветами на погонах и видел, что Виноградов думает так же.

— Выпьете, Владимир Александрович?

— Давай.

Капитан принял от Медведева фляжку. Глотнул.

— Коньяк? Здорово. Хороший коньяк.

— Пейте, пейте!

— Откуда?

— Бакшиш. Сувенир, так сказать, от вчерашних торговцев помните, автолавку досматривали?

— Ну, вы даете. — Капитан приложился еще раз, вернул сосуд. — Спасибо!

— Не за что.

— Может, обойдется…

— Нет. Задницей чувствую — нет! — И, как бы в подтверждение его слов, ожила рация: — «Долина», ответьте первому посту! «Долина»…

— На приеме «Долина».

— Гости приехали! Грузовик и автобус. Выгружаются.

— Сколько? — Виноградов провел языком по губам. — Вооружение?

— Человек тридцать… Все с автоматами вроде, хрен разберешь, далеко все-таки!

— Спасибо, первый пост! Не высовывайтесь пока.

Капитан перехватил взгляд взводного и с облегчением передал ему микрофон.

— Внимание всем! — медведевский бас хрипло отозвался в динамиках: — Приготовились! Огонь открывать по команде. Или по обстановке. Эфир слушать! Докладывать сразу, если что…

— «Долина», они двинулись! Две колонны вдоль обочин, человек по десять… Интервал — метр!

Виноградов не вполне был уверен в точности услышанной терминологии, но картинку себе представил: плохо выбритые чернолицые автоматчики, осторожные шаги и почти в затылок друг другу — две короткие злые змейки, сползающие за поворот.

— «Долина», они под нами!

— Понял. Сидите тихо, пока можете. — Медведев заговорил шепотом, его голос был вряд ли различим в треске помех.

Оборона перевала задумывалась когда-то как система самостоятельных укрепленных точек. Расположенные в шахматном порядке на склонах по обе стороны трассы, они взаимно перекрывали сектора обстрела: каждая находилась в прямой видимости двух соседних и поддерживала их при необходимости огнем. Решение было, видимо, единственно верным, тем более проверенным на практике: в сорок втором неполная рота НКВД почти на две недели задержала здесь, на Анарском перевале, рвавшихся на степной оперативный простор немцев. Десантники, стоявшие здесь в дни «холерного бунта», дедовский опыт учли и передали его сменившим их милиционерам. И хотя даже в Отечественную сил у обороняющихся было раз в десять поболее, не говоря уже о пулеметах и «карманной» артиллерии, которой питерцев никто оснащать не собирался, роптать на судьбу Виноградову не приходилось: противник был все-таки пожиже тех давних эсэсовцев.

Площадка над каменной хижиной служила командным пунктом и одновременно последним рубежом обороны. Здесь были Виноградов и командир взвода.

Почти под ними, завалив мешками с песком покосившийся шлагбаум, залегли трое: медведевские автоматчики и увязавшийся за ними Долгоносик.

Еще двоих капитану было не видно: позиция скрывалась за поворотом трассы, но при необходимости ребята от шлагбаума могли поддержать ее огнем или прикрыть отход. И, наконец, «скворечник» первого поста.

Тактиком Владимир Александрович, даже в армии не служивший, был никаким. Поэтому у него хватало ума не вмешиваться в распоряжения афганца Медведева.

— Сейчас начнется, — поморщился он, переводя предохранитель в режим автоматической стрельбы.

— Да, — кивнул взводный. Судя по всему, противник уже обогнул скалу и приблизился вплотную ко второй огневой точке. — Еще хлебнете?

— Нет, спасибо. — Под испытующим взглядом младшего лейтенанта Виноградов был вынужден отказаться. И почти сразу же пожалел об этом.

— Ладно. — Не отрываясь от изгиба дороги, Медведев поднес к губам фляжку и шумно выпил. — Зря! Ты такой умный, Вова. Как здесь очутился?

— Грехи замаливаю.

И в этот момент по каменной щели перевала сыпанула первая очередь.

— Началось, блин!

Виноградов распластался на животе, выставив над бруствером ствол и пытаясь хоть что-то разглядеть.

— Что там у вас, первый пост? Ответь «Долине»!

Рация что-то прошипела, но в грохоте и треске, заполнивших горный воздух, разобрать отдельные слова было невозможно.

— Что? Не понял!

— «Долина», они атакуют ребят! Разрешите…

— Давай, Серега! Действуй!

Виноградов принял из рук Медведева микрофон — он и не заметил, как и когда передал его командиру взвода.

— «Долина»! Товарищ капитан! Разрешите выдвинуться к нашим?

В секундной тишине вопрос прозвучал неожиданно четко. Опустив глаза вниз, Виноградов увидел повернутые в сторону командного пункта лица бойцов. Долгоносик прижимал к губам передатчик:

— Разрешите?

— Сидеть на месте, бар-раны! — Взводный окончательно принял управление боем на себя, а Виноградов в очередной раз облегченно вздохнул. — Угребу!

По ушам снова ударила грохочущая волна, дружная и внезапная. Многократно расколовшись эхом, она мгновенно и стихла, затихая трескучими хлопками одиночных выстрелов.

— Они убегают, командир! Мы сбоку врезали! Командир!

Виноградов представил: сверху, со «скворечника», по крадущимся автоматчикам, как в тире, ударили беспощадные очереди.

— Потери, первый пост?

— Все нормально, командир! У них — двое… нет, трое валяются! Мертвяк…

— Второй пост! Вас не слышу?

— Нормально, вроде… Спасибо мужикам!

Глухо пробарабанила длинная ленивая очередь, затем что-то противно завизжало, и рядом с трассой, метрах в пятидесяти от командного пункта, рванулся к небу фонтан щебня и пыли.

— Миномет, сука! — удивился Медведев.

Через несколько секунд рвануло еще — с той стороны, перед скалой.

— Жопа, — капитану до судорог захотелось очутиться сейчас же как можно дальше от этого чертова места. Взводный был с ним полностью солидарен:

— Приветик…

Оба думали об одном: до станицы быстрой езды минут тридцать, пока то, пока се. Расчеты не грели.

— Как считаешь?

Почти одновременно просвистели еще две мины — теперь было ясно, что огонь ведется по «скворечнику».

— Что у вас, мужики? Первый пост!

— Херово… Лукьянов убит. Нас накры… Верхушка скалы вновь рассыпалась веером камней и песка.

— Ребята! Живы?

— Вроде…

Слышимость была почему-то почти идеальная.

— Вниз! Быстро вниз!

— Они опять лезут, «Долина»!

Вцепившийся глазами в «скворечник» Виноградов даже не сразу сообразил, что на связь вышел автоматчик со второго поста: на трассе, прямо над скалой, завязалась перестрелка.

Без всякой оптики было видно: по почти отвесному склону вниз скатываются болотного цвета фигуры, одна чуть опережая, обремененная только болтающимся на брезентовом ремне автоматом, две другие — сцепившись в неуклюжий комок — живой и мертвый.

— Догадался — уносит! Молодец, Серега! — не обращая внимания на капитана, Медведев вновь поднес ко рту микрофон: — Второй пост! Отходите осторожненько. Прикройте их, мужики!

Прошло не меньше минуты, прежде чем в поле зрения Виноградова возникли сначала коротко стриженный старшина без каски, потом — другой милиционер. Судя по всему, автоматные магазины его были пусты и боец достреливал последние патроны «Макарова». То пятясь, то короткими бросками преодолевая очередные метры, они были совсем близко. Уже все, кто залег у шлагбаума, суматошно поливали свинцом не видимых пока с командного пункта бандитов, останавливая, отсекая их от отступающих товарищей.

Внезапно старшина споткнулся, потерял равновесие, осел неловко и вцепился руками в бедро. С ним поравнялся напарник, чуть помешкал, последний раз выстрелил куда-то назад. Потом сунул пистолет в кобуру, подхватил раненого и, не оглядываясь, поволок его к брустверу.

— От черт!

Все настолько соответствовало натужным киношным шаблонам, что капитан даже не удивился, увидев: маленький Долгоносик перемахнул через мешки с песком, поравнялся с отходящими. Распластавшись, втиснув себя в щебень почти посередине голой пустой дороги, он выставил вперед черное жало автомата и дал длинную очередь. Несколько секунд ему удавалось солировать, но потом противник, оправившись от замешательства, бросил на наглеца всю наличную огневую мощь. Пыльные сердитые фонтанчики забегали по щербатому покрытию трассы, то безобидно уползая в скалы, то почти касаясь лежащего бойца.

— Назад! Назад, мудень! — Вставший почти во весь рост Медведев орал, забыв про радиостанцию, не надеясь даже быть услышанным, — орал для себя, потому что скопившаяся энергия бездействия требовала выхода, выплеска, разрядки: — Ноги вырву, козел!

В тот же миг Долгоносик, эффектно перекатившись вбок, оторвался от земли и в несколько прыжков преодолел расстояние, отделявшее его от позиций. Раненый с напарником уже были в относительной безопасности.

— Патроны береги, Вова.

Капитан не сразу сообразил, что взводный обращается к нему, потом убрал палец со спускового крючка, потрогал ствол, горячий, пахнущий порохом.

— Ни фига себе! Чегой-то я?

— Бывает…

Медведев озабоченно посмотрел вверх.

— На «скворечник» с той стороны не забраться, кажется. Пошли!

Офицеры направились к ведущей вниз каменной лестнице, но, не сделав и пары шагов, плашмя кинулись в стороны: по ушам врезал уже знакомый пронзительный свист, скалы тряхнуло и осыпало грохотом. Почти сразу рванула и вторая мина — также достаточно далеко от позиций, не причинив вреда.

— Хреново бьют, — отметил Виноградов, отряхиваясь: лежать дальше было уже неприлично.

— Корректировщика нет, — кивнул Медведев и неожиданно для капитана перекрестился.

— Эй, взводный! Товарищи командиры! Живы? — Снизу на командный пункт пробирался неутомимый Долгоносик. — Ау-у… А то чего-то рация молчит, никаких ценных указаний…

* * *

Лицо у Долгоносика было грязным, румяным и довольным.

— Видали? Во! — Он выставил вперед плечо — материя на рукаве ватника рассечена, через прореху торчат серые комья ватины: — Пулей!

— Вида-али… — Демонстрируя полное безразличие, Медведев закончил прикуривать и затопал вниз.

— Молодец. — Виноградов поравнялся с насупившимся Долгоносиком и, гася отчужденность, протянул ему руку: — Отличился. Нет, я кроме шуток. Молодец!

Уже некоторое время не стреляли, но открытое пространство до бруствера капитан преодолел бегом, на полусогнутых.

— Что там? Тихо?

Один из бойцов молча подвинулся, уступая место у импровизированной бойницы.

— Да-а…

Сектор обстрела и здесь был достаточно узок: отвесные скалы по обе стороны, крутой изгиб трассы…

— Вон, за черным камнем.

Присмотревшись, Виноградов разглядел метрах в двадцати, у самого поворота, безжизненное тело: густые волосы под сползшей почти фетровой шляпой, армейский бушлат, рука на прикладе.

Ни воронок, ни пулевых отметин — только запах стрельбища да покойник, единственный зримый след только что прерванного боя.

— Товарищ капитан! Вас Медведев к себе вызывает.

— Иду. — Сейчас было не до тонкостей строевого этикета, поэтому Владимир Александрович сделал вид, что не заметил оплошности посыльного. — Он там?

— Да! Пойдемте.

Взводный сидел под убогим навесом, метрах в пяти от трассы. Мощная каменная кладка заброшенного колодца, высохшего, согласно преданию, в юные годы Тамерлана, была надежной защитой не только от стрелкового оружия.

— Как Лexa там?

Виноградов понял, что младший лейтенант имеет в виду раненого.

— Нормально.

Действительно, пуля прошла навылет, не задев ничего серьезного, так что кровь уже не сочилась через наложенную бывалыми милиционерами повязку.

— Лукьянова жалко. Что скажешь?

Капитан пожал плечами:

— В строю нас восемь. Патронов на остатке — меньше чем по магазину. Плюс пистолеты.

— Ни шагу назад? До последнего?

От тона Медведева Владимир Александрович смутился и полез зачем-то в карман.

— Не знаю…

С неба вновь обрушился свист, и рвануло где-то рядом с пустым командным пунктом.

Взводный посмотрел вверх.

— Если они заберутся в «скворечник» — нам абзац.

Он высказался грубее; но без ненормативной лексики тут было не обойтись, поэтому Виноградов кивнул:

— Это возможно?

— Вроде нет, но…

— Слушай, Медведев, я ведь тоже в герои не лезу, тем более посмертно. Так что…

— Хорошо, Саныч. Это уже хорошо. А то я подумал, что ты вроде Долгоносика — энтузиаст!

— Заткнись!

— Извини. — Взводный посмотрел на часы. — Обед у них, что ли? За двадцать минут — четыре мины. Непохоже это на прорыв, хоть убей… тьфу-тьфу-тьфу!

Виноградов уважал чужой опыт, тем более афганский, отмеченный «Звездочкой» и «Боевыми заслугами».

— Думаешь, что?

— Конь в пальто! Может, разведка боем?

Капитану стало почему-то не по себе:

— А если послать кого-нибудь наверх? Тихо, только глянуть?

— Может. Ладно! Двоих отправим в «скворечник», а то сидим, как дураки. Они-то в нас хоть минами кидаются, а мы вообще хуже котят слепых: «ждем-с!» Доложат — сориентируемся.

Взводный помедлил, потом прикрыл глаза:

— Наверное, будем отходить. Компактной группой, оставляя прикрытие.

— Тебе виднее. Если что, я как старший по званию…

— Послушай, Вова! Я тебя уважаю, но сейчас не сорок первый. И немцы не на Пулковских высотах. Помирать зазря никому не хочется, мы это уже проходили…

— Слышь! Это что такое?

Офицеры одновременно повернулись назад: воздух со стороны станицы запел, зазвенел, сначала тихо, а затем стремительно наполняясь басовыми нотками. И вдруг накатил непривычной стеной механического рева.

— Спаси, Господи, люди Твоя!

Два скуластых, остромордых вертолета осторожно подползли к кордону и зависли чуть сзади, метрах в ста над трассой.

— «Долина», «Долина»! Я — «Борт-двадцать»! Слышите меня?

— Слышу вас, «Борт-двадцать»! — Виноградов взял из рук взводного радиостанцию. — Здесь мы, под вами.

— Держитесь, земляки! Броня на подходе!

— Спасибо, «двадцатый». С нас стакан!

— Сочтемся! Давай-ка обозначьтесь, «Долина»!

Виноградов недоуменно посмотрел на Медведева — чем это обозначаться? Как? Костром? Дым-шашками, которых нет?

— Айн момент!

Младший лейтенант вскочил, в два прыжка очутился у бруствера и достал что-то из-под бронежилета. Темный рифленый комок вылетел из его руки, описал дугу и с хлопком разорвался на некотором удалении от милицейских позиций. Видно было, как воздушная волна слегка пихнула равнодушный ко всему вражеский труп, облако пыли осело на трассу.

— Спасибо, «Долина»! Поняли…

Слегка завалившись на бок, боевые машины рванулись вперед, за скалу.

— Есть мнение, что изъятое оружие положено учитывать. И сдавать.

Особого осуждения в голосе Виноградова не было, и вернувшийся взводный это понял безошибочно:

— Бакшиш, капитан. Сувенир! Видишь, пригодился.

— Чего уж теперь.

Оба настороженно прислушались, но вместо ожидаемых разрывов реактивных снарядов и пушечного грохота на кордон накатилась новая волна монотонного рокота: вертолеты возвращались.

— «Долина», слышите нас?

— Слышим, «двадцатый»!

— Цели не вижу, «Долина»! Не вижу цели!

— Не понял?

— Нету никого, «Долина»! Не видно.

— Дай, капитан! — Медведев вернул себе переговорное устройство. — Мужики! Зачистите тут для порядка, а потом проверьте туда дальше, по дороге, — может, они к себе сматываются. Больше некуда!

— Добро, «Долина»!

Боевые машины выполнили маневр, потом зависли напротив «скворечника» — одна чуть выше, другая пониже. «Двадцатый» выкинул из-под брюха две жирные яркие стрелы, затем развернул вдогонку ракетам трассирующий веер.

— Все, «Долина»! Концерт по заявкам пехоты окончен. Пока, до встречи!

— Спасибо, мужики!

Вертолеты скрылись, унося с собой рев моторов и затухающее эхо огневой зачистки.

— Пойдем?

— Пошли, сходим…

В комментариях личный состав не нуждался: радиостанции были не только у офицеров.

— Поздравляю! Геройская оборона Анарской крепости завершена, — балаганно возгласил Медведев, но осекся, вспомнив, видимо, о лежащем в двух шагах Лукьянове. — Словом… Товарищ капитан обещает все это красочно расписать, чтобы награды там всякие, медальки…

— Кончилось, ребята. Спасибо. Поздравляю!

Было чему радоваться, но пока не хотелось.

— Станкевич, Голубев. Долгоносик! За мной, Скрябин! За старшего здесь. Пошли! — взводный снял автомат с плеча и полез через каменную кладку.

Сначала поравнялись с трупом. Один из милиционеров нагнулся, перевернул его на спину: лет сорока, заросший, с большими крестьянскими ладонями.

— Силен! — Автомат тянулся из сведенных судорогой рук с большим трудом.

— Карманы проверь! — сюрпризов можно было не опасаться: для того чтобы заминировать мертвеца, у бандитов не было ни времени, ни возможностей.

Под ногами звенели бесчисленные, казалось, гильзы. С каждым шагом становились заметнее свежие сколы и воронки. Чей-то кровавый подтек, непонятная брезентовая рукавица. То, что осталось от второго поста… Следы колес на обочине…

— Вон! Здесь у них миномет стоял.

Виноградов приблизился: ржавый остов «Запорожца», за ним — характерные углубления в щебне и два зеленых казенных ящика.

— Удрали.

— Сколько же мы их? Человек пять?

— Да нет, побольше… — Виноградов уже прикидывал предполагаемые потери бандитов. — Лукьянов с ребятами четверых, второй пост пару… И тот, в шляпе…

— Доложим — десять. Пусть кто хочет, приедет пересчитает!

Спорить с Медведевым никто не собирался.

— Так и доложим.

Ожила радиостанция.

— Что? Не понял!

Сквозь треск и шелест помех удалось разобрать:

— Колонна на связи. Подходит!

— Надо встретить.

Возвращаясь, Виноградов взглянул на кордон глазами нападавших: мешки, неровная кладка стены, сырой флаг на погнутом шесте. Каски, мелькание камуфляжа. Это было последнее, что увидел тот, лежащий сейчас на обочине.

— Привет, служивые! — махнул беретом один из бойцов. От запыхавшихся чумазых бэтээров навстречу по-хозяйски вышагивал обвешанный оружием офицер-десантник. Следом, стараясь не оступиться, спешил крохотный связист в напяленной на глаза каске, торчащая из-за его плеча антенна упруго и радостно кивала капитану.

…Побриться и принять душ Владимир Александрович успел. А вот переодеваться не стал специально. Слухи об утреннем бое были в центре внимания широких станичных масс, питерские шевроны вызывали повышенный интерес, и капитан резонно претендовал на причитающуюся ему долю славы.

— Прошу прощения… — Первым встреченным оказался постовой в холле гостиницы.

— Да?

— Ребята рассказали. Те козлы что, смотались? К себе? Назад?

— Ну, видишь ли… — Виноградов не знал, стоит ли вдаваться в подробности. — Вертолетчики догнали их уже у самого поста ГАИ. То есть фактически на границе. И не решились. Правильно, наверное.

— Как это — правильно? Ни черта себе! Во дают!

— Ну, если с точки зрения нашей… Да, конечно, врезать стоило. Но! Потом последствий всяких дипломатических, вони, шума, гама… Доказывай, кто первый начал, на чьей территории… А так — завтра прессу отвезут, они напишут, снимут! Факт налицо.

— Да пропади они пропадом! Тоже — государство! Один полк спецназа, да пару штурмовиков…

— Ладно, бывай. — Капитан, не оглядываясь, вышел на шумную, по случаю хорошей погоды, улицу.

…В краевом УВД рабочий день уже закончился, поэтому, поплутав по чистеньким и ухоженным коридорам, Владимир Александрович не сразу нашел дверь с нужной табличкой.

— Разрешите? — постучался он.

— Попробуй.

Заместитель начальника Управления по оперативной работе выглядел, как персонаж милицейского сериала застойных лет: просветы на погонах, виски с налетом благородной седины, волевые челюсти и умный взгляд профессионала. В сущности, это был тот редкий случай, когда форма соответствует содержанию: полковник действительно считался классным сыщиком, любил жену и неплохо играл на аккордеоне. Два ранения и инфаркт говорили людям знающим больше, чем ряд пестрых ленточек над карманом кителя.

— Заходи, герой дня!

Что-то в начальственном голосе Виноградову не понравилось.

— По вашему приказанию прибыл.

Только сейчас он заметил Синицына. Как-то странно посмотрев на капитана, оперативник не сказал ни слова и уткнулся в бумаги, разложенные на подоконнике.

— Садись.

— Есть! — Владимир Александрович к подобному приему готов не был, поэтому лихорадочно пытался сориентироваться в обстановке.

— Ишь, строевой какой! Говорят, ты раньше опером работал?

— Да. Восемь лет.

— Вот! Тем более! И так обосрался…

Опешивший капитан даже не сообразил, стоит ли возмутиться.

— Ладно. К несчастью, не ты один. Вон сидит — клоун! Лопух!

— Товарищ полковник! В чем дело? Объясните. — Владимир Александрович почувствовал: случилось действительно что-то серьезное, и он, капитан Виноградов, каким-то образом… Или подставили? Кто? Синицын?

— Объясняю! — Грозный хозяин кабинета устало мотнул головой: — Объясняю. Смотри!

Он взял пачку фотографий и припечатал ее к столу перед капитаном. Черно-белые снимки зафиксировали единственный объект — знакомую Владимиру Александровичу белую «двойку»: общий вид спереди, сбоку, сзади, пулевые отверстия в стеклах, крупно — номерной знак. Подробно: туго набитые, уложенные вплотную один к одному полиэтиленовые пакеты в распоротом нутре сидений, под обивкой двери, в пустотах запасного колеса, еще где-то среди мешанины рычагов и тросов.

— Сам понимаешь — не зубной порошок. Что-то не понятно?

— Нет. Все ясно.

Задавать вопросы не имело никакого смысла.

— Как сопливых щенков! — Полковник снова начал заводиться. — Мало того, что машину не удосужились посмотреть, — нет, еще и сопровождающих выделили! Конечно, кто же сунется, если опер едет да еще автоматчик при всех регалиях. Сколько раз вас по пути к станице тормозили?

— Два. Один раз вояки, потом патруль казачий с милиционером. — Синицын отвечал еле слышно, снова и снова переживая недавний позор.

— Вот! Без вас черта с два бы он проскочил! А тут: ах-ах! срочно всем! нападение! бандиты! Какой уж тут досмотр…

Виноградов представил себе картинку: все точно, психологически рассчитано по высшему классу. Козлы мы безрогие! А Яниев этот — да, лихой парень, ничего не скажешь. Храбрый. Наглец, конечно, но…

— Как взяли?

— Как-как! Через каку… Чудом получилось, что военная разведка адресок пасла, у вокзала. Там их прапорщик один из отдела перевозок засветился.

— Мы у штаба с твоим бойцом высадились, — оперативник наконец решился вставить слово самостоятельно, — а старлей дальше поехал, сказал, к сестре. Обещал на обратном пути забрать… Ох, сволочь!

Он застонал и снова уткнулся в бумаги.

— В адресочке твоего дружка-наркомана и повязали с поличным, «контрики» повязали, а должны бы по идее — мы! Красиво взяли, с поличным: дали выгрузить часть, а остальное… — Полковник показал на фотографии. — Что делать будем?

— Не знаю.

— Под суд — за халатность? Или домой вас с позором отправить? Написать: так, мол, и так…

— Как считаете необходимым.

— Как считаю… Ладно, решим!

Все трое понимали: от скандала никто не выиграет. Скорее всего полковник столкуется с «контриками», выдадут за совместную операцию, будто так и надо. Может, обойдется это в ящик «Абсолюта» да в пару ответных милицейских услуг…

— Разрешите идти?

— Иди пока. Вызову.

На улице уже загорелись фонари, а надо было еще дойти до госпиталя — намечалась капитальная пьянка у постели раненого бойца. Слава Богу, хоть хлопоты по отправке в Питер лукьяновского гроба взял на себя командир сводного отряда.

Примечания

1

В названии использована цитата из книги М. Велера «Приключения майора Звягина».

2

БМД — боевая машина десанта (сокр.).

3

ДШК — крупнокалиберный пулемет.

4

В. Барковский, А. Измайлов «Печень по-русски. Русский транзит-2».

5

Эти события описаны в повести «Десять дней в неделю».

6

Эти события описаны в рассказе «Жертва фигуры»

7

Эти события описаны в рассказе «Отдельное поручение»

8

Эти события описаны в рассказе «Сестра наша, смерть»

9

Эти события описаны в рассказе «Жертва фигуры»

10

Эти события описаны в повести «Десять дней в неделю»

Content

Никита Филатов
Мышеловка капитана Виноградова

Дело частного обвинения

Мышеловка за мышью не бегает

1

2

3

4

5

6

7

Сестра наша, смерть…

Отдельное поручение

Жертва фигуры

1

2

3

Этюд со смертельным исходом

1

3

Возлюбившие тьму

Пустые хлопоты

Примечания