Марина Ясинская, Майк Гелприн

Не убий

Джонас

Наш дом на отшибе стоит, сразу за ним Лес начинается. В этот дом мать перебралась, когда ее отлучили от церкви, а раньше Экеры всегда жили в самом центре Самарии, слева от храма, если стоять лицом на восток.

Самария – так называется селение, в котором мы живем. И планета наша называется так же, но не потому, что первые поселенцы поленились придумать разные названия, а потому, что, кроме Самарии, на планете селений нет.

Лес, что начинается сразу за домом, в котором мы живем, так и называется – Лес. Это потому, что лес на Самарии только один – этот. Если не считать селения, то Лес – единственное место на планете, где почти безопасно. Кроме чертовой гиены и лысого волка, никаких крупных хищников в нем не водится. Не то что в Гадючьей Топи, той, что сразу за Лесом, или в Барсучьей Плеши, в которую Топь переходит.

Нехорошее место Гадючья Топь, гиблое, какой только дряни там нет. Идти через Топь надо по тропе, и ни шагу в сторону, потому что если вправо-влево свернешь, то обратно запросто можно и не вернуться. А вот на Барсучьей Плеши никакой тропы нет. Зато там обзор хороший, шипастого барсука издалека видно, и если неохота с ним биться, то можно удрать.

Она, Барсучья Плешь эта, спускается к самому океану. Вот там-то и водятся поганые черепахи – из воды выплывают, чтобы в расселинах прибрежных скал сделать кладку. Самый опасный зверь на Самарии – поганая черепаха, но и самый ценный. В обмен на ее яд можно взять на рынке что пожелаешь. Джек Бенкс, огородник, за пять унций яда два мешка картошки отдаст. Аарон Мена, кузнец, – дюжину наконечников для стрел и лопату. А уж кружку священной пыльцы любой отмерит. Это все потому, что капля яда убивает лысого волка, да и для чертовой гиены всего капли достаточно. А кроме яда, верных средств ни против волка, ни против гиены, считай, и нет. Мгновенно яд убивает, на месте зверя кладет, и неважно, куда стрела или копье ему угодит. С барсуками, правда, сложнее – они сплошь шипами покрыты, но при хорошей сноровке и его отравленной стрелой свалить можно. Кому это знать, как не мне, я шипастых барсуков не один десяток добыл.

На Самарии многие охотятся. В Лесу – на волков и гиен. Некоторые, самые ловкие, – на барсуков, а на черепаху – только я. Мать говорит, это потому, что в самаритянах ни в ком духа нету, а во мне есть. Мать никогда не врет, но я думаю, что дело не только в охотничьем духе и кураже.

За все шесть веков, что люди на Самарии живут, никто никогда сородичей не убивал. Так первые поселенцы завещали – «не убий», и закон этот шесть веков все свято блюли. Про то мне мать рассказывала, а еще она сказала, что на Самарии людей не только не убивают, но и не умеют убивать. Может быть, когда-то и умели, но разучились, а потом и совсем неспособны стали. И еще она сказала, что это плохо, а я думаю, что, наоборот, хорошо. Если бы самаритяне ко всему убивали друг друга, так, как в старых книгах написано, то давно бы на планете уже никого не осталось.

Читать книги меня выучила мать, отца моего во время Нашествия убили. Давно оно было, Нашествие, двадцать лет уж с тех пор прошло.

– Люди Дьявола вернутся, Джонас, – часто повторяла мать. – Они забрали весь запас священной пыльцы, но рано или поздно он у них закончится. Тогда Люди Дьявола придут опять, и будет Второе Нашествие, страшнее первого.

Я думаю, что за такие речи от церкви нас и отлучили. А может, и не за них. Я спрашивал мать за что, но она не говорит, а если Марта Экер не хочет говорить, нипочем из нее слова не вытянешь.

В этот день, шестнадцатый с начала Сезона Дождей, мне повезло. То ли черепахи не особо свирепые попались, то ли погода на них так действует, но набил я их целых шесть штук. Яд в бутыль тыквенную сцедил, больше ста унций набралось. Перекусил наскоро и обратно отправился.

К полудню я вышел к селению со стороны общественного поля. Сезон Солнца шестнадцать дней как закончился, и на поле вовсю уборка шла. В основном трудами ровесников моих, к профессии еще не пригодных, а дети помладше им помогали.

Я пересекал поле по меже, и там, где я проходил, болтовня и смех сразу стихали, сменяясь угрюмым молчанием. И лишь за спиной я иногда слышал недобрый шепоток. Раньше было иначе. Где бы я ни появился, люди не упускали случая отпустить в мой адрес насмешку, а особо ретивые – запустить в меня чем-нибудь, что подвернется под руку. Особенно Бад Калвин, сапожник, усердствовал и его дети, но и другие ненамного отставали. Так продолжалось до тех пор, пока мне не стукнуло четырнадцать и я не убил свою первую черепаху.

Я тогда принес яд на рынок и встал в сторонке, бросив под ноги панцирь. Поначалу люди смотрели на него с удивлением и проходили мимо. В рядах шушукались, я явственно слышал, как Анна, жена кузнеца, сказала Этель, старшей дочери пекаря:

– Гляди, дьяволенок явился. Встал среди честных людей, будто так и надо, и стоит, вражина.

Я смолчал, и вскоре Бад Калвин подошел ко мне с двумя старшими сыновьями.

– Что, дьяволенок, – с издевкой спросил бородатый кряжистый Бад, – нашел дохлую черепаху и продаешь панцирь? Ну-ну, могу дать за него старый башмак, левый. Правого нет, извини, выбросил – рассохся он весь.

Я опять промолчал, но вдруг почувствовал, как что-то екнуло и нехорошо защемило под сердцем. Я вдруг понял, что ненавижу старого Бада. Это открытие было настолько неожиданным, что у меня вдруг закружилась голова. Я посмотрел на Бада в упор и увидел, что его силуэт расплывается передо мной, как в тумане, который стоит над Гадючьей Топью по утрам. Я тряхнул головой, но туман перед глазами не рассеялся: круглое загорелое лицо Бада, казалось, плыло в нем и строило мне рожи. Явственно помню, что я едва не задохнулся от ненависти. Кровь бросилась мне в голову, и я непроизвольно стиснул зубы и сжал кулаки.

Я не знаю, как это произошло. Я вдруг взбесился, на меня нашло что-то, о чем я долгое время потом вспоминал со стыдом. Я бросился на них, один на троих, и начал драться. Мне было всего четырнадцать, а Роду, старшему сыну Бада, – семнадцать, и Джеку, младшему, на год меньше. Но я сделал их всех за минуту. Люди с криками шарахнулись с рыночной площади и побежали в церковь за Преподобным, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Калвинам. И, прежде чем Преподобный появился, я уже ушел с площади, напоследок пнув старого Бада ногой в пузо так, что он тонко завизжал, перевернулся на живот и пополз от меня прочь.

С тех пор никто не осмеливался бросить мне в лицо оскорбление, насмешку или проклятие. Мне девятнадцать, меня боятся и обходят стороной.

Я пересек поле по меже и вошел в селение, миновав кузницу. На ее дворе который век ржавеют сваленные в кучи остатки старого железа. Мать говорила, что когда-то это были машины: тракторы, комбайны, даже вертолет. Теперь эти машины можно увидеть лишь на картинках старых книг – за много лет техника пришла в полную негодность. Железо проржавело, и лишь бережливость и скаредность не позволяют поколениям кузнецов от него избавиться.

Вслед за кузницей я миновал пекарню, вышел на задворки церкви, обогнул ее и попал, наконец, на рыночную площадь. Торговля была в самом разгаре. Я встал наособицу между рынком и церковью и поставил перед собой бутыль с ядом. Я никогда не хожу по рядам – кому нужен яд, тот и сам подойдет. В это время из церкви вышел Преподобный и, увидев меня, чуть не споткнулся на пороге. В рядах начали срывать с голов шапки да кланяться, и через короткое время головной убор остался лишь на мне. Отличная охотничья кепка из шкуры лысого волка. И от жары в Сезон Солнца защищает, и легко превращается в ушанку в Сезон Снегов.

Преподобный, напустив на себя важности, прошествовал к рынку. Когда он проходил мимо меня, я плюнул ему под ноги.

Яд распродался быстро. На последнюю унцию я нанял Гари Винтера, плотника, везти обмененный скарб ко мне домой. Гари с сыновьями впрягся в телегу, я навалил на нее мешки с овощами, инструменты и одежду, а сверху водрузил комод из древесины ушастого дуба, что у столяра выменял. Наконец, Бренда, Винтера дочь, уселась на все это верхом, и я сказал, что ей не помешает завести кнут – погонять отца и братьев, чтобы не ленились и шибче везли.

Бренда пробормотала что-то себе под нос, и телега тронулась, а я посмотрел ей вслед и остался на месте – спешить мне было некуда. К тому же я понимал, что если поеду на телеге, то только и буду пялиться на Брендины загорелые ноги и представлять, что находится выше, прикрытое короткой юбчонкой. И в который раз стану думать о том, что на мне род Экеров закончится.

Люди Дьявола, застрелившие почти двадцать лет назад моего отца, отняли у меня возможность иметь братьев и сестер. И жениться я не мог – не на ком было. Ни одна за меня замуж не пойдет – я же видел, как смотрят на меня девушки: со смесью интереса и отвращения. Еще бы: сын отлученной от церкви и сам от нее отлученный!

Девушки мне снились по ночам, и я, просыпаясь, чуть не выл от желания. Из старых книг я знал, что раньше существовали публичные женщины – для таких, как я. Проститутки. Но в Самарии, конечно же, ни одной проститутки не было со дня основания.

Девушки, когда подходил срок, выходили замуж и рожали детей. Те, кому мужа не досталось, доживали свой век старыми девами, и Преподобный тщательно следил за тем, чтобы не допустить греха. Грехи, конечно, случались. Выходя из дому затемно, я частенько видел смутные силуэты, через окно покидающие дома одиноких девиц и вдов. Но ни одна из них никогда не рискнула бы согрешить со мной, безбожником и отщепенцем. За это я ненавидел Преподобного еще больше, а бога, в которого свято верили все самаритяне, – за компанию с ним. Это из-за них двоих я обречен на безбрачие. Из-за них я так и не познаю любви.

О любви я знал совсем немного, да и то из книг, но все-таки достаточно для того, чтобы отчаянно желать ее для себя. Я раньше брал книги в библиотеке при церкви, но после драки с Калвинами Преподобный и от библиотеки меня отлучил. Дома у нас книг было мало: кроме хроник первых поселенцев – всего две. Они и до меня были зачитаны чуть не до дыр. В одной не хватало страниц, в другой все страницы были, но шрифт на многих из них стерся, и зачастую приходилось догадываться, о чем идет речь.

Обе книги я прочитал раз по двадцать. Первая была о какой-то Анжелике, знатной девице из Франции, это такая страна на планете Земля, с которой были родом первые поселенцы. Анжелика часто мне снилась, и этим делом с ней вместо многочисленных любовников занимался я. Мне нравилась книга про Анжелику, но вторая – намного больше. В ней была не одна история, а целых четыре. И я представлял себя по очереди героями этих историй. Я был и безумным датским принцем, и молодым итальянским повесой, и суровым рыцарем из Англии, и даже черным душителем-мавром. И кем бы я ни был, меня окружали девушки, я явственно видел их в своем воображении. Офелия, Джульетта, Корделия, Дездемона…

Возможно, я и дальше бы размышлял о девушках, но внезапно люди на рыночной площади заголосили и бросились врассыпную. Какое-то время я ошалело стоял на месте, потом поднял голову вверх и увидел причину паники. Огненная полоса стрелой прочертила небо с запада на восток. Я провожал ее глазами, пока она не скрылась за Лесом. Тогда я очухался, пересек опустевшую площадь и отправился в наш дом на отшибе.

Беретта

«Одноглазый Джо», вопреки опасениям, возникшим у меня, как только я узнала некоторые подробности предстоящей авантюры, оказался вполне терпимым кораблем. Конечно, не последним суперсовременным словом техники, но и не древней развалюхой.

– Эй, ты куда это нас везешь? – раздался сзади озабоченный голос Психа.

Я проигнорировала вопрос.

Все члены нашего экипажа собрались в рубке и прилипли к иллюминаторам, жадно разглядывая разворачивающуюся внизу мрачную панораму Самарии. Я не смотрела – приземление предстояло не из легких. Впрочем, я знала, что посажу корабль как надо – приходилось видать и хуже, чем эта богом забытая, полностью покрытая океаном планета с одним-единственным островом, пригодным для обитания.

– Да она нас сейчас прямо в болото высадит! – снова взвизгнул Псих.

Я поморщилась.

– Заткнись, – лениво бросил Волчара. – И не трясись. Такого пилота, как Беретта, еще поискать.

Я хмыкнула, вспомнив, как он до последнего не хотел брать меня в экипаж.

– Только бабы на корабле нам и не хватало, – повторял он в ответ на все доводы Гамадрила.

То, что не вышло у шумного грузного Гамадрила, удалось сделать моему досье с печатью галактического спецназа и списком того, из чего я стреляю и что вожу. Если бы они вместо этого перечислили, из чего я не стреляю и что не вожу, могли бы сэкономить немало бумаги.

Ирония судьбы, черт побери! Опытный боец элитного подразделения спецназа стал наемником, пиратом и грабителем. Эта мысль неизменно вызывала у меня горькую кривую усмешку.

За пять лет выслуги я успела побывать в десятках боевых операций и паре локальных войн; у меня были безупречный послужной список, блестящая карьера и головокружительные перспективы. Как так вышло, что через каких-то два года в компании типов с крайне сомнительным прошлым я лечу грабить планету, на которой добывают редчайший и оттого безумно дорогой наркотик?

А получилось все в одночасье: диагноз врачей. Фактически – смертный приговор. Который приводится в исполнение медленно и мучительно.

Я даже не знаю, где именно получила дозу облучения – мы были на боевом задании, и куда нас только не заносило! А по возвращении всему экипажу поставили один и тот же диагноз.

Я – солдат. Уходя на задания, я была готова умереть. Но не так. Малейшее недосыпание, любой стресс или напряжение – и нервные клетки сжигаются в десятки, в сотни раз быстрее, чем у здорового человека. Стремительно разрушается нервная система: головные боли, головокружения, приступы паники и депрессии, иногда даже паралич, а затем постепенная потеря памяти. Изо дня в день медленно забывать себя… Этого я боялась куда больше, чем неизбежно следующей за амнезией смерти.

И вот щедро одарившее тебя орденами ведомство благодарит за заслуги и оформляет почетную отставку со скромной пенсией. И ежегодные оздоровительные процедуры за их счет. Но процедуры – не панацея; они всего лишь замедляют развитие болезни. Продлевают агонию. А на операцию, способную меня полностью излечить, накопить из их выплат можно лет этак за сто. А у меня и десяти-то нет, даже с регулярными процедурами. Хорошо, если есть пять.

А я хочу жить. Очень хочу!

Конечно, грабеж – это не лучший способ заработать необходимые мне деньги. Однако обреченные не выбирают. Я решилась. Я готова была идти до конца, без тени сомнений, ибо сомнений у меня давно не осталось.

Осталась лишь горечь.

Посадка вышла мягкой и плавной, точь-в-точь в намеченном месте. Скупой на похвалу Волчара, немногословный подтянутый мужик лет сорока пяти с резкими чертами лица, глубоко запавшими темными глазами и изборожденным морщинами высоким лбом, в знак восхищения цокнул языком и кивнул. Гамадрил осклабился и выразил одобрение в своей обычной манере – цветастой нецензурной тирадой. Нервный, щуплый Псих смотрел на меня с вызовом – похоже, он ждал, что я начну ему что-то доказывать, заявлять: «Вот видишь…» Можно подумать, мне это надо!

Волчара тем временем деловито раздавал команды:

– Собираемся. Беретта, готовишь вездеход. Псих, грузишь жратву. Гамадрил, набьешь вездеход пушками под завязку. Кто их, этих местных придурков, знает, мало ли!

– Мало ли – что? – любознательный Гамадрил разве что не приплясывал от нетерпения.

– Ну, в прошлый раз мы тут хорошо покуролесили…

– А зачем под завязку? Ты же говорил, придурки хоть сами из себя здоровенные, а на драку у них кишка тонка. Говорил, любого режь, казни, он тебя пальцем не тронет и сопротивляться не будет, хоть ты у него цацки бери, хоть дурь… – Тут Гамадрил облизал губы, по заросшему мясистому лицу расплылась улыбка, и он закончил: – Хоть бабу.

– Говорил. Но ведь двадцать лет прошло, – Волчара замолчал и помрачнел.

Мы знали, почему он хмурился. После прошлого визита на Самарию Волчара мог бы стать миллионером – за пыльцу давали по пять тысяч гала-кредитов за грамм. Моя месячная пенсия составляла шесть.

Мог бы. Но весь экипаж вскоре после того, как они появились в обитаемой части галактики, повязала полиция – за старые дела. Узнав про наркотик, добавили к имеющимся обвинениям новые статьи, и все получили пожизненное.

Пыльца – уникальный наркотик, и потому ею не могли не заинтересоваться. И полиция, и наркоторговцы обещали условно-досрочное в обмен на информацию. Товарищи Волчары рады были бы выложить все, лишь бы выйти, да только координат планеты ни один не знал. Они тогда поспешно удирали от погони, пилот бросил судно в спонтанный прыжок, выкинувший их в рукав галактики, не нанесенный даже на военные карты. Все уже решили, что там и сдохнут, когда нашли Самарию. А уж как обнаружили пыльцу!.. Координаты запомнил только Волчара, так что ему было чем торговаться, только, в отличие от товарищей, делиться ценной информацией он не спешил. Не знаю уж, какие связи он задействовал, что пообещал, кого подмазал и чем, но его кассация о помиловании все-таки прошла, и, отсидев почти двадцать лет, Волчара вышел. И немедленно собрал команду для повторного полета к Самарии…

– Местность тут дрянь, полно ядовитых тварей, – заявил наконец Волчара. И подытожил: – Да и мало ли что здесь могло произойти.

– Ерунда! – отмахнулся Гамадрил. – Ты ж говорил, колония их хрен знает когда основана, так что они все давно деградировали. Что местные на религии сдвинутые и совсем безвредные, ни бить, ни убивать не могут.

В его голосе проскользнула нотка разочарования. Гамадрил был убийцей и гордился этим; перспектива бескровной операции была ему не по душе.

– И потом, даже если придурки и научились убивать, – продолжил он, – что они могут, со своими палками-копалками, против наших пушек?

Джонас

– День настал, – встретила меня на пороге мать. – Тот день, которого я боялась и ждала, настал, Джонас.

Я пожал плечами. Велика беда – настал. Можно в любой момент уйти в Лес и дальше, например на Барсучью Плешь. Так я и сказал матери.

– Мы никуда не уйдем, – она вдруг засмеялась, и мне стало жутко от этого смеха. – Ты понял, сынок? Эти ханжи и святоши, они хотели бы уйти, но не могут, их в лесу растерзают дикие звери. А мой сын может уйти в любой момент. Но ты не уйдешь. Мы с тобой останемся здесь и встретим Людей Дьявола. И я посмотрю, похожи ли они на тех, кто приходил тогда. Я посмотрю, нет ли среди них того, который застрелил твоего отца. Я посмотрю на это, и ты, сын мой, будешь смотреть вместе со мной.

В этот момент зазвонил церковный колокол.

– Иди, – сказала мать. – Иди на площадь. Преподобный будет говорить громко, ты все услышишь.

– Пойдем вместе, мама, – предложил я. – В такой день они не посмеют не пустить нас в церковь.

– Никогда ноги моей там не будет, – вновь рассмеялась мать, и я испугался за ее рассудок. – Я и так знаю то, о чем скажет эта трусливая дрянь.

Мне стало не по себе – так мать еще никогда не говорила. Я повернулся и спешно направился к церкви. Когда я достиг площади, все люди были уже внутри. Я открыл дверь и скользнул в темноту.

– Братья и сестры, – слова Преподобного звучали мрачно и торжественно. – Шесть веков назад здесь высадились наши предки. Здесь они жили, и рожали детей, и уходили на небеса, когда наступал их срок. Все эти годы предки свято чтили все заповеди отца Спасителя нашего, а шестую – в особенности. Никто на Самарии никогда не поднимал руку на ближнего своего, и так было, пока не пришли Люди Дьявола.

Ропот прошел по толпе. Многие из тех, кто помнил Первое Нашествие, были живы.

– Люди Дьявола не чтят жизнь, – продолжал Преподобный. – Они явились, как гости, но прошло время, и они увидели, что сильнее нас. И они забрали себе то, что им не принадлежало. Люди Дьявола забрали всю пыльцу священной вербы – наше благословение, лекарство от болезней и ран. Но этого им показалось мало, и они забрали наши реликвии – привезенные первыми поселенцами изделия из золота и редких камней. А после этого они стали забирать наших дочерей и жен, а кто противился хотя бы словом, того убивали. И они забрали жизнь у многих мужчин. И они забрали честь у многих женщин, и женщины эти не перенесли позора. Так было до тех пор, пока Спаситель в милости своей не повелел Людям Дьявола уходить. И они покинули нашу землю, а теперь вернулись опять. Мужайтесь, братья и сестры, час суровых испытаний вновь настал для нас. Вознесем же молитвы за то, чтобы чужаки, отбирая наше имущество, не отнимали жизни. Попросим же Спасителя заступиться за нас, и жен, и матерей, и детей наших. Аминь.

Я вернулся домой. Речь Преподобного не шла у меня из головы, и я просидел до заката, думая только о ней. Потом лег спать, а проснулся утром от крика. Я вскочил, выглянул в окно и увидел чужаков. Их было четверо, они как раз выходили из дома Винтеров, и крик доносился оттуда. Женский крик. Я стоял и смотрел, как чужаки усаживаются в устрашающего вида машину. Мать подошла сзади и положила руку мне на плечо.

– Они зайдут еще в пару домов, – сказала мать, – и через час или два будут у нас. Им нужна пыльца, Джонас. Ты посмотришь на них и отдашь ее. Ты понял? Ты отдашь им все, что у нас есть.

– Не отдам, – сказал я. – Они ничего здесь не получат.

– Ты отдашь им все, – повторила мать. – Ты понял, Джонас? И скажешь спасибо, когда они уйдут.

Я склонил голову. В этот момент машина чужаков взревела и тронулась с места. Я отошел от окна, сел на табурет и просидел так, пока дверь в наш дом не распахнулась, отворенная снаружи пинком.

Много позже я понял, что стал взрослым именно в этот момент. Что-то щелкнуло, переключилось во мне. Я даже думать стал по-другому.

Беретта

Оружием вездеход Гамадрил все-таки нагрузил – Волчара отменно наладил дисциплину, и слушались его беспрекословно. Иногда я ловила себя на мысли, что, не будь он преступником, из него мог бы выйти прекрасный боевой командир… А потом смеялась над собой.

Через четверть часа мы отправились в деревню, единственный населенный пункт этой планеты. Путь до нее занял часа три. Мы ехали молча. К сожалению. В тишине трудно отогнать непрошеные мысли.

Сомневаться надо было раньше. Я уже все для себя решила, разве не так? Да и поздно теперь – мы на месте, пыльца практически у нас в руках. Зачем мне сейчас снова колебаться?

Черт, пусть бы ныл Псих, пусть бы матерился Гамадрил – что угодно, лишь бы нарушить сводящую меня с ума тишину.

Накатила головная боль. В этот раз я ей почти обрадовалась – она оглушала, не давала думать.

Я покосилась на довольные рожи экипажа. Они ехали за миллионами. Волчара – за роскошными домами и элитными клубами. Гамадрил – за дорогими развлечениями и эксклюзивными шаттлами. Псих – за престижными аукционами и высококлассными борделями.

Я ехала за жизнью: операция, способная меня полностью излечить, стоила семьсот тысяч.

Жители деревушки разбежались, едва только увидели наш вездеход, и лишь слабый отголосок заполошного колокольного звона метался над опустевшими улочками.

– Пока всю деревню не выпотрошим, не отвлекаться, – распорядился Волчара. – Закончим – вот тогда и повеселимся.

Мы начали обыскивать дом за домом. Мужики громили убогое убранство в поисках пыльцы, а я стояла в дверях и наблюдала, не грозят ли нам неприятности. Впрочем, самаритяне, как и предсказывал Волчара, жались по углам своих кособоких хибар и не думали сопротивляться.

В глазах всех жителей деревни застыло одинаковое выражение – страх и смирение. Испуганные девчонки старательно избегали жадных взглядов Гамадрила; он облизывался, глядя на них, громко ржал и, гнусно ухмыляясь, обещал вернуться. Здоровые парни молча, безропотно сносили тычки и оскорбления Психа – он пришел в полный восторг и стал похож на мелкую, обнаглевшую от внезапной безнаказанности шавку.

От этой безмолвной покорности мне становилось невыносимо погано на душе.

Я стискивала зубы: миллионы гала-кредитов.

Да черт с ними, с миллионами.

Семьсот тысяч.

Одна операция.

Моя жизнь.

А эту планету я просто забуду. Навсегда выброшу из памяти.

Нам потребовалось несколько часов, чтобы выпотрошить деревню. Пыльцы набралось столько, что даже дотошный Псих бросил подсчитывать будущую выручку.

Остался всего один дом, стоявший на отшибе. Едва мы вошли внутрь, его обитатели, изможденная бледная женщина лет тридцати пяти и молодой парень, видимо ее сын, немедленно переместились в дальний угол.

Мужики были слишком заняты разгромом и поиском пыльцы и потому не заметили, что эти двое здорово отличались от остальных жителей деревни. Женщина сверлила взглядом Волчару. Это был один из тех взглядов, про которые говорят – им можно убить. Неудивительно, что Волчара его почувствовал. Он окинул женщину быстрым безразличным взглядом, а потом буркнул:

– Чего вылупилась? Понравился?

Гамадрил загоготал и радостно подхватил шутку:

– И не надейся, Волчара у нас любит только молоденьких девочек! А вот на мой вкус ты еще очень даже ничего…

И тут глаза парня загорелись – просто вспыхнули яростью и ненавистью. Честное слово, на секунду я подумала, что он кинется в драку.

– Джонас! – предостерегающе вскрикнула женщина.

Парень покосился на нее и сделал шаг назад. Он старался взять себя в руки, но это давалось ему с явным трудом – он еще долго тяжело дышал, сжимал кулаки, а в его глазах тлела злоба.

Никто не заметил этой вспышки – все увлеченно потрошили мебель. А я пригляделась к парню повнимательнее.

Лет двадцати, довольно высокий, поджарый и смуглый, с глубоко запавшими темными глазами и высоким лбом, он мало походил на свою мать. Что-то в резких чертах его лица казалось мне неуловимо знакомым. Но куда больше меня занимало другое. Выражения лиц всех жителей этой деревни были словно отлиты из одной формы. А у него – нет. Даже сейчас, немного успокоившись, он наблюдал за нами с угрюмым озлоблением, а не с покорностью и страхом, как все остальные.

Он заметил, что я рассматриваю его, и наши взгляды пересеклись. Выражение его глаз изменилось – в них полыхнуло что-то такое, от чего у меня на секунду приостановилось, а потом чуть быстрее застучало сердце. Давно, очень давно на меня не смотрели так, словно видели насквозь… Я опустила взгляд.

– Ну, вот теперь все, можно уходить, – послышался сзади голос Волчары, и мои спутники один за другим направились к оставленному на улице вездеходу. Я выходила последней и отчего-то медлила.

– Эй, Беретта, ты с нами или как? – крикнул Гамадрил.

Я быстро уселась за руль. Но прежде, чем мы уехали, я все-таки обернулась и бросила взгляд назад.

Темноглазый парень стоял в дверях и смотрел нам вслед.

Мне вслед.

Джонас

Они ввалились в дом разом, все четверо. Я поднялся с табурета и отошел в дальний угол, где уже стояла мать. Один из чужаков, видно главный, оседлал мой табурет и уставился на нас. Другой встал в дверях. Остальные двое, ни слова не говоря, принялись крушить мебель.

Главарь продолжал пялиться на мою мать. Его рожа напомнила мне морду лысого волка. Другой смахивал на крупную обезьяну из тех, что я видел на книжных картинках. Третий был похож на разросшегося бледного аспида, что в изобилии водятся в Гадючьей Топи. Я перевел взгляд на последнего и остолбенел.

В дверях стояла девушка. Девушка среди этих гадов – я и в мыслях не допускал такого. Короткие темные волосы обрамляли загорелое удлиненное лицо с тонким носом, узкими стрельчатыми бровями и острым, выдающимся вперед подбородком. А еще у нее были большие черные глаза, и они смотрели на меня в упор. Проклятье – эта дрянь была красива!

– Чего вылупилась? Понравился? – внезапно вызверился на мать главарь.

Он встал с табурета и помог тому, что был похож на бледного аспида, свалить дубовый комод.

– И не надейся, Волчара у нас любит только молоденьких девочек. А вот на мой вкус ты еще очень даже ничего, – заржал обезьяноподобный.

Кровь бросилась мне в лицо, перед глазами мгновенно набух и поплыл туман, точно как тогда, перед дракой с семейством Калвинов. Рожи чужаков расплылись в нем, лицо девушки исказилось и стало уродливым. Я сжал кулаки и шагнул вперед.

– Джонас! – закричала мать, и я замер на месте. Туман перед глазами рассеялся, и уродливая ведьма в дверях снова превратилась в красивую девушку. Я отступил назад и пристально посмотрел ей в глаза. «Как же ты оказалась среди этих гадов?» – вертелось у меня в голове. Секунду мы мерились взглядами, и она наконец не выдержала, прикрыла глаза и опустила вниз голову.

– Ну, вот теперь все, можно уходить, – сказал тот, которого называли Волчарой.

Один за другим чужаки вывалились наружу. Девушка секунду помедлила, потом резко повернулась и направилась вслед за остальными. Я подошел к дверям и встал на пороге. Чужаки уже залезли в свою машину.

– Эй, Беретта, ты с нами или как? – заорали оттуда.

Девушка повернулась и снова посмотрела мне в глаза, потом прыгнула за руль, и машина взревела. Внезапно гнев и ненависть охватили меня.

«Так тебя зовут Беретта, дрянь, – подумал я. – Так же, как древний пистолет. Подходящее имя для такой гадины».

Я повернулся, вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Внутри был полный разгром, и я бросился в свою спальню. Если бы я верил в бога, то возблагодарил бы его – я обнаружил, что мое охотничье снаряжение не пострадало.

– Джонас, – услышал я голос матери, повернулся и пошел к ней. – Собирайся, – коротко бросила она. – Ты сейчас пойдешь и убьешь этих гадов.

Беретта

Мы остановились у единственного добротного на всю деревню здания – отштукатуренной каменной церкви с колокольней, и Волчара объявил, что вот теперь-то можно и оттянуться по полной. Гамадрил смачно втянул носом небольшую щепотку пыльцы и осклабился:

– Я тут как раз приглядел у одного старикана двух смазливых дочек. Пойду навещу.

У меня перед глазами против воли всплыли лица девочек, на которых положил глаз Гамадрил. Тоненькие, большеглазые, лет пятнадцать-шестнадцать, не больше…

Противно, до чего же противно!

– Да зачем тебе эти убогие? Вернемся, продадим пыльцу, и ты любую снимешь – девки к тебе в очередь выстроятся, – попробовала отговорить его я.

– Так это ж ждать придется, а я сейчас хочу, – резонно возразил Гамадрил. – Как мне, спрашивается, решать эту проблему? Или, может, ты хочешь помочь?

Я отвернулась. Он глумливо заржал, и к его громкому гоготу немедленно присоединился тонкий, визгливый, со всхлипами, смех Психа. Волчара обвел веселящихся тяжелым взглядом, и они заткнулись как по волшебству. Псих отвернулся и зарылся в пыльцу. Гамадрил неразборчиво буркнул мне что-то вроде «Ты это… Ну, я это так…», грузно перевалился через борт вездехода и уверенно, по-хозяйски, направился в переулок неподалеку.

Вскоре вслед за ним побежал Псих.

Я снова стиснула зубы и принялась твердить, словно заклинание: «Семьсот тысяч, семьсот тысяч, семьсот тысяч».

Заклинание помогало все меньше…

Джонас

Я стоял, облокотившись о южную стену церкви, и глядел на машину чужаков. Я не знал, способен ли сделать то, что велела мать. Я клял себя за это, но мысль о предстоящем убийстве мгновенно вызывала головокружение, и меня начинало мутить от отвращения. Ненависть во мне боролась со слабостью, и я не знал, что перевесит.

Я настолько погрузился в свои переживания, что даже не заметил, когда из машины чужаков вылез обезьяноподобный урод. Косолапо отмахивая шаги, он пошел от машины прочь. Шел он твердо, уверенно, по-хозяйски. Я тряхнул головой и, качнувшись, отлепился от стены. Слабость ушла, во мне осталась лишь ненависть. Пригнувшись, я обежал вокруг площади, промчался по задворкам сапожной мастерской и пекарни и остановился, прижавшись к ее забору.

Чужак показался в конце переулка и сейчас шел в моем направлении. Я сорвал с плеча лук, но внезапно раздумал стрелять. Этот гад вызывал во мне столько ненависти, что я решил брать его один на один. Чужак приближался, и я, отбросив лук в сторону, вырвал из чехла нож. Человек Дьявола был уже совсем близко, я качнулся назад, оттолкнулся от земли и метнулся ему навстречу.

Он увидел меня за две секунды до смерти и даже успел отскочить назад и вскинуть руки к лицу в попытке защититься. Я прыгнул на него и с ходу нанес удар. Нож, описав в воздухе дугу, ударил чужака в горло, и тот, захлебнувшись кровью, грузно рухнул на землю.

Я схватил его под мышки и оттащил с дороги прочь. В этот момент в конце переулка появился второй. Я упал на землю, перекатился и схватил лук. Через секунду обильно сдобренная ядом поганой черепахи стрела вошла чужаку в предплечье и оборвала жизнь.

Беретта

Волчара, видимо, принял слишком большую дозу и через полчаса захрапел на заднем сиденье вездехода. А я заснуть не могла. Я была на взводе – сколько можно? Что же они, всех девчонок в деревне перепробовать решили?

На землю опустилась ночь. Меня плотно обступили темнота, тишина и мысли – непрошеные, неприятные. От них некуда было бежать, негде скрыться – они поймали меня, захватили в тиски.

Зачем я здесь, на этой убогой планете вместе с убийцами, насильниками и наркоторговцами? Почему я спокойно смотрю на происходящее и не вмешиваюсь? Меня готовили бороться со всякой мразью, а не помогать им грабить беспомощных и покорных местных жителей. Меня тренировали для того, чтобы я беспощадно устраняла таких, как те, с кем я прилетела на эту планету, а вместо этого нужда и отчаяние пригнали меня сюда, рыскать по неказистым домишкам богом забытой планеты в поисках пыльцы, которая купит мне жизнь.

Потом накатили головная боль и головокружение. Как же часто они теперь возвращаются! Я нерешительно взяла щепотку пыльцы и осторожно втянула. Вдруг поможет?

Боль отступила незаметно, и, сидя за рулем в ожидании Гамадрила и Психа, я ненадолго забылась. Хорошо бы провести так всю ночь и весь день, вдали от преследующей, укоряющей меня совести, и слышать в тишине только шелест листьев и мерное монотонное урчание двигателя вездехода. Но я, хоть и через силу, стряхнула с себя дрему.

Занимался слабый рассвет. Вот она, скромная деревушка, словно жмущаяся к каменной церкви, стоит, как стояла, наверное, со времен первых колонистов. Только неестественная, будто мертвая тишина висит над улочками, выворочены некоторые двери – они слетели с петель от слишком рьяных пинков Гамадрила, да разбито несколько окон. А за ними – остатки жизни, еще вчера такой спокойной и мирной, навсегда разрушенной нашим вторжением.

…Уехать, поскорее отсюда уехать! Продать пыльцу, сделать операцию. Забыть обо всем.

О спецназе, о команде Волчары, об этой планете.

Об испуге и покорности в глазах местных жителей.

О темноглазом парне из дома на отшибе.

Выбросить из головы.

Начать новую жизнь.

Внезапно я поняла, что же так настораживало меня все это время. С того момента, как ушел Гамадрил, до меня не доносилось ни криков, ни плача.

У меня сдали нервы, и я растолкала Волчару.

– Да придут, куда они денутся, – равнодушно зевнул он. – Пусть повеселятся ребята… Или вот что, сходи-ка за ними сама.

– Нет уж, – я покачала головой. – Вместе пойдем, не нравится мне все это.

Мы вылезли из вездехода и направились в ту сторону, куда вчера ушел Гамадрил. Утренние сумерки были густыми, как кисель, и неказистые здания деревушки казались мертвыми. Какое-то звериное чутье, не раз выручавшее меня в серьезных передрягах, едва не подвывало, чуя опасность.

– Смотри в оба, – бросила я. – Похоже, что у нас проблемы.

Волчара высокомерно фыркнул:

– От кого? От этого стада овец? Да мы их…

Он не успел закончить фразы. Грудь Волчары насквозь пронзило копье.

В такие моменты я никогда не думаю – отточенные рефлексы делают все за меня. Тело Волчары еще не коснулось земли, а я уже упала на колено, и пистолеты будто сами прыгнули мне в руки. Я целила прямо в лицо несущегося на меня человека, пальцы на спусковых крючках уже дрогнули… Но в последний миг, когда он уже прыгнул, я отшатнулась в сторону и коротко ударила его рукояткой в висок. Он рухнул рядом со мной.

Я не сразу осознала, что удержало меня от убийства. Только позже поняла – я узнала нападавшего. Это был тот самый темноглазый парень из дома на отшибе.

Я бессильно опустилась на землю. Да-а, беспомощные овцы, придурки, не умеющие убивать! Гамадрил, Псих и Волчара – все мертвы.

А я теперь привязана к этой убогой планете – крепче, чем любыми веревками. Я не смогу управлять кораблем одна, я не смогу улететь, для этого мне нужен хотя бы еще один человек.

Вот тебе и семьсот тысяч, и операция, и новая жизнь.

На меня навалилась страшная усталость. А потом скрутила головная боль – куда сильнее обычного.

Боль – это хорошо. Она не дает думать.

Джонас

Затаившись, я наблюдал за машиной Людей Дьявола всю ночь. Слабости во мне больше не было, я хладнокровно и терпеливо ждал. И когда оставшиеся двое выбрались из машины, скользнул вдоль церковной стены навстречу.

Утро выдалось сумеречным. Я не решился стрелять, хотя и был почти уверен, что не промахнусь. Чужаки приближались, и, когда идущий впереди главарь оказался в двадцати шагах, я размахнулся, метнул копье и вслед за ним кинулся вперед, на ходу выхватывая из чехла нож.

Копье ударило Волчару в грудь и выбило из него жизнь. Я перескочил через падающее тело и рванулся к Беретте. Я уже был в трех шагах от нее, когда понял, что мне пришел конец. Беретта стояла на одном колене, в обеих руках у нее было по пистолету, и оба смотрели мне прямо в лицо. Я прыгнул на нее. Я был уверен, что нипочем не успею. Не знаю, почему Беретта не стала стрелять, – она лишь отшатнулась и, когда я проносился мимо нее, коротко ударила меня рукояткой в висок. Я рухнул на землю и потерял сознание.

Очнулся я у себя в постели, рядом сидела мать. Мне показалось, что она смотрит на меня с укоризной. Я рывком сел.

– Я должен был убить эту дрянь, – сказал я. – Не сумел, она оказалась сильнее.

– Ты не должен был ее убивать. Я осталась жить и оставила тебя не для того, чтобы наш род прервался.

– Как оставила? – не понял я. – Кому?

– Никому. Просто оставила. Мы не можем, не умеем убивать, мы унаследовали это от тридцати поколений наших предков. Неспособность убивать у нас в крови, у каждого. А ты можешь, и ты убил. Потому что в твоих жилах течет только половина моей крови, а вторая половина – того подонка, которого звали Волчарой. Твоего отца. Того, кто двадцать лет назад убил моего мужа и силой взял меня.

Я отшатнулся к стене, к горлу подкатил спазм. Я вскочил и бросился вон из дома. На крыльце меня едва не вывернуло наизнанку, но я сдержался, внезапно увидев сидящую, привалившись к стене дома, Беретту.

– Люди Дьявола еще вернутся, и с ними надо будет сражаться, – услышал я голос матери за спиной. – И убивать. Ты должен передать свою кровь, но за грех, что я совершила, дав тебе жизнь, наш род проклят – ни одна девушка не пойдет за тебя замуж. Никто, кроме этой женщины, будущей матери твоих детей, которая сегодня оставила тебя в живых.

Беретта

Я пришла в себя оттого, что изможденная женщина, мать темноглазого парня, протягивала мне на ладони щепотку пыльцы.

– Это лекарство, – сказала она. – Возьми, поможет.

Я послушно втянула пыльцу и прикрыла глаза. Женщина немного помялась, потом присела рядом со мной и заговорила. Она говорила долго.

Она рассказывала мне про Самарию и про жителей, вот уже много веков как разучившихся сопротивляться и убивать. Рассказывала про Первое Нашествие – так они называли прошлый визит экипажа Волчары. Про бессилие и ненависть, про страх и боль, про отчаяние и беспомощность перед пришельцами. Про проклятия, которые она призывала на себя, узнав, что ждет ребенка. Про отлучение от церкви и презрение жителей деревни – за то, что она решила сохранить и вырастить дитя, в чьей крови будет жить способность убивать. Про своего сына. Единственного. Любимого. С лица которого на нее иногда смотрели глаза того, кто когда-то убил ее мужа, а ее взял силой. Глаза Волчары.

– Ты останешься здесь, с нами. Ты родишь Джонасу детей, и у них будет хорошая кровь, сильная. Они смогут постоять и за себя, и за других, когда Люди Дьявола появятся снова. А они вернутся – они теперь всегда будут возвращаться за пыльцой.

– Почему ты решила, что я останусь с твоим сыном? – не открывая глаз, лениво процедила я. Боль отступала, голова становилась легкой, и говорить мне не хотелось.

– Потому что ты его не убила. Хотя могла.

Могла…

Я криво усмехнулась. Я все забуду через пять-шесть лет. Наверное, даже раньше – без ежегодных процедур болезнь сожрет меня куда быстрее. Память постепенно истает. А за амнезией всегда следует смерть. Только я уже не буду об этом знать.

Джонас

Моя жена Берта Экер родила мне двоих сыновей. Старшему, Тайлеру, уже четырнадцать, Стив на два года младше. Берта оказалась бывшим бойцом галактического спецназа и к компании негодяев примкнула потому, что была смертельно больна. Вырученными за пыльцу священной вербы деньгами она рассчитывала заплатить за операцию. На момент прибытия на Самарию Берте оставалось в лучшем случае пять лет жизни. Операция должна была ее спасти.

Когда жена призналась мне, что больна смертельно, я чуть не спятил от отчаяния. Она дала мне то, чего лишили религиозные святоши. Дала любовь, настоящую, не из книг. И тогда я сказал, что мы должны покинуть планету, продать пыльцу и сделать операцию. Я был готов лететь с Бертой куда угодно и даже обучиться ремеслу второго пилота – в одиночку управлять звездолетом она не могла.

Мы начали готовить корабль к старту, но у нас ничего не вышло – детали выходили из строя одна за другой. А еще через год родился Тайлер. Берта разрывалась между кораблем и сыном, я помогал, чем мог. Я готов был лететь втроем – я был готов на что угодно, лишь бы ее не потерять…

То, что должна была сделать операция, сотворила священная пыльца. Моя жена жива и умирать не собирается. Боли, мучившие ее, прошли без следа, но вот память… Берта теряет ее, медленно, но теряет, сейчас она уже многого не помнит. Верь я в бога, я мог бы сказать, что кощунствую, но я рад тому, что среди прочего она забыла о стоящем на окраине Барсучьей Плеши космическом корабле.

Мы живем в том же доме на отшибе. В ста ярдах от него – могила моей матери с небольшой каменной стелой, на которой выбито ее имя. Я часто навещаю мать и стараюсь не смотреть на другую могилу, в двадцати ярдах ближе к Лесу. В ней похоронен мой отец; я лично сколотил для нее деревянный крест и вырезал на нем «Волчара».

Я часто смотрю, как и чему Берта учит детей. Стив в свои двенадцать легко положит меня на обе лопатки. Не говоря уже о Тайлере, который недавно убил свою первую поганую черепаху.

Беретта

Джонас оказался хорошим парнем. Понимающим, терпеливым. Я была благодарна ему за нежность и внимание и со временем привязалась к нему.

Он хотел, чтобы мы поженились и родили детей, и не понимал моего упорства. И однажды я ему все выложила: про облучение и увольнение из спецназа, про процедуры и операцию, про то, почему полетела с Волчарой, про то, что обречена, что любой стресс, любое нервное напряжение может меня доконать. Что я не могу родить ребенка, зная, что скоро умру.

Джонас, милый, заботливый Джонас! Он отказывался мне верить. Он говорил, что пыльца исцеляет все и, значит, я выздоровлю. Пыльца и впрямь помогала – она убивала боль. Но вылечить?..

Тогда Джонас предложил:

– Научи меня водить корабль. Мы улетим, сделаем тебе операцию, а потом вернемся обратно.

Я решила попробовать. Мы старались, но… Проклятый климат планеты, казалось, задался целью нам помешать. Весь Сезон Снегов держались страшные морозы, Сезон Вербы зарядил затяжными дождями, и солнечные панели, торчащие из боков вездехода, словно небольшие крылья, генерировали очень мало энергии. А потом полетел электромотор, приводящий в движение все шесть колес. И хотя двигатель самой машины работал, передвигаться вездеход больше не мог. На нем до корабля было три часа ходу. Пешком же – полдня.

А затем у нас родился ребенок. Тайлер. Я разрывалась между ним, Джонасом и кораблем. И все ждала, что проклятая болезнь вот-вот скрутит меня.

Каждый раз, когда я смотрела на сынишку, я сходила с ума, думая, что он останется без матери. И, чтобы отвлечься, я как одержимая работала над кораблем, наплевав на то, что мне вредны напряжение и стресс.

Оборудование выходило из строя, сыпались детали. Я чинила коллектор – ломалось устройство причаливания и ориентации. Едва я заканчивала с ним, начинал барахлить отражатель. И так – до бесконечности. Но я упорно возвращалась на корабль. Уже даже не столько с надеждой когда-нибудь улететь – чем больше проходило времени, тем меньше я в это верила. Я окуналась в работу, чтобы не думать о неизбежном.

…Шло время, а болезнь не прогрессировала. Головные боли навещали меня редко. Может ли пыльца исцелить меня? Я не знала. Но хотела в это верить. Хотела – и отчаянно боялась.

Джонас

Накануне Тайлер подошел ко мне и сказал, что на следующий Сезон Вербы хочет взять в дом Салли, дочь Рода Калвина и Бренды Винтер.

– Ей тогда будет четырнадцать, отец, – сказал Тайлер, – и я женюсь на ней.

– Этот брак невозможен, сынок, – вздохнул я, – родители Салли никогда не дадут разрешения на него.

И тогда Тайлер сказал:

– Отец, да кто их спросит.

Я часто думаю о том, что мои дети на три четверти Люди Дьявола, а жена – на все сто. От них шарахаются, боятся их, так же как меня. И я думаю, что это хорошо.

Сегодня мои сыновья вернулись с охоты. С добычей. Стив гордо бросил на землю тушу шипастого барсука, а Тайлер потряс тыквенной бутылью с ядом и снисходительно улыбнулся.

Я взял Берту за руку, и мы всей семьей понесли добычу на рыночную площадь.

Берта

Я слышу, как присвистнул Джонас, и выхожу на крыльцо. Мои сорванцы, кроме двух волков, притащили из Леса барсука. Расцарапанная мордашка Стива светится от счастья. Еще бы – барсуки сплошь покрыты шипами, их удается убить не всякому охотнику, так что у двенадцатилетнего мальчишки есть повод для гордости. Тайлер посматривает на него снисходительно. Не потому, что он на два года старше. Он сегодня убил поганую черепаху, а это на всей Самарии не под силу никому, кроме его отца.

Я прячу улыбку и спрашиваю:

– Откуда ссадины? Опять с мальчишками из деревни дрался?

Стив задирает нос и гордо заявляет:

– С ними подерешься! Они же ни за что в жизни сдачи не дадут! – Мнется и смущенно продолжает: – Мы с Тайлером… э-э… поспорили… Мам, это нечестно, он сильнее. Научи меня драться так, чтобы я мог его победить! Ты ведь умеешь!

Да, я умею. Умею так, как никто больше на Самарии.

– Кулаки надо пускать в ход только по делу, – строго выговаривает тем временем Джонас нашему старшему. Тайлер виновато опускает голову.

До нас доносится звук церковного колокола, очень слабый – наш дом стоит на самом отшибе. Это потому, что мы отлучены от церкви и в деревне нас не жалуют.

Джонас берет добычу наших мальчишек, и мы отправляемся на рынок. Проходим мимо двух холмиков под корявыми осинами. Муж приостанавливается у одного, с небольшой каменной стелой и надписью на ней – «Марта Экер». Это мать Джонаса. Она умерла несколько лет назад. На соседний холм муж старается не смотреть. На этой могиле стоит простой деревянный крест с небрежно нацарапанной надписью «Волчара».

Заканчивается Сезон Солнца, погода стоит хорошая, и потому мы идем не спеша. Идем мимо общественных полей, мимо пекарни, мимо дома плотника Винтера. А у кузницы задерживаюсь уже я. Я всегда здесь останавливаюсь.

На дворе кузницы ржавеют груды металлических обломков. Но мое внимание привлекают не они. Среди железных останков стоит крепкая, высокая машина на шести колесах. Ее матовая поверхность покрыта всего лишь легким налетом ржавчины, а из боков торчат небольшие крылья.

Каждый раз, когда я останавливаюсь и разглядываю ее, я неизменно ловлю на себе взгляд мужа. Он смотрит на меня с такой пронзительной грустью и болью, что у меня щемит сердце.

Эта машина влечет меня, вызывает смутную тревогу и бередит душу. Она будит во мне какие-то неясные воспоминания, но, как я ни стараюсь, я не могу выудить их из памяти…

Джонас осторожно берет меня за руку. Я вздыхаю, и мы продолжаем наш путь к рыночной площади.

Content

Марина Ясинская, Майк Гелприн
Не убий

Джонас

Беретта

Джонас

Беретта

Джонас

Беретта

Джонас

Беретта

Джонас

Беретта

Джонас

Беретта

Джонас

Берта