Михель Гавен

БАЛАТОНСКИЙ ГАМБИТ

1

— Проникающее ранение грудной клетки, большая кровопотеря, пуля рикошетом задела несколько важных органов и застряла в легких. Закрытый пневмоторакс, много крови в плевральной полости. Есть проявления нарушения сердцебиения, — доктор Виланд поправил марлевую повязку на лице. — Мы герметизировали рану. Но положение серьезное.

Склонившись над офицером-артиллеристом, Маренн кивнула.

— Да, диагноз не вызывает сомнения, этот характерный всасывающий звук при дыхании. Пулю надо извлекать. Готовьте к операции.

— Наркоз?

— Эндотрахеальный. Миорелаксанты.

— По американскому методу? — Виланд удивился.

— Да, — Маренн подтвердила решительно. — С раздельной интубацией бронхов. Это поможет нам бороться с острой сердечной недостаточностью и избежать гипоксии.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, — к ней подошел санитар. — Приехал штандартенфюрер Пайпер.

— Прошу вас, Ханс, — Маренн даже не повернула голову. — Скажите, что я не могу отлучиться, и извинитесь за меня.

— Приехал, — Виланд вдруг усмехнулся. — Он мне звонил по десять раз на дню, все спрашивал, появилась фрау Ким или нет. Он ранен, точно…

— Что, ранен? — Маренн вскинула голову.

Размышляя о пациенте, она не заметила иронии в голосе Виланда, она все восприняла всерьез. Сдернув шапочку и повязку с лица, выбежала на двор. Пайпера она увидела сразу. Он стоял у БТРа и разговаривал по рации. На броне лежали белые розы — большой букет, штук пятьдесят, не меньше. Зимой, в конце февраля, и ладно бы в Берлине, но у небольшого венгерского городка с труднопроизносимым названием Секешвехервар — это было невероятно. Ветер шевелил нежные белые лепестки и слегка поблескивающие глянцевые листья. Она направилась к БТРу. Заметив ее, Пайпер отдал трубку унтерштурмфюреру из экипажа, взял цветы.

— Мне сказали, ты ранен, — она взволнованно тронула его за рукав, осматривая. — Что? Куда? Кто? Снайпер? Вы же еще не вступали в непосредственное соприкосновение.

— Ранен? — Пайпер удивился. — Кто это сказал? Мартин, наверное… Он мне говорил так, когда я ему звонил и спрашивал о тебе. Хотя, возможно, он и прав… Я ранен. Вот, — он протянул ей букет. — Это тебе. Мы тебя ждали. Я ждал.

В его интонациях она уловила какие-то новые нотки, какую-то скрытую нежность, которой раньше не чувствовала, но возможно, просто не обращала внимание. Она смутилась.

— Я приезжал в Берлин, чтобы получить Мечи к Рыцарскому кресту за Арденны. Сразу после награждения приехал в Шарите. Очень вежливый профессор де Кринис сказал, что ты, оказывается, уехала куда-то к Шернеру под Кюстрин. Я был разочарован. Я думал пригласить тебя в ресторан.

— Чтобы я там снова спела? — Маренн улыбнулась. — Я приехала через три дня. И тоже была разочарована. Но фюрер мне не докладывает, кого и когда он награждает. Но розы, которые ты оставил, такие же, как эти, стояли у меня в кабинете. Они даже совсем не завяли. Спасибо, — она взяла букет, — и за те цветы, и за эти. Но я должна идти, — она взглянула на часы. — Я оставила пациента под наркозом. Это что за шутки такие, штандартенфюрер? — она слегка стукнула Пайпера по плечу. — Мне говорят, ты только что из боя, ранен, я бегу, оставив под наркозом человека, а оказывается, это розыгрыш. Все, все, разворачиваемся и уезжаем, Йохан. Я спешу.

— А для чего там Виланд? — Пайпер улыбнулся, поймав ее руку. — Этот бездельник. Так, для общего впечатления? Я не говорил, что я ранен, но я хотел увидеться с тобой. Я тебя ждал, — повторил он.

— Разворачиваемся и уезжаем, — она ответила строго и выдернула руку.

— Это значит — пошел вон? — он спросил с иронией, но взгляд помрачнел. Она заметила это.

— Это не значит, что пошел вон, — она и не подумала, как он может воспринять ее слова. — Но здесь госпиталь, и у меня человек под наркозом, — добавила уже мягче. — Мне сейчас надо оперировать его. От моего спокойствия и хладнокровия зависит его жизнь. А ты, как я понимаю, чуть не признаешься мне в любви. Так что, будьте любезны, штандартенфюрер, — она отступила на шаг, — здесь госпиталь, и здесь приказываю я. Уезжай хотя бы до вечера, — она опустила голову.

— Хорошо, слушаюсь.

— Я люблю белые розы, — она быстро взглянула на него. — Я очень люблю белые розы.

— Во сколько мне приехать? — Пайпер поднялся на БТР. Глаза под козырьком фуражки блеснули, значит, все прошло.

— Не раньше восьми.

— Я буду. Поехали, — хлопнув по броне, приказал водителю.

БТР зарычал, разворачиваясь. Маренн быстро пошла назад в дом. Оставила цветы санитару при входе.

— Поставьте в воду, Ханс, — приказала быстро.

Вернулась в палату.

— Как дела?

Доктор Виланд поправил очки и внимательно посмотрел на нее.

— Мы иссекли края раны и сделали рассечение по межреберью. Пуля лежит очень неудобно… Фрау Ким, — ему показалось, она не слушает его. — Вы улыбаетесь?

Обработав руки, Маренн качнула головой.

— Я все поняла, Мартин. Дренажная трубка в плевральной полости есть?

Она надела перчатки и подошла к операционному столу.

— Фрау Ким, а штандартенфюрер… — вдруг начал доктор.

— Штандартенфюрер приедет вечером, если он вам нужен, — ответила она. — Не отвлекайтесь. Будем работать.

Когда стало смеркаться, заметно похолодало. В приоткрытое окно потянул холодный ветер, и Маренн почувствовала такой знакомый запах порохового дыма — за все годы, которые она провела на войне, на той, на первой, да и теперь, на второй, приятней он для нее не стал. Дым то наплывал вместе с порывами ветра, затрудняя дыхание, то вдруг исчезал, и тогда дышалось легко и свободно.

— Закройте окно, — приказала Маренн санитару, и, взглянув на белые розы, стоявшие перед ней на столе, углубилась в изучение рентгеновского снимка.

— Фрау Ким, — доктор Виланд присел сбоку на стул. — А вот эта новая метода наркоза, которую вы мне показали сегодня, имеет какое-то описание, научное обоснование, что-то стоит почитать?

— Не только стоит, но даже нужно, — ответила Ким. — Возьмите в моей сумке, — она кивнула на медицинский саквояж на полу. — Черная папка, написано «Лейбштандарт». Джилл только успела перевести с английского перед моим отъездом сюда, и материал распечатали для главных врачей эсэсовских дивизий. Обязательно прочтите. Я попробовала еще в Шарите перед операцией в Арденнах.

— Очень, очень интересно, — доктор Виланд нагнулся за папкой. — Умеют эти американцы выкинуть что-нибудь этакое. А что им не выкидывать? Их не бомбят, война за тридевять земель, сиди себе и выкидывай. Пока другие давят друг друга танками и забрасывают бомбами. Как я понял, в этом есть масса преимуществ.

— Да, — Маренн кивнула. — Во-первых, возможность осуществления точной дозировки вещества, которое поступает через трубку. Потом можно в течение нескольких секунд менять минутный объем вентиляции и менять в любых пределах газовый состав крови. Хорошая проходимость дыхательных путей в течение всей анестезии. Сколько проблем возникает у нас при проведении масочной анестезии, когда при расслаблении мышц корень языка западает и может полностью перекрыть верхние дыхательные пути от нижних. Добавьте к этому герметичность, при которой невозможна аспирация, так что содержимое желудка, даже если и попадает в ротовую полость, никогда не попадет в легкие. И предотвращение легочных осложнений в послеоперационном периоде.

За окном послышался шум колес БТРа. Маренн бросила взгляд на часы — восемь двадцать. Пайпер подождал, конечно, но совсем немного.

— Это штандартенфюрер? — Виланд привстал. — Фрау Ким, я хочу вам сказать. Йохан, он… — доктор покачал головой. — Такая дивная жена, такие чудные детишки. Я видел фотографии. Будет жаль, если все это распадется.

— А с чего вдруг распадется? Что вы волнуетесь, Мартин? — Маренн продолжала смотреть на снимок, потом взяла медицинскую карту.

— А вы не понимаете? — Виланд кивнул на букет. — Гоняли самолет в Вену. Умри, но привези, и чтоб обязательно белые, одного размера, свежайшие. И все для нее, то есть для вас. Чуть не самого гауляйтора там вверх тормашками поставили. А вы говорите, с чего? Он меня задергал — приехала не приехала. Он помешался на вас, это точно. Я так ему и сказал. Йохан, ты на ней помешался. Я его понимаю. Молодость, слава, размах теперь иной, да и желания тоже. Когда ты герой, и запросы, знаете ли…

— Не волнуйтесь, Мартин, разберемся, — Ким посмотрела на розы и улыбнулась. — Правда, цветы красивые.

— Как вы разберетесь? — Виланд пожал плечами. — Чем больше вы будете разбираться с ним, тем дальше все пойдет. Он к вам неравнодушен, Ким. Он давно хотел с вами познакомиться. Здесь, на фронте. Говорит, в Берлине к вам не подступиться. Но все не получалось. Приедет — то вас еще нет, то уже нет. А в Арденнах Кальтенбруннер помог. Так теперь, как говорится, башню снесло. Ее еще там снесло, но я молчал, ведь вы были не одна, с вами был оберштурмбаннфюрер Скорцени. Я знаю, что он имеет к вам отношение не только служебное. Я не хотел лезть, чтобы не накликать беды. Но что вы думаете? Все эти пироги с клубникой, рояли на грузовике, шампанское, вкуснейший суп в фарфоровой посуде — мы каждый день так живем, что ли? Да никогда такого не было. А как командовали? Я вообще от ужаса старался из госпиталя не показываться. Нет, я не сомневаюсь в профессионализме Йохана и в его здравом уме. Но в обычной обстановке он куда осторожнее. Я-то знаю, не первый год вместе. Это было все для вас. Весь этот Арденнский рейд — для вас. Он хотел произвести на вас впечатление.

— Мне кажется, вы все утрируете, Мартин, — Маренн вернула карту на место, взяв из ячейки только что готовые анализы, быстро просмотрела. — Вы знаете, что мой сын, если бы он был жив, был бы младше Йохана всего на пять-шесть лет.

— А кому это когда мешало? — доктор пожал плечами.

— Бездельничаете, Виланд. Хайль Гитлер! — дверь открылась, и вошел Пайпер, блеснув белозубой улыбкой. — Сидим на стульчике, все повесили на фрау Ким, она прооперирует, она перевяжет, до восьми часов, а то и до всех двенадцати. А мы книжечки почитаем, — он кивнул на инструкцию, которую перелистывал Виланд. — Требуется корректировка, как говорит Шлетт.

— Что предлагаете, штандартенфюрер? — Маренн повернулась.

— Горячий огонь в очаге, свежее пиво, хорошо прожаренное мясо с хрустящей корочкой. Пиво доставлено из Вены — просто чудо.

— Согласна. Одну минуту, прошу, — она улыбнулась. — Мартин, смотрите сюда, — она показала Виланду снимок. — Здесь ясно видно, что присутствует перелом верхних ребер и расширение средостения. Я не вижу контура дуги аорты, так что вполне вероятно, она серьезно задета. Надо оперировать. Кто это у нас? — она прочитала на обороте фамилию. — Ротенфюрер Карпински. Отлично. Завтра в восемь утра подготовьте к операции. Наркоз тот же.

— Слушаюсь, — Виланд как-то вяло пожал плечами. Прислонившись к косяку двери плечом, Пайпер смотрел на него с улыбкой.

— Поработать придется, да, Мартин? Наркоз подготовить.

— Хватит издеваться надо мной, — доктор обиженно отвернулся и сделал вид, что читает инструкцию.

Маренн встала из-за стола, подошла к санитару. Повернулась к нему спиной.

— Помогите мне снять халат.

Тот быстро развязал тесемки.

— Прошу, фрау, — Пайпер взял шинель Маренн. — Виланд, ты тут навешал своих вещей, откуда у тебя такой багаж?

Тот даже не пошевелился.

Маренн надела пилотку. Пайпер набросил ей на плечи шинель.

— Если будет что-то срочное, вы знаете, где меня искать, Мартин, — сказала она Виланду.

— Он будет искать меня, а значит, найдет и вас. Схема понятна, Виланд?

Доктор только поморщился.

— Обратите внимание на дозировку, — Маренн подошла и, перевернув несколько листков в инструкции, показала доктору.

— Да, да, я понимаю, — тот кивнул. — Тут все новое.

Потом, подняв голову, недовольно взглянул на Пайпера поверх очков.

— Ну, идите же, идите.

Тот рассмеялся. Открыл дверь, пропуская Маренн вперед. Когда они проходили по коридору, он сжал ее руку.

— Куда мы едем? — спросила она, не отнимая руки.

— Не в ресторан, — ответил он. — В Берлине бы мы пошли в ресторан, но здесь ресторанов нет. Здесь вообще тоска, захолустье. Вена далеко. Так что поедем ко мне. Мы заняли весьма уютный дом, господская усадьба. Там большой камин. Я уже сказал Шлетту. Мясо на огне и ждет нас.

— Я есть хочу, — она улыбнулась.

— Ты невероятная женщина, — он наклонился и заглянул ей в лицо. — Я никогда не слышал, чтобы женщина так просто признавалась, что хочет есть. Они считают, что это неприлично.

— Ну, не все же прилетают из Берлина, едва выпив чашку кофе в Шарите, а потом стоят у операционного стола по двенадцать часов, не отходя.

— Да, никто не прилетает и не стоит по двенадцать часов, кроме тебя.

— Вот поэтому никто так и есть не хочет, как я, — она засмеялась. — В Арденнах я съела у тебя пирог, здесь съем мясо.

— Пирога ты съела только кусочек, остальное смолотила ваша команда, да еще Хергет помог…

Они вышли на улицу. Ветер стал тише, зато пошел мелкий сырой снег. По двору проходили две женщины из вспомогательных войск связи. Увидев офицеров, они остановились и подняли руку в приветствии. Маренн и Пайпер прошли мимо.

— Подожди, — Йохан подошел к бронетранспортеру.

— Под какого же мужика надо лечь, чтобы получить такой мундир и такое звание, — услышала Маренн шепот за спиной. — Женщине, будь ты хоть пять раз арийка, такой мундир ни за что не дадут.

Маренн оглянулась. Женщины хотели уже пройти дальше. Но, сообразив, что она слышала их разговор, остановились в растерянности. Маренн подошла. Одна была высокая, просто каланча, с грубоватым крестьянским лицом, вторая — помиловиднее, но тоже простушка.

— Интересуетесь? — спросила Маренн без тени раздражения. — Могу посоветовать. Под английского лейтенанта, если вам интересно. Сейчас их как раз много в Нормандии высадилось. С большевиками связываться не советую. Можно угодить в лагерь, вместо того, чтобы в офицеры.

— Что? Вторая танковая начала выдвижение? — она услышала голос Пайпера, он говорил по рации. — Я все понял, Франц. Еду. Скоро буду. Как мясо? Порядок. Ким, — он спрыгнул с брони. — О чем ты там? Иди сюда.

Она подошла к БТРу, оставив двух «вспомогательных» дам в явном замешательстве.

— Да вот, делюсь опытом, с чего начинается карьера.

— Я слышал что-то про английского лейтенанта. Это еще откуда? — он помог ей подняться на броню. — Поехали, — приказал водителю.

Зарычал мотор, БТР начал разворачиваться. Машину качнуло, Пайпер взял Маренн за руку.

— Что за лейтенант? — снова спросил он. — Признавайся.

— Признаюсь, — она опустила голову. — Английский лейтенант — это мой муж. Он погиб еще на Первой мировой войне. Отец Штефана. Эти девицы, там во дворе, очень интересовались, как можно получить офицерские погоны. Я им сказала, что начинать надо с английского лейтенанта. Сказала правду, как на духу.

* * *

Камин был высокий, с широким зевом, отделанный мозаикой. Огонь горел в нем весело, в просторной комнате с высоким лепным потолком было тепло. На огне, с шипением сбрасывая жир, коричневой блестящей корочкой поблескивало мясо.

— На чем это оно жарится? — взглянув, Маренн спросила с удивлением.

— На двух шпагах из оружейной коллекции хозяина, — как ни в чем не бывало, ответил Пайпер, наливая пиво в кружки.

— Такие изящные эфесы, — она подошла ближе, рассматривая. — Необычное применение.

— Ну, не такое уж необычное, если вдуматься. Ничего более подходящего не нашлось.

В зеленой походной форме СС она села на медвежью шкуру, расстеленную перед камином. Она заметила, что Пайпер смотрит на ее колени, обтянутые чулками, но одергивать юбку не стала. Девчоночьи штучки. Не для того она сюда приехала, чтобы показывать стыдливость, которой нет с восемнадцатого года.

Дверь открылась.

— Фрау Ким, добрый вечер! — в комнату вошел оберштурмбаннфюрер Шлетт.

— Здравствуйте, Франц! — она быстро взглянула на него и снова перевела взгляд на огонь.

— Пиво хочешь? — Пайпер подвинул ему кружку.

— С удовольствием.

— Что слышно от Дитриха?

— Ничего хорошего, — Шлетт подошел и встал рядом с Маренн.

— Передай фрау, — Пайпер протянул ему кружку с пивом для Маренн.

— Благодарю, — Маренн попробовала пиво. — Замечательный вкус.

— Судя по тому, как двинулась «Дас Райх», — задумчиво произнес Шлетт, — нас тоже ничего хорошего не ждет. Дороги — хуже некуда, все тает. Тяжелые машины тонут в грязи. Два «Королевских тигра» сели по башню. А их уже поджимает «Гогенштауфен», короче, образовалась пробка, которая еще неизвестно, когда рассосется. А нам наступать после них. Они все извозят так, что мы вообще не пройдем, даже «пантерами». Придется плыть, в лучшем случае.

— Мы будем стоять еще долго, — ответил Пайпер. — Большевики в шоке, что мы прибыли сюда. Они думали, что после Арденн нас отправят на Одер. Зепп сказал, нас попридержат, пусть пока другие их поутюжат.

— Может, это и к лучшему, просохнет. Ладно, я пойду, спасибо за пиво, доброй ночи, фрау Ким, — поставив пустую кружку на стол, Шлетт вышел. Пайпер вышел за ним. Она слышала, как он сказал:

— Крамер, меня беспокоить только в самом крайнем случае. Все остальное — к оберштурмбаннфюреру Шлетту.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

Щелкнул замок двери. Он вернулся. И сел рядом на медвежью шкуру перед огнем. Помолчав, спросил:

— Твоя английская фамилия от этого лейтенанта?

— Нет, — она покачала головой, отпила пиво. Он наклонился вперед, поправляя мясо на огне. — Его фамилию носил Штефан, а теперь носит Джилл. Хотя сам он больше известен под псевдонимом. Ведь он был знаменитым художником и подписывал картины Мэгон. Они висят теперь во всех крупнейших музеях мира. А Сэтерлэнд — это скорее кличка, как у собаки. В Первую мировую войну я работала в госпитале английской герцогини Камиллы Сэтерлэндской, ее называли леди Ким, а нас — «сестры леди Сэтерлэнд», чтобы отличить от сестер других госпиталей. У меня это осталось на всю жизнь.

— Ты больше не вышла замуж?

— Это может показаться странным, но мне никто не предлагал. Мой муж умер спустя год после того, как война закончилась. Он был очень тяжело ранен, у него не было никаких шансов выжить. Наверное, он должен был умереть раньше, но я сделала все, чтобы продлить ему жизнь. Он был богат, и до войны прослыл в Лондоне и Париже кутилой и любимцем женщин. У него было много любовниц — самые блестящие, знаменитые дамы, они все увивались за ним, пока он был при деньгах, здоров, знаменит. Он был из той породы людей, которых я вообще не любила — я считала их пустышками, которые зря прожигают жизнь. Но из всех своих дружков он единственный пошел на войну добровольцем, не боялся ничего и поднял восстание в армии против генералов, которые вели бессмысленную войну, войну ради войны, когда все уже было решено. У него внутри был крепкий, несгибаемый стержень. Я полюбила его за это, хотя для него не отличалась от всех прочих. Когда он стал калекой, когда все от него отвернулись и только я пошла за ним до конца, он изменил свое отношение ко мне. Я думаю, он умер, любя меня. Может быть, любя женщину искренне единственный раз в своей жизни, но никогда не сказал мне об этом. Он знал, что я жду ребенка, но почти не оставил нам со Штефаном денег, хотя очень заботливо распределил их между своими бывшими любовницами. Но он был таков. И будь он простым парнем, пусть даже с красивой внешностью, богатым и известным, я бы не оставила ребенка, я бы избавилась от него, так трудно мне было тогда, так горько. Но он был великим художником. Это единственное, что раз и навсегда извинило в моих глазах все его недостатки. У него был божественный дар, и хотя бы им он заслужил, чтобы Штефан появился на свет. Штефан появился и повторил судьбу своего отца. Он во всем пошел в него. Просто как отражение в зеркале.

— Если бы он был жив, я бы зачислил его в свой полк.

— Тебе бы не разрешили. Он не скрывал, что у него отец англичанин. Поэтому его и не брали никуда, кроме как в дивизию «Мертвая голова». На нее совсем уж идеальных арийцев не хватило. А в школе он был лучшим, он лучше всех проходил все препятствия, прекрасно справлялся с оружием. И, как у отца, — бесконечные девочки, которые от него с ума сходили. Я думала, он сделает меня бабушкой в тридцать пять лет, — Маренн улыбнулась. — Тогда меня это не очень радовало, но теперь я была бы счастлива, если бы какая-нибудь фрейляйн родила от него сына или дочь. Но он тоже заботился о том, чтобы не огорчать меня раньше времени. Он мог бы стать и художником, он хорошо рисовал, у него уже начал вырабатываться свой стиль, свой взгляд на мир. Но все-таки я думаю, что, останься он жить, он связал бы свою судьбу с армией. Ему все это очень нравилось. Где-то в глубине души он наверняка мечтал стать генералом.

Она помолчала.

— У меня в дивизии «Мертвая голова» служил старший брат. Он покончил с собой. Его вынудили. Гомосексуализм.

Пайпер взял мясо с огня и стал снимать его на тарелку, разрезая на куски. В комнате ароматно запахло специями.

— Я понимаю. После смерти Генри я осталась со Штефаном одна. Другой человек, который любил меня, французский летчик, друг сына того старика, которого мы встретили в Бержевиле, тоже умер вскоре после войны. Он горел в самолете, получил страшные ожоги. Я очень надеялась на него, но и эта моя надежда тоже разрушилась.

— А там, у старика, на фотографии из газеты, это была ты, я заметил.

Пайпер передал ей тарелку с мясом.

— Спасибо, очень вкусно, — она попробовала.

— Да, я. Простая солдатская медаль — такие выдавали всем участникам боевых действий, моя единственная награда за все годы. Но меня это ничуть не печалит. Друг моего отца дал мне денег на билет, и я со Штефаном отправилась в Америку. Нам было очень трудно там. Если бы кто-то полюбил меня тогда и предложил мне руку и сердце, я бы согласилась, я была на грани отчаяния. Но вокруг меня словно была пустыня. Я часто думаю об этом и сейчас. Когда сильно устаю в госпитале, когда мучает бессонница, я спрашиваю себя: почему? Я думала, что не заслужила любви, что Господь карает меня за то, что я проявила слишком много гордости. За то, что у меня вообще ее в избытке, это верно. Но теперь я понимаю, что он просто вел меня моей собственной дорогой, отличной от всех прочих. Он хотел, чтобы я что-то сделала, он посылал мне одно испытание за другим. И я сделала то, что он хотел. В Чикаго мне приходилось браться за самую черную работу, чтобы заработать на кусок хлеба для сына и иметь хоть какую-то крышу над головой. Мы жили в полуразвалившейся хибаре на окраине города, там всегда было холодно и сыро, бегали мыши, с тех пор я перестала их бояться, Штефан часто болел, я думала, он вырастет хилым. Потом мне удалось устроиться санитаркой в госпиталь Линкольна. Ведь все, что я умела делать, — это ухаживать за больными. Мне поручали самое неприглядное, что никто не хотел делать, но я терпела. Однажды у профессора Гариэта неожиданно заболела ассистентка, а откладывать операцию было нельзя. Мне приходилось участвовать в таких операциях в госпитале герцогини Сэтерлэндской, и я отважилась предложить свою помощь. Все прошло настолько удачно, что в дальнейшем профессор работал только со мной. Он помог мне поступить на медицинский факультет университета, где преподавал сам. Все это время я ассистировала ему в клинике, у нас со Штефаном появились деньги, мы смогли снять квартиру, он пошел в школу. Однажды в госпиталь Линкольна привезли пострадавших во время автомобильной катастрофы. Мужчина, работник банка, скончался на месте, женщина умерла на операционном столе от потери крови. Осталась только девочка, ее звали Джилл. Джилл — моя приемная дочь, я взяла ее тогда к себе, и так мы стали жить втроем. А потом в Чикаго с циклом лекций приехал Фрейд. Я посетила все его выступления, меня очень увлекло все то, что он рассказывал, мы много с ним беседовали на семинарах. Он пригласил меня в Вену. И я снова пошла учиться, теперь уже второй специальности. В тридцать шестом году я приехала в Германию и попала в лагерь…

— В лагерь? — Пайпер положил ей руку на плечо. — Ты была в лагере?

— Да, вместе с детьми, — она кивнула. — На меня написал донос один недобросовестный ассистент на кафедре де Криниса в университете, диссертацию которого я не пропустила. Это была полная чушь. Меня арестовало гестапо, ведь я иностранка. Париж, Америка — все это очень подозрительно.

— Когда же тебя освободили?

— В тридцать восьмом, когда Германия стала готовиться к войне и понадобились хорошие врачи. Тут вспомнили и обо мне. А до этого я провела два года в одном бараке с проститутками и уголовницами. Очень приятная компания для профессора психиатрии. Я не шучу, — она повернулась к нему. — Я получила там огромный материал, до сих пор над ним работаю. Господь привел меня сюда, в Германию, чтобы я поняла то, к чему он меня вел: поняла, что можно делать с людьми и целыми странами, а что нельзя. Он заставил меня делать все, что хотел. Тогда я и получила звание — оберштурмбаннфюрер и элегантный мундир от Хьюго Босса, какой не дадут ни одной другой женщине; мужчины были готовы на все, только поведи бровью. Еще молодая, а уже огромный опыт и много сил. Казалось, можно свернуть горы, настало время любить и быть счастливой. Но сына нет в живых, его никто не вернет. И большевики на пороге дома, в котором я могла бы быть счастлива. А это значит, что все повторится сначала. И они заставят меня пройти тот же путь, который я уже прошла. Теперь уж и не знаю, как получится.

— В тридцать восьмом я начал служить у рейхсфюрера адъютантом, — Пайпер убрал с ее лица выбившийся из прически локон, она дернула заколку на затылке, и волосы бесшумно распустились красивой коричневой волной, длинные, до самого пола. — Я привозил тебе один раз приказ рейхсфюрера в Шарите — ты даже не посмотрела на меня. «Благодарю. Идите». А кто, что? Подумаешь, какая-то мелкота. Адъютант все равно, что лакей. Ему только с секретаршами заниматься. Я, правда, не обиделся, я был тогда увлечен Зигурд, да и вообще ветер в голове, настоящего пороха еще не нюхал. Видел и потом, при ставке. Вокруг тебя — одни генералы. Даже не генералы, фельдмаршалы. Там и Гудериан, и Манштейн, и фон Бок. Сам рейхсфюрер был так оживлен, когда с тобой беседовал. А наше дело — бумажки перекладывай. Тогда я решил, что когда начнется война, напишу рапорт на фронт. Только теперь, когда штандартенфюрер и рыцарский крест с дубовыми листьями под воротником, стало можно рассчитывать на твое внимание.

— Я не понимаю, какие генералы? Когда? — она пожала плечами. — Вокруг меня по большей части только раненые и больные.

— Так я и поверю. Я вошел тогда в твой кабинет и сразу увидел — красивая, духи — голова кругом. Да что там красивая, — он присвистнул. — Сумашедше красивая, вот так. Но такая дама — не для нас. Потом ты спасла от смерти моего товарища, в сорок втором под Харьковом. У него был сильный ожог. Доктор Виланд только руками разводил. Вот если приедет, ждите. Приехала, забрала с собой в Шарите, он выжил и вернулся в строй. Потом сколько раз спрашивал Виланда: что она, какая? А он все свое — как руки, ноги отрезали или пришили, про ожоги опять же, про сепсис — это у него главная забота всегда, противостолбнячная сыворотка, а потом снимет очки, протрет их замшевой тряпочкой, посмотрит вдаль мечтательно и скажет: глаза у нее зеленые и брови красивые, вразлет. Я, конечно, стараюсь не смотреть на нее во время работы, не до того, знаете ли, но как не посмотришь? А Виланд — он у нас сухарь, из него романтики ни капли не выжмешь. Я тебя в Шарите вспоминаю. Мужчины быстро видят то, что хотят видеть, несмотря на мундиры, погоны, предписания рейхсфюрера и на всякие там удостоверения, даже на профессиональные навыки. Если красивая, то красивая. Ну а если нет, то тут уж, извините. А как она скальпель держит и вообще умеет ли им резать — это десятое дело. Пока сам на операционный стол не попадешь, конечно. Но я все время впереди, в бою: то мы большевиков атакуем, то они нас. Как ни приеду, Виланд уже руки моет. Я его спрашиваю: а где доктор из Берлина? Уже уехала, отвечает. Я ему сказал, что он тебя прячет от меня. Он вспыхнул, обиделся. Так что в Арденнах наш общий шеф рейхсфюрер мне просто подарок сделал. Но мне тогда в Берлине сказали, что ты со Скорцени. Я так для себя и понял. Ему не просто позавидуешь. Трудно вообразить, что это такое, когда тебя любит такая женщина. Это что-то невероятное.

— Да, невероятное, Йохан, — Маренн повернулась и взглянула ему в лицо. — Невероятно трудное.

Он наклонился к ней, его светлые глаза были совсем близко.

— Я не могу сказать, что люблю тебя, это что-то странное, — проговорил вполголоса.

— Я этого и не прошу, Йохан.

— Я люблю Зигурд и свою семью. Любил, — он остановился, брови вздрогнули, — да. Нет, люблю. Поверишь ли, за всю войну никого в голове не держал. Так, была одна во Франции — дочка хозяина отеля, в котором мы останавливались, но я даже не помню, как ее зовут. Хотя увлекся, не скрываю. Ты меня зацепила. Еще там, в Берлине, зацепила. Только тогда я не сообразил. Зигурд забеременела, я женился на ней. Был всем вполне доволен. А после Арденн я и сам удивился, сколько я о тебе думаю и вспоминаю. Теперь пишу Зигурд только короткие письма, ссылаясь на занятость, но боюсь, она поймет слишком много. В Берлине еще не успел увидеться с ней и детьми, а уже поехал к тебе в Шарите.

— Я понимаю, — она провела пальцами по его щеке. — Война — штука жестокая, усталость огромная, повсюду кровь. Жена далеко, а в тридцать лет хочется, чтобы любили.

— Нет, ты не поняла, — он отстранился, закурил сигарету. — Любовь при желании — не проблема. Есть, куда пойти. Ты же видела этих двух, из вспомогательных частей, каждая почтет за честь. Но это — другое, я к Зигурд такого не чувствовал. Взрослее, наверное, стал, повидал кое-что. Прежде был мальчишкой. Конечно, Скорцени тебя ревнует, — он потянулся к столу, стряхнул пепел в пепельницу. — Будь хоть кто на его месте. Когда ты уезжаешь сюда, он не может быть спокоен. И не только потому, что здесь стреляют. Я тоже не был бы спокоен.

— Я никогда не давала ему повода, — ответила она неожиданно резко. — Что же касается ревности, то меня заботит не то, что он не может быть спокоен, он-то как раз вполне может быть спокоен… мог быть спокоен, — поправилась она. — Но я не могла быть спокойна никогда. Я никогда не могла быть спокойна за то, что там происходит в мое отсутствие. И все это мне надоело.

— Но ты любишь Отто? — он спросил намеренно равнодушно, но она почувствовала скрытое в вопросе напряжение.

— Не спрашивай, — она вздохнула. — Могу сказать, любила.

— Так ты свободна? — он снова наклонился к ней, тронув за рукав.

— Я свободна, Йохан. Совершенно. Иначе я бы не приехала сюда. Нашла бы повод. Прочла бы Виланду лекцию о наркозе. Хватило бы до утра.

— А тот адъютант, с которым ты была в казино? Ты с ним осталась в номере, а потом он просил меня отвезти тебя на БТРе.

— Я ему ничего не обещала. И с него не брала никаких обещаний. Тем более, что как только мы вернулись в Берлин, Отто отослал его в разведшколу с инспекцией. Наверное, для того, чтобы я больше не виделась с ним.

— Когда он спрашивал про туфли, он спрашивал о том, были ли вы вместе…

— Я все знаю, Йохан, что он и про что спрашивает, — Маренн поднялась и подошла к окну, задернутому шторой. — Американская разведка и НКВД так не знают все его маневры, как я его знаю. И знаю, что он будет упорствовать с Гретель. Он будет встречаться с ней, а ты терпи. Раньше еще можно было терпеть, — она вздохнула, приподняв штору, на улице шел густой снег. — Но зачем терпеть теперь? Теперь, после Арденн, он тем более Гретель не бросит. С ней он при фюрере. Это ему очень удобно. Но мне неудобно. И потому я показала ему на дверь.

— Вы расстались?

— Да, — она подошла к столу и налила себе еще пива. — В который уже раз. Большая размолвка у нас была зимой сорок первого, после этого все пошло наперекосяк. Я тогда стала любовницей Шелленберга, — она прямо взглянула на Пайпера, но он и бровью не повел. — Я специально об этом говорю, чтобы не было заблуждений и упреков. Но вернувшись из Арденн, я сказала бригадефюреру: все. В Гедесберг я больше не приеду. Жена Вальтера тяжело заболела, она подсела на наркотические вещества, точнее, ее подсадили. Я решила отойти в сторону — пусть они договорятся спокойно, без меня, хотя бы о судьбе сына. Скорцени же три года добивался, чтобы это произошло, но когда оказалось, что все, вот оно, все так, как он хотел, он сошелся с Гретель Браун. И даже когда мы вернулись из Арденн и он узнал, что я больше не езжу к Вальтеру, он снова встречался с ней. Это случилось перед тем, как я уехала в Кюстрин. Он даже не скрывал от меня, что был у нее. Мне не хотелось возвращаться в Берлин. Сразу с аэродрома я поехала в Шарите. А там — розы на столе, — она снова вернулась к огню и облокотилась на каминную полку. — Я спросила: от кого? Мне Макс сказал — от штандартенфюрера Пайпера. А я чуть не плачу, мне горько, мочи нет, ноги не несут, а надо идти. Обход пациентов, потом ехать на квартиру к старшей дочери рейхсфюрера. У Гудрун — снова приступ жесточайшей депрессии. Ее опять довела ее мать, эта ужасная женщина, первая жена Гиммлера, фрау Маргарет. Она бы и самого рейхсфюрера уничтожила, если бы он вовремя не создал СС, не окружил себя охранниками и вообще от нее не отселился, встретив Марту. Потом — к самой фрау Марте, посмотреть Нанетту, дать совет, как ей поближе подружиться с Гудрун, потому что рейхсгейни так хочет, потом, — она вздохнула. — Потом к Гербхардту в Хоенлихен смотреть новые методы переливания крови, потом фрейляйн Браун просила передать, что у нее болит горло. Кроме меня, никто посмотреть не может. А зачем? — не интересно. При Еве, конечно, Гретель. Она со мной за стол не сядет, кофе пить не будет, но будет все время заглядывать в комнату и делать загадочный вид. Ева же расширит глаза и шепотом сообщит, что пока тебя не было, она переспала с ним два раза. А что Еве делать? Фюрер занят государственными делами, а она только и смотрит, кто с кем переспал. И кому рассказать, как не личному психотерапевту. Не фюреру же. А я все слушай, — она перекинула волосы вперед. — Я же доктор. Потом — и того не легче. Фрау Ирма, жена Науйокса, пока я была в Кюстрине, опять накачалась наркотиками, и это после того, как ее чистили в Шарите. Фрау Ильзе выгнала сиделку, которую к ней приставил де Кринис. И это еще мне повезет, если за время моего отсутствия ничем не заболели дети Геббельса, но это бывает редко. Тогда обязательная встреча с Магдой. И только одна радость — Джилл. Она здорова, и Ральф о ней заботится. Хоть бы здесь я могу быть спокойна, — она улыбнулась. — Я думала, что вообще не переживу все это. Но я увидела розы, мне сказали, кто их привез и как был расстроен, что меня нет. Мне сразу стало радостно и легко. Я побывала у всех, даже у Магды, на Гретель и смотреть не стала, и когда Отто не приехал ко мне в Грюнвальд, зная, что я вернулась, не приехал ни в тот день, ни в следующий, а только спустя три дня. Я объявила ему, что еду в Венгрию, уже оформлен приказ. И если раньше я в основном оперировала в госпитале дивизии «Мертвая голова», потому что там служил мой сын, то теперь собираюсь обосноваться в «Лейбштандарте». А почему — его это не касается. Я поняла, что если меня не любят, то по крайней мере ждут. А дома в Грюнвальде меня ждут только Джилл и Ральф. Я рада, что хотя бы у них все складывается гладко.

Он встал, подошел к ней, обнял за талию, привлек к себе.

— Предлагаете краткосрочный полевой роман, штандартенфюрер? — она чувствовала его дыхание на волосах, но не поворачивалась, смотрела на огонь.

— Почему краткосрочный и совсем не обязательно полевой…

— Я ведь не останусь здесь надолго. Я должна вернуться в Берлин. Меня никто не отпустит в помощницы доктору Виланду.

— В этом нет необходимости. Мы сами здесь долго не задержимся, я уверен. Ударим им под Секешвехерваром, а потом вермахт пусть доделывает. Дальше наверняка нас тоже перебросят к Одеру. А это от Берлина совсем недалеко.

— Я знала, что все этим закончится, — Маренн убрала волосы и посмотрела ему в лицо. — Со всей этой инициативой Кальтенбруннера в Арденнах, с песнями, танцами, прыганием с БТРа на БТР в ажурных чулках. Никогда я не допускала подобного.

— Я заметил, ты не ломака, не пытаешься переделывать мужчин под себя…

— А что вас переделывать, — Маренн рассмеялась, — вы и так хороши. Я много знаю о человеке как таковом. И о мужчине как таковом в частности благодаря своей профессии. К тому же война играет свою роль. Куда тут переделывать, если завтра, возможно, всех убьют. И меня в том числе, — она опустила голову ему на плечо.

Он обнял ее за талию, приподнял с нежностью ее лицо. Мгновение они смотрели друг на друга, потом он приник губами к ее губам. Она поддалась с радостным волнением, отвечая на его поцелуй.

2

— Коробов, руки убери!

— Наташа, ты чего недотрогу из себя строишь? — капитан Коробов прижал ее к стене.

— Пусти меня, — Наталья еще раз попыталась высвободиться.

— Куда, товарищ гвардии лейтенант? — капитан загоготал. — Я тебя со Сталинграда обхаживаю. А ты — ни-ни. Генерала, что ли, ждешь?

— Убери руки, сказала!

Она сильно толкнула его в грудь. Он покачнулся, но руки опустил.

— Наташа, — сказал как-то даже угрожающе, потирая щеку. Тебе, может, того, Лермонтова почитать? Так я могу, чтоб тебе не так обидно было, мол, с культурой. «Во глубине сибирских руд…»

— Это Пушкин, а не Лермонтов. Коробов, — Наталья отошла в сторону. — Сразу видно, в школе двоечником был.

— Да я…

— Наталья Григорьевна, — из кабинета вышел генерал Шумилов. — Зайдите ко мне. Разведчики языка взяли, новые сведения доставили, надо перевести. А вам, Коробов, заняться нечем? — он строго посмотрел на капитана. — Мне как раз офицер нужен, чтобы на передовую его послать, так вот съезди, проветришься там.

— У меня, товарищ генерал, документации невпроворот, разрешите доложить, — Коробов вытянулся, стараясь не моргать.

— Тогда занимайтесь документацией, а не к девушкам приставайте.

— Слушаюсь.

— Входите, Наталья Григорьевна, — генерал пригласил в свой кабинет. — Что, прохода не дает наш донжуан?

— Так точно, товарищ генерал, — Наталья кивнула.

— Голицына, на комсомольское собрание все, — заглянул комсорг Саша Васильков.

— Я не состою в комсомоле, — ответила Наталья вяло.

— А когда заявление подадите, кстати? — комсорг нахмурился. — Сколько можно ждать? Меня чуть не из Москвы теребят: там у вас несознательный элемент имеется. Куда, мол, смотрите. Плохо работу ведете.

— Вы идите, идите, комсорг, — мягко остановил его Шумилов, — начинайте собрание. А Наталья Григорьевна закончит и к вам присоединится.

— Ну, ладно, извините, товарищ генерал, — Васильков исчез.

Наталья села за стол с печатной машинкой.

— Вот документы, Наталья Григорьевна, — генерал достал из сейфа папку и передал ей. — Работайте. Выносить отсюда нельзя.

— Я знаю, Михаил Степанович, — Наталья раскрыла папку.

— Ну, хоть что там, о чем? — генерал нетерпеливо подошел.

— Здесь списки и позывные радиосетей первого и четвертого танковых корпусов СС, товарищ генерал, — Наталья пробежала глазами бумаги. — Так, дивизия СС «Мертвая голова», дивизия СС «Викинг»…

— Прибыли, значит, голубчики, — Шумилов покачал головой. — Старые знакомые, давненько не виделись.

Наталья перевернула страницы.

— Шестая танковая армия СС, дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Гогенштауфен»…

— Что? Что? — генерал наклонился встревоженно. — Как ты сказала — 6-я танковая СС, «Лейбштандарт» здесь? Это точно ли, Наташа?

— Да точно совершенно, — Наталья пожала плечами. — Тут прямо расписано: первый танковый полк, второй…

— Вот это новость, — Шумилов от волнения потер затылок. — Это надо сразу в ставку сообщать. Что они здесь затевают у нас? Мы-то считали, что они на оборону Берлина пойдут. Георгий Константинович в докладе Верховному так и утверждал, мол, перебрасывается с Западного фронта 6-я танковая армия СС на Берлинское направление. На полном серьезе и с полной уверенностью. И все новые самоходки себе забрал. Мол, нам «Королевские тигры» встречать надо, а вам в Венгрии — что делать. А вот на тебе, «Королевские тигры» к нам на Балатон пожаловали. А у меня в артиллерии только 57-миллиметровое да 76-миллиметровое орудия. Да и танки чуть не треть в ремонте, Т-34 всего сто сорок штук, да еще какие-то эти «шерманы» и «валентайны» союзнические, которые эти самые «Королевские тигры» вообще разнесут, как скорлупу. Так что все наоборот вышло. Ну, спасибо, Наталья Григорьевна, — генерал вспомнил о переводчице, — вы пока на собрание идите, переведете после подробно.

— Слушаюсь, товарищ генерал, только я на собрания не хожу.

— А ты сходи, сходи, — Шумилов слегка тронул ее за рукав, — и так тут на тебя особисты бочку катят, только еще комсорга с парторгом не хватает. Посиди, послушай, не убудет от тебя.

— А вот вы говорили, Михаил Степанович, на передовую надо офицера послать. А что там надо сделать? Может, я поеду?

— Коробов тебя замучил? — генерал понимающе улыбнулся. — Ладно, подумаем. Иди пока. Нам посовещаться нужно. Петраков, — открыв дверь, крикнул адъютанта, — зови ко мне члена Военного совета и начальника разведки. И связь с командующим фронтом, срочно!

3

Маренн открыла глаза. Она сразу ощутила его тепло рядом. И, откинув жесткую полу расстегнутого кителя, положила руку на его разгоряченное тело под рубашкой. Шелковое белье постели приятно холодило ее обнаженную спину. В камине все еще потрескивал огонь. Йохан поцеловал ее в висок.

— Я люблю тебя, — сказал тихо, почти прошептал. — Теперь я точно тебя люблю. Ты будешь изменять мне там, в Берлине?

— Нет, не буду, — она ответила просто и ясно, как всегда отвечала на все вопросы.

Он приподнялся на локте. Взглянул ей в лицо.

— Не буду, — она не отвела взгляда. — А зачем?

— И будешь ждать?

Она улыбнулась.

— Зачем ждать? Я пойду и выпишу приказ, и снова приеду туда, где будешь ты. Я сделаю это быстро. Я конечно же не буду обращаться к адъютантам, с ними одна волокита, я отдам приказ Марте, а она передаст его рейхсфюреру при удобном случае, за завтраком, например. Она же раньше была у него секретарем и продолжает исполнять обязанности, но не для всех, конечно. Можно сказать, только для меня. Но буду ждать, — она обняла его за плечи, — буду ждать каждый день, когда подпишут, когда приеду, когда увидимся.

— Ты очень красивая, — он опустил голову, целуя ее грудь, — ты сумасшедше красивая, верно.

Она с улыбкой гладила его волосы.

— А сколько времени?

Он поднял голову. Глаза потемнели от чувств, которые обуревали его.

— Не волнуйся. Доктор Виланд не только еще не подготовил наркоз, он вообще еще видит десятый сон. Он любит поспать, наш доктор Виланд.

Вдруг за стеной совершенно ясно послышалось:

— Да, группенфюрер, слушаю, группенфюрер…

Маренн подняла голову, откинула длинные, спутанные волосы.

— Группенфюрер?

— Там Шлетт. Там Шлетт, и этого достаточно.

— Будет исполнено, группенфюрер. Непременно, группенфюрер. Завтра же.

4

— Прохорова, ты что, не понимаешь, что патроны беречь надо? А ты куда палишь? Ты снайпер или кто?

— Что-то ты разошелся, Степан Валерьяныч, — спрыгнув с машины, Наталья окликнула знакомого командира роты. — Кого разносишь по кочкам?

— О, Наталья Григорьевна, давненько не виделись. От генерала к нам?

Высокий, скуластый, с неизменным биноклем на груди, капитан Иванцов вразвалку подошел к ней, протягивая вперед длинную, с коричневой кистью, руку.

— Здравия желаем, Наталья Григорьевна, — всю мрачность точно развеяло, капитан заулыбался.

— Здравствуй, Степан Валерьяныч, — Наталья пожала его руку. — Что, поранили?

Она заметила, что вторая рука у капитана перевязана.

— Да так, царапнуло, — отмахнулся он. — Тут свои похлеще немца доведут, пожалуй. Вот ты посмотри на нее, — он показал на невысокую девушку, которая стояла навытяжку, опустив руки и грустно склонив голову.

— Это снайпер называется. Чему ее только учили в школе? Сейчас для снайперов самая работа, к обороне перешли. А она все мажет и мажет.

— Так у тебя ж другая снайперша была? — Наталья удивилась. — Комиссовали, что ли?

— Ну да, Федулова. Да куда ее комиссовать? — он махнул рукой. — Била исправно, ни одного промаха, интуиция, глаз-алмаз. Поранили ее. Так что в госпиталь отправили. А вместо нее кого прислали? Одно название — снайпер. Горе луковое. Руки тонкие, дрожат, вся издергалась. Никакой внимательности, выдержки, психует, и все тут.

Наталья подошла к девушке. Та испуганно взглянула на нее. «Глаза хорошие, умные, добрые», — сразу мелькнула мысль.

— Как фамилия? — спросила как можно мягче.

— Боец Прохорова, товарищ лейтенант, — ответила та тоненько, того гляди, заплачет.

— Какой это боец, — не унимался Иванцов. — Это же слезы одни, а не боец.

Он отошел к разбитому дому, около которого две санитарки перевязывали раненых, что-то спросил у одного из них, по звездочкам — лейтенанта, видно, командира одного из взводов.

— А зовут как? — спросила Наталья девушку.

— Надежда… я, товарищ лейтенант, — она все-таки не удержалась и слезы потекли, — всю войну на фронт рвалась, да не пускали, в писарях держали, почерк у меня хороший. Но я же хочу, чтоб от меня польза была, я школу-то давно закончила, да опыта нет, все никак не могу привыкнуть.

— А сама откуда?

— Из Волхова я, это под Ленинградом, — ответила она. — У меня там мама была, она учительница. В Ленинград ушла, а потом — ни слуху ни духу. Ни словечка не пишет. Так что верно, одна я осталась теперь.

— Я тоже из Питера, — Наталья улыбнулась.

— Я ей винтовку Федуловой дал, — снова подошел Иванцов. — Ты же знаешь, что это за винтовка, Наталья Григорьевна, это же не винтовка — песня. Ее в музей отдать, а ей и винтовка не помогает. Вот только слезы лить, — он с укором покачал головой.

— Довел человека, Степан Валерьянович, — упрекнула его Наталья. — Воспитательной работой заниматься надо, а не только результаты требовать. Девушка только на фронт прибыла, растерялась, стесняется, а ты ее запугал только, и все.

— Я, Наталья Григорьевна, сам из деревни. А начальство требует, чтоб снайпер норму давал. А у меня только расход патронов и больше ничего. Ты небось к полковнику Чижову? — спросил, успокоившись.

— К нему. Подбросишь до дивизии, Степан Валерьянович? Хоть на телеге, а то ноги отобью пешком идти, — попросила Наталья. — До тебя на попутке добралась.

— Устроим, Наталья Григорьевна, — кивнул тот. — Сейчас Харламыча кликну.

— Я к полковнику съезжу, поручение генерала выполню, — Наталья обернулась к девушке, — а потом к вам вернусь, так мы с тобой чайку попьем, потолкуем. Успокоиться надо, тогда все на место встанет. Поначалу у всех не получается. Вот я с детства по-немецки говорю лучше, чем по-русски, можно сказать. А как первый раз на допрос вызвали, так я, как умная собака, все понимаю, а сказать не могу, язык приклеился. Но потом освоилась, привыкла. Степан Валерьяныч, — крикнула она капитана, — у тебя чайку для меня найдется?

— А как же, Наталья Григорьевна, — ответил тот. — Для тебя у нас все найдется, золотце. Как Харламыч тебя отвезет, так сразу и скажу ему, чтоб занялся.

— Договорились, Надя? — Наталья тронула снайпера за рукав.

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответила та в явном замешательстве.

— Меня по имени можно. Наташа и все. Ладно? А на Валерьяныча ты не дуйся, он командир хороший, заботливый, таких бы побольше. К женщинам не пристает, уважает их, опекает. Вы с ним еще подружитесь, я уверена.

5

Маренн осторожно сдвинула руку Йохана со своего тела. Он повернул голову; густые, красиво очерченные брови дрогнули. Она наклонилась, убрала волосы с его лба.

— Тс-с-с, — приложила палец к его губам.

Едва шевельнув губами, он поцеловал ее палец, но глаз не открыл.

— Не спишь? — тихо спросила она.

— Сплю. Еще сплю. Куда ты?

Она встала, накинув на обнаженное тело полосатый плед, подошла к окну, приподняла штору — снег все так же кружился за окном. Было темно, тихо. Она вернулась к постели, легла рядом с Йоханом, прижавшись к нему всем телом. Он в полусне провел рукой по ее груди, бедру, сначала вниз, потом вверх.

— Я счастлива. Я очень счастлива. Я даже не могла себе представить, что операция в Арденнах так для меня закончится. Ничего подобного мне не пришло бы в голову, когда я уговаривала Кальтенбруннера включить меня в состав группы вместо Джилл. Я счастлива, — она поцеловала его в висок.

— Я скажу, чтобы сделали кофе, — он приподнялся на локте, но она снова притянула его к себе.

— Не надо. Не надо привлекать личный состав к моему обслуживанию. Это лишнее. У Мартина в госпитале найдется кофе, все найдется. Главное — не опоздать.

— Пока еще есть время. Тебя отвезут на БТРе, это быстро.

— Тогда поцелуй меня.

Он повернул ее спиной, убрал длинные волосы. Почувствовав его дыхание на шее сзади, она закрыла глаза и откинула голову.

— Йохан, — за дверью послышался голос Шлетта. — «Дас Райх» наконец-то убралась с дороги. Сейчас двинется «Гогенштауфен», а за ними — мы.

Он нехотя отпустил ее. Она вздохнула с сожалением, но ничего не сказала. А что тут скажешь — «Дас Райх» убралась с дороги, значит, «Лейбштандарт» будет выступать. Ей бы сейчас хотелось, чтобы «Дас Райх» толкалась на дороге целую вечность. Может быть, даже затонула там. Хотя бы на время.

Он встал, застегивая мундир, смотрел на нее, с раскиданными по подушке длинными каштановыми волосами.

— Одевайся, — сказал негромко. — Тебя отвезут.

Она кивнула.

— Сейчас.

— Я тоже счастлив, — затянув ремень, он наклонился, приподнял ее за талию и поцеловал в губы. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, Йохан, — она нагнулась вперед, поцеловала его ускользающие пальцы. — Я люблю тебя.

И сдернула со спинки стула свой зеленый полевой китель.

* * *

— Благодарю, оберштурмфюрер, — спустя сорок минут она спрыгнула с БТРа на дворе госпиталя. Было еще темно, на востоке только-только засерели заснеженные верхушки гор. Машина развернулась и уехала, свет фар проплыл по блеклым стенам домов. Маренн быстро поднялась по каменным ступеням лестницы и вошла в госпиталь. Ее сразу встретил доктор Виланд. Она заметила, он был встревожен.

— Доброе утро, Мартин. Как пациент? — она внимательно посмотрела на него, снимая шинель. — Показатели сердечной деятельности, давление?

— Все в порядке, фрау Ким, — Виланд опустил голову, протирая очки. — Мы все подготовили. Все прошло удачно.

— Тогда в чем дело?

— Вам звонили, из Берлина, — сообщил он.

— Кто, Джилл? — Маренн подошла к рабочему столу, взяла карточку ротенфюрера Карпински, которого должна была оперировать.

— Нет, фрейляйн Джилл не звонила. Оберштурмбаннфюрер Скорцени, — сообщил Виланд. — Три раза.

— А что случилось? — Маренн даже не подняла голову. — Он заболел?

— Нет, об этом он ничего не сказал, — Виланд пожал плечами. — Просто хотел поговорить с вами.

— И что вы ему ответили?

— Я ответил, что вы в войсках. Он сказал, что позвонит еще.

— Вы правильно ответили, Мартин, — она посмотрела на снимок, затем повернулась к доктору. — Разрез будем делать, не разделяя крупных мышечных групп, это впоследствии позволит нам быстрее закрыть рану, я думаю. А эндотрахеальная интубация поможет обеспечить вентиляцию легкого. Вы согласны?

— Да, вполне, — Виланд кивнул и снова протер очки.

— Здравствуйте, Ханс.

Подошел санитар. Маренн надела халат, он помог завязать сзади тесемки. Подал стерильную марлевую повязку.

— Благодарю, — Маренн кивнула, потом взглянула на Виланда — он выглядел растерянным.

— Не нужно излишне переживать насчет Берлина, Мартин, — с упреком заметила она доктору. — Вас это никак не задевает. Ведь это мне звонили, а не вам. И раз я здесь, я поговорю. Кто бы там ни был. Не волнуйтесь. Идемте к раненому.

* * *

Он позвонил спустя час. Маренн отказалась подходить.

— Скажите, что я занята, — приказала санитару.

— Фрау Ким, — осторожно произнес Виланд, глядя на нее поверх маски и очков. — Несколько минут у нас есть.

— Хорошо, — Маренн положила инструмент, сдернула перчатки, сняла повязку с лица. — Приготовьте мне новую повязку и перчатки, — приказала санитару. — Продолжайте дренирование, Мартин, и следите за содержимым, чтобы не образовывалось много сгустков, иначе процесс затянется, и нам будет очень трудно соединить разорванные концы.

— Я понимаю, фрау, — кивнул тот.

Она вышла из операционной, прошла в кабинет, взяла трубку.

— Почему ты уехала в Венгрию? — Скорцени спросил резко, не здороваясь.

— Потому что получила приказ, — ответила она спокойно. — Я выполняю приказы, как и все. Я не сама себе их выписываю.

— Но в этом не было насущной необходимости, как мне сказал де Кринис. Он хотел, чтобы в Венгрию поехал Грабнер, ты только что вернулась из Кюстрина.

— Ты все-таки заметил, что я вернулась из Кюстрина? — она усмехнулась. — Это радует. Но приказы отдает не де Кринис, а Главное медицинское управление войск СС и подписываются они рейхсфюрером, если тебе это до сих пор неизвестно.

— Грабнер сидит в Шарите, а ты ездишь по фронтам.

— Оберштурмбаннфюрер Грабнер не сидит в Шарите, он там много и серьезно работает. У него еще беженцы, которые попадают под бомбежку, меня освободили от этого. И я не понимаю, что тебя не устраивает. Это же хорошо, если меня нет дома, никаких неудобств. Джилл и Ральф не будут следить за тем, что ты и как делаешь.

— Сколько ты там пробудешь? Я приеду за тобой.

— Не надо, — она сказала очень сдержанно, даже холодно. — В этом нет необходимости. Занимайся своим, я даже не знаю, какое кодовое название имеет все то, что ты делаешь, потому сказать не могу. А вот фрау Гретель Браун-Фегеляйн кодового названия не имеет, потому про нее я скажу прямо, — все-таки не утерпела, хотя говорила себе, не надо, не надо, что толку. — Ты можешь встречаться с ней открыто, если, конечно, ее муж не возражает. Я к тебе больше отношения не имею, ты совершенно свободен. Я уже говорила, нам нечего делить, поэтому мы можем просто сказать друг другу до свидания. И не надо валить все на Рауха или тем более занимать время Вальтера. Они здесь не при чем.

— А кто при чем?

— Никто. Это мое решение. И оно окончательное. Прошу больше не тревожить меня и не занимать оперативную связь. Тут хватает, о чем поговорить, кроме наших личных дел. Увидимся в Берлине. А сейчас, извини, у меня идет операция.

Она быстро положила трубку и вернулась в операционную.

— Как дела, Мартин?

— Оптимальный доступ к аорте в четвертом межреберье достигнут, — сообщил хирург.

— Хорошо, — она снова надела маску и перчатки, подошла к столу. — Будем ставить катетер бронхоблокатора.

6

На взгорке, у самого кювета, одиноко возвышался старый каштан. Его ветви клонились к земле, а подрубленная снарядом макушка безвольно свисала на сучьях. Густая дорожная грязь плотным слоем покрывала ствол, поэтому он казался серым. Только сверху слегка припорошило снегом — просто окутанный пеплом великан, задремавший на перепутье дорог.

Напряженно всматриваясь в туманную даль, — нет ли попутки, — Наталья подошла к дереву, плотнее запахнула воротник шинели. Ветер усилился, пошел противный мелкий снег. До штаба полковника Чижова ее довез Харламыч на телеге, а вот назад к Иванцову придется испытанным транспортом — на своих двоих. Может, все-таки поедет кто-нибудь, подвезут. А лучше всего сидеть было при штабе, не рыпаться. Но комсорг одолел. Не понимает, что ли, какая у нее фамилия. Комсомолка Голицына. Такое не придумаешь. Но Васильков — парень простой, про князей слышал что-то ненароком только в школе, голову себе не забивает. Одно с другим у него не вяжется. Даешь план по вступлению — и баста.

Вдруг вдалеке послышался легкий шум. Он постепенно нарастал. Наталья оглянулась — едут, что ли? Но это только ветер загудел. Он дул все сильнее, злее. Белесый туман превращался в сизо-бурый, снег летел в лицо. Ветви старого каштана с гулом ударялись друг о друга. Все могучее дерево, сотрясаясь, стонало. Что-то с шорохом покатилось по земле, Наталья вздрогнула — всего лишь сук. Глаза слезились. Отвернувшись, Наталья терла веки рукой, глаза щипало. Вдруг рядом остановилась машина. Наталья и не заметила, как она подъехала. Дверца щелкнула.

— Куда направляемся, лейтенант? — спросил мужской голос.

Наталья быстро повернулась — перед ней стоял военный в звании майора. По синему верху фуражки она сразу поняла — НКВД. Только этого еще не хватало.

— Гвардии лейтенант Голицына, — отрапортовала она, отдав честь. — Следую в роту капитана Иванцова. Находилась в штабе полковника Чижова по поручению генерала армии Шумилова.

— И что это вас Чижов в такую погоду одну отправил? — майор покачал головой. — Садитесь, подвезу. Мне по дороге. Я на батарею еду, они как раз рядом с Иванцовым стоят.

— Спасибо, товарищ майор.

Хочешь не хочешь, а все лучше, чем пешком. Наталья обошла машину и села на заднее сиденье. Машина тронулась.

— Простите, не представился, — майор повернулся, протягивая ей руку. — Аксенов. Командирован из Москвы со спецзаданием. А вы из связистов?

— Нет, я переводчица при штабе.

— В темноте не разглядел, — кивнул он. — Переводчица с немецкого? — взглянул на нее заинтересованно.

— С английского. Еще могу и с французского, — ответила она. — Но пока не понадобилось ни разу. Только когда «шерманы» прикатили, так какую-то инструкцию американскую читать пришлось.

— Мне как раз человек с хорошим немецким нужен, — полуобернувшись, Аксенов положил левую руку на спинку сиденья. — Ребят моих подучить. У вас как?

Наталья пожала плечами.

— Не знаю. Немцы не жалуются. Понимают, вроде. И я их понимаю. Бывает, конечно, австрияки попадаются или из Мюнхена южные немцы, там посложнее произношение. А так двадцать раз не спрашиваем. Ни они меня, ни я их.

— А вас как зовут? — майор наклонился вперед, присматриваясь к вошедшей.

— Наталья Григорьевна, — ответила она. — Можно Наташа.

— Сергей Николаевич. А вы, Наталья Григорьевна, на фронте давно?

— Со Сталинграда.

— А сами откуда?

— Из Ленинграда.

— А язык откуда знаете? Закончили что-то?

— Ничего закончить я не успела, кроме школы, — Наталья вздохнула. — Хотела на историко-филологический поступать в университет. Но тут война. Я на летние каникулы к старому другу своего отца поехала, в станицу. Думала, отдохну месячишко, а там поступать. А тут, как началось, — майор понимающе кивнул. — Я хотела в Ленинград вернуться, не вышло. Осталась у дяди Миши. Думала, до Волги не дойдут. А как дошли, — и чего это она разговорилась, да еще с энкавэдэшным майором, за зубами язык держать нужно, помалкивать. — Как дошли, с нашими частями ушла. В госпитале работала санитаркой. Немцы фронт прорвали, мы с девчонками впятером, у нас раненых — все тяжелые, деваться некуда. А впереди только зенитчики, и те девчонки, только со школы. Один офицер над ними. Бегают вокруг пушек, плачут, кричат, страшно, — голос у Натальи дрогнул, — маму зовут. А что звать — стрелять надо. Танки прут. Пушки на прямую наводку. Их там всех перебило. Мы с подружками тоже пошли, когда тех почти не осталось. Так что сразу пришлось пострелять. Двух девчонок у меня на глазах в клочья разнесло. Ну а трое в живых остались, я в том числе. Наши переправу навели, и моряки подоспели, Каспийской флотилии. Вот такое крещение было у меня, Сергей Николаевич. Потом уж легче стало. Когда Паулюс сдался, много переводчиков потребовалось, вот тогда узнали, что я немецкий знаю, я с учительницей занималась до войны. Меня Михаил Степанович Шумилов взял к себе. Так я при нем. И сейчас тоже.

Машина свернула и остановилась у домика с черепичной крышей, где располагался штаб батальона.

— Приехали, товарищ майор, — доложил шофер. — Расположение Иванцова.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — Наталья взялась за ручку двери. — Очень выручили.

— Вы дорогу-то знаете? — озабоченно спросил он. — А то темно уже.

— Знаю, — уверенно кивнула она. — Тут за виноградниками, недалеко.

— Ну, желаю удачи, Наталья Григорьевна, — майор приветливо кивнул. — Рад был познакомиться. Я вас найду. Обязательно. А нам дальше.

— До свидания.

Она вышла из машины. Снова заработал мотор, автомобиль тронулся. Назвав часовому пароль, Наталья спустилась в лощину и по вытоптанному винограднику, пробираясь между редкими кустами и ямами, направилась к Иванцову. Идти приходилось на ощупь. Стало совсем темно. Где-то рядом слышались людские голоса, изредка раздавались выстрелы и беспрерывно в разных местах взлетали вверх осветительные ракеты, с трудом пробивая сгущавшийся туман. Наталья все время спотыкалась, чуть не падая. От вспышек ракет темнота казалась густой, черной, привыкнуть к ней было совершенно невозможно. Изредка то там, то здесь раздавались глухие выстрелы, словно кто-то этими выстрелами перекликался в темноте.

— Пароль, — снова услышала она строгий голос часового. — Проходите. К Иванцову? Осторожно, там ступеньки. А то все падают, предупреждать устали.

— Спасибо.

Наталья осторожно спустилась в темное углубление в земле — землянку командира роты. Мелькнул и тут же скрылся красноватый просвет. Кто-то дернул плащ-палатку, которой был занавешен вход. «На передовой надо соблюдать маскировку, — учил ее Иванцов. — Это тебе не при штабе расхаживать, юркнула — и не заметил никто».

Так она и сделала — юркнула в землянку, тут же опустив за собой прорезиненное полотно плащ-палатки. Яркий свет ослепил ее, и она, щурясь, остановилась возле какого-то ящика, похожего на стол.

— Наталья Григорьевна! Ну, заждались уже. Я даже подумал: мож, у Чижова останешься, погода плохая больно.

— Нет, Харламыч, куда там денешься? Все и так друг у друга на голове сидят. Тесно.

— У нас тоже не раздолье, но привычнее будет. Садись, садись, девонька. Шинельку давай, у нас тепло, светло, как в квартире. Верно, лучше, чем даже у Чижова в его доме.

Высокий, с лысой головой и обвислыми рыжеватыми усами и длинными руками солдат подошел к Наталье.

— Я и чайку согрел.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья расстегнула пуговицы на шинели, сдернула шапку, поправляя волосы. Усатый солдат заботливо принял из ее рук одежду.

— Сейчас, сейчас. Да ты не стой, в ногах правды нет. Вот сюда подходи, чего как не родная? Небось не первый день у нас.

Он подвел Наталью к самодельному столику, усадил на ящик, заменяющий стул, поставил перед ней алюминиевую миску с мясом и жареными макаронами.

— Кушай, девонька.

— Я только чаю просила, — Наталья смутилась.

— А чай что? — Харламыч пожал плечами. — Вода она и есть вода. А силу-то где брать, небось ни маковой росинки во рту с утра?

— Да, верно, — призналась Наталья, — есть хочется.

— Вот и кушай. И запить чем тоже найдется, — он налил в стакан красного вина. — Все получше чая будет. Сейчас капитан подойдут со снайпершей. Все вместе и покушаете, потолкуете.

— Да, Харламыч, тепло у тебя, а на улице — жуть, — Наталья отпила вино.

— Наше дело крестьянское, — откликнулся тот, наклонившись к печке. — Первым делом стопи, дров заготовь, чтобы и дальше было чем топить. А вот и разведка вернулась.

В землянку спустились солдаты в камуфляже, старший сержант над ними.

— Садись, садись, Косенко, садись, ребята, — Харламыч загремел мисками.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — скинув мокрый плащ, коренастый плотный разведчик пододвинул ящик к столу.

— Да, конечно, — Наталья даже смутилась. — Какие церемонии!

— Зря ходили, — опрокинув стакан с вином, сказал сержант Харламычу. — Весь передний край брюхом проелозили, нет стоящего языка. Все мелочь какая-то, шантрапа. От них какие сведения получишь. Что он утром на завтрак ел, это кому надо?

— Ничего, Миша, повылезают еще, — успокоил его Харламыч и подвинул миску с дымящимися макаронами, — ешь. Куда им деться-то.

— Наталья Григорьевна здесь уже? — в землянку спустился капитан Иванцов. — Харламыч, накормил?

— А как же, мы свою службу знаем, — откликнулся солдат.

— Сейчас эта Прохорова придет, — Иванцов как-то кисло дернул щекой. — Ногу подвернула. Санитары ей вправляют. Кто бы ей голову вправил, я бы тому в ноги поклонился. Давай, Харламыч, миску-то.

* * *

— Ты не горячись, Надя, не надо, и не расстраивайся, — шепнула Наталья новой подруге, мелкими глотками допивая вино. — Мне завтра в штаб Шумилова только к семнадцати надо. Так что утром вместе пойдем, я рядом буду, погляжу, чтоб никто не дергал по-пустому. Все получится, я уверена. Тогда и капитан отношение поменяет. Его тоже понять можно. Не хочется быть хуже всех.

Спустя час в землянку набилось много народа. Люди стояли, сидели на нарах и прямо на земляном полу. Солдаты, сержанты, офицеры. Многие небриты, в грязном обмундировании, с обветренными лицами и загрубелыми руками. Простые русские мужики, да и не только русские. Было два казаха. У одного фамилия — язык сломаешь — Турбанбердыев, так Иванцов за два года войны так и не выучился ее выговаривать. Всегда кричал: «Этого зови, Турбан… вот черт, ну, сам знаешь!» Ну, украинцы, конечно, с мягким окающим говорком, белорусы. В основном из деревень, из глубинки. Одних она знала меньше, других больше. У Иванцова она чувствовала себя спокойно. Капитан ее в обиду не давал — любого на место поставит, только брякни что-нибудь. Так постепенно и отстали все, привыкли, чуть ли не своей считать стали. С ними она чувствовала себя лучше, чем при штабе с офицерами, которые часто и пороха не нюхали. И смерти не боишься. А что бояться? Вначале боялись, а потом отпустило, как говорит Иванцов. И ее тоже отпустило после Сталинграда. На передовую она не боялась приезжать, даже стремилась сюда при каждом удобном случае.

— Ночевать с Прохоровой пойдешь, — шепнул, подсев, Харламыч, — она с санинструкторами в землянке. Я им сегодня дровишек подбросил, прибрал слегка, пока капитан наш Прохорову уму-разуму учил, а санинструкторши раненых отправляли. У них там зеркальце, мыльце, все, что женщине надо, есть.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья с благодарностью сжала его руку. — Я не привередливая.

* * *

Он провел обеих до землянки.

— Прохорова, под ноги смотри, — Надя поскользнулась и охнула, Наталья подхватила ее под руку. — Без второй ноги останешься, кто тебя на руках носить будет. Вот уж капитану радость.

— Не волнуйся, Харламыч, иди, — отпустила его Наталья. — Мы и сами справимся.

— Ну, надеюсь на тебя, Наталья Григорьевна, — тот усмехнулся в усы. — Прохорова у нас — сокровище ротное. Другого-то снайпера нет. Да такого и по всему фронту не сыщется. Ладно, до утра, девоньки. Если что надо, зови, Наталья.

— Конечно, Харламыч. Спасибо тебе.

— Вот так все издеваются надо мной, — пожаловалась Надя, укладываясь на жесткий, дощатый топчан.

Наталья расстелила шинель, легла на приготовленный топчан рядом. Напротив у стенки спала санинструктор. Вторая в землянку еще не вернулась.

— Я только сегодня благодаря тебе себя человеком и почувствовала, — призналась Надя, — а так все одна, одна. Капитан ругается. А тебе, Наташа, нравится здесь кто-то? — она придвинулась. — Ну, молодой человек, там, при штабе?

— Был. Не при штабе, конечно, — Наталья вздохнула. — Здесь, на передовой, был. Но его убили под Курском. Сама видела. Сгорел в танке.

«Оберштурмфюрер СС. Сгорел в танке. Очень любопытно, — с горькой иронией подумала она про себя. — Особенно для того майора из НКВД, который меня сегодня на машине подвозил. Она — лейтенант Красной армии, он — оберштурмфюрер СС. Встретились случайно, он приехал на танке в деревню, где она жила. Собой красавец, насмешил до упаду. Она растаяла, влюбилась. А потом она под Сталинградом из пушки по таким же, как он, стреляла и из такой же пушки и его грохнули. Он сгорел в танке, а она осталась. Шекспир, да и только. Ромео и Джульетта. Вот только Джульетта до сих пор жива. Особисты проглядели».

— Ты переживала, да? — Прохорова придвинулась еще ближе. — Очень любила? Чего молчишь-то? Плачешь?

— Нет, не плачу, — ответила Наталья тихо. — Отплакала уже свое. Но никто другой не нужен. Его помню, хоть тресни. Никого больше не хочу. Как отрубило.

— Красивый был? — Прохорова спросила с придыханием.

— Да, только это не главное вовсе, — Наталья пожала плечами. — Я даже не знаю, что главное. Я его полюбила и все. И до сих пор люблю.

— Ох, счастливая ты, Наталья, — в голосе Нади промелькнула зависть. — Хоть и погиб, а такое было. Мне бы так.

— Так тебе, Надежда, точно не надо, — Наталья резко оборвала ее рассуждения. — Погиб, что хорошего? Чему завидовать? Спи лучше. Нам вставать рано. Тебе выспаться нужно, чтоб не зевать потом в окопе.

И, завернувшись в шинель, повернулась к ней спиной.

— Я не понимаю, что мы здесь завоевать хотим, это просто пустыня какая-то: солнце палит, ни травинки.

— Что мы здесь завоевать хотим, это не наше дело, Штефан, фюреру виднее. Я бы на твоем месте меньше рассуждал об этом.

— Очень ты, Людвиг умный, осторожный такой. Ты пушку проверил? Ее клинит все время.

— Да все клинит, жара. Мотор и тот вот-вот сдохнет.

— Фрейляйн, фрейляйн, воды не найдется? Куда это она?

— К мамаше, наверное, прятаться.

— Сейчас я посмотрю. Фрейляйн, воды…

Она в испуге бросилась в сени.

— Ты куда лезешь, куда лезешь, — тетка Анна больно схватила за руку, — в платье вырядилась. Я тебе сказала: салоп надень, чтоб до пят. Они же бешеные. Баб нету, только и ищут, какую бы дуру изловить. А ты высунулась.

— Фрейляйн…

— Нет тут никого! Никого!

— Фрейляйн, нам бы воды. Ничего не понимают, Людвиг. Ну и страна! Хоть на каком языке спрашивай, ответа не дождешься.

— Я понимаю, сейчас принесу, — она вдруг шагнула вперед. Прятаться, бояться надоело. Как чувствовала — плохого не будет.

— Куда? Куда? Вот оглашенная, — кричала тетка, схватила, стукнула по плечу.

— Пустите меня, Анна Михайловна. Я не боюсь.

— Обрюхатят, поздно бояться будет, — она вышла на крыльцо.

— Идемте, я наберу воды.

— Вы говорите по-немецки? — Штефан присвистнул. — Да мы сами наберем, только покажите, где.

— Идемте.

Она подвела его к колодцу.

— Почти пересох, — сказала, глядя в землю. — Если что за ночь набирается, потом мелеет быстро, испаряется все.

Взялась за колесо. Он подошел сзади, она напряглась, почти сжалась. Но он только осторожно отстранил ее.

— Я сам, фрейляйн, позвольте.

Зачерпнув воды, вытащил ведро, перелил в другое ведро, пустое, стоявшее рядом.

— Спасибо, фрейляйн.

Она растерянно пожала плечами, переступила с ноги на ногу, не зная, что делать: убежать — не убежать. Потом подняла глаза. Он стоял перед ней — высокий, статный; воротник рубашки под кителем расстегнут. Мускулистая загорелая шея, плечи широкие, сильные; лицо черное от загара и гари, на нем светлые большие глаза смотрят внимательно, серьезно, совсем не зло; белокурые волосы растрепаны, присыпаны пылью и пеплом.

— Спасибо, фрейляйн.

— Наташка, Наташка, ты чего кричишь? — Прохорова трясла ее за плечо. — Приснилось, что ли, что?

Она вскинула голову.

— Что? Что случилось? Пора уже?

— Да ты так кричала, прямо навзрыд, — Прохорова села рядом. — Его вспомнила, что ли?

— Да нет, так простудилась малость, — Наталье больше о своих чувствах говорить не хотелось. — Теперь вот температура крутит, то поднимется, то вроде снова ничего.

— Так ты у Раи, санинструкторши нашей, какое-нибудь лекарство возьми, — тараторила Прохорова.

— Знаю я Раины лекарства, — Наталья поморщилась. — Тут одно лекарство: спирту хлебнул, и все прошло. Но это не по мне. Ладно, как-нибудь сама справлюсь. Сколько времени-то? Может, идти нужно? — она полезла за часами.

— Девчата, завтрак! — наверху послышался голос Харламыча. — Как там у вас, зайти можно?

— Заходи, заходи, — крикнула Наталья. — Встали мы уже.

— Вот и ладненько, — Харламыч спустился в землянку, в руках у него был повидавший виды медный чайник и котелок, закрытый крышкой.

— Чайку, девчата, — он все расставил на столе, — вот горяченькой картошечки с мясом. Ешьте, ешьте, золотые мои. Погодка сегодня славная, солнышко встает, подморозило. А вчера как крутило. Кстати, Наташка, — он вдруг усмехнулся, — а сегодня с утречка пораньше за тобой еще один фрукт из штаба Шумилова пожаловал, — сообщил он. — Позицию ему, видите ли, проверить надо, какие-то схемки чертит. Такой занозистый мужичок.

— Кто такой? — Наталья положила несколько кусочков мяса на хлеб, отпила чая из кружки.

— Коробов, кажись, фамилия, — Харламыч, нахмурился, вспоминая. — Ну, да, Коробов. Так они с капитаном нашим поцапались уже. Все время у него под ногами вертится.

— Коробов?! — Наталья чуть не поперхнулась. — Вот принесла нелегкая!

— Кто это? — Прохорова наложила себе целую миску картошки и уминала за обе щеки с аппетитом.

— Да хлыщ один штабной, — Наталья скривилась так, словно проглотила кислый лимон, причем целый. — То его на передовую арканом не затащишь, а то примчался — позицию ему покажите. Думает, пока затишье, так быстро обернется.

— За тобой небось прискакал донжуан-то, — Харламыч заговорщицки подмигнул Прохоровой. — Неймется ему все. Его вся дивизия знает, байки рассказывают.

— Да, прямо не вздохнешь от его ухаживаний, — Наталья допила чай. — Наконец-то для него поручение нашли. Если выполнит хоть что-то, то это просто невиданное событие будет.

Взяв шинель, решительно встала из-за дощатого столика.

— Ну, ты долго жевать будешь? — строго посмотрела на Прохорову. — Кто же так наедается перед тем, как на противника охотиться? Я хоть не снайпер и вообще к боевым делам мало отношения имею, но мне и то понятно. От такой порции только на боковую завалиться, а не немца выслеживать. Заснешь. Да и вообще женщине так много есть нельзя.

— Ну, где эта Прохорова? — наверху послышался недовольный голос капитана Иванцова. — Я думал, она давно в окопе, а ее еще ни сном ни духом. Да Федулова та давно уже бы на месте сидела, приглядывалась бы, приспосабливалась, как удобнее. А эта дрыхнет еще. Харламыч! Буди снайпершу. Ты у них там?

— Да они уж встали давно, идут, — Харламыч высунулся из землянки. — Я им картошечки. Ты не серчай, Степан Валерьянович… Идите, идите, — подтолкнул обеих девчонок.

— Картошечки! Картошечку еще заслужить надо…

— Это из-за меня, Степан Валерьянович, не серчай, — Наталья решила прикрыть Прохорову, чтобы та особенно не расстраивалась, — вчера долго болтали, я виновата.

Она вышла из землянки и пошла по глубокому ходу сообщения. Прохорова мелкими шажками семенила за ней.

— Где твоя ячейка? — Наталья повернулась к ней.

— Вон там, — Прохорова ткнула пальцем.

— Ну, так веди.

— Лейтенант Голицына, а вы почему вчера в штаб не явились? — откуда-то сверху свалился Коробов и встал перед Натальей, отряхиваясь.

— А у меня, капитан Коробов, приказ явиться сегодня к семнадцати, — Наталья оттолкнула его, проходя вслед за снайпером. — Я еще задание не выполнила.

— А что тянете?

— А твое какое дело, Коробов? Ты чего сюда прикатил? Ты иди, иди, Надя, не оглядывайся, — сказала она Прохоровой. — Обустраивайся. Я сейчас. Только вот с товарищем капитаном побеседую. Ты что, Коробов, не понимаешь? — она подошла, взяла его за портупею. — Ты мне осточертел. Я от тебя, а ты за мной.

— Да нужна ты мне!

Коробов повернулся на каблуках и тут же наткнулся на Иванцова.

— А вы, капитан, что кричите? — одернул тот его. — Сейчас снайперу работать надо, снайпер шума не любит, у него работа тихая. А вы воздух зря сотрясаете. Вы всю позицию сверили, все записали?

— Записал…

— Так и езжайте в штаб. Не мешайте людям.

— Я…

— Пройдемте, капитан, пройдемте, я вам еще кое-что покажу, чего вы явно не заметили.

Потянув Коробова за рукав шинели, Иванцов увел его с собой. Наталья вошла в окоп к Прохоровой.

— Слава богу, даже дышать легче стало, — сказала она.

— А что, ухажер твой? — спросила та, не скрывая любопытства.

— Он разве что козе рогатой не ухажер, — ответила Наталья раздраженно. — Ты давай вперед смотри, а не о Коробове думай. А то опять капитан разносить будет, и поделом, кстати. Ты, Надя, невнимательная. Все о ерунде какой-то думаешь. Сосредоточься на деле.

На востоке едва приметно заалело небо; жиденький туман, стелившийся по земле, стал рассеиваться; показались траншеи противника. Наталья всматривалась в расположение немцев, но ничего, кроме черных бугров, простым глазом, конечно, не видела. Оставалось надеяться, что Прохорова в снайперский прицел видит больше. Прошел час. Наталья даже замерзла стоять, и про себя жалела, что подвязалась на все это — Прохоровой помогать. Пусть делает, как знает.

— Что там, Надя? — спросила, не утерпев, когда пошел уже третий час их ожидания.

— Да, никого, точно вымерло все. Вчера там солдат полно было, — добавила она шепотом, — а сегодня куда подевались?

— Ладно, наблюдай, не отвлекайся, — подтолкнула ее Наталья. Она уже поняла: с Прохоровой только начни болтать, она не остановится. Надя снова прильнула к окуляру.

Понимая, что она в данном случае не помощник, Наталья смотрела равнодушно на черный изгиб вражеской траншеи, перед которым виднелись колья и паутина проволочного заграждения. Сзади поднималась вверх серо-черная, изрытая окопами, равнина. Виднелись какие-то нагромождения из кирпича.

— Вон, вон, в развалинах, — радостно прошептала Прохорова.

Наталья подалась вперед, но толком ничего не рассмотрела, только что-то серое за бурой грудой кирпича. Прохорова заерзала, ей сразу стало тесно в окопе, даже Наталью ногой лягнула.

— Мне ж три года только и трещали про этих немцев, а вот они немцы, вот они, гады, — шептала она.

— Ты не заводись, не заводись, — Наталья решила охладить ее пыл. — Ты прицелься хорошенько и стреляй. Только спокойно, не волнуйся.

Прохорова нащупала пальцем спусковой крючок и затаила дыхание. Она подводила перекрестье прицела даже излишне старательно, как показалось Наталье. «Как бы не переборщила опять, — подумала Наталья с тревогой. — Видно, старается, но и перестараться тоже вредно».

— Сейчас, сейчас, — шептала Надя, — никогда не жди выстрела, так говорили в школе, иначе промахнешься.

— Стреляй, чего медлишь?

— Есть! — Прохорова нажала на крючок и тут же запрыгала на месте. — Попала! Попала! Я в офицера попала! — схватила Наталью за плечи.

— Ну, молодец, вот видишь, — Наталья тоже обрадовалась, хотя сомнения одолевали… Обычно офицер — это хорошая добыча для опытного снайпера, не то, что для начинающего.

— Прохорова! Сколько можно, Прохорова! — злой голос Иванцова на обеих произвел впечатление ледяного душа.

Капитан спрыгнул в окоп, щеки у него были пунцовые.

— Так она ж попала, Степан Валерьянович, — вступилась за новенькую снайпершу Наталья. — Ты попала? — она повернулась к Наде.

— Да, попала, — ответила та обиженно.

— Да ты сама посмотри, в кого она попала, — Иванцов сунул Наталье свой бинокль. — В бабу какую-то попала. Ты не видишь, я понимаю, но она-то, у нее окуляр для чего?

— Что действительно женщина была? — Наталья взглянула в бинокль.

— Да, — подтвердила Прохорова. — Но у нее погоны на плечах, не меньше полковничьих.

— Дорогуша моя, — прикрикнул на нее Иванцов. — Откуда? Тебе приснилось, что ли, Прохорова? У немцев баб в офицерах сроду не бывало. Это ты с перепугу, видать. Показалось тебе.

— Да погоны у нее…

— Да, погоны, — подтвердила Наталья, — только не попала в нее Прохорова.

Она смотрела в бинокль, и сердце ее вздрогнуло. Что-то знакомое показалось ей в этой тонкой фигурке немецкой офицерши в зеленой походной шинели СС.

— Там немцы вокруг нее суетятся, — продолжила она. — Все правильно, Прохорова, офицерские погоны, и больше того, СС.

— СС?! — в голосе Иванцова слышалось явное недоверие. — Что вы мне, девчонки, завираете? Ну, с Прохоровой все ясно, а ты-то, Наталья, что? Не первый год на фронте, сама все знаешь, или тоже не выспалась сегодня?

— Сам посмотри, Степан Валерьянович, — Наталья вернула Иванцову бинокль. — Выспались не выспались, а факты — штука упрямая.

— Что, немецкую пэпэжэ поранили? — подскочил, спотыкаясь, Коробов. — Дайте посмотреть.

— А тебя что принесло? — Наталья отстранилась от него. — Без тебя не разберутся?

Иванцов смотрел в бинокль. Потом сказал, но не очень уверенно:

— Это же артистка какая-то, что ли. Кино снимают немцы для поддержания боевого духа.

— Что, артистка? — Коробов выхватил у Иванцова бинокль. — Дайте посмотреть!

— Дайте, дайте специалисту.

— Да, красивая. Точно, артистка.

— Но на артисток, Прохорова, разнарядки не было, — снова накинулся Иванцов на снайпершу. — Артистки не в счет. Будь они хоть при генеральских погонах. А ты себя уже открыла. Сейчас немецкий снайпер заработает, а ты опять в нуле. А спрос с кого? С меня. И придется мне докладывать. Только что?

— Тебе, Прохорова, поучиться еще надо, — не отрываясь от бинокля, заметил Коробов. — Так-то ты девка ладная. Глаз у тебя хороший, а вот рука слабовата. Ты вечерком заходи как-нибудь, я тебя поучу.

Из соседнего окопа послышались смешки.

— Что хихикаем? Что хихикаем? — Коробов взвился. — Отставить.

— Куда ж ей зайти, если твое место при генерале Шумилове, — поддела его Наталья, — или совсем на передовую перебраться надумал?

— Но только я скажу, это не женщина, — заявил вдруг Коробов.

— А кто же это, мужчина? — Наталья насмешливо взглянула в его сторону.

— Но женщина должна быть…

— Очень интересно.

— Во, — Коробов развел руками на уровне груди, — и во, — то же самое на уровне бедер. — Ну, чтоб было, за что подержать. А эту разве возьмешь, тростиночка, ее ремнем пополам переломило. С такой нормальному мужику делать нечего. Обнимешь — она рассыплется.

— Да обнимать тоже умеючи надо, Коробов. Что лезть, как «Королевский тигр» на батарею. Бинокль-то отдай, — Иванцов выдернул у него из рук бинокль. — Женщины обхожденьице любят.

— Стихи, что ль, почитать?

— Стихи тоже можно, — Иванцов внимательно смотрел на немецкие позиции.

— Ну и волосы у нее, — не унимался капитан. — Разве у нормальной женщины такие волосы бывают?

— А что волосы? — Наталья пожала плечами. — Собраны косой под пилоткой. Как у всех, как у меня, кстати.

— Да, это артистка, — заключил Иванцов на полном серьезе через минуту. — Опять патрон зря потратили. Но посмотреть — душа радуется. Все-таки ты ее поранила, Прохорова, — вдруг сообщил он. — Присела она. И немцы забегали.

— Дай, дай посмотреть, — пристал снова Коробов.

— Не лезь, — оттолкнул его Иванцов. — Не твое тут дело.

— А вон эсэсовец какой-то на БТРе прикатил. Но это точно полковник, вот этого надо снять. Давай, Прохорова, жми!

— Да я не вижу, где? — Надя прильнула к окуляру.

— Да вон, на руках ее понес. Давай, Прохорова, это сразу на орден Красной Звезды, такого шлепнуть. Да левее, левее ты, Прохорова, — Иванцов поправил винтовку снайперши.

— Ой, — Наталья поскользнулась и слегка толкнула Надю ногой.

Выстрел прозвучал, но прошел мимо.

— Эх, Наташка, все смазала! — сердито махнул на нее рукой Иванцов. — Сейчас бы всем по медали. Ас такой выскочил!

— Но я же не нарочно, Степан Валерьянович!

— Да я что говорю, нарочно, что ли? — Иванцов опустил бинокль. — Все, уехали они: и артистка эта, и эсэсовец, опять никого. Что ты, Прохорова, все тянешь? — он посмотрел на Надю, как на пустое место. — Все тянет, тянет что-то. Языком мелит. Целься, стреляй и — готово. А теперь опять по шее надают. Вот уж повезло со снайпером. Разряжай, Прохорова, поздно. Сейчас артиллеристы работать начнут, твое время закончилось.

Он вылез из окопа и, опустив голову, пошел по ходу сообщения.

В это время чиркнула пуля. Коробов пошатнулся, охнул, осел на землю. Во лбу у него красовалась дырка — аккуратная, ровная, точно на картине, из нее сочилась кровь. Он смотрел вверх безжизненными, остекленевшими глазами.

— Товарищ капитан! — завизжала Прохорова, прижавшись к стенке окопа.

— Тихо, Надя, — Наталья склонилась над убитым. — Не удастся зайти тебе к нему вечерком. Противный был этот Коробов, но все равно жалко. Глупо как-то.

— Немецкий снайпер работает, всем в укрытие! — услышали они крик Иванцова, он бежал назад.

— Пошли, пошли скорей, — Наталья побежала по ходу сообщения, таща за собой вконец растерявшуюся Прохорову.

Снова подул ледяной ветер, легкие снежинки завихрились в воздухе. Глухо ударили пушки. Через несколько секунд над головой прошелестели снаряды. Далеко, на немецких позициях, взлетели клубы черного дыма. Наталья спустилась в землянку. Прохорова поскользнувшись, проехалась за ней, громыхая винтовкой по обледенелым ступеням.

— Осторожно, федуловскую винтовку попортишь, — предупредила ее Наталья. — Может, та еще вернется. Вместе воевать придется. Она тебе за винтовку врежет.

— Ой, я так напугалась, — призналась Надя взволнованно. — В первый раз убитого увидела.

Наталья покачала головой.

— У всех в первый раз бывает.

Санинструкторов в землянке не было. Наталья зажгла лампу из артиллерийской гильзы. Красноватый свет озарил черные стены, узенькие топчаны, столик в углу. На нем, старательно прикрытые телогрейкой, стояли два котелка.

— Не забыл Харламыч, — улыбнулась Наталья, — принес обед. Только остыл. Подогреть надо.

Она присела на корточки перед малюсенькой железной печкой, нащипала лучину и, найдя в углу небольшой кусок газеты, подожгла.

— Дров тоже принес. А ты, Надежда, — она повернулась к Прохоровой, — ты пока за водой сходи к ребятам. Потом пообедаем, да я поеду. Мне к генералу надо. Опаздывать негоже.

— Я сейчас, — бережно прислонив винтовку к стене, Прохорова схватила котелок и выбежала из землянки.

Наталья смотрела на огонь и все вспоминала происшествие, которое случилось утром. Женщину в немецкой шинели с офицерскими погонами. Неужели она? Неужели мать Штефана? Ей показалось, что она узнала ее, иначе заставила бы Прохоровой выстрелить второй раз. Неужели снова друг против друга? Неужели она там? И неужели Прохорова ее все-таки ранила?

7

Йохан осторожно взял Маренн на руки и поднял ее на БТР. Она тяжело дышала, кашляла, в уголках губ выступила кровь.

— Что? Что? Куда? — спрашивал он встревоженно и вытирал марлей испарину на ее лбу, сочащиеся кровяные сгустки. — Поехали! — приказал водителю. — Быстро! В госпиталь! Как ты здесь оказалась?

— Ничего. Ничего серьезного, — она облизнула губы, прислонившись головой к его руке. — Только царапнуло. Впервые за две войны, — она закашлялась, потом, проглотив слюну, продолжила. — В восемнадцатом году я девчонкой бежала под огнем французских пушек, и хоть бы один осколок задел меня, а тут… Трудно дышать, — она посмотрела ему в лицо большими зеленоватыми глазами, слезившимися от боли.

Он прижал ее к себе.

— Крамер, доктора Виланда мне, — приказал оберштурмфюреру.

— Слушаюсь, — через минуту тот передал трубку. — Доктор Виланд, штандартенфюрер.

— Мартин! — Йохан прижал трубку плечом к щеке. — Ким ранили на передовой. Я везу ее. Я не знаю, что с ней, это ты мне скажешь, что с ней. Приготовься.

— Мартин, ничего страшного, — Маренн подняла голову. — Не пугайтесь. Я думаю, задета периферическая доля легкого. Нет, пуля прошла по касательной, просто царапнула и все. Небольшое кровотечение. Нужно будет сделать надрез, дренировать, перетянуть сосуд и наложить шов, пустячное дело, не волнуйтесь. Нет, что вы, никаких серьезных сосудов не задето, я уверена, иначе кровотечение было бы намного сильнее. Приготовьте самую тонкую шелковую нить. Я говорю вам, не волнуйтесь, Мартин, я же знаю все. Все обойдется.

— Ты понял? Жди!

БТР притормозил.

— Что встали? — Йохан отдал трубку и повернулся к водителю.

— Да кто их знает.

В узкой горловине между двух заросших деревьями холмов ревели моторы, кричали люди.

— Объезжай их, — приказал Пайпер.

БТР круто развернулся, но Маренн даже не почувствовала этого. Йохан удержал ее, заботясь, чтобы ее не качнуло.

— Виланд сказал, что больше ничего серьезного не будет, — проговорила она, прижимаясь к его груди, — он сам справится, и я решила отправиться к тебе. Он сказал, вы помешались на нем, фрау Ким. Он на вас помешался, а вы на нем.

— У него один диагноз для всех, — Йохан улыбнулся и поцеловал ее в висок. — Как он только лечит? Я сам приеду.

— Я не боюсь, я прекрасно ориентируюсь, я давно привыкла. Я остановила БТР и попросила, чтобы меня подвезли. Но по пути я встретила полковника Брандта, это врач из семнадцатого армейского корпуса. Я его знаю еще с Польши. Он попросил меня дать совет насчет состояния одного офицера, он сильно обгорел. Я сошла с БТРа и поехала с ним…

Она снова закашлялась, изнутри прорвался характерный хлюпающий звук. Она замолчала, зажав рот рукой.

— Но госпитали не располагаются на переднем крае, — он приподнял ее, чтобы ей было легче дышать. — Как произошло, что ты очутилась под самым носом у большевиков?

— Я увидела лисицу, — она смущенно улыбнулась, капелька крови скользнула по губам.

— Лисицу? — Йохан вытер кровь, внимательно посмотрел на нее. — Какую еще лисицу?

— Ну, самую обыкновенную, рыжую. Она юркнула в те развалины, около которых меня подбили. Я пошла, чтобы посмотреть, куда она побежала.

— Это все из-за лисицы? Она ловила лисицу, — Йохан покачал головой, в его глазах она прочла нежный упрек. — Ты забыла о снайперах? О своем звании?

— Нет, я не забыла о снайперах. А о звании тем более, — она провела пальцами по его щеке. — Но я думала: еще рано, туман, я успею.

— Хорошо, что снайпер у них тупица или просто неопытный. Но больше не надо говорить, молчи.

Она снова начала кашлять. Кровь пошла сильнее.

— Дай мне снега, — попросила она.

— Снега?

— Да, да, снега, надо что-то холодное.

— Но он же грязный.

— Это не имеет значения.

— Стой! — приказал Пайпер водителю.

БТР замер.

— Крамер, принесите снег!

Оберштурмфюрер спрыгнул с машины, набрал снег в фуражку, протянул Маренн. БТР снова тронулся. Она брала снег щепотками и клала в рот, заставляя себя глотать его. Крови действительно стало меньше.

* * *

Через несколько минут БТР на полной скорости въехал во двор госпиталя и остановился перед крыльцом. Доктор Виланд выбежал навстречу.

— Как? Как это все получилось?

— Зачем ты ее отпустил? — Йохан осторожно спустился с БТРа, держа Маренн на руках.

— Я отпустил?! — Виланд развел руками. — Меня здесь кто-нибудь спрашивает? Она решила и пошла. А что, куда — разве меня касается!

— Мартин, успокойтесь, это ерунда, просто задело, — Маренн протянула руку и едва коснулась пальцами его локтя.

— Ну что ты встал? — одернул его Пайпер. — Куда нести? В операционную?

— Да, да, в операционную, сюда, — Виланд почти бежал впереди.

Йохан бережно положил Маренн на стол. Пока санитары снимали с нее обмундирование, он взял Виланда под руку и вывел в соседнюю комнату.

— Это, правда, не серьезно?

— Я не знаю, Йохан, надо смотреть, — доктор сдернул очки и начал их отчаянно тереть, как всегда, когда волновался. — Сейчас будем смотреть. Если все так, как она говорит, и пуля задела периферическую долю, далеко от корня, то действительно ничего страшного нет. Ранение пустяковое. Правда, пустяковое для крепкого мужика, у которого мускулатура, масса. А фрау Ким — женщина тонкая, она же, как тростинка, тонкая, для нее все — испытание. У нее тело разве что не просвечивает. Для красоты — хорошо, но вот для ранений — плохо, все внутренние органы под ударом, мало защищены. Но это еще полбеды. Страшно другое, — Виланд сделал паузу, скулы дернулись на лице.

— Что? Что, говори, — Йохан неотрывно смотрел на него.

— Придется делать наркоз, эфирно-кислородный, а для нее любой наркоз чрезвычайно опасен. У нее слабое сердце, Йохан. Очень слабое. В сорок втором году у нее был сердечный приступ, от усталости, прямо у меня в госпитале. Тогда нам с трудом удалось поставить ее на ноги, пришлось делать катетеризацию. Это хорошо, что я оказался рядом, и все случилось в госпитале, а если бы в гостинице или на обратном пути в самолете, был бы летальный исход. Такие болезни не лечатся, их можно приостановить, но только не при том образе жизни, который она ведет. Скорее всего, после смерти Штефана в сорок третьем все только усугубилось. Наркоз — это огромная нагрузка на сердце. Я не знаю, как она его выдержит.

— Мы будем делать все просто под новокаином, — Маренн поднялась на локте, услышав слова Виланда. — Мартин, идите сюда. Не надо там шептаться. Я все равно все слышу. Новокаина будет достаточно. Не надо никакого наркоза.

— Но, фрау Ким, — Виланд надел очки и вошел в операционную. — Ведь новокаин не гарантирует…

— Я все знаю, Мартин, — она снова опустила голову и закашлялась. — Если что, я потерплю, я не боюсь боли. Но так будет быстрее. Меня ведь ждут раненые солдаты, у меня приказ, мне некогда разлеживаться под наркозом. Делайте новокаин, и хватит спорить. Мы прекрасно справимся.

— Ну, хорошо, тогда начнем, — доктор немного растерянно поправил халат, надел маску на лицо. — Йохан, — он повернулся к Пайперу, — поезжай в полк. И не надо надрывать мне связь. Я сам тебе сообщу, как все будет.

— Да, поезжай, — Маренн протянула руку. — Не волнуйся.

Йохан подошел, наклонился, взяв за руку, поцеловал ее в глаза.

— Пожалуйста, — негромко попросила она. — Если вдруг за это время позвонит Джилл или еще кто-то из Берлина, ничего не говорите о моем ранении. Джилл ничего не должна знать. Она начнет переживать, а когда находишься далеко и не знаешь, что случилось, можно нарисовать себе ужасные картины, а на самом деле все — ерунда…

— Но не такая уж ерунда, фрау Ким… — возразил доктор Виланд.

— Вы убедитесь, что я права. Я встану сегодня же.

— Это исключено!

— Я останусь здесь, — Йохан прижал ее руку к губам, — в соседней комнате. Пока идет операция.

— Нет, нет, — она отрицательно покачала головой. — Мартин прав, поезжай. Он даст тебе знать. Я прошу. Иначе он будет нервничать, дергаться, все будет только хуже.

— Ну, хорошо. Но как только все кончится, я приеду.

— Я буду ждать, — она прислонилась щекой к его ладони. — Тебе придется обнимать меня с пластырем и перевязкой, — она грустно улыбнулась. — Фрау прогулялась по передовой. С пластырем, наверное, не подходит, штандартенфюрер, — она подняла голову и посмотрела на него.

— Это не имеет значения, — он наклонился и поцеловал ее глаза. — Только лучше, чтобы все поскорее зажило.

— Ну, езжай, езжай, не будем терять время, — она откинулась назад.

— Покиньте операционную, штандартенфюрер, — строго распорядился доктор Виланд.

— А что так сурово?

— Ну, уезжай же…

Йохан вышел в коридор. Доктор Виланд закрыл дверь. Она слышала, как зарычал, отъезжая, БТР.

— Вы считаете, Мартин, что в моем возрасте и с моим положением увлекаться мужчиной моложе меня — это легкомысленно? — спросила негромко Виланда. — Скажите правду, не стесняйтесь.

— Что вы, фрау Ким, — Виланд низко склонился над контейнером, в котором хранились в спирту шприцы. — Я едва ли смею иметь какое-то мнение, не то, что что-то говорить или думать. Это меня совершенно не касается. Более того, говорить о возрасте в вашем случае — это нелепость. У таких женщин, как вы, возраста нет, — он открыл ампулу, набирая раствор новокаина. — А Йохан — это мужественный, смелый человек, настоящий воин, это один из лучших наших командиров. Он абсолютно бесстрашен. Такие мужчины всегда были достойны любви самых красивых женщин.

— Но вы осуждаете меня за то, что я разбиваю семью, — возразила она. — Я не могу вас заставить думать иначе. Но я хочу, чтобы вы знали, Мартин, я не собираюсь разрушать то, что создавалось до меня. Я не собираюсь разбивать семью. Хотя бы потому, что я сама не могу ее заменить. Кто я? Я — такой же солдат. Даже если эта война закончится, будет какая-то другая, и мне придется отправляться на нее. Я выбрала эту дорогу или она выбрала меня, я не знаю. Но у мужчины должна быть гавань, где его любят и ждут. Моя гавань почти всегда пуста. Меня нет дома. Вот и весь ответ.

— Фрау Ким, — Виланд подошел к ней. — Все, что я говорил о семье Йохана, этого не следовало говорить, конечно, особенно мне. Он сам скажет все, что он считает нужным, и лучше меня знает, что сказать и надо ли это. И если он молчит, то меня это вообще меньше всего касается. Я только смутил вас и сослужил Йохану дурную службу. Семья семьей, но, чтобы совершать подвиги, нужно вдохновение. Теперь ведь только подвиги, пожалуй, нас и спасут, никак не меньше. Мужчины часто женятся очень рано, но жизнь испытывает их, меняет их представление и о самих себе, и о тех женщинах, которые им нравятся. Если этого не происходит, то это скорее плохо, чем хорошо. И если двое влюблены, если они счастливы, то кто смеет их осуждать? Это самое прекрасное, что только бывает. Это теперь такая редкость на фоне всего ужаса, который мы переживаем, с которым отчаянно боремся. Фрау Ким, — он осторожно взял ее за плечи, — довольно говорить об этом. Позвольте мне осмотреть вашу рану.

* * *

Когда она открыла глаза, на постели, рядом с ее головой, лежали три белых розы — свежайшие, едва заметного кремового оттенка. Она взяла их, поднесла к лицу. Чудесный, тонкий запах.

— Йохан был здесь? — спросила доктора Виланда, он сидел за столом невдалеке и разбирал какие-то бумаги.

— Да, он приезжал, — Мартин вскинул голову. — Он был здесь целый час, но вы спали после операции.

— Как жаль.

— Как вы чувствуете себя, фрау Ким? — Виланд встал из-за стола и подошел к ней, взял руку, измеряя пульс.

— Совсем неплохо, — она пожала плечами.

— Вы были правы, никаких значительных разрушений легочной ткани мы не обнаружили. Потому перетянули сосуд и наложили двухрядный шов. Сделали перевязку.

— Хорошо. Спасибо, Мартин, — проговорила она, все так же прижимая розы к груди. — Я почти совсем не чувствовала боли, вы работали виртуозно. Несколько неприятных ощущений, и все.

— Благодарю, фрау Ким, — Виланд улыбнулся. — Ваша похвала дорогого стоит.

— У вас хорошая рука, я испытала это на себе. Большое спасибо, Мартин. За все. А Йохан, они уже выдвинулись в первый эшелон? — спросила озабоченно через мгновение.

— Да, они выдвинулись, — ответил Виланд. — Но он приедет. Мне кажется, фрау Ким, — добавил он спустя мгновение, — вас надо отправить в Берлин, в Шарите, там все сделают быстрее и лучше. Вы там быстрее поправитесь.

— Нет, я не поеду в Берлин, — она отрицательно покачала головой. — Я останусь здесь. Все самое серьезное уже позади. Заживет. Мне намного лучше, Мартин.

— Ну, как знаете, — доктор сдался. — Я скажу Йохану, что вы проснулись.

— Я сама скажу, — она медленно поднялась и села в кровати. Чуть поморщилась от боли.

— Но вам нельзя, — Виланд бросился к ней, обхватив за плечи. — Ложитесь, ложитесь немедленно.

— Пожалуйста, не останавливайте меня, — опираясь на спинку кровати рукой, она встала на ноги. — Я вполне могу дойти сама.

— Я помогу вам, — Виланд подхватил ее под руку. — Какая же вы упрямица, фрау Ким. Но надо быть осторожнее, осмотрительнее.

Он подвел ее к столу, усадил на стул.

— Сейчас я свяжусь с ним. Пожалуйста, подождите.

Она добавила три розы к тем тридцати, которые уже стояли в простой стеклянной вазе, и благоухали по-прежнему.

— Я — Пантера-1, — услышала она в трубке его голос.

— Йохан… — она разволновалась, ее голос дрогнул. — Это я.

— Ким? Как ты? — в его голосе она услышала и радостное удивление, и беспокойство.

— Я в порядке. Спасибо за цветы. Мне жаль, что я спала…

— Дайте мне, — доктор Виланд не выдержал. — Это все выдумки, Йохан, она не в порядке. Далеко не в порядке. Ей нельзя двигаться, вставать, а она расхаживает по палате.

— Не слушай его…

— Ты там безобразничаешь? Я приеду. Скоро.

— Приезжай, я жду.

Она отдала Мартину трубку. Он снова взял ее под руку.

— Теперь в кровать, фрау Ким, немедленно. Не дай бог, снова начнется кровотечение.

— Нет, Мартин, — она отрицательно покачала головой, — коли я дошла до стола, принесите-ка мне карточки всех вновь поступивших.

— Зачем? Вам нужен отдых, покой.

— И скажите, пусть приготовят мой мундир. Если я какое-то время не могу оперировать, то я могу помогать вам по-иному. Приказ никто не отменял, я должна исполнять свой долг, как все. Тем более идет подготовка крупного наступления.

— Но я не хотел бы вас перегружать.

— Несите карточки, Мартин. Я посмотрю, кого надо оперировать в первую очередь.

* * *

Он приехал спустя полтора часа и, спрыгнув с БТРа, сразу вбежал в палату.

— Ким…

— В госпитале, штандартенфюрер, неплохо бы надеть халат, — недовольно дернул бровью Виланд, — а не нестись прямо с дороги, на которой грязь, разлитое топливо, чего только нет, сразу в стерильные помещения.

— Какая строгость, доктор Виланд, — Пайпер улыбнулся. — Прошу прощения. Мы пойдем, погуляем.

Он взял шинель и, завернув в нее Маренн, поднял на руки. Она обняла его за шею.

— Как это погуляем? — Виланд вскочил со стула и едва не уронил очки.

— Вот так, погуляем, во дворе. Мы недолго, правда? — он поцеловал ее в щеку.

— Ну, ладно, идите, — Виланд махнул рукой.

Он вынес ее во двор, поднес к БТРу и усадил на броню.

— Мартин сказал, ты уезжаешь в Берлин, — его светлые глаза внимательно смотрели ей в лицо.

— В Берлин? — она удивилась, поправила козырек его фуражки. — Когда это он успел сказать?

— Когда ты спала после операции.

— Но это его мнение, что надо ехать в Берлин, — Маренн положила руки ему на плечи. — Он считает, что там все сделают лучше и быстрее. Я сказала ему, что это не так. Там вокруг меня соберется целая толпа, все будут сожалеть, приедут Ева, Магда, обязательно рейхсфюрер и фрау Марта вместе с ним, может быть, даже фюрер позвонит, если Ева все опишет ему, как следует, в драматическом ключе. Будет много рассуждений, сожалений, вздохов, а лечение ничуть не лучше. Это я точно знаю. Кто будет меня лечить? — она пожала плечами. — Я сама буду себя лечить или кто-то другой под моим руководством. Так это я с успехом могу сделать и здесь. Нет, я остаюсь здесь, я решила. В Берлине ничего не сделают лучше. Мне лучше всего с тобой.

— Штандартенфюрер, — их прервал Крамер, — командир дивизии на связи.

Придерживая Маренн, Пайпер взял трубку.

— Слушаю, бригадефюрер. Да, понял. Слушаюсь, бригадефюрер. Будет исполнено.

Он вернул трубку Крамеру.

— Что? — Маренн тревожно взглянула ему в лицо.

— Мне надо ехать. Сейчас я отнесу тебя в палату.

— Не надо, я дойду сама.

— Об этом не может быть и речи.

Он поцеловал ее и уехал. Опять уехал. Она смотрела в окно, как БТР рванулся с места и на высокой скорости выехал со двора.

— Фрау Ким, — доктор Виланд подошел к ней. — Не поймите меня превратно, но я призываю вас к разумной осмотрительности. Йохану — море по колено. Но вы должны помнить, что у вас слабое сердце. На него сейчас легла большая нагрузка. Йохану я тоже говорил об этом, но он, конечно, вряд ли может себя сдерживать. Он в вас влюблен.

— И я влюблена в него, — ответила она, усаживаясь за стол. — Такая история. Но мы с вами, Мартин, знаем, что любовь лечит лучше других лекарств. Когда человеку хочется жить и жизнь пульсирует в крови, никакая смерть его не возьмет, она уберется и спрячется, ее и днем с огнем не отыщешь.

— Это правда, — согласился Виланд. — Я вам не смею препятствовать, что я еще могу сказать, вы все сами знаете лучше меня, — он вздохнул. — Я только могу дать совет. Пожалуйста, берегите себя, будьте осторожны. Кто мог подумать, что такое случится.

— Порой мне бывает жаль, Мартин, — она снова посмотрела в окно, — что я не могу жить такой жизнью, как большинство женщин. Что мне, по сути, нечего предложить мужчине, кроме себя самой. Я могу быть любовницей, но семья… Для меня это оказалось невозможно, и теперь уже поздно что-нибудь менять.

— Просто не нашлось никого, кто захотел бы вас принять такой, — мягко ответил доктор.

— А вы бы хотели иметь такую жену, как я, Мартин? — она посмотрела на Виланда с улыбкой. — Нет, не чтобы посмотреть в музее, кто и когда ее изобразил и в каком виде. А просто у себя дома, каждый день.

— Я? Об этом даже невозможно подумать, — Виланд смутился, на щеках проступил румянец. — Я же не Йохан Пайпер, чтобы гнать БТРы на полной скорости на противника, стреляя одновременно из всего оружия, какое только есть, это же просто смерч. И не Отто Скорцени, чтобы освобождать Муссолини.

— Я не говорю о том, чтобы освобождать Муссолини, — Маренн села за стол и устало опустила голову на руки. — Освобождать Муссолини и просто любить меня — это совершенно разные вещи. Я всегда хотела, Мартин, чтобы меня просто любили, — призналась она. — Без Муссолини, без всей этой помпы. Это интересно молоденьким девушкам, которые сами ничего не могут достичь в жизни и им кажется, что герои сделают ее интересной. На самом деле, герои делают жизнь часто невыносимой. А я бы хотела жить в тихом доме, нянчить детишек, варить суп и ждать, когда муж придет с работы. Нет, не после освобождения Муссолини, и не после похищения еще какого-нибудь диктатора, а например, из банка. Наверное, это и есть счастье.

— Но ни в каком банке вы не найдете такого мужчину, как Йохан Пайпер, — Мартин пожал плечами. — Для чего это? К тому же вы никогда не откажетесь от своей профессии.

— Не откажусь, — Маренн кивнула. — Теперь уже не откажусь. Но, как ни странно, Мартин, я не всегда хотела ее иметь. А было время, и вовсе не хотела. Даже не думала никого резать и зашивать. И лечить ангину. Никто не поверит, что я когда-то мечтала о принце, который все положит к моим ногам, всю свою жизнь, мечтала, как все шестнадцатилетние дурочки, и мне даже довелось обручиться с одним принцем, настоящим, не сказочным вовсе. Но это все-таки не так удивительно, — она улыбнулась, — как то, что об этом принце я мечтаю и до сих пор. Не о том, чтобы он освободил Муссолини на радость фюреру, а чтобы хоть что-то сделал мне на радость. На самую простую человеческую радость. Ну, хотя бы не изменял, что ли.

— У меня в голове не укладывается, как можно вам изменять, — Виланд посмотрел на нее с недоумением. — Кто может вам изменить? В чем может быть большее счастье? — доктор запнулся. — Вы преувеличиваете. Я говорил о жене Йохана. Да, она милая, но с вами, с вами, фрау Ким, это все никак не сравнится. Это как какие-то другие планеты, другой мир. О такой женщине, как вы, мужчины мечтают, все. Где-то в глубине души мечтает каждый, только их нет. Таких женщин нет. Точнее, их очень мало. Единицы. Ведь вы не только красивы, в вас есть этот шарм, это обаяние. Вы талантливы в своем деле, вы смелая. Вы можете, например, взорвать железнодорожную станцию. Это что-то невероятное даже для меня, для многих мужчин, поверьте. Это какие-то женщины древности, полубогини, только они были таковы, валькирии.

— Нет, Мартин, счастье в том, что я — герой, а она — дурочка. Вот это и есть настоящее счастье. Для некоторых.

— Ну, я не знаю, — доктор махнул рукой и недоверчиво усмехнулся. — Значит, сами они не герои, а только изображают из себя. А я так думаю: если ты не герой, то, сколько ни строй из себя, все равно все выяснится. Правда, не знаю, о ком это вы. О Скорцени? Но он не таков, я думаю. Хотя не знаю. Я его не знаю совсем. Вот Йохана я знаю. Он настоящий герой. И все вполне закономерно. Вы знаете, теперь рейхсфюрер побуждает всех жениться рано, чтобы рождалось как можно больше детей, это у него пунктик. Тем более Йохан служил у него адъютантом в юности. Адъютантам он и вовсе спуска не дает. Сам подбирает им невест. Но мы с вами знаем, что настоящую любовь к женщине мужчина может испытать не раньше тридцати лет, пока что-то не попробует, не испытает в жизни настоящего риска, не познает потерь, скорби, мужественной дрожи перед атакой. Это физиология. Адреналин пробуждает страсть, страсть к женщине, и часто совсем не к той, которую одобрил рейхсфюрер. Страсть, без которой жизнь мужчины бессмысленна, страсть, которая лечит его раны быстрее всяческих лекарств, страсть долгая, возможно, на всю оставшуюся жизнь. Сколько об этом написано романов, сколько сложено прекрасных легенд, еще с самой древности. Любовь — это не только тело, но тело и душа вместе, в унисон. А душа мужчин взрослеет гораздо позже тела. Все ранние браки — только источник будущих страданий. Недаром прежде считалось, что раньше тридцати пяти лет мужчине жениться не стоит. Так что план для рейхсфюрера Йохан выполнил, детей он ему родил, истинных арийцев, как заказывали. Теперь осталось главное, самое главное в жизни, — Виланд улыбнулся. — Любовь, страсть, прекрасная женщина, которой достойны только герои, герои нации, без преувеличения. Валькирия. Настоящий тевтонский рыцарь, закованный в броню, и прекрасная валькирия с длинными волосами. Это достойно древней легенды.

— Вы говорите романтично, Мартин, а часто нас, врачей, считают унылыми занудами, для которых в человеке нет никаких тайн, только одна физиология. Тевтонский рыцарь — это я согласна. Но валькирия, — Маренн грустно покачала головой. — Вы же видите, Мартин, мне привезли цветы на БТРе, и я счастлива. В Берлине мне никто не привозит цветов. И не привозил. А все чаще привозят больных и раненых, на БТРе и просто в санитарном фургоне. Не думаю, что валькирии так радовались бы розам. А я искренне рада, так мало мне надо. Но в будущем, Мартин, многие женщины пойдут по моему пути, — она встала и снова подошла к окну. Кружил мелкий снег, смеркалось.

— Они станут не только хирургами, но и дипломатами, генералами и адмиралами, премьер-министрами даже. Да, да, так и будет. Слишком многих мужчин унесли эти две войны, лучших мужчин, самых храбрых, самых здоровых. В будущем явно будет ощущаться их недостаток, и женщинам ничего не останется, как ради своих детей, их будущего взвалить на свои плечи все это. Ведь если я чего-то добилась в жизни, то не ради того, чтобы встать вровень с мужчиной и получить погоны оберштурмбаннфюрера СС. Я думала, чем кормить своего сына, как его вырастить, и каждый день была вынуждена что-то делать. Вот и делала. Только сын погиб, и все потеряло смысл.

— Йохан из-за вас пошел на фронт, он хотел, чтобы вы его заметили. Он сам мне признался, что не хотел быть адъютантом. Он ждал, чтобы познакомиться с вами ближе. Но вы ездили в дивизию «Мертвая голова», туда, где служил ваш сын, а к нам приезжали редко. Но само по себе это говорит о многом. Это не просто развлечение, это та долгая и тайная страсть, которая теперь стала явной. Если вы хотите вечером отправиться к нему, — доктор встал за ее спиной, — я попрошу, чтобы вас отвезли. Вам действительно сейчас лучше быть с ним.

— Да, лучше. Спасибо, Мартин, — она повернулась. — Спасибо за все, что вы мне сказали. Я думаю, штурмфюрера с проникающим взрывным ранением живота надо оперировать в первую очередь. У него значительная кровопотеря, разрывы паренхиматозных органов.

— Да, фрау Ким, я абсолютно согласен, — кивнул Виланд.

— Тогда готовьте пациента.

— Вы будете оперировать?

— Нет, рука еще пока не та. Но я буду руководить тем, как это делаете вы.

* * *

— Йохан, смотри.

Шлетт дернул его за рукав. Он повернул голову.

Маренн спрыгнула с проехавшего БТРа и ждала на противоположной стороне дороги, когда можно будет перейти.

— Зачем? Ну зачем? — он первым подошел к ней, остановив проезжающую машину. — Ты не слушаешься доктора Виланда?

— Нет, не слушаюсь.

— Пойдем. У нас сегодня скромный постой. Всего лишь небольшой глиняный домишко, в нем холодно, но мы натопили.

Он взял ее за руку и повел за собой. В небольших сенях, уставленных старыми, перекосившимися бочками, они остались одни. Она видела, как он хочет ее поцеловать, но сдерживает себя. Тогда она сама прикоснулась губами к его губам.

— Нет, нет, — он сделал над собой усилие, чтобы не ответить. — Виланд сказал: одно неосторожное движение — и начнется кровотечение.

— Он всегда преувеличивает, этот доктор Виланд, — она поцеловала его в нос. — Все будет хорошо. Движения полезны. Я всегда говорю своим больным: если можете ходить, ходите, не надо лежать и ныть. Когда мышцы действуют, кислород поступает, сердце бьется, то все неприятности проходят быстрее. Все будет хорошо. Я приехала, чтобы остаться с тобой на ночь. Если ты этого хочешь…

— Хочу ли я? Ты еще спрашиваешь!

— Только не клади меня на спину, начнется сильный кашель, он может спровоцировать кровотечение. Не забывай, я ничуть не меньше Виланда знаю, что можно, а что нельзя. Он — перестраховщик. Хотя трудно упрекнуть его в том, что он обо мне заботится. Все, только не на спину, ладно, Йохан?

— Йохан, здесь переключили от Дитриха, — за дверью послышался голос Шлетта. — Что-то срочное.

Он поднял голову.

— Меня?

— Нет, фрау Ким.

— Меня? — она пожала плечами, села на кровати.

— Мне надо одеваться. С повязкой это не быстро.

— Сейчас, подожди. Одеваться не нужно.

Он встал, застегнул китель, вышел из комнаты в сени. Она накинула на плечи полосатый плед, забралась на кровать с ногами. Он вернулся спустя минуту, неся с собой аппарат на длинном шнуре.

— Вот, — он протянул ей трубку, и только сейчас она заметила, что он снял обручальное кольцо, остался только перстень на правой руке.

— Спасибо, — она взяла трубку.

— Да, это я. Что? Из Берлина?

Она вздрогнула, испытав замешательство.

— Ну, хорошо, давайте.

Йохан поставил аппарат на пол. Лег на постель рядом, положив ноги в начищенных сапогах на спинку кровати. Она заметила, что он смотрит на нее. Они думали об одном и том же.

В трубке затрещало.

— Мама, — через мгновение Маренн услышала голос Джилл.

— Джилл, девочка моя, — она радостно улыбнулась, с сердца точно упал камень.

— Джилл, что случилось? Ты заболела?

— Нет, мама, я здорова…

— Ну, хорошо.

Йохан закурил сигарету, потом взял с тумбочки открытую бутылку коньяка Хенесси, отпил из горлышка. Проведя пальцами по ее спине, сдернул с Маренн плед.

— Мама, я сижу на Беркаерштрассе, чтобы получить возможность поговорить с тобой, — продолжала Джилл взволнованно. — Жду, пока дадут связь. И то мне помог бригадефюрер, а то меня близко бы никто не пустил.

— А в чем дело, дорогая?

— Мама, тут что-то происходит, я ничего не понимаю.

— Что происходит?

— Ко мне на Беркаерштрассе все время приезжает штурмбаннфюрер Менгесгаузен.

— Зачем? Он за тобой ухаживает? — Маренн улыбнулась.

— За мной? Что ты! Я никому не позволяю за собой ухаживать. Я люблю Ральфа и все.

— Ты у меня умная, серьезная девочка. Тогда что?

— Он привозит из фюрербункера какие-то карточки в конвертах, — сообщила Джилл. — От фрейляйн Браун. Их уже скопилась тьма-тьмущая, я не знаю, куда их девать. У меня и так много бумаг. Даже бригадефюрер спросил, что это за корреспонденция и почему Менгесгаузен все время бегает туда-сюда. Я ответила, что это пишут маме. Он спрашивает: фюрер? Я говорю, нет, фрейляйн Браун. А что пишут, я не пойму. «Он ей сказал, что все, она ждала, но он не пришел, она плакала, звонила ему. Он не пришел опять, он с ней порвал, она опять плачет». И так в каждом конверте. Я в полном замешательстве, что мне со всем этим делать. А Гарри ждет ответа. Приезжает, спрашивает, есть ответ или нет. А я его спрашиваю, ты от кого ответа ждешь, от меня? Может, мне кто-то объяснит, что все это значит?

— Менгесгаузен развозит конвертики, — Маренн усмехнулась. — Если, не дай бог, большевики окажутся в Берлине, это будет его первое сражение за всю войну. Конечно, я понимаю, его заставляют, вот он и едет.

— Мама, я сказала Отто…

— Ты сказала Отто?

— Да, он последние дни приезжал в Грюнвальд вечером, даже на ночь оставался, у тебя в спальне.

Маренн вдруг закашлялась и прижала ладонь к губам. Йохан осторожно взял ее за плечи, повернул в сторону, дышать стало легче.

— Мама, ты кашляешь? Что с тобой?

— Ничего страшного, — ответила она. — Я здесь немного простудилась. Весна, слякоть. Что дальше?

— Я его за завтраком спросила: что это значит? Он чуть кофе не поперхнулся, посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. А Ральф заметил, что фрейляйн Браун, наверное, что-то не то съела. Ведь если фюрер ест невкусно, не будет же она есть вкусно. Вот у нее в голове и не хватает питательных веществ.

— Так сказал Ральф? — Маренн искренне рассмеялась. — Если мне не везло с мужьями, то с будущим зятем явно повезло. Он никуда не бегает, кроме как на службу, не мучается самоутверждением. Кроме того, с юмором. Так что сказал тебе Отто? Так ничего и не сказал?

— Он сказал, что даже понятия не имеет, что это все может значить.

— Да, конечно. Где уж ему догадаться! Он в Берлине?

— Нет, он тоже уехал куда-то на Одер в район боевых действий.

— Хорошо, Джилл. Ты голову себе не забивай всем этим, и это не та проблема, которой можно занимать оперативную связь. Напиши фрейляйн Браун просто на листе бумаги, что ты мне все передала, я приеду и поговорю с ней. Пусть Менгесгаузен отдохнет. Поняла?

— Да.

— В остальном у тебя все в порядке?

— Да, мама, все хорошо. Только знаешь, еще фрау Ирма, — Джилл начала как-то неуверенно. — Она звонила мне сегодня утром домой. С ней что-то не то, у нее заплетается язык, она как будто пьяная…

— А где Алик?

— Он уехал вместе с Отто.

— Джилл, — Маренн на мгновение задумалась, протянув руку, взяла у Йохана зажженную сигарету, поднесла к губам. — Вот что, Джилл. Я не могу отсюда звонить де Кринису. Это исключительно оперативная связь, я позвоню ему завтра из госпиталя. Ральф в управлении? — она затянулась сигаретой.

— Да, мама, он ждет меня на своем рабочем месте.

— Пусть он позвонит де Кринису и вместе с ним едет на квартиру к фрау Ирме. Даже возьмет с собой кого-нибудь из охраны. Возможно, придется вскрывать дверь. Ты поняла меня?

— Да.

— Только обязательно, прямо сейчас. Не то все кончится катастрофой. Ну, давай, действуй. Береги себя. Я тебя люблю, целую.

— Я тебя тоже люблю. Приезжай скорей.

— Я постараюсь. Благодарю, — последнее уже относилось к связисту.

— Что там? — Йохан взял у нее трубку, положил ее на аппарат, обнял ее за талию, потом чуть опустил руку, на ягодицу.

— Да просто помешательство какое-то, — Маренн покачала головой, возвращая ему сигарету. — Они замучили мою Джилл. Не дают ей работать. Фрейляйн Ева собирает сплетни и распространяет их в рейхсканцелярии. И надо звонить оберстгруппенфюреру Дитриху, который ведет важнейшее для рейха наступление, чтобы все это сообщить. Джилл никогда не стала бы это делать. Я ей запретила раз и навсегда. Только в самых экстренных случаях. Но, видимо, ей в самом деле тяжко с ними, они ее достали. Именно этого они от нее и добиваются, чтобы она позвонила и мне сказала. Она еще продержалась довольно долго. Конечно, они удивлены, что она ничего не понимает. Они думают, что я день и ночь только и говорю с ней об этих проблемах. А она вообще не в курсе. В Берлине это еще можно послушать, но отсюда все кажется смешным и ничтожным. Кроме того, моя подруга фрау Ирма накачалась наркотиками, чего я и опасалась. Стоит ей только остаться одной, без мужа и без меня, как все начинается сначала.

— Я так понял, что к тебе вернулся Отто? — он спросил внешне равнодушно и, наклонившись, еще отпил коньяк.

— Если бы он был со мной, то можно было бы сказать, что он вернулся, — ответила она мягко. — Но если это и было, то очень давно. Еще до войны.

Она опустила голову, вздохнула, грудь приподнялась, опустилась. Он обнял ее за плечи, привлек к себе.

— Не переживай. Они разберутся, твой будущий зять и этот профессор.

— Но Ирма, — она провела рукой по его спутанным волосам. — Я не могу не расстраиваться из-за нее. Столько лет, какое-то одно воспоминание, какое-то мимолетное дурное настроение, и она готова довести себя до полного помешательства. Кому она мстит? Тому, кто и при жизни о ней не очень помнил, а теперь и вовсе ему все равно — он давно лежит в земле. Горе она причиняет только себе. Себе и Алику. Да и нам всем, кто ее любит, знает.

— Какой волнующий аромат, — он наклонился, целуя ложбинку между грудей. — Горьковатый шоколад, ваниль. Это так манит. Я понимаю, почему у тебя раненые и больные поправляются быстрее, чем у докторов-мужчин. Когда придешь в себя в госпитале, а на тебя смотрят с сочувствием такие красивые зеленые глаза и льется такое благоухание, то даже мертвый встанет и пойдет. Захочется встать и пойти.

— Это мой лосьон для тела. Он буквально въелся в меня, — она пожала плечами.

— Он тебе подходит. Такая сладкая, пряная ваниль, сдобренная горьковатым, терпким шоколадом. Ты такая и есть. Вроде сильная, но в то же время слабая. Я почувствовал этот аромат еще в Арденнах, сразу, как только увидел тебя поближе, на станции. Я тогда подумал: какая ты все-таки потрясающая — эти в беспорядке разбросанные волосы до пояса, эти зеленые глаза. И этот аромат… Я его почувствовал, несмотря на то, что вокруг был дым, гарь. Я подумал, что у тебя, наверное, восхитительное тело и ты отличная любовница.

— Все это подумал, — Маренн прислонила его голову к груди, — и дал приказ преследовать отступающих американцев. Я всегда знала, как сильно отличается то, что мужчины делают и говорят, от того, что у них творится в голове. Но это лишнее подтверждение моих знаний. Да и о чем еще может думать мужчина, глядя на женщину, — она засмеялась, — если ему тридцать лет, да и не только тридцать, а вообще. Однако, штандартенфюрер, вы сохраняли такое хладнокровие, что мне и в голову бы не пришло, какие вас посещают мысли.

— А что мне оставалось делать? — он поцеловал ее груди, сначала одну, потом другую. — Скорцени, его адъютант, расталкивать их? — он поднял голову и взглянул на нее. — Но я понял, я не забуду. Этот аромат, эти волосы, эту точеную ногу в тонком чулке и блестящем военном сапоге, как ты поставила ее на броню моего БТРа, когда я предложил отвезти тебя к доктору Виланду, уверенно и мягко и протянула руку в тонкой перчатке, просто по-королевски, я не забуду. И все это так просто, обычно, без всякого кокетства и рисовки.

— А я думала, вы смотрите на карту, штандартенфюрер.

— А что мне там смотреть, я там все знаю наизусть. Но я смотрел, чтобы не смотреть на тебя, чтобы сразу не выдать себя с головой. Виланд ведь и не очень в тебе нуждался. Но я сказал ему: Мартин, тебе нужна фрау Ким, она тебе поможет, а то ты не справляешься, — он рассмеялся и, откинувшись на подушку, взял сигарету из пепельницы, затянулся, неотрывно глядя на ее тело. — Виланд только уставился на меня поверх очков и спросил: а зачем она мне. Раненых-то нет, раз, два и обчелся. А я ему серьезно заметил, что совет такого специалиста из Берлина никогда не бывает лишним. А я ее к тебе привезу. Как еще я мог хоть на несколько минут оторвать тебя от них? Виланду оставалось только согласиться.

— Какие открываются подробности, — она улыбнулась, перекинув волосы вперед, взяла у него сигарету.

— А потом я поставил тебя в строй.

— О, да.

— И мне еще никогда не было так радостно наблюдать за женщиной, когда ты, потрясающе улыбаясь, с этим невыразимым обаянием, закручивала волосы на затылке, прилаживала пилотку, которая все время падала. Это было забавно, но в то же время так волнующе. Тебе же приходилось поднимать руки, и я видел, какая у тебя красивая грудь. Когда ты пела в казино, я понял еще и другое, — он убрал волосы с ее лица. — У тебя не только красивые ноги и потрясающая фигура, у тебя красивое, доброе сердце. Мне было нелегко, когда ты пошла в номер с этим адъютантом. Я же знал, что вы отправились туда не поболтать. Я сидел внизу с Шлеттом и Вестернхагеном, пил коньяк, я знал, ты обо мне даже не вспомнишь. Я видел только длинную молнию на твоем платье и представлял, как этот адъютант расстегивает ее, делает то, что хотел бы сделать я. Эту безупречную тонкую стройность пахнущего шоколадом тела, безупречную стройность. От этого можно было сойти с ума. Я страстно хотел увидеть тебя обнаженной. А потом этот адъютант подошел ко мне и попросил отвези фрау Ким в гостиницу. Я понял, что ты поедешь одна, а он останется в казино, и поэтому согласился.

— Мне показалось, ты встретил меня весело, нисколько не обратив внимания на то, что произошло, — она покачала головой. — Протянул руку, помог подняться. Ничего больше. Ничего лишнего. «Фрау Ким, аккуратнее, не поскользнитесь». Поехали.

— Все остальное было внутри. Молния на платье была застегнута не до конца, чуть-чуть не до конца, на два миллиметра, наверное. Это значило, что ее расстегивали.

— Ты это увидел? Два миллиметра?!

— Я же только об этом и думал. Ну и еще о том, какая ты в постели.

— И никакой ревности?

— А что же это, если не ревность? Я думал, что взорвусь от ревности. Я не испытывал такого никогда. Другой ласкает женщину, которую хочу ласкать я. Но наше дело — возить на БТРе, пока. И хорошо, что они у нас есть, эти БТРы. Правда, тактика. В гостинице в твоем номере мы на некоторое время остались одни, меня так распирало от всего, что я чувствовал, что я бы, наверное, не удержался. Мне так хотелось обнять тебя. Ты подняла руки перед зеркалом, и я увидел выступающую из декольте грудь, эти завитки волос на твоей шее. И опять этот аромат. Опять молния на спине.

— Ты все это помнишь?

— Еще бы! Я воскрешал это в памяти миллион раз, пока ждал, когда поеду в Берлин, и потом. Я бы не вытерпел. Но портье сообщил, что приехал Скорцени. И я сказал себе: ладно, в другой раз, Йохан, как-нибудь в Берлине, раз уже ты все равно не забудешь, раз она тебя задела. Ты же поедешь получать дубовые листья к рыцарскому кресту. В Берлине они все толкаются, но там пространство больше и больше свободного времени. Но когда ты сказала, что приедешь на Балатон, я сказал себе: Йохан, жди. Она приедет одна. Не привезет же она с собой всю эту команду, они будут сидеть дома, в столице. Тогда наступит твое время. Так и получилось.

— Какой коварный замысел, — она неторопливо покачала головой, неотрывно глядя ему в глаза, положила сигарету в пепельницу. — Это достойно танковой атаки при Мальмеди, которую я видела собственными глазами. Какие-то три немецкие «пантеры» одним ударом за пятнадцать минут уничтожили шестнадцать «шерманов», скосили чуть не сотню американцев, и те покатили в страхе вниз по склону холма, несмотря на то, что их было чуть ли не в десять раз больше. Так и тут, — она неторопливо наклонилась и поцеловала его в нос, коснувшись грудью его груди. — Отбить возлюбленную у Отто Скорцени, практически ничего для этого не делая, так, несколько ничего не значащих разговоров, кусочек пирога с клубникой, шампанское, белый рояль, какая-то музыка, внешне полное равнодушие, так, легкая симпатия, но исключительно как к доктору, который лечит солдат. А женщина в камуфляже, несмотря на то, что она уже не первый год на войне, на второй войне, и всякого повидала, уже следит за ним взглядом, волнуется. И когда американцы начинают палить из артиллерии, думает: «Господи, только бы остался жив», как все женщины испокон века молят о своих воинах. И уезжает в Берлин, зная наверняка, что на Балатон она обязательно приедет, даже если начальник управления решит послать туда кого-нибудь другого. О, это совершенно безошибочное ведение боя, штандартенфюрер. Сделать так, чтобы она забыла всех.

— И ты забыла?

Она хотела полной любви, чтобы раствориться в ней, утонуть, прочувствовать каждой клеточкой. Зажав рот ладонью, чтобы никто не слышал ее вскрика, выгнулась назад и в изнеможении опустилась на его тело, обхватив его за плечи и прижимаясь лицом к его лицу. Он тяжело дышал, как и она.

— Ты забеременеешь, — прошептал он едва слышно.

— Не волнуйтесь, штандартенфюрер, — она подняла голову и поцеловала его глаза. — Я врач, я умею справляться с такими вещами.

— Я не волнуюсь. Я согласен. Я не хочу, чтобы ты волновалась.

Его еще темные от нахлынувшей страсти глаза были совсем близко.

— В крайнем случае, — она улыбнулась, — будешь давать деньги на ребенка. Я сдеру с твоего жалования.

— Я согласен, — повторил он. — И не только на деньги, — он с нежностью поцеловал ее шею.

Она откинула голову, хотела перевернуться на бок, но он удержал ее.

— Стоп, на спину нельзя.

— Я забыла.

— Ты скажешь Отто, когда вернешься в Берлин? — он гладил ее по спутанным волосам, целовал в висок.

— Нет, — она ответила не задумываясь. — Я скажу только то, что касается нас с ним, меня и его. А остальное — другая жизнь, к нему это не имеет отношения.

— Но если ребенок будет, пусть будет, ладно? — он посмотрел на нее внимательно, ожидая ответа.

— Ну, в Лебенсборн, конечно, отдавать не буду, — она откинула волосы, обернувшиеся вокруг шеи.

— Какой Лебенсборн, ты что? — он слегка ударил ее пальцами по плечу. — Ни в коем случае. Даже не думай.

— Конечно, я же сама устраиваю себе детей, без помощи рейхсфюрера.

— Твоя работа этого тебе не позволит, — он отвел взгляд, и на его лице появилась грусть.

— Моя работа здесь не при чем, — Маренн наклонилась, целуя его лоб, брови, волосы, длинные, темные ресницы. — Это только некоторым кажется, что моя работа в чем-то мне мешает. Тем, кто не знает моей жизни. Когда я родила Штефана, я работала санитаркой в богадельне при монастыре кармелиток. Там нам разрешили жить с Генри в последние месяцы его жизни. Он уже не ходил, вообще почти не шевелился, мне все приходилось делать самой. Пока он был жив, он позволял мне получать деньги, которые ему пересылали из Англии. Но когда он умер, деньги поступать перестали, и мне он не оставил ничего. Я работала до самого последнего дня, даже в тот день, когда родился Штефан. Утром я пошла в палаты, там и родила, как бы мимоходом, а потом вернулась к себе в комнату с ребенком на руках. Наутро пошла с ним в богадельню. И так было всегда. Мои дети были всегда со мной, их никто не воспитывал, я никому их не поручала, я все делала сама. Дело не в моей работе, дело в людях. Знаешь, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я бы даже хотела иметь от тебя ребенка. Если бы все складывалось немного иначе, если бы война закончилась в нашу пользу, если бы был какой-то шанс. Если бы все было так, я бы выдала Джилл замуж, она бы ушла со службы, жила бы с Ральфом, сама бы стала мамой. А я бы нянчила двоих детишек, своего и ее. И продолжала бы работать в клинике. Я бы со всем этим справилась. Я бы даже не стала просить тебя о разводе, для меня это неважно, я давно пережила все эти женские комплексы. Кто видел газовую атаку и остался в живых, уже никогда не будет думать о том, что скажут о нем соседи, или еще кто-нибудь. Он ценит жизнь и счастье в жизни вдвойне, даже втройне, за себя и за тех, кто погиб. Но ничего этого не будет, — она глубоко вздохнула и сморщилась, почувствовав боль в спине. — Мы выпустили джина, которому лучше было бы сидеть в бутылке, так было бы спокойнее для всех. Теперь он все сметет, всю Европу и нас тоже. Несмотря на все наши отчаянные усилия, сейчас многое уже потеряно.

— А Отто? — он пододвинул ее, чтобы она не сильно опиралась на бок. — Ты не хотела от него детей?

— Не то, чтобы не хотела. Но я была не одна. Со мной были Штефан и Джилл. Они были еще несамостоятельные, они во всем зависели от меня. Мы многие годы прожили втроем и были необыкновенно преданы друг другу. Я знала: их испугает такой поворот событий, им будет неприятно. Я не могла позволить ничего, что было бы им неприятно. Потом Штефан пошел в армию, у него началась другая жизнь. Джилл стала встречаться с Ральфом. Она ведь тоже долго боялась сказать мне, думая, что я обижусь, но я была только рада. Казалось бы, все как-то наладилось. Но отношения стали таковы, что и думать ни о чем таком уже не приходилось. Все покатилось под откос. Во многом была я сама виновата, — она приподнялась, опершись на его руку, намотала ему на запястье локон своих длинных волнистых волос. — Я умею разрушать, не только создавать, и характер у меня хорош только для военного хирурга, для жизни у меня плохой характер. Но сделанного уже не вернешь. Как было, как стало — все изменилось. А работа что? Работа, служба — все это при мне, но если нет доверия, нет и покоя. Какие ни выдумывай оправдания.

— Мы завтра вступим в бой, — он обнял ее за плечи и привлек к себе. — Тебе больше не надо приезжать, это будет опасно. Я приеду сам, когда найдется время.

— Если вы вступите в бой, у Виланда тоже будет жарко. Я завтра начну оперировать.

— Но тебе еще рано.

— Не буду же я прохлаждаться без дела, когда дивизия столкнется с большевиками. У Виланда раненых увеличится втрое, а то и вчетверо. Меня для этого и прислали сюда, чтобы облегчить ему жизнь.

8

— Товарищ полковник, да разве я знаю, что он сделал, а чего не сделал, Коробов этот, — прислонившись спиной к скользкой стенке окопа, говорила Наталья начальнику штаба Шумилова. — Да, документы его я взяла. Награды тоже, даже значок парашютиста. Ну, как вышло? — Наталья пожала плечами. — Снайпер немецкий работал, вот так и вышло. Ему говорили: не высовывайся. — Наталья усмехнулась. — Так мне возвращаться, товарищ полковник? В документах у него что? Сейчас посмотрю, — она открыла планшет Коробова. — Да чистенько у него тут все, товарищ полковник. Карта? Карта есть, но на ней никаких пометок. План минных полей? — она перевернула бумаги. — Планы есть какие-то, но на них тоже чисто, сверки нет. Да, ничего он не сделал, не успел еще. Только бегал по траншеям, смотрел, как снайперы стреляют. Все советы давал. Пока сам не попался. Что? Ну, товарищ полковник, я-то что в минных полях понимаю? — Наталья развела руками. — Есть. Буду ждать. Кого пришлете? Новенького, ну, хорошо, есть дождаться и познакомить с капитаном Иванцовым. Ясно. Слушаюсь. Спасибо, Митя, — она передала трубку связисту.

— Что, остаешься? — Прохорова сплюнула шелуху от семечек под ноги, — еще с нами побудешь?

— Да, придется, — Наталья застегнула воротник шинели. Ветер дул прямо в лицо. — Буду новенького ждать. Познакомлю с Иванцовым, чтоб он всю работу, которую Коробов не сделал, за него доделал, а там поеду. А что ты, Надя, все семечки грызешь? — она посмотрела на снайпершу с явным осуждением. — Ты в армии или дома на завалинке? Где ты семечки взяла?

— Да, мне Косенко дал, — Прохорова явно смутилась, — а что?

— Да то, что хоть немного Устав надо соблюдать. В одежде, поведении. Просто смотреть невозможно. И потом, ты же женщина, Надя. Какие семечки? Косенко — тот пусть плюется, а ты?

— А ты семечек не хочешь? — спросила снайперша обиженно.

— Ну, конечно нет, — Наталья мотнула головой.

— Что, Наталья Григорьевна, уезжаешь? — из хода сообщения появился Иванцов.

— Представь, нет, Степан Валерьянович, еще и на ужин с тобой останусь. Новенького пришлют вместо Коробова, так приказано познакомить.

— А мы только рады, — капитан слегка хлопнул ее по плечу. — Скажу Харламычу, чтобы и на ужин имел тебя в виду.

— Спасибо, Степан Валерьянович.

— Ты, Валерьяныч, того, — в траншею спрыгнул сержант Косенко, — Турбанберды… ну, этот, казах наш, говорит, что вроде шум каких-то моторов слышит, мол, у него слух тренированный, пастухом с детства, волк только…

— Родимый, какой волк? — Иванцов с упреком уставился на него. — Ну, ты-то, Мишка, хоть не дергай меня по пустякам. Турбанберды — это все равно, что Прохорова наша, — он покосился на снайпершу. — Это же горе, а не боец. Его еще понять надо, что он говорит, а потом сообразить, он это всерьез, или у него опять какие-то мифы предков в голове всплыли. Я его по-русски говорить пытался научить, взмок, голос сорвал, а он так ничего и не понял. Шаман, говорит, на колеснице едет. Я ему говорю, какой шаман, это немцы на бронетранспортерах, а он — шаман. Это у него мышление такое, — Иванцов безнадежно махнул рукой. — На пальцах объясняемся.

— Но проверить надо, — не унимался разведчик. — Если в самом деле слышен шум моторов, это танки выдвигаются, значит, ударит немец скоро, докладывать надо, Степан Валерьянович. А то проморгаем. Мы же сведения имеем, что четвертый танковый корпус СС погрузился на платформы, снялся с позиций и куда-то направился, а куда направился? Никто не знает. На Берлинском направлении их нет, нас теребят — у нас тоже вроде нет. И где они? Что-то затевают немцы, ясно.

— Ты мне языка давай, хорошего языка давай, а не рассусоливай, — прикрикнул на него Иванцов. — Тоже мне разведка, мать твою. Турбанберды он мне слушает, что тому пригрезилось. Вот как стемнеет, дуй за языком и без него не возвращайся. Информация нужна, информация. А не домыслы и сказки. Понял?

— Так точно, товарищ капитан.

— Ну, понял, так действуй. Вот и переводчик у нас пока имеется, — Иванцов кивнул на Наталью, — допросим быстренько и первыми сообщим, если что. А то Турбанберды у них услышал. Докладывать они собрались, — он усмехнулся. — Товарищ генерал, у нас тут Турбанберды услышал что-то. Вроде прет кто-то, а кто — немец или шаман, это неизвестно.

— Здравствуйте, товарищи, — Наталья услышала знакомый голос и повернулась. — Простите, что прервал.

Перед ней стоял майор Аксенов. Она сразу узнала его. Высокий, в аккуратно застегнутой шинели, фуражке с синим верхом. В тусклом дневном свете его лицо с прямым, немного привздернутым носом, смуглыми, слегка ввалившимися щеками и широким лбом, которое накануне вечером показалось Наталье несколько высокомерным, теперь, напротив, выглядело усталым и немного грустным. С полминуты Наталья смотрела на него, ничего не понимая; примолкли от неожиданности и Иванцов с Косенко. Увидев незнакомца, даже Прохорова прекратила шелушить семечки. Потом Наталья спохватилась, выпрямилась, поправив шапку на голове, отдала честь.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Косенко и Иванцов тоже козырнули, переглянувшись, Прохорова рассыпала семечки и только как-то неловко махнула рукой.

— Степан Валерьянович, знакомьтесь, — Наталья повернулась к капитану.

— Да я и сам могу представиться, — проговорил Аксенов, как показалось Наталье, слегка смущенно, потом шагнул вперед. — Майор Аксенов Сергей Николаевич. Я вместо капитана Коробова пока. Был на батарее, начальник штаба сообщил мне, что здесь произошло, распорядился сверить позицию и удостовериться, как произведено заминирование. Будем знакомы, — он протянул руку Иванцову.

— Понял, — кивнул тот. — Как меня величают, ты слыхал, майор. Степан Валерьяныч я, фамилия Иванцов. Здесь я старший над всем. Это командир моей разведки, старший сержант Косенко, — он повернулся к Мише. — Ну, с Натальей Григорьевной ты знаком, я вижу, — он махнул рукой, — а это Прохорова, снайпер наша. Из-за нее все произошло с капитаном вашим. Долго целилась, все усесться не могла.

Аксенов пожал руку Косенко. Наталья протянула ему планшет Коробова.

— Вот, товарищ майор, документы Коробова. Никаких пометок нет, я смотрела. Ничего он сделать не успел.

— Может, это и к лучшему, — деловито кивнул Иванцов. — Парень-то был бестолковый, ничего не слушал, все у него другое что-то в голове.

— Как думаете, немцы скоро атакуют? — спросил Аксенов, серьезно глядя на Иванцова.

— Ничего толком сказать не могу, майор, — вздохнул тот. — Языка не взяли ночью, пустой Косенко пришел, сведения все старые. Вот ползаем, вынюхиваем, выглядываем, что он, где, с какими силами. Вот те, что перед нами, так мы их вдоль и поперек знаем, как сидели, так и сидят. Но они для атаки как отработанный материал, скорее для отвода глаз здесь находятся. Где-то в глубине немец собирается. А где, сколько его, — он покосился на разведчика. — Чего там говорил этот унтер, которого мы последним прихватили, про генерал-лейтенанта, как-то его? — он наморщил лоб. — Запамятовал я уже.

— Гилле, — подсказала Наталья — Обергруппенфюрер СС Гилле. Этого унтера потом в штабе допрашивали, так что я два раза переводила, наизусть помню. Говорил он, что четвертый танковый корпус СС, которым командует этот самый Гилле, а в его составе дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг», снят с фронта и переброшен на новый участок, а куда, он не знает. Разговоры были, что пойдет снова на Будапешт от Балатона через город Секешвехервар, а к нему откуда-то с запада через Вену еще подкрепление подтягивается. Они считают, что оборона у русских, то есть у нас, здесь наиболее слабая, и ее легко прорвать.

— Так Секешвехервар здесь и есть, — кивнул головой Иванцов. — И оборона у нас не ахти, верно. Только дивизии-то те давно уж куда-то выехали, а к нам не прибыли, вот загадка-то. А кто к ним на помощь движется — мы и подавно не знаем. Я Косенко тереблю, давай еще языка, а все не выходит крупного изловить, все мелочь попадается. Кстати, ты, Косенко, — он повернулся к сержанту. — Сходи-ка за саперами, сейчас пойдем с майором, покажем, что сделано у нас.

— Погодите, старший сержант, — остановил его Аксенов. — То, что две танковые дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг» погрузились в Комарно на платформы, это верно. Но вот вопрос, который наше командование очень хочет прояснить: какой смысл перебрасывать эти танки и мотопехоту к озеру Балатон по железной дороге, когда от Комарно до Балатона по шоссе можно доехать за одну ночь? Это либо чистой воды дезинформация, либо у немцев здесь придуман какой-то маневр, сюрприз для нас, так сказать. И еще, имеются сведения, что из Арденн в срочном порядке на наш фронт переброшена шестая армия СС и в ее составе лучшая эсэсовская танковая дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Они недавно сильно потрепали американцев и англичан в Бельгии, так что теперь всему нашему Берлинскому направлению в срочном порядке наступать приходится, чтобы немцев на себя оттянуть.

— Лейб, что? — нахмурившись, переспросил Иванцов. — Лейб-гвардия какая-то, что ли? Не понял я, сталкиваться не приходилось. Что это за зверь такой?

— Кому приходилось, тому досталось немало, еле ноги унесли, — заметил Аксенов без тени иронии. — Это отборная чисто арийская эсэсовская дивизия. Там одни немцы, никаких союзников, при самом новом вооружении. Да и прав ты, Степан Валерьянович, сформирована из тех самых гвардейцев Гитлера, которые у него на парадах обычно ходят. Обучены в высшей степени превосходно. Их называют «белокурые бестии», «хирурги фюрера». Вскрывают любой нарыв, как скальпель. Удаляют гной и уходят, дальше вермахт доделывает. Вполне вероятно, что «Лейбштандарт» направлен из Арденн прямиком к Кюстрину, на Берлинское направление, и ставка на этом настаивает. Все надо проверить, старший сержант, — Аксенов внимательно посмотрел на Косенко. — Правильно ваш капитан говорит: по земле стелиться, каждую травинку сухую, прогнившую нюхать, а выяснить, пришел «Лейбштандарт» или нет его. Ну и про давних знакомцев ваших, дивизии «Мертвая голова» и «Викинг» заодно тоже разузнать. Всю картину понять надо. Ясно?

— Так точно, товарищ майор, — вытянулся Косенко. — Говорит же Турбанберды, что слышит шум моторов в глубине немецкого расположения. Передний край у них молчит. Наша артиллерия дважды открывала огонь, а они молчат, неспроста это все.

— Да, Турбанберды это у нас главный предсказатель, — покачал головой Иванцов. — С ним никакая ставка не сравнится. Ладно, Косенко, иди за саперами.

— Есть.

Старший сержант козырнул и выскочил в узкий проход, соединяющий траншеи.

— Ну а как люди, капитан? — спокойно поинтересовался Аксенов. — Какое настроение?

— Видишь ли, товарищ майор, — Иванцов задумался, — люди — это всегда самая сложная загадка. Люди у меня неплохие. Ну, в основном, — он снова недовольно покосился на Прохорову. — У каждого десятки боев за спиной. Одна новенькая. Только, понимаешь, война-то уж к концу идет, все знают. Потому и помирать как-то особенно обидно. Разговоры послушай. Я частенько прислушиваюсь, о чем говорят, чтоб понимать, что к чему. Так раньше, под Сталинградом, все о боях, о боях. А теперь все чаще — как после войны жить будем. Жить-то всем охота. А кому-то помирать придется.

— Да, верно, Степан Валерьянович, — Аксенов согласно кивнул головой. — Теперь наша с вами роль командиров особенно ответственна. Надо так все подготовить, чтоб ни одной лишней капли крови не пролить, сохранить людей. Ни одной ошибки, ни одного промаха, а для этого разведка, разведка и анализ.

— А я о чем? — Иванцов развел руками. — Было бы что анализировать. Нет, за своих людей я уверен, точно говорю.

— Это хорошо, Степан Валерьянович.

В узкий проход протиснулся дед Харламыч, в короткой, не по росту шинели. Длинные худые руки плетьми висели вдоль тела.

— Товарищ капитан, — доложил он, даже не заметив старшего по званию Аксенова, — Косенко говорит, что саперы готовы.

— Вы как докладываете, Полянкин? — Иванцов явно сконфузился. — Устав не читали, старшего по званию не видите? Разболтались.

— Не шуми, не шуми, Степан Валерьянович, — остановил его Аксенов. — Вы меня, Полянкин, к саперам сейчас проводите, — он обратился к пожилому солдату. — Если капитан не возражает.

— Да куда мне возражать, опозорил, да и только.

— Не переживай, капитан. Наталья Григорьевна, — майор повернулся к Голицыной. — У меня такое указание — забрать вас с собой в штаб, но только после того, как старший сержант Косенко возьмет языка. Так что здесь ждать будем. И вы, и я. Сколько понадобится, столько и будем. Сразу допросим на месте.

— Ясно, товарищ майор, — Наталья отдала честь, про себя она даже обрадовалась.

В штаб она не торопилась, тем более сопровождать тело погибшего Коробова ей совсем не хотелось.

— Идемте, Полянкин, — распорядился Аксенов.

— Фонарик бы надо взять, товарищ майор, а то смеркается уже, — предложил Иванцов.

— У меня есть, — ответил Харламыч и, достал из кармана фонарик.

— Дед Харламыч здесь самый хозяйственный в роте, — поддержала пожилого солдата Наталья, ей было обидно, что Иванцов его отчитал. — У него все найдется.

— Дед Харламыч? — Аксенов улыбнулся. — Ну, я тебя тогда так же звать буду. Не возражаешь?

— А чего мне возражать, — Харламыч улыбнулся, показывая редкие коричневые зубы. — Мне так привычнее.

— Ладно, пойдемте. Где саперы?

— В первой траншее, вас поджидают, — доложил Харламыч.

— Косенко где? — крикнул ему вслед Иванцов.

— У себя сидит, — ответил Харламыч уходя. — Мозгуют, как языка брать.

— Пойду-ка и я помозгую с ними. Ты, Наталья, куда?

— Мы в землянку пойдем, чтоб не мешаться.

— Ну, давай. Если языка возьмут, я тебя позову.

— Ладно.

Они пошли по ходу сообщения, который упирался в траншею, черными извивами уходившую вправо и влево. Солдаты в траншеях стояли, негромко переговариваясь, кто-то писал письмо, сидя на корточках, кто вообще спал, завернувшись в плащ-палатку.

— Наташа, вот ты грамотная, я вижу, языки знаешь, скажи мне, — спросила Прохорова. — А что такое эти «белокурые бестии», про которых майор говорил? Это что, люди такие? Вообще словечко это «бестия» что значит? — продолжала расспрашивать Прохорова. — Церковное какое-то, что ли? Простой народ так не говорит.

— Ну да, церковным его тоже назвать можно, — Наталья кивнула головой, — так в некоторых книгах дьявола называли, ну, зверь значит. Вообще слово это латинское, древние римляне говорили на этом языке, на латыни. Слыхала о таких? — она взглянула на Прохорову не без иронии.

— Слыхала, — ответила та неуверенно, сказать «нет» явно не решилась.

— А вообще придумал это выражение философ немецкий Фридрих Ницше. Раньше оно обозначало льва, царя зверей. Ницше перенес это понятие на человека. В общем, сверхлюди такие, которым все нипочем. Арийская нация.

— И они, правда, такие? — Прохорова перешла на шепот. — Ну, сверх…

— Это я не знаю, — Наталья отмахнулась. — Да и откуда им быть сверх? Такие же смертные, как и мы, так же у них семья и дети, и погибать неохота. А то, что внешне они там какие-то, я тоже сомневаюсь. Что ж вся Германия и одни арийцы — в это я тоже не поверю. В общем, такие же арийцы, как и мы с тобой, не надо над этим много голову ломать. Гитлеровские идеологи для того все это и выдумывают, чтоб пугать таких вот, как ты, кто только школу кончил и толком не знает еще ничего о жизни. Что обучены они получше наших, экипированы, вооружение у них отменное, это майор правильно сказал. Так и есть. Но что они смелее наших и терпеливее — в это я не поверю никогда. Да и по внешности тоже, — Наталья чуть скривила губы. — Разве у нас нет мужчин по метр восемьдесят ростом со светлыми волосами и светлыми глазами? Если очень захотеть, не то, что одну дивизию, армию собрать можно. И к ним еще таких, как Турбанберды добавить. Для контраста. Вот будет картина, — она засмеялась. — И живем все вместе, ничего, не ссоримся особенно. Вон Сашка Васильков, комсорг наш при Шумилове, чем не ариец? Новгородский он, волосы светлые, глаза светлые, рост — метр восемьдесят точно будет, даже и побольше. Так что…

— Правда, — в голосе Прохоровой явно послышалось разочарование. — Значит, как все. Ну, слава богу. А то уж я испугалась. Как это я представила — гиганты такие на бронетранспортерах, и все в белом.

— Ну ты с фантазией, Надя, — Наталья рассмеялась. — Мне бы и в голову не пришло. Ничего, если в самом деле к нам «Лейбштандарт» пожаловал, Саша Васильков сюда приедет пропагандистскую работу проводить, так он тебе еще лучше моего расскажет, кто они такие и с чем их едят. Слушай, а темно-то быстро стало, хоть глаз коли. И морозить начинает. Правильно Иванцов майору насчет фонарика напомнил, без фонарика теперь никуда.

Нащупывая руками стены и ногами ступеньки, Наталья спустилась в землянку. Прохорова скатилась за ней.

Внизу едва приметно краснела тоненькая полоска света. Наталья нащупала рукой ручку двери, потянула на себя.

— Быстрее, быстрее закрывайте! — послышался резкий голос санинструкторши Раи.

— Сидят уже, — недовольно пробормотала Прохорова.

Но с темноты Наталья еще не могла увидеть их, глаза ослепли от яркого света. Увидев Наталью, обе женщины хоть и неохотно, но встали. Хоть и женщина, но все-таки офицер.

Но Наталья наслаждаться властью не собиралась.

— Садитесь, девушки, не надо этого. Добрый вечер.

— Тут вам, товарищ лейтенант, Харламыч ужин принес, — произнесла Рая. — И тебе тоже, — последнее высказывание относилось к Прохоровой. — Садитесь с нами.

— Нет, девушки, спасибо, — Наталья покачала головой, — тесновато вчетвером, вы доедайте, а мы потом с Надеждой. Пока пойдем, руки помоем.

Она достала мыло и полотенце.

— Надежда, пошли, на руки польешь, — позвала застывшую на пороге Прохорову. — Что стоишь, как истукан, — добавила шепотом. — Ты не надоедай, и они тебя трогать не будут.

— Что, Михаил, опять за языком пойдет? — услышала она, как спросила Раю вторая санинструкторша, Света.

— Пойдет, — вздохнула та, — боязно мне, просто душа в пятки уходит.

Часа через два советская артиллерия и минометы снова открыли огонь. Но передний край противника опять молчал.

— Пошли, пошли, — Райка вбежала в землянку, — Косенко пошел!

И снова выбежала в траншею. За ней вторая санинструкторша.

— Пошли и мы, — дернула Наталью Прохорова.

Прислонившись спиной к стене, Наталья задремала после ужина, и теперь спросонья даже не сразу поняла, что происходит.

— Куда пошли? Куда они все? — она потерла глаза.

— Косенко за языком пошел, — сообщила Прохорова взволнованно.

— Ну и что? — Наталья пожала плечами. — Это дело не быстрое. Нам-то что в траншее торчать? Возьмут языка, капитан вызовет.

Она уже хотела улечься на топчан. Но вдруг нейтральная полоса заполыхала в свете ракет. И через мгновение ее накрыл пулеметный и автоматный огонь.

— Это по разведчикам стреляют! — закричала Прохорова.

Наталья выбежала из землянки и побежала по траншее к Иванцову. Прохорова от нее не отставала.

— Не пускают, черти, не пускают! — Иванцов со злостью стукнул кулаком по брустверу. — Ни одному не удалось подойти к позиции. Что они там, возвращаются, что ли? — спросил вполоборота Харламыча. — Косенко возвращается?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил тот. — Не видать.

Было слышно, как невдалеке навзрыд заплакала Рая, уткнувшись лицом в плечо другой санинструкторши.

— Да погоди ты, — раздраженно махнул на нее рукой Иванцов. — Уведи ее, Светлана. Только воя ее здесь не хватает.

— Идите. Идите, девушки, — Харламыч легонько подтолкнул обоих. — Может, и обойдется все.

— Неужели все погибли? — напряженно спросил Иванцова Аксенов, когда санинструкторши ушли.

— Не знаю, — ответил тот сквозь зубы. — Но насколько я Косенко знаю, его не так легко взять. Митька, — крикнул радиста, — куда запропастился? Вызывай! Вызывай!

— Тополь, Тополь, ответьте Сосне! Тополь! Тополь, ответьте Сосне!

Радист повторял монотонно, все замерли, ожидая ответа. Эфир трещал. Наконец послышался исчезающий голос Косенко.

— Сосна, Сосна, я Тополь. Вышли в квадрат три. Вижу непрерывное движение танков и бронетраспортеров противника из тыла к фронту. Танки с обозначением ключа на башнях, много…

Эфир снова затрещал, голос Косенко пропал.

— Вызывай, вызывай, Митька, — приказал Иванцов. — Значит, давай-ка посмотрим, майор, куда они забрались, — Иванцов достал карту. — Харламыч, посвети. Квадрат три. Это они прошли по берегу Балатона, где-то там сидят. Молодцы, ребята. Вызывай, вызывай, Митька, что там?

— Тополь, Тополь, я Сосна! — повторял радист. — Тополь, Тополь, я Сосна. Ответьте Сосне…

— А что это за танки с ключом, — Иванцов пожал плечами, — что-то я таких не видал прежде.

— Это и есть «Лейбштандарт», — кивнул Аксенов, глядя на карту. — У них эмблема такая — ключ в дубовых листьях.

— Значит, все-таки этот лейб на нас прет, — Иванцов сдвинул шапку на затылок. — Да, час от часу не легче. Ну что, Митька? Есть ответ?

— Никак нет, товарищ капитан. Глухо.

— Ах, черт!

— Но даже то, что есть, надо доложить командующему, — предложил Аксенов.

— Доложи, доложи, майор, — кивнул Иванцов. — Косенко врать не будет. Если идут эти танки, значит, идут, своими глазами видит их. Но сколько их, кто еще с ними. Вызывай Митька, вызывай! — теребил он связиста.

— Ну что там, товарищ лейтенант? — к Наталье робко подошла Райка, на лице разводы от слез, смешанные с грязью.

— На связь вышли, живой пока, боя нет, — тихо сообщила ей Наталья. — Можно сказать, в порядке. Ты иди, Раиса, не стой, не действуй Валерьянычу на нервы, он и так на взводе. Я тебе потом все скажу.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — санинструкторша радостно улыбнулась и исчезла в темноте.

— Волнуется за своего, — завистливо шепнула Наталье Прохорова. — Прямо задрожала вся.

— Если любит, конечно, волнуется, — спокойно ответила Наталья. — Ее можно понять, а ты бы не волновалась?

— Да у него жена где-то в Смоленске, двое детишек…

— А тебя это касается? — строго оборвала Наталья. — Нет? Вот и молчи. Без тебя разберутся. Не мешай командиру. Не понимаешь, что ли?

Вернулся Аксенов.

— Приказано выдвигать резервы в нашем направлении, — сообщил он, — всем боевая готовность.

— Всем боевая готовность, — передал приказ Иванцов.

Траншеи сразу заполнились людьми.

— Сосна, Сосна, я Тополь, — снова сквозь треск послышался голос Косенко. — Дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг» выдвинулись в передний эшелон. Взят пленный, показывает, шофер командира танкового полка СС «Викинг»…

— Передает прямым текстом, значит, очень важно, — Иванцов и Аксенов прильнули к рации. — Говорит, их погрузили в эшелоны и сначала отправили в Австрию, потом довезли до югославской границы, потом снова повернули, и они снова оказались на Балатоне…

— Ага, следы запутывали…

— Насколько я понимаю, именно так. Но переводчик лучше скажет потом. У них много пополнения, особенно танков. Из Арденн прибыла шестая танковая армия СС. Поставлена задача…

Эфир опять затрещал.

— Тополь, Тополь, я Сосна. Ответьте!

— Нас обнаружили, веду бой! — послышалось через минуту, вслед за этим перебивая помехи, раздалась автоматная трескотня. — Сообщите, поставлена задача на первом этапе нанести удар в промежутке между озерами Веленце и Балатон, прорваться к Дунаю, а далее наступать по его берегу на юг. Деблокировать котел на правом берегу Дуная…

Автоматные очереди слышались все сильнее.

— Затем повернуть на север, — кричал Косенко, — и выйти к Будапешту. Операция носит название «флю-лингс-эрва-хен» — по слогам произнес он.

— «Весеннее пробуждение», — подсказала Наталья.

— Да, так, наверное. Бить будут танковым тараном. Пленный говорит…

Кто-то застонал рядом.

— Костика срезали, гады, — выругался Косенко. — Товарищ капитан, сообщите: танков много, очень много, здесь все леса и сады на берегу Балатона забиты этими «тиграми» и штурмовыми орудиями. Когда все начнется, пленный не знает. Приказа еще не было. Его дадут в последний момент, как обычно. Но они не сомневаются, что прорвутся. Товарищ капитан, мы окружены, — голос Косенко снова стал слышен плохо. — Будем прорываться.

— Давай, Миша, давай! — крикнул Иванцов. — Выходи с пленным, постарайся доставить его живым. Поддержим. Огоньком поддержим.

Иванцов опустил трубку.

— Передай: всем к бою, — приказал Харламычу. — Прикрыть разведчиков. Так, ясно, — он почесал затылок. — «Весеннее пробуждение» у них, значит, настало. Поглядим, поглядим.

— Я доложу в штаб, — Аксенов побежал по проходу.

Наталья повернула голову и увидела вжавшуюся в угол траншеи Раису. Обняв колени, она тихо плакала. Наталья подошла к ней, села рядом, обняв за плечи.

— Он живой, не ранен даже. Ну и что, что окружены? Прорвутся, я уверена. Выйдет, выйдет. Он молодец, твой Михаил, — она гладила санинструкторшу по спутанным волосам. — Такие сведения добыл, что теперь точно орден получит.

Рая повернулась, обняла Наталью, уткнулась лицом ей в плечо.

— Раньше времени плакать не надо. Раньше времени плакать — плохо это, — негромко говорила ей Наталья. — Представь, Миша придет, а ты зареванная. Успокойся и иди, умойся. Будем ждать.

Старший сержант Косенко и двое оставшихся в живых разведчиков перешли линию фронта примерно через час под ожесточенным огнем с обеих сторон. Косенко был дважды ранен, но шел сам, с собой они тащили пленного и еще одного тяжелораненого товарища.

— Миша!

— Не меня! Костика, Костика давай! — Косенко оттолкнул Райку, которая сходу бросилась к нему. — Не видишь, он ранен. Меня-то царапнуло. Я и сам перевяжусь. А он крови много потерял.

— Да, да, я сейчас, я сейчас, — смеясь и обливаясь слезами, Раиса принялась снимать с раненого остатки обмундирования. — Света, Света, сюда, — крикнула вторую санинструкторшу.

— Косенко, золотой мой! — Иванцов, выбежав из траншеи, обнял сержанта. — Ну, выручил, выручил. Пленный где?

— Да вот, — Косенко одной рукой встряхнул связанного немца. Рот у него был заткнут кляпом, глаза испуганно моргали.

— Ну, давай его на допрос. Сергей Николаевич, Наталья, — он обернулся к Голицыной, — пошли ко мне в блиндаж.

— Миша, Миша, на, — Раиса сунула Косенко бинты и вату.

— Отвяжись, — он оттолкнул ее.

— Давай, я возьму, — Наталья взяла у испуганной санинструкторши все принадлежности для перевязки. — Не обижайся, сейчас ситуация такая, мужикам не до нас. Как там минутка будет, я его перевяжу.

— Спасибо, — всхлипнула та.

— Я же говорила, жив будет, — Наталья радостно обняла ее и побежала по проходу вслед за офицерами.

9

Розовые блики восходящего солнца скользнули по покрытому настом, осевшему снегу. Голубоватая ледышка скрипнула под подошвой сапога. Маренн обошла боевую машину, повернулась и, поскользнувшись, проехалась, чуть не упав на снег.

— Осторожно, — Йохан подхватил ее под локоть, — на спине нельзя даже лежать, не то, что падать.

— Я случайно, — она отбросила с лица длинные, распущенные волосы. Потом, собрав их вместе, завязала узлом на затылке.

— Сейчас Георг тебя отвезет к Виланду, — он притянул ее к себе, она положила руки ему на плечи, под самые погоны. Его светлые глаза были совсем близко, он смотрел на нее с нежностью и глубоко скрытой грустью. Сердце сжалось. Она прислонилась лбом к его плечу.

— Я понимаю, я все понимаю, — произнесла тихо. — Командир должен быть впереди, должен вести бой, подавать пример остальным, но я прошу, если это возможно… Не нужно…

Он поднял ее голову.

— Это трудно. Но я постараюсь. Ради тебя, — сказал, глядя в глаза. — Поезжай.

— Я знаю, что значит потерять в бою того, кого любишь, — ее голос дрогнул. — Я потеряла Штефана.

— Не думай об этом. Мы справимся.

Наклонившись, он поцеловал ее в губы.

— Йохан, получен приказ занять исходные позиции, — сверху, с БТРа послышался голос Шлетта. — Я к орудиям.

— Все, иди, иди, больше нет времени, — он отстранил ее. — Борман, отвезите! — приказал офицеру.

— Идемте, фрау Ким, — тот подошел к ней.

Не оборачиваясь, Пайпер поднялся на машину и уже смотрел на карту, разговаривая по рации. Она повернулась и пошла вслед за Борманом.

— Фрау, — Георг протянул руку, помогая ей подняться на борт. — Здесь оставаться нельзя. Через час здесь все будет простреливаться большевиками.

— Да, да, конечно, — она кивнула, вздохнув, — мне надо быть в госпитале. Обязательно.

— Поехали.

Заработал мотор, БТР сдвинулся с места. Маренн еще раз посмотрела назад, хоть и говорила себе: хватит, хватит вертеть головой, тоже еще девчонка. Пайпер склонился над картой, к нему один за другим подбегали офицеры, получая приказания перед атакой. Казалось, он совершенно забыл о ней. Но нет, он помнил. Конечно, помнил. Когда БТР развернулся, он поднял голову и посмотрел на нее. Долгий, нежный, пронизывающий взгляд, как признание в любви перед тем, как в очередной раз, может быть, в последний, взглянуть в лицо смерти.

Она положила дымящуюся сигарету в пепельницу, посмотрела на уже увядающие розы в вазе. Дверь открылась, вошел Виланд.

— Что там, Мартин, — спросила, внимательно глядя на него, — кого привезли? Откуда?

— С берега Балатона. Уже была перестрелка с русскими, — ответил тот озабоченно.

— Перестрелка? — она удивилась. — Но до начала атаки еще целый час.

— Эти большевики в любую дырку пролезут, — ответил доктор с досадой. — Прошла одна их разведгруппа, завязался бой.

— Сколько раненых? — она затушила сигарету, встала. — Тяжелые?

— Семь человек. Все более или менее, один, — доктор сдернул очки и начал тереть их по привычке. — Один…

— Что, Мартин? — она насторожилась.

— Я думаю, это летальный исход, фрау Ким. Ранение в голову, проникающее. Шансов нет. Офицер.

— Пойдемте. Ханс, — Маренн позвала санитара. — Обработать руки и маску, быстро.

Через минуту она уже склонилась над раненым.

— Штурмбаннфюрер Виш из 1-ого панцергренадерского полка. Положение безнадежное, — негромко сказал за ее спиной Виланд. — Пуля застряла внутри, вытащить ее в наших условиях мы не сможем. По идее он вообще уже должен быть мертв.

— Но он не мертв, — ответила Маренн. — Большая потеря крови, он без сознания, но мозг работает и сердце тоже, — она взяла руку раненого, прислушиваясь к пульсу, посмотрела зрачки. — Так что мы не имеем права опускать руки, Мартин.

— Это по вашей части, — Виланд пожал плечами. — Вам виднее. Мы стабилизировали позвоночник, блокировали кровотечение…

— Да, много поврежденных сосудов, разрывы существенные, но основные сосуды целы, — она внимательно осматривала рану. — Задеты области шеи и позвоночника. Пуля, видимо, отскочила рикошетом от внутренней поверхности и осталась внутри, выходного отверстия нет. Ликворея довольно стойкая, скорее всего, из желудочковой области. Но это говорит о том, что отек мозга еще не наступил. Ствол также не задет, это обнадеживает. Будем делать разрез дыхательного горла и вводить трубку, чтобы обеспечить дыхание, — она быстро взглянула на Виланда. — Ханс, приготовьте инструменты. Чтобы предотвратить инфекцию, введите противостолбнячную сыворотку и немедленно сульфонамид. Пенициллина у нас мало, но это не тот случай, когда надо экономить, будем колоть и его.

— Вы что, собираетесь извлекать пулю? — Виланд с сомнением посмотрел на нее.

— Да, — она кивнула совершенно спокойно. — Я сделаю это. И вы мне поможете. Затем мы отправим его в Шарите.

— Фрау, пульса нет! — взволнованно произнес второй санитар, державший запястье раненого. — Остановка сердца!

— Вот видите! — воскликнул Виланд.

Маренн прижала ухо к сердцу раненого.

— Герберт, быстро, — приказала санитару, — высвободить язык и один миллилитр цититона, быстро! Шевелитесь! Мартин, смотрите зрачки! Искусственное дыхание через каждые четыре толчка! Ханс, пульс!

Встав слева от раненого, она положила ладони на нижнюю часть грудины, одну на другую, начала делать резкие, толчкообразные движения, надавливая и распрямляя руки после каждого надавливания, чтобы полости сердца могли наполниться кровью. Подождав тридцать секунд, надавливала снова.

— Фрау Ким, давайте я, — взволнованно предложил Виланд. — Вам нельзя, может разойтись шов.

— Мартин, не отвлекайтесь, делайте, что я вам сказала! Ханс, есть пульс?

— Пока нет, фрау!

— Зрачки?

— Помутнение роговицы…

— Мартин, два нагнетания воздуха после двенадцати сдавливаний! — она смахнула пот, выступивший на лице, начала давить часто и сильно, буквально каждую секунду. Почувствовав резкую боль в спине, не остановилась, даже не обратила внимание.

— Ну, давай, давай, дружок, дыши! — снова и снова отчаянно сжимала и разжимала сердце раненого.

— Фрау, прощупывается пульс, — радостно сообщил санитар.

Она прижалась ухом к груди.

— Да, сердцебиение пошло, — сказала, облегченно вздохнув, и слабо улыбнулась. — Заработало. Мартин, искусственное дыхание до того момента, как мы введем трубку в трахею.

— Я понял. Герберт, — он передал ее распоряжение санитару.

Отступив на полшага, Маренн опустилась на стул. Ее охватила непонятная, непривычная слабость. Она на мгновение закрыла глаза.

— Фрау Ким, — она услышала над собой испуганный голос Виланда, — фрау Ким, я же говорил. Посмотрите.

Она открыла глаза. Мартин растерянно указывал на ее халат. Она опустила голову, взглянула — на халате растекалось темно-багровое кровавое пятно.

— Шов разошелся, началось кровотечение. Фрау Ким, надо срочно принять меры.

Она только равнодушно покачала головой.

— Это ничего. Сейчас нет времени. Продолжим. Мы должны продолжить, Мартин.

— Но как продолжить? — очки соскользнули с лица Виланда, он едва успел поймать их. — Вы понимаете, чем это может вам грозить?

— Я понимаю.

Она встала.

— Но сейчас мы должны доделать то, что начали, все остальное потом. Идемте к столу.

— Но как же вы? — доктор смотрел на нее в явном замешательстве. — Операция продлится долго.

— Я знаю, — она спокойно кивнула головой и, взяв у санитара новую стерильную маску, надела ее на лицо. — Ничего, я потерплю.

10

Едва рассвело, немцы начали артиллерийскую подготовку. Артиллерия и минометы обрушились на боевые порядки Красной армии, расположенные между озерами Балатон и Веленце. После допроса пленного Наталья только прилегла отдохнуть в землянке, как вдруг раздался страшный грохот. Она вскочила и выбежала в траншею. За ней выскочила испуганная, заспанная Прохорова. По ходу сообщения побежали на наблюдательный пункт командира роты. Кругом полыхали взрывы снарядов. Капитан был на месте. С ним — Аксенов, Косенко, командиры взводов. Иванцов и Аксенов в бинокли всматривались вдаль.

— Артподготовка, начали, — сказал, опуская бинокль, Иванцов. — А всю ночь нас за нос водили, то снегом поскрипят где-то, то постучат, то вдруг ни с того ни с сего палить начнут беспорядочно из автоматов. То сидели молчком, а как стало ясно, что Косенко их планы раскрыл, начали мудрить. Все на пушку брали, мол, вот-вот начнем, а сами разведку мелкими группами вели, оборону прощупывали. Ан, ничего не вышло, мы тоже воробьи стреляные, нас не проведешь. Видишь, майор, — он повернулся к Аксенову, — верно я приказал огонь вести только дежурным пулеметам, а остальным спать. А то бы сидели в траншеях, глаза пялили впустую. А к самой атаке уже и устали бы. А так свеженькие. Они созрели, когда солнце уже вышло. Ага, девчата! — он заметил Наталью и снайпершу. — Ты, Наталья при мне, — распорядился сухо, — носа никуда не совать. Поняла?

— Может, я к санинструкторам, Степан Валерьянович, — предложила она. — Если сейчас немец пойдет, у них много работы будет.

— Я сказал, при мне, — отрезал Иванцов. — Без тебя они справятся, не в первый раз. Влипнешь куда, кто поможет. При мне, и все. А ты, Прохорова, — он вдруг обратил внимание на Надю, — ты чего все винтовку свою держишь? Она тебе сейчас не понадобится, спрячь подальше. Да в чехол не забудь положить, ценность все-таки. Автомат бери. Он сейчас куда как больше пригодится. Наталья и ты возьми тоже, на всякий случай, — он кинул ей «калашников», — а то со своей «хлопушкой» офицерской много тут не настреляешь.

— Что? Что? Идут? — в окоп спрыгнул комсорг Васильков. — А, Наталья Григорьевна?

— А я почем знаю, идут они или нет, — она холодно пожала плечами, отстраняясь. — Я кто? Командир роты или полка? Ты не у меня спрашивай, а у знающих людей. Что ты все у меня спрашиваешь? Пока не идут, пока стреляют, сам видишь.

— Вот, Наталья, язык у тебя недобрый, — покачал Васильков головой с осуждением. — Злой язык. Девушка ты красивая, на тебя залюбуешься, какая ты, я за всю войну такой второй не видел, тонкая такая, с благородством вся, а как рот раскроешь, так и говорить с тобой не хочется. По тебе все мужики в штабе сохнут, а подойти к тебе боятся. Ты себе и генерала могла бы отхватить, а язык тебя подводит.

— А мне и не надо, чтобы они ко мне подходили, — отрезала Наталья, — только по делу. А так, знаешь, это как посмотреть. Вон, капитан Иванцов меня нисколько не боится, и старший сержант Косенко тоже. Так они вчера знаешь, какого языка взяли? Если бы не они, нас бы сейчас вообще размазали, как топленое масло на хлеб, а так немец палит, а нам хоть бы что, мы готовые. Вот такие люди меня не боятся, а эти ваши там при штабе, — она махнула рукой, — тоже нашел мне примеры. Ты вообще зачем прибежал-то сюда? — она повернулась и посмотрела ему в лицо. — Пропаганду разводить? Комсомольское собрание провести? Так поздновато, опоздал немного. Сегодня не твой день, Саша, сегодня фрицы и гансы выступают, слово взяли. Придется тебе подождать, с мировой революцией заодно.

— Ты потише, Голицына, — Васильков даже отшатнулся. — Я тебе что сказал? Ты не комсомолка даже.

— Комсомолка Голицына, как ты себе это представляешь? — Наталья улыбнулась. — Точно Маша или Глаша с завода «Красный пролетарий» или с фабрики по производству носков.

— А что? — Васильков пожал плечами.

— Вот ты не понимаешь даже, о чем я говорю, — Наталья взглянула на него с упреком, — а лезешь. Вообще, Васильков, мы с тобой о мировой революции и о комсомоле еще при штабе наговорились. Ты давай не на меня смотри, а побольше вперед, на фрицев, а то укокошат, как Коробова, пискнуть не успеешь.

— Ага, партполитподдержка пожаловала, — к Василькову подошел Иванцов. — Значит, так, болтовню разводить некогда. Разглагольствованиями народ не отвлекать, понял? Если хочешь, оставайся, только автомат бери и стреляй почаще, а рот закрой пока. Мне бойцы нужны, агитаторы пока ни к чему. Мы и так все знаем. Если не согласен, дуй назад, пока не поздно. А то немец попрет, не до тебя будет.

— Да, ладно, Степан Валерьянович, — Васильков явно сконфузился. — Никуда я назад не пойду. Автомат дадите?

— Дадим. И гранат подкинем на всякий случай. Этого добра у нас хватает. Харламыч, обеспечь!

— Слушаюсь.

— Танки противника перешли в атаку, — сообщил, глядя в бинокль, Аксенов. — Полчаса артиллерией долбили. Идут.

— Митька, передай взводам: пехота и танки противника с фронта! — скомандовал Иванцов связисту. — Всем по местам! К бою! Батарею мне! Ермаков? — крикнул в трубку. — Видишь? И я вижу. Ну, встретим их, бог войны? Да, вижу, что их тьма-тьмущая. На каждую твою пушечку штук по двадцать танков придется, а на каждого моего солдатика по пятнадцать фрицевых. Да только нам не привыкать, Ермаков. Верно? Пали. Пали, родной.

— Большую силу собрали на узком участке фронта, — озабоченно заметил Аксенов, неотрывно глядя в бинокль. — Очень большую.

— Сказал же пленный, будут бить танковым тараном, — напомнил Иванцов. — Вот он и есть, танковый таран, будьте любезны.

— Я скажу, что если даже подойдут резервы, это все равно, что остановить бушующий водяной поток, бросая в него камни…

— А вот эти разговоры, майор, здесь брось, — одернул Иванцов. — Ты с какого года на фронте?

— С сорок первого.

— И я с сорок первого. Нам чего только ни приходилось переживать: и из окружения выходить, и чуть ли не голыми руками эти танки у Сталинграда останавливать. Так что сдюжим. Справимся. Я даже не сомневаюсь. У них запас-то теперь — пшик. Вот все, что есть, собрали, наверное, хотят на психику взять. А у нас и психика исправна, и запасики найдутся. Сможем ответить.

Наталья напряженно всматривалась вперед, но различить что-то было трудно, все тонуло в дыму. Стреляли немцы, отвечала советская артиллерия, шла напряженная дуэль. Но скоро и напрягаться будет не надо, это Наталья знала наверняка — танки подойдут к передовым траншеям.

— Что делать, товарищ лейтенант? — Прохорова нервно ерзала в окопе. — Стрелять?

— Ты что, не знаешь, что все делается по команде? Будет приказ, будешь стрелять, чего зря патроны тратить? Далеко они еще.

Гул нарастал.

— Молодец, Косенко, — еще раз похвалил разведчика Иванцов. — Дали сведения, так к нам теперь армейскую и корпусную артиллерию подтянули. Вот, заговорили. Полегче станет.

— А авиации у них нет, — заметил Аксенов.

— Кончилась авиация, — усмехнулся Иванцов. — На Берлинском направлении все их соколы. На нас не хватило. А ты говоришь, майор. Мы им всю авиацию перевели, и без танков оставим фюрера, а придет время, и без штанов. Прямо дома у него, в Берлине, штаны с него сдерем. Так что, не переживай.

Прохорова засмеялась.

— Вот и бойцы радуются, — Иванцов неожиданно подмигнул снайперше, но потом нахмурился: — Цыц, Прохорова, вперед смотри.

Наталья с улыбкой взглянула на капитана: всегда умел Валерьяныч разрядить обстановку, всем как-то легче стало от его шутки.

Бой уже шел по всему фронту. На соседнем участке немцы достигли передовых траншей. Через несколько минут, протерев глаза, слезящиеся от дыма, Наталья подняла голову — прямо впереди она увидела несколько темных, расплывающихся силуэтов немецких танков, они ползли вперед, вспыхивая выстрелами, между ними мелькали пехотинцы, они спрыгивали с БТРов, рассыпаясь цепью. С обеих сторон отчаянно стрекотали пулеметы и автоматы. Огонь, который немцы вели из всех стволов одновременно, просто вбивал в землю. Это был шквал, огненный шквал.

— Неимоверно! — Наталья едва расслышала голос Иванцова. — Первый раз такое! Какой напор устроили.

— Да, дай им пострелять так часок — от нашей обороны пустое место останется, — откликнулся Аксенов. — Сейчас бы авиацию…

— Ой, мамочка! — Прохорова вдруг с визгом выпрыгнула из окопа, Наталья едва успела ухватить ее за шинель.

— На место, боец Прохорова, — крикнула так грозно, как только могла, — под трибунал захотела, под расстрел? Сиди и терпи.

— Я боюсь, я боюсь, — скулила Прохорова.

— Замолчи, — Наталья прижала ее голову к своему плечу. — Страх пройдет, привыкнешь. Все боятся. Всем несладко. Первый раз — можно, больше — ни-ни. Ну-ка, вытри сопли. И голову пригни, не высовывайся.

— Что там за паника? — Иванцов повернулся в их сторону, взгляд у него был суровым. — Отставить, Прохорова.

— Ничего, Степан Валерьянович, это она от неожиданности, — вступилась Наталья за снайпершу.

— Смотри у меня, я паникеров не терплю. У меня с ними разговор короткий.

— Гляди, задавили наших внизу! — Наталья услышала голос Косенко. — Огонь! Огонь, братцы! Не расслабляться! Спокойно!

Действительно, на удивление легко взломав передний край обороны, немцы устремились вглубь. Теперь уже невооруженным глазом Наталья могла видеть тусклую броню немецких танков с изображением ключа на башнях.

— Вот он, «Лейбштандарт», — проговорил рядом с ней Аксенов. — Хваленый «Лейбштандарт». Легко справились, как хирурги, ничего не скажешь.

— Да, лейб этот палит отменно, — согласился Иванцов, — я такого и не встречал, верно ты говорил, майор. Но и мы не лыком шиты. Хоть и не лейб, а просто гвардия. Хирурги, мать твою. Нас голыми руками не возьмешь, и со скальпелем тоже, — Иванцов дал очередь из автомата и схватился за телефон. — Батальон давай! Товарищ майор, — кричал он в трубку. — Доложите, вступили в бой с противником, просим огня! Огня! Авиацию, авиацию надо! Что? Мы держимся, что нам еще? Вы огня давайте! Огня побольше! Куда? Да, прямо на меня давай, тут они уже, рядом. Что? Будет авиация? Ждем. Так, сейчас наша артиллерия ударит, всем в укрытие, — приказал, отдав трубку связистам, — носа не показывать. Ясно, Прохорова? Тебя отдельно предупреждаю.

Земля вздрогнула, Наталья упала на дно траншеи, уши заломило от боли. На мгновение она потеряла сознание, ударившись головой, сверху на нее посыпалась земля, куски льда, камни. Когда она пришла в себя, Прохорова трясла ее за руку.

— Наташа, Наташа, жива?

Она подняла голову. Стало заметно тише. Артиллерийский огонь ослаб, в небе слышался гул бомбардировщиков. Опираясь на руку Прохоровой, Наталья встала. Прямо перед окопом она увидела застывшую «пантеру» с развороченной гусеницей, на ее башне красовался тот самый ключ в дубовых листьях, вокруг эмблемы плясали кровавые языки пламени. Все поле боя внизу было усыпано отступающими танками и бронетранспортерами противника. У передовых траншей она насчитала с десяток горящих немецких машин.

— Как, Наташка, в порядке? — к ней подбежал Иванцов. — Молодец! И мы в порядке. Гляди, назад поползли. Летчики наши подсобили, ястребки. И артиллеристы не подкачали. Но это только начало. Сейчас перышки почистят и снова ринутся. Будут долбить, пока силы есть. Ну что, Прохорова, «Лейбштандарт», — он хлопнул снайпершу по плечу, — не так страшно, как рассказывали? Вот, гляди, горит «Лейбштандарт», — он показал на дымящую «пантеру», — горит не хуже прочих. А все арийцы по метр восемьдесят из него сбежали. Я сам видел, как они к своим драпали. Косенко бросил им гранату вслед, но кое-кто ноги все-таки унес. Повезло.

11

— Йохан, бригадефюрер Кумм, — Крамер протянул ему трубку.

Бросив сигарету, Пайпер поднялся на БТР, сдернул капюшон, отвернувшись от ветра, — мокрый снег летел в лицо.

— Слушаю, бригадефюрер! Потери? Потери стандартные для наступательного боя, но выше нормы. Мы вбили клин на полтора километра в квадрате восемь. Да, у рощи и на перекрестке железных дорог, но они ввели авиацию и пришлось уйти. Одновременность удара нарушена, и эффект получился не тот. Почему нарушена? — он усмехнулся. — Я бы тоже хотел знать это, Отто. Где «Гогенштауфен» и «Дас Райх»? Все еще сидят в грязи? Доложили, что атакуют вместе со всеми? Очень мило. Зепп будет растроган их честностью и рвением. «Дас Райх» участвовала в наступлении двумя батальонами, «Гогенштауфен» вообще не появилась. Да, они участвовали в общей артподготовке, но их танков и пехоты на исходных позициях все еще нет. Мы наступаем с гитлерюгенд и вторым танковым корпусом вермахта, но это не то по сравнению с тем, что планировалось. Я не знаю, где они наступают. Может быть, они наступают где-то в другом, секретном месте, но с нами их не было. Пусть Зепп разбирается. Вот-вот, сообщи ему. А заодно скажи, что теперь большевики стянут на наш участок все основные силы, и когда «Гогенштауфен» вылезет из грязи, все значительно усложнится. Они упрочат оборону и сделают это быстро. К тому же все время идет мокрый снег, а мы только навозили грязи, ничего не добившись. Придется «Гогенштауфен» лезть из одной лужи в другую. И нам вместе с ними, по второму разу. Нет, тяжелые танки на этом участке однозначно завязнут. В основном придется рассчитывать на мотопехоту. Слушаюсь. Да, ясно, — он передал трубку связисту и спрыгнул с БТРа.

— И что, где «Гогенштауфен»? — насмешливо спросил Шлетт. — Сидит в болоте, я понял?

— Да. Стадлер предупреждал Дитриха, что они не успеют прийти, просил перенести наступление хотя бы на день. Но ты же знаешь Зеппа. Он был непреклонен, сегодня или никогда, у него все так. В общем, они не решились доложить, что опоздали, сказали, мы наступаем со всеми, чуть ли не взяли Секешвехервар с ходу, но теперь все выяснится, конечно. Еще погода испортилась, как назло.

— Но это затруднит действия их авиации, — заметил Шлетт. — Это нам на руку. Сегодня они нас потрепали.

— Да, пожалуй. Крамер, — он снова повернулся к БТРу, — соедините меня с Виландом.

Через мгновение связист снова протянул ему трубку.

— Мартин…

— Йохан! — голос доктора звучал взволнованно. — Как там?

— Мы вышли из боя на час, не больше.

— Как там иваны?

— Упираются, как обычно. Фрау Ким может подойти? Позови ее.

Доктор неожиданно закашлялся.

— Нет, Йохан, она подойти не может, — произнес как-то неуверенно. — Я думаю.

— Она занята? — Пайпер нахмурился. — Скажи ей, я не смогу приехать, я должен быть здесь.

— Понимаешь, Йохан…

Виланд сделал паузу.

— В чем дело? Что случилось? Она в госпитале?

— Да. Она в госпитале. Она почти двадцать минут была без сознания, Йохан, — сообщил Виланд скованно, даже по телефону было слышно, как он нервничает. — Нам с большим трудом удалось ее привести в себя.

— Без сознания? Почему? Что произошло?

— После первой стычки с большевиками привезли штурмбаннфюрера Виша из первого панцергренадерского полка с тяжелым огнестрельным ранением в голову.

— И что? — Йохан насторожился, щелкнула зажигалка, он закурил сигарету. — Она делала ему операцию? Ты сам не мог? Ты же знаешь, что она ранена.

— Я не мог, — Виланд не выдержал и почти выкрикнул: — Я не мог! Я так и знал, что ты так скажешь. Но здесь такая же армия, как и у вас, здесь также командиры и подчиненные, и командир здесь не я, командир она, во время ее присутствия в госпитале она командир, у нее все полномочия, таков приказ, все подчиняются ей. Обязаны подчиняться. Это у нее высшая медицинская степень, это у нее практически стопроцентная выживаемость, это у нее все новейшие методики, все, что разрабатывает наша промышленность, все, что добывает наша разведка, все попадает к ней. Она этим занимается. И она приказывает мне, что делать. А я ей ничего не могу приказать. Это все равно, если бы тебе какой-нибудь унтерштурмфюрер стал диктовать, как вести бой. Я только советую, прошу, уговариваю, но она меня не слушает, Йохан. Вишу снесло полголовы, он бы вообще умер, если бы не она, она удаляла ему пулю, шила сосуды, и это все со специальным оборудованием. Она все сделала с ювелирной точностью, он теперь будет жить, а у нее раскрылся шов, она потеряла сознание от кровотечения. Я помогал ей, я делал все, что мог, чтобы облегчить ей работу, но есть вещи, которые может делать только она. Такие раненые умирают обычно. Это счастливчики, которым удается попасть в руки фрау Ким. Она невероятная женщина, Йохан, — доктор расчувствовался так, что едва не плакал, — она просто невероятная. Как она все это делала! Я уговаривал ее, я просил. Она такая тонкая, хрупкая, но какая воля! Она может быть очень жесткой и твердой, когда речь заходит о жизни пациента. Очень жесткой и очень твердой. И у нее просто фантастическая рука.

— Я все понимаю, Мартин, — Пайпер вздохнул, — но как ты мог допустить, что она потеряла столько крови, что лишилась сознания? Остановить кровотечение ты мог?

— Она не позволила. Она не позволила мне отвлечься ни на секунду, пока Виш балансировал между жизнью и смертью. Она спасла его из лап смерти. Можно сказать, она пожертвовала собой. Я видел, как она делает обычные операции, это высочайшая техника. Но то, что она делает в голове, это просто не поддается описанию…

— Не поддается описанию то, что ты не нашел способа уберечь ее, — Пайпер прервал его, — я рад за Виша, но то, что теперь с ней, опасно?

— Не меньше, чем было раньше. У нее слабое сердце, я говорил тебе. Она только-только пришла в себя…

— Я хорошо сшиваю сосуды, как никто их не сшивает, и потому я обязана это делать, — он услышал в трубке ее негромкий, спокойный голос.

— Фрау Ким, зачем вы встали? — с ужасом воскликнул доктор.

— Я встала, потому что мне значительно лучше. Идите, Мартин, готовьте следующего раненого. Там роттенфюрер Курц, судя по бирке, с множественным, проникающим ранением живота. Будем делать полостную операцию. Наркоз интубационный с искусственной вентиляцией. И немедленно снимите с него все, что на него намотали санитары. Сколько раз я говорила, высылала письменно и вам в Лейбштандарт тоже, Мартин, не надо городить повязки высотой с Эверест. Этим вы все равно не убережете рану от загрязнения, только лишите ее доступа кислорода. А кислород очень важен для естественного очищения раны и первичного заживления. Мы никогда не добьемся того, чтобы рана зажила первичным натяжением, если мы все это будем делать. Омертвение тканей происходит быстрее, придется высекать половину брюшной полости, а он молодой парень, ему еще с девушками встречаться, когда поправится. Да любая девушка упадет в обморок от того, что мы способны наделать. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не до такого же уродства. И нельзя забывать о репродуктивной функции, еще не хватает сделать его импотентом. Об этом тоже надо думать, а не только резать, как придется. Человеку же еще жить. Кроме того, отсутствие кислорода — отличная среда для развития анаэробных бактерий, а их нам не побороть, вы сами знаете, это прямой путь к гангрене. Сейчас мы будем отдирать все, что там присохло, и положение раненого только усугубится. Снимите повязки, Мартин, — она взяла трубку, ее голос зазвучал ближе. — Все, что выделяется из раны, собирайте марлей, без всякой перетяжки. Введите анальгетик, чтобы остановить распространение болевого шока. Кровь не останавливать, пусть рана промоется хорошенько естественным путем. У раненого явное обезвоживание, влажная кожа серого оттенка. Поставьте капельницу с физраствором, чтобы он не умер у нас оттого, что у него внутри все высохло.

— Но, фрау Ким, при проникающих ранениях живота воду давать не рекомендуется, — несмело возразил доктор.

— Воду, конечно, не рекомендуется, — резко ответила Маренн. — А кто собирается давать ему воду? Я говорю: поставьте капельницу с физраствором, а не с водой. Это разные вещи. Вы все еще живете по инструкциям тридцать пятого года, когда физраствора не было и в помине. Но он изобретен, и мы должны его использовать. Выполняйте, Мартин, и хватит препираться. Сейчас я подойду, подготовьте все, мне надо осмотреть дно раны. И побыстрее, прошу вас. У нас большая очередь, раненых привозят постоянно, надо шевелиться.

— Но как же вы?

— Выполняйте, Мартин, — ее голос прозвучал строго. — Это приказ.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, — Виланд только вздохнул. — Ты слышал, Йохан? За что ты меня упрекаешь?

— Идите к раненому, Мартин. Йохан, — уже забыв о докторе, она произнесла с нежностью. — Йохан, как ты?

— Я нормально, как всегда, — он старался говорить ей с не меньшей строгостью, чем она Виланду, но не получалось, нежность сквозила в каждом слове, и выговора не вышло. — А вот про тебя я узнаю возмутительные вещи. Ким, ты меня просила, я тебя тоже прошу… Я тебя прошу.

— Я могу ответить тебе то же самое, что и ты мне, — ее низкий, красивый голос чуть дрогнул, повысившись, он словно увидел, как она улыбнулась, — я постараюсь, но это трудно.

— Мы вышли из боя на час, не больше. Я не смогу приехать, я не могу оставить полк.

— Йохан, бригадефюрер на проводе, — быстро сообщил Шлетт.

Он взял вторую трубку.

— Пантера-1. Слушаю.

— Я срочно к Дитриху, Йохан, — донесся до него голос командира дивизии. — Ты за меня.

— Слушаюсь, — он вернул трубку связисту.

Несколько мгновений ждал, пока Шлетт отойдет. Она тоже ждала, он едва различал в трубку ее дыхание.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — произнес тихо, проникновенно, глядя перед собой, забыв обо всех вокруг, забыв о бое, о дивизии. — Но не могу.

— Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловал, — она ответила также негромко, с проникновенной, чарующей нежностью. — И тоже не могу.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, роттенфюрер Курц готов, — доложил санитар.

— Мне надо идти, — она проговорила с грустью. — Меня ждут.

— Иди. Только, я прошу тебя, если что-то может сделать Виланд, пусть он сделает. Не нужно все брать на себя, хотя бы пока. Ты можешь попробовать так?

— Я так никогда не делаю, Йохан. Я никогда не прошу никого ничего за себя делать. Я так не сделала даже, когда погиб мой сын, я не позволила себе прерваться ни на минуту. В нашем деле, как и в вашем, есть свои тонкости, очень важна рука, одна рука, ты понимаешь? Кто начал, тот и заканчивает. Организм больного человека — трудная штука. Он также настраивается на хирурга, как хирург настраивается на него. И резкая смена может только пойти во вред. Но если ты просишь, я постараюсь.

— Я могу сказать только одно, женщина-врач — это что-то совсем другое, чем врач-мужчина, — он улыбнулся. — Хотя, конечно, не каждой женщине под силу такой труд. Но, главное, далеко не у каждой такое сердце, чтоб думать о каждом раненом, как о своем родном человеке. Ничего удивительного, что у тебя выздоравливают все, еще никто не умер, даже самые тяжелые. Это просто какая-то фронтовая легенда. Ты, правда, золотая, Ким, ты необыкновенная, я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — И, пожалуйста, помни, я очень хочу, чтобы ты был со мной, но только не в качестве пациента. Ладно?

— Это уж как получится. Как ты сказала? У меня для тебя примерно такой же ответ, как и у тебя для меня.

— Что делать, — она вздохнула. — Я принимаю. Я буду ждать.

Она положила трубку. Повернулась к санитару.

— Капельницу поставили?

— Так точно, фрау, — ответил тот, подавая ей маску и перчатки.

— Повязки?

— Сняты. Рана обработана.

— Хорошо. Идемте.

Она вошла в операционную. Склонившись над раненым, приказала:

— Свет сюда. Зубчатый зажим. Еще. Надо остановить кровь. Тампоны. Быстрее, быстрее, Герберт. Так, что тут у нас? Пишите, Мартин. Ранение осколочное, касательного характера. Множественное осложненное повреждение брюшной полости. Задеты основные сосуды и внутренние органы с развитием массивного кровотечения. Острая воспалительная фаза, обширный травматический некроз. Размозжение тканей. Раневый канал заполнен тканевым детритом. Признаки омертвения также в зонах размозжения и молекулярного сотрясения. Нарушение плевральной полости. Что скажу, Мартин, — она подняла голову и взглянула на Виланда. — Дна раны я не вижу. Так что придется рассекать. Приготовьте обезболивающее и скальпель, Ханс, угол разреза — сорок пять градусов. Поставьте подлокотник для упора.

— Пантера-1, Пантера-1, ответьте.

— Зепп, я слушаю.

— Йохан, воздушная разведка сообщает, они зашевелились у канала Шарвиз, — он услышал в наушнике звучный баритон Дитриха. — Там у них наведены мосты, они собираются их рвать и готовить новый рубеж обороны. Мы должны опередить их и выйти на канал раньше, чем они сумеют отойти на новые позиции. Нельзя дать им закрепиться. Этим будет определяться дальнейший успех. Задача выйти на канал, отрезать их от тылов и дальше двигаться к Дунаю, на Будапешт. Снарядов не жалеть, скорость максимальная, на равнине им все равно остановить нас нечем. Пока. Все их резервы еще на марше. Ясно?

— Так точно, оберстгруппенфюрер!

— Действуй. Все решится на канале. Я на тебя надеюсь. Эти канальи, «Гогенштауфен» и «Дас, Райх», они тебя поддержат. Без враков, я надеюсь.

— Будет исполнено, оберстгруппенфюрер. Мы сбросим их в Дунай.

— Для начала сбрось в канал, — Зепп рассмеялся. — Они ребята упрямые, мы их знаем. Но южнее канала у них пока никого нет, тылы открыты. Если к утру ты будешь на правом берегу Дуная и оставишь их без главной переправы, то между тобой и окруженной в Будапеште группировкой окажется пустое пространство. Каких-нибудь шестьдесят километров, и мы разорвем кольцо. Вперед, мой мальчик! Вперед!

12

— Что? Что? Товарищ майор, я не слышу! — присев на дно траншеи, Иванцов кричал в трубку. — Какой приказ? Отходить к каналу? Как? Я не понял. Как отходить? Вот, черт! — Иванцов бросил трубку связисту.

— Что там? — Аксенов опустил бинокль и повернулся к нему. — Отступление?

— Да, приказано оттягиваться к каналу, — Иванцов с досадой махнул рукой. — Противник прорвался на участке соседнего батальона и еще на нескольких участках, мы практически в окружении. Если останемся здесь, нас отрежут от своих полностью. Пятьсот шестьдесят танков, майор, шутка ли? Жмут исправно. Без передыха. Хотят прорваться к Будапешту уже сегодня, в крайнем случае, завтра.

— А что там у соседей, на Балатоне?

— Это вообще никому не известно. Атакованы танками, как везде, отступают. Майор говорит, у Балатона этот лейб хваленый вырвался на оперативный простор. Жмут на полной скорости, как они умеют. Про нас и думать им уже некогда. В дивизии тоже удивляются, что мы еще держимся. А мы и не собирались отступать, верно, Прохорова? — он подмигнул побледневшей от страха снайперше. — Не собирались, но придется. Приказ есть приказ. Будем пробиваться. Строчи, строчи, Прохорова, не на меня смотри. Отрезай пехоту. Пехоту от танков. Вон, с Наташки бери пример. Так что такие дела, майор, — Иванцов снял шапку, вытер рукавом испарину со лба. — Сворачиваемся. Приказано пробиваться на берег канала Шарвиз и занять новый рубеж обороны. Только как бы фрицы с гансами с их темпами вперед нас туда не выскочили. Уж больно прыткие ребята попались, с ключиками на башнях.

— Немцы! Немцы, товарищ капитан! — выскочив из хода сообщения, Харламыч дал кроткую очередь из автомата. — Впереди!

— Ну и что? — Иванцов спокойно поправил шапку и, взяв автомат, выпрямился. — А ты кого ждал, американцев, что ли? Да здравствует второй фронт? Где они?

— Да вот, рядом!

Через мгновение над головами зацокали пули. Наталья выглянула из окопа. По низине от первой траншеи бежали черные силуэты эсэсовских пехотинцев. Приникнув к земле, она начала стрелять. Рядом застрочил второй автомат — Сашки Василькова. Спустя минуту уже вся траншея огрызалась огнем. Поскольку он велся с высоты, это заставило эсэсовцев залечь.

— Огонь! Огонь! — кричал Иванцов. — Они у меня головы не поднимут!

— Ты смотри, что делают, прохвосты, — с изумлением заметил Полянкин. — Сами же себя взрывают. Ну и лейб, ядрена вошь, я еще не видел, чтоб они гранатами сами себя подгоняли.

Сквозь клубы дыма было видно, как молодой офицер, поднявшись, бросил за спину своих солдат гранату. Так что они сорвались с места и прямо понеслись на траншею, сметая все на своем пути.

— Огонь! Огонь! Что рты открыли? — кричал Иванцов. — Где Косенко?

Разведчик поднял руку, показывая, что он на месте. Потом размахнулся и швырнул вперед одну за другой две гранаты. Наталья приподнялась, чтобы посмотреть вниз. Длинная автоматная очередь прошла над ней, так что она едва успела пригнуться.

— Жива? Не задело? — Васильков взял ее за руку.

— Жива. Не трогай, — она выдернула руку.

— Ой-ой-ой, — он усмехнулся и снова застрочил из автомата.

— Ложись! — раздался громогласный крик Иванцова.

Несколько мин с воем обрушились на ротный наблюдательный пункт.

— Идут! Огонь! — командовал Иванцов.

Прямо на траншею бежало с полсотни эсэсовцев. За ними тремя черными громадами показались танки.

— Мать честная, — ахнул Харламыч, — здоровые-то какие. Это же просто дом, а не танк.

— Королевский тигр, — хмуро ответил ему Иванцов. — Будем знакомы, как говорится.

Позади окопа отрывисто захлопала пушка.

— Не возьмет, не тот калибр, — кисло заметил Иванцов. — Тут самоходку надо, стошку, а их у нас — раз-два и обчелся. Их все на Берлинское направление отправили, там королевских тигров ждут. А они у нас нарисовались.

Действительно, снаряды чертили по броне танка огненные зигзаги, не причиняя ему никакого ущерба. Королевский тигр приблизился к окопу, и вдруг что-то шваркнуло о его броню, и над танком взметнулся клуб пламени.

— Смотри, смотри, молодцы пушкари, — Васильков тряс руку Натальи и даже не замечал этого, — в самую точку попали, в топливный бак. А то всем бы нам крышка.

— Гляди, сворачивают, — объявил Харламыч.

Уже смеркалось. Густо шел снег. Пламя над танком озаряло трупы немецких пехотинцев перед окопом. Два оставшихся тигра развернулись и обошли окоп, стреляя из пушек и пулеметов. Одинокая пушка смолкла.

— Раздавили, — Васильков произнес со стоном, прислонившись к стенке окопа.

— Хватит ныть! — оборвал его Иванцов. — Пехота противника по фронту. К бою! Как стемнеет, будем уходить, а пока держаться. Огонь!

Снова застучали автоматы и винтовки. Косенко, а за ним Васильков бросили еще четыре гранаты. Темнота сгущалась. Рассмотреть что-то было уже трудно. Впереди послышались стоны.

— Завыли, лейбы, — зло прокричал Косенко. — Это вам не в Берлине на параде вышагивать.

Васильков, приникнув к автомату, дал длинную очередь. Потом вдруг чуть слышно охнул и отшатнулся назад. Немцы опомнились весьма быстро и снова открыли огонь.

— Нагнали народу, — сквозь зубы процедил Иванцов. — Ну что, майор, — он повернулся к Аксенову. — Уходим? Пора выполнять приказ.

— Да, Степан Валерьянович, — согласился тот. — Другого выхода нет. Теперь носа не высунешь.

— Косенко, уходим, прикрываешь, — крикнул Иванцов в темноту.

— Ясно, товарищ капитан, — откликнулся разведчик.

— Наташа, забинтуй, пожалуйста, — Васильков, протянул Голицыной санитарный пакет. — Заливает всего, не смогу идти.

— Ты чего молчал-то? — накинулся на него Иванцов. — Лежит тишком. Прохорова, помоги, скоренько давайте, девоньки. Санинструкторов некогда ждать. Да и где они, санинструкторы-то? Что-то не видно ни одной.

— Светку убило, — сообщил Харламыч грустно. — Осколком в голову. А Раиса с Косенко на фланге.

— Ладно, бегать некогда, — махнул рукой Иванцов. — Наташка, справишься?

— Так точно, товарищ капитан.

— Я помогу, — дед Харламыч поспешил к ней.

— Давай, Полянкин, — разрешил Иванцов. — А то Прохорова стоит как вкопанная, крови, что ли, не видала никогда?

— Да, крови немало, — покачал головой Харламыч. — Серьезно задел.

Вся левая щека и подбородок комсорга были залиты кровью. Наталья с помощью Харламыча забинтовала ему голову и лицо.

— Все готовы? — обернулся Иванцов. — А теперь за мной, ползком, и без лишнего шума. Я первый, майор за мной, — Аксенов кивнул, — девчонки и ты, комсорг, в середине, и Харламыч с вами, Косенко с разведчиками замыкает. Направление на шоссе, держаться вместе. Не отставать.

За шоссейной дорогой, окутанные снегом, возвышались округлые холмы, за ними виднелись уже самые настоящие горы. Они заслоняли горизонт. На холмах, в горах повсюду мелькали вспышки. Это означало, что шел бой.

— Что, все время так ползти будем? — сдернув мокрую варежку, Прохорова пососала замерзший палец.

— А ты что хочешь, как по Невскому, с оркестром? Голову не поднимай, — Наталья толкнула снайпершу в плечо. — Стреляют.

Пули свистели не переставая.

— А что ж такое? — не унималась Прохорова. — Мы почти два часа ползем, а все немец и немец кругом. Наши-то где?

— Тихо вы, — прикрикнул Иванцов. — Что там за оратор выискался? Все Прохорова опять? Молчать. В лесу далеко слышно.

— Верно, далеко прошли они, — согласился Аксенов. — Отбросили наших к каналу, похоже. Как вы, Наталья Григорьевна, устали? — он подполз к Голицыной. — Автомат давайте, легче будет.

— Нет, спасибо, товарищ майор, — Наталья покачала головой. — Как-нибудь сама, мало ли что.

— И то верно, — поддержал ее Харламыч. — Автомат сейчас самая нужная вещь.

Поднеся руки ко рту, Наталья согревала их дыханием. Застывшие пальцы скрючились в судороге. Все тело налилось усталостью. Хотелось прямо тут, в снегу, лечь, не шевелиться, ни о чем не думать.

— Косенко, — Иванцов окликнул разведчика. — Гляньте, что там у дороги-то? Можно пройти?

— Есть! — откликнулся тот. — Петров, Саблин, со мной!

— Что, товарищ лейтенант, руки озябли? — Райка упала на колени в снег рядом с Натальей. — У меня немного спирта осталось, давайте разотру.

— Давай, — Наталья кивнула. — А то уж и автомат держать не могу.

— Такое сокровище не на руки надо, а в рот, — пошутил кто-то из солдат.

— Я сейчас покажу в рот, — прикрикнул Иванцов. — Отставить. Даже и не думать мне. Только для медицинских нужд. Ничего, потерпите. Не помрете.

— Капитан сказал, что для медицинских нужд, значит — для медицинских. Что зря в остроумии упражняться? Кроме того, предупреждали, что в лесу далеко слышно. Или кто-то не понимает?

— Да, ладно, товарищ лейтенант, и пошутить нельзя.

— Кто в плен хочет, тому можно. А кто нет — лучше помолчать. Сами знаете, дивизии СС наступают, плен у них — это пуля в лоб и до свидания на том свете.

Наступила тишина. «В плен никто не хочет», — усмехнулась про себя Наталья.

— Спасибо, Рая, садись, — она подвинулась на поваленном бревне, — Надежда, ты не слышишь, что ли? Место дай. Расселась.

Прохорова послушно сдвинулась на край, опираясь на зачехленную федуловскую винтовку. Раиса села рядом.

— Светку жалко, — проговорила тихо, глядя перед собой в снег. — Сразу насмерть, даже и охнуть не успела. У нее мать, пацан в Волоколамске, семь лет. Муж у нее каким-то комсомольским работником был вроде нашего Василькова, — она взглянула на комсорга. — Так он от нее сбежал, еще до войны это случилось. Нашел какую-то новую зазнобу в Москве. А с капитаном с батареи у нее все серьезно сладилось. Был бы у пацана отец. А так ни отца, ни матери, никого теперь. Ты бинтовала? — она кивнула на повязку Василькова. — Неплохо. Молодец.

— Мне Харламыч помог, — ответила Наталья.

— Ну, он на все руки мастер.

Вернулись Косенко и разведчики. Райка вскочила с бревна, но Наталья удержала ее за руку.

— Ну что там, на шоссе, Михаил? — вполголоса спросил его Иванцов.

— Идут, танки, бронемашины. Но просветы есть, перескочить можно, — доложил старший сержант.

— Это хорошо, — кивнул Иванцов, взглянув на майора. — Что, все этот лейб прет?

— Нет, какие-то другие, но их тоже тьма. Много идут.

— А шоссе это куда ведет? — Иванцов взглянул на карту. — Да, к каналу. И что это за населенный пункт тут, рядом? Ду-на-пен-те-ле, — прочел он по слогам. — Мудрено, как все у них, у венгров этих. Дунапентеле, значит.

— Да, оно.

Косенко разгреб руками снег. Докопавшись до чистого, начал есть его пригоршнями.

— Миша, ранили? Ранили? — Раиса бросилась к нему.

Он оттолкнул ее.

— Что ты все липнешь ко мне? — спросил зло. — Иди и сиди с девчонками, не понятно, что ли? Людям на смех. Целый я. Никто меня не ранил.

— Да, ты, Раиса, верно, отойди, не мешайся тут, — поддержал его Иванцов. — Нам все обдумать надо.

Раиса вернулась. Закрыв лицо руками, вдруг разрыдалась.

— Истерику отставить, — зло крикнул Иванцов. — Вот бабы.

— Ну, ты чего, устала? — Наталья встала с бревна, сзади раздался треск. Прохорова, задремав, свалилась на снег.

Солдаты захихикали.

— Не любит он меня, — Раиса склонила голову Наталье на плечо. — Не любит.

— Нашла время думать, любит не любит, — даже не обратив внимания на Прохорову, которая тихо поскуливала сзади, Наталья обняла санинструкторшу, похлопывая по спине. — Как же не любит, везде за собой таскает, следит, глаз не сводит. Но обстановка такая, не до чувств сейчас. Ты сама должна понимать. Да и солдаты смотрят. Стесняется он. Командир разведчиков все-таки, авторитет.

— Вы девицу свою сами поднимите или нам помочь, товарищ лейтенант? — ехидно спросил один из разведчиков, Васька Саблин. — Сейчас я ее, пожалуй…

— Не надо! — взвизгнула Прохорова.

— Отставить, — Наталья обернулась. — Прохорова, хватит ныть, вставай. Только твоих выкрутасов не хватает.

— Я так мозгую, майор, — Иванцов присел рядом с Аксеновым. — По шоссе мелкими группками в больших просветах переходить, чтоб не нарываться. Нарываться-то нам смысла нет. Боя не получится. Вон их сколько, Косенко говорит, задавят, как котят, и толку никакого. А у нас задача — выйти к каналу, занять оборону, там нас поджидают, поди. Людей сохранить надо. А то когда резервы подойдут. Согласен ты?

— Да, разумно, Степан Валерьяныч, — кивнул головой Аксенов.

— Ты что думаешь? — Иванцов взглянул на Косенко.

— Думаю, вы с майором, раненым комсоргом и девчонками первыми пойдете, Харламыч при вас, — ответил тот. — Мы с ребятами переждем, прикроем, если что. А потом уж, если все как по маслу выйдет, за вами.

— Поддерживаю, — Иванцов слегка хлопнул его по плечу. — Так и сделаем. Ты парень опытный, Мишка, я надеюсь на тебя. Пересидим в лесу…

— Пересидим? Ты говоришь, пересидим? — Васильков неожиданно подал голос. — Трусы вы, я вам скажу. Они там по шоссе идут, наших душить у канала, а мы пересидим? Испугались? — хрипел сквозь промокшую от крови марлю.

— А ты, комсорг, что предлагаешь? — мрачно взглянул на него Иванцов. — С тобой, который и так еле ползет, с тремя девицами да еще со стариком шестидесятилетним, — он махнул рукой в сторону Харламыча, — на рожон лезть? Что у нас есть? Гранаты и автоматы по одному на брата. А у них танки, автоматчики, вся дорога запружена. Пустой героизм, зря нос высунем, людей положим, а главное, задачу не выполним. Нас там, на канале Шарвиз, ждут. Там рубеж обороны пустой, людей нет. Вот куда торопиться надо, там и встретим немца, как положено, по правилам. И никакая это не трусость, а разумный подход. Прошло время шашками махать, думать надо. Вот уж эти мне эти агитаторы. Лежи, силы береги. Донесем тебя — и в госпиталь.

— В госпиталь меня, значит? — Васильков вдруг метнулся вперед и схватил капитана за воротник полушубка, притянул к себе. — А себе медальки выписывать, да не посмертно небось а живехоньким. Упустить такой момент! Они же нападения не ждут.

— Если б ты не раненый был, — Иванцов оторвал его руку, — дал бы я тебе в морду как следует, чтоб ерунду не молол. Да по морде ты и так получил, видно, заслуженно, — добавил он зло. — Что ты, что Коробов ваш — Ворошиловы хреновы, вам только при штабе сидеть да рассуждать о войне, войны-то вы не знаете. Прискочите вечно людям мешать. Нашлись тут красные конники. Это как в сорок первом — на лошадях на танки, у нас приказ, мы всех снесем. И сколько народа положили. Я сам в пограничниках службу проходил, от самой границы отступал, все видел. Вашего брата-комиссара бесшабашного насмотрелся вволю. Даешь мировую революцию. Здесь у тебя такие штучки не пройдут. Пока я командир, во всяком случае. Так что сиди и помалкивай. Верно, майор? — он взглянул на Аксенова.

Тот кивнул.

— Верно, Степан Валерьянович, — поддержал он капитана, — боевую задачу выполнять надо, а не геройствовать по-пустому. Есть приказ — будем действовать. Отходить на новые позиции.

— Так, Косенко, иди к своим, — распорядился Иванцов. — Наталья, девчата, ко мне! Харламыч тоже. Распределиться по группам. И тихо, без воплей, слез и ненужных разговоров ползком за мной, к дороге.

13

— Йохан, бригадефюрер, — Крамер быстро сунул ему трубку.

— Пантера-1, слушаю. Я, Отто, — Йохан наклонился к рации, приложив наушник. — Да, заняли село Дунапентеле, — он посмотрел на карту. — Главная переправа большевиков взорвана. Захвачены все основные переправы через канал. Движемся вдоль канала Шарвиз к каналу Елуша, рассчитываем захватить плацдарм на его южном берегу. Очаги сопротивления есть, но я не даю им выстроить сплошную линию обороны. «Гогенштауфен»? — он усмехнулся. — Наступают параллельно. Мы страшно рады их видеть. Мы думали, они уже в Будапеште, поджидают нас, а они еще в хвосте плетутся. Вообще соседи идут медленно. И наш второй танковый, и уж тем более, армейская группа. Если они будут так возиться, я рискую оказаться в западне, так как мы вырвались далеко. Что? До сих пор не могут преодолеть передний край русских? Ты слышал? — прикрыв трубку, Йохан сказал Шлетту, сидевшему на броне рядом. — Армейская группа «Бальк» все еще не может преодолеть передний край большевиков, увязли в обороне. Как тебе это нравится. Что? Помехи, Отто, я не слышу. Нет, еще быстрее не могу. Не потому что ночь. Появились русские самоходки, да, последней модификации. Они успели их подтянуть, пока «Гогенштауфен» купалась в грязи. Их, правда, мало. Но иванам смекалки не занимать, они придумали новую тактику. Бьют вдоль шоссе с вынесением позиций для стрельбы далеко вперед. Как это? Очень просто. Ставят батарею этих самоходок в укрытие, маскируют в лесу или на обратных скатах высот. А на открытой местности откапывают обычные позиции, капониры с бруствером, в расчете, что мы поддадимся на их уловку и будем бить по пустым капонирам. А они выскочат из засады и откроют огонь по нам. Так что надо вести тщательную разведку, чтобы свести на нет все эти хитрости и не потерять технику и людей. Если соседи не продвинутся, надо вводить резервы, Отто, чтобы закрепить успех. Доложи Дитриху. Иначе они захлопнут мне мышеловку, когда очухаются. Сами подпадем в окружение.

14

— Скорее, Прохорова, скорее, — Наталья дернула за рукав нерасторопную снайпершу, и та скатилась в кювет. Едва только успели перескочить дорогу, как из-за поворота выползли штук десять немецких танков. За ними на бронемашинах двигалась пехота.

— Тихо всем, вжаться в снег, не шевелиться, — вполголоса приказал Иванцов. — Как умерли у меня.

Головной танк был уже близко. Рев моторов, лязг гусениц. Наталья вжалась в снег и держала за руку Прохорову, как бы та чего не выкинула со страха. Напротив, с другой стороны шоссе, группа Косенко тоже замерла и молчала. Но оказалось, Прохорова — это еще не самое страшное. Как только первый танк поравнялся с их группой, Васильков вдруг вскочил на одно колено и ударил из автомата.

— За Родину, за Сталина! — закричал он.

— У-у-у-у! — Наталья слышала, как рядом обреченно простонал Иванцов и схватившись за голову, уткнулся лицом в снег. — Идиот!

Стук одинокого автомата был совершенно не слышен за гулом моторов.

Аксенов рванулся вперед и, схватив Василькова за руку, повалил в снег.

— Огня не открывать! — приказал Иванцов через мгновение остальным. — Слава Богу, Косенко молчит, ума хватило. Ты спятил, комсорг? — набросился он на Василькова. — Я что тебе говорил? Теперь молись, чтоб не заметили, всех погубишь. Может, проедут, не будут связываться…

— Нет, останавливаются, — реплика Аксенова повисла в гнетущей тишине над маленьким отрядом. Все понимали, что это означает.

Головной танк остановился. Шедшие сзади машины, крутя башнями, пододвигались к нему. С БТРов спрыгивали пехотинцы.

— Ну, до канала Шарвиз мы не дойдем, — покачал головой Иванцов, — и приказ не выполним. Это ясно. А все из-за тебя, олуха, — он зло взглянул на Василькова. — И Косенко теперь в ловушке оказался, самому выбираться придется. Уходим, Полянкин, девчата, все уходим! Огня не открывать. Нет нас, все.

— А как же Мишка? — всхлипнула Раиса.

— Не хнычь, переждет, пока они успокоятся, потом нагонит нас, — успокоил ее Иванцов. — Он парень опытный, с мозгами, не то, что некоторые, — Иванцов бросил взгляд на комсорга.

— А я не пойду, — вдруг выпрямился тот. — Никуда не пойду! Я в партию заявление подал вчера.

— Ты подал, а девчонки, Харламыч тут при чем? — одернул его Аксенов.

— Я понимаю, почему Наталья бежит из вашего штаба, как черт от ладана, — заметил Иванцов, — дураков тут пруд пруди. Отставить, комсорг, я командир и приказываю отходить. За мной, девчата, только тихо.

— Я не пойду! — Васильков вдруг ринулся вперед и снова открыл стрельбу.

В ответ застрекотали немецкие автоматы.

— Эх, черт, не оставлять же его одного, — спрятавшись за ствол дерева, Харламыч тоже начал стрелять.

— Наталья, Райка, спрячьтесь, спрячьтесь, — Иванцов прижал обеих девушек к земле. — Прохорова, вон в ту канаву, быстро. Отползайте, отползайте в лес. Мы их задержим.

— Ай! — Раиса приподнялась и вдруг упала, схватившись рукой за живот. — Мамочка! Как больно!

Вокруг на снегу растекалась кровь.

— Тащи, тащи ее отсюда, — приказал Иванцов Наталье, — Прохорова, помоги. Вот чего добился, дурак. Мы прикроем.

Сдернув автомат с плеча, Иванцов упал в снег рядом с Аксеновым, стрелявшим из-за поваленной сосны. С противоположной стороны дороги тоже послышались выстрелы.

— Косенко не выдержал, вот черт, — выругался Иванцов. — Ну, сейчас всех положат.

— Давай, давай, Надежда, полегче ты, — Наталья уложила Раису на свою шинель, чтоб удобнее было тянуть. Спрятавшись за сосной, посмотрела вперед. Немцы спускались в кювет, как обычно, цепью, строча из автоматов. С БТРов поверх их голов в обе стороны от дороги строчили пулеметы. Васильков поднялся на колени, отбросил опустошенный магазин, поспешно вставил второй. Перевернувшись, спрятался за дерево и снова прижался щекой к прикладу. Секунд через пять он вскочил, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Что это он? — испуганно спросила Прохорова.

— Что, что? Патронов нет, а лезет, — зло ответила Наталья. — Ты рану, рану придерживай Райке, чтоб кровь много не шла, а не сюда смотри, — напомнила она. — Перебинтовать надо, да некогда, отползать еще придется, видно.

— А что он стоит? — не унималась Прохорова. — На него же немцы идут. Вон человек десять сбоку.

— А он их не видит, у него же глаз завязан. Он думал, они его лозунгов испугаются!

— Товарищ лейтенант, что там? — простонала Раиса. — Миша, Миша где?

— Миша там остался, с другой стороны шоссе, — ответила Наталья, склонившись к ней. — Там тоже бой идет. Ты лежи, тебе шевелиться нельзя. Как только оторвемся от них, перевяжу.

— Ой, мамочка! — взвизгнула Прохорова.

Наталья вскинула голову. Васильков взмахнул руками, несколько секунд покачался на месте и навзничь рухнул в истоптанный снег.

— Вот и все. Вот и все геройство, — проговорила Наталья, неотрывно глядя вперед. — И сам готов, и Раису подкосило, и кто еще из мужиков оттуда выйдет, неизвестно. Может, мы вообще втроем останемся, если до нас не доберутся. А немцы как шли к каналу, так и дальше пойдут. Им что? С такой силищей — легкая разминка.

Три автомата заговорили разом. Аксенов, Иванцов и Харламыч одновременно открыли огонь. Несколько эсэсовцев упали рядом с Васильковым. Один, высокий, мощный, бросился вперед и, схватив Харламыча, вытащил его из укрытия. Послышалась очередь, Наталья прижала кулаки к щекам. Еще секунда — и деда не станет. Но Аксенов с размаху ударил немца прикладом по голове, тот пошатнулся, рухнул в снег, снова послышалась очередь. Майор, раскинув руки, упал лицом вниз рядом.

— Сиди здесь! — приказала Наталья Прохоровой.

Схватив автомат, побежала вперед.

— Назад, назад, — кричал Иванцов. Вместе с Харламычем они тащили тело майора, отстреливаясь. За ними быстро двигалось несколько темных фигур в камуфляже. Наталья опустилась на одно колено, дала длинную очередь, несколько немцев упало, но над ней тут же зацокали пули.

— Не раскрывай себя, — кричал Иванцов, — назад! Назад! В лес! Где девчонки? Все в лес!

Он придерживал руку, видно, тоже был ранен. Харламыч заметно хромал, но старался не отставать.

— Все в лес, в лес! — Иванцов на мгновение остановился рядом с Натальей. — Раиса как? Берите ее, за мной, за мной.

— А Косенко?

— Они отходят вдоль дороги. Ничего, сообразят! За них я не волнуюсь. Не в первый раз. Мне, главное, вас вывести.

Как могли быстро они устремились в глубь леса. Наталья и Прохорова несли Раису, Харламыч и Иванцов тяжелораненого Аксенова. От дороги слышались гулкие выстрелы. По деревьям беспорядочно щелкали пули. Минут десять бежали по снегу. Стрельба доносилась все глуше и глуше.

— Отстали, кажется, — переводя дыхание, Иванцов остановился. — Ну, Васильков, устроил нам.

— Себе устроил, — мрачно откликнулась Наталья. — Убили его?

— Всю голову раздробили, — грустно произнес Харламыч. — Молодой, горячий. Что с него возьмешь.

— А вот что! — Иванцов зло показал пальцем на Раису. — И вот, — он показал на Аксенова. — И где Мишка, где разведчики, что с ними? Только что все были вместе, живы, здоровы, шли по плану. А тут на тебе, один дурак нашелся, в герои захотел. И что? Я без солдат остался, с двумя ранеными, с двумя девицами и одним стариком, тоже раненым. Вот и вся комсомольская инициатива. Пропагандисты хреновы.

В лесу было тихо, даже тепло. Теплее, чем на холмах и в низине. Лунный свет скупо сочился между заснеженными ветвями. В просветах темнело высокое, звездное небо.

— Раиса, как ты? — Наталья склонилась над санинструктором. — Ты мне говори, что делать, я повязку наложу, не волнуйся.

— Все кончено, — прошептала девушка, прижавшись лицом к ее груди. — Помру я. Не выжить. И малыш со мной. Ребенка я решила оставить, Мишкиного. Война-то уж к концу идет. Думала, как-нибудь скрою от всех. Даже ему ничего не говорила. А война скоро кончится, с ним и домой. Женится не женится, а память будет. А она, сволочь такая, прямо в живот попала. Прямо в живот, все разворочила, — Раиса залилась слезами.

— Ребенок? — Прохорова чуть не уронила шапку. — А ты чего молчала, Рая?

— Прохорова, рот закрой, — прикрикнула на нее Наталья. — А что слышала, забудь. Если ты кому пикнешь, узнаешь у меня. Посерьезней надо быть, Надежда, не шутки же, — упрекнула она снайпершу. — Не с девчонками на завалинке язык чесать. Говорила тебе уже.

— Да я что, товарищ лейтенант? — Прохорова смутилась.

— Вот и не лезь, куда не просят, — отрезала Наталья, потом снова склонилась к Раисе. — Жалко, конечно, что так, Рая. Главное сейчас — ты, не надо отчаиваться. Сама жива будешь, Мишка вернется, все будет у вас по новой. Ну, постарайся, давай. Трудно нам, женщинам, когда такие мужики на нас прут, при таких танках да пушках, но раньше-то нам легче было, что ли? И в поле бабы, и на заводе бабы, и на войне у нас бабы. Никуда не денешься, такая русская долюшка. Ну, давай, Раиса, не плачь, давай, скоренько. А то мне еще майора перевязывать надо.

— Ты там не торопись, — донесся до нее голос Харламыча. — С Райкой хлопочи, я тут майора перевяжу. А ты, Раиса, — строго прибавил он, — горячку не пори. Мишка в лес, вглубь ушел, выберется к своим, а ты где? Нет тебя? Вот здорово будет. Так что, давай-ка, помогай Наташке, чтоб все путем было.

— Ты сам-то как, Харламыч? — Наталья обернулась. — Задели тебя?

— Да, царапнули малость в ногу, но я перевязался, ничего, терплю.

— Значит, так, товарищи бойцы, — Иванцов надорвал зубами бинт, затянул покалеченную руку. — И оставшиеся товарищи офицеры заодно, — он взглянул на Наталью. — Больше связываться нам с немцем пока ни к чему. Будем пробиваться дальше к каналу Шарвиз. Если все удачно получится, Косенко либо догонит нас, либо параллельно выйдет, там встретимся.

Послышался пронзительный свист, Прохорова рухнула в снег, остальные даже не успели среагировать. Через мгновение шагах в тридцати разорвалась мина.

— Смотри, не унимаются, — покачал головой Иванцов. — Решили, наверное, что тут крупный отряд. Так Васильков напугал их. Оставаться нельзя. Наталья, Раиса, готовы?

— Сейчас заканчиваю, товарищ капитан.

— Ну, давай заканчивай, и пойдем дальше. Нам сниматься надо отсюда, а то пристреляются. Пойдем с осторожностью. Мы теперь тут как букашки у немцев в тылу, — он посмотрел на карту. — Недалеко от этого села, как его, Дунапентеле, в лесу, сторожка лесника. Канал этот самый у нас справа, до него с десяток километров будет. Так что немца много на пути попадется. Оттуда, от канала, доносится стрельба, — он прислушался. — Значит, там фронт. Знать бы, на каком берегу наши, на этом или уже на том, а то еще и вплавь переправляться придется. А с ранеными куда? Лед-то уже некрепкий, людей не выдержит…

Рассуждая вслух, капитан подошел к большому круглому пню, смахнул с него снег, присел. Вдруг снова послышался вой, с треском взорвалась мина прямо рядом с капитаном. Иванцова окутал черный дым. Наталья вскрикнула. Вскочив, подбежала к осевшему на снег командиру.

— Степан Валерьяныч, как ты?

Лицо Иванцова с грязными щетинистыми щеками болезненно скривилось. Шапка упала в снег. Слипшиеся волосы клочьями покрывали мокрый лоб.

— Наталья, — проговорил он, едва шевеля побелевшими губами, — ты за старшего остаешься.

— Я? — Наталья пожала плечами.

— А кто же? Прохорова, что ли? — Иванцов даже нашел в себе силы улыбнуться. — Ты офицер, тебе и командовать. Вся команда у тебя — Харламыч да Надежда твоя, бери их и пробивайся к Шарвизу. А нас, раненых, здесь, в лесу оставь, не надо с собой тащить. Иначе схватят тебя немцы. По одному патрону на каждого найдется, в плен сдаваться не будем. Поняла меня? И это, — он притянул Наталью к себе. — Ты там Марье Ивановне моей напиши, как, мол, и что. Мол, у озера Балатон, в Венгрии, так вышло. Это мой приказ. Последний.

— Ты что говоришь, Степан Валерьяныч? — Наталья сдернула остатки разорванного ремня, расстегнула на ротном пробитый осколком полушубок — вся грудь была залита кровью. Лицо Иванцова наливалось синевой, зубы прикусили кончик языка.

— Я сейчас перебинтую, — Наталья рванула к себе санитарную сумку. — И никакого твоего приказа выполнять я не буду. Никого я здесь не оставлю. Трое нас, Прохорова, Харламыч и я, дотащим вас…

— Куда? Десять километров до канала, и немец на каждом шагу, — Иванцов безнадежно покачал головой. — Брось. Делай, что говорю. Хороший ты человек, Наташа, добрый. Женщина красивая, я тобой любовался всегда. Но сейчас не время для доброты, иди. Не уйдешь, сама погибнешь, и их погубишь…

— Никуда мы не пойдем, верно она говорит, — поддержал Наталью Харламыч. — И ты рано на тот свет собрался, капитан, еще дочку твою Галину замуж выдавать будем, на свадьбе погуляем после войны. Мы вас сейчас, это, — он подтолкнул Наталью в бок, — может, до лесничего того, про которого ты говорил, дотащим. Это пока. А там обмозгуем, что к чему.

— В сторожке этой немцы могут быть, мы же не знаем, как они прошли. Да наверняка, немцы там.

Наталья наложила повязку, осторожно приподняла капитана, закрепляя бинт.

— А мы подойдем к сторожке и разведаем, что там к чему, — решила она. — Да, Харламыч?

— Ты командир, тебе решать, — пожал плечами тот.

— Ладно, — она выпрямилась. — Ты, Степан Валерьяныч, силы не трать, береги силы-то, — сказала она Иванцову. — Тебя Харламыч потащит. Прохорова, ты с Раисой, — приказала она снайперше, — последними будете. Ну а я с майором впереди. И все ползком, в рост не вставать. Прохорова, если пикнешь мне…

— Я могила, товарищ лейтенант.

— Ну, в могилу ты не торопись, — Наталья грустно улыбнулась. — В могилу теперь попасть легче легкого.

По лесным сугробам навстречу разгоравшейся у канала канонаде пробирались долго. Иванцов и Аксенов впали в беспамятство, Раиса была в сознании, ее мучили боли, но она старалась не стонать. Зато Прохорова ныла исправно.

— Ой, мамочки, как тяжело, как тяжело!

— Боец Прохорова, отставить! — резко одернула ее Наталья. — Стыдно, Надежда! Рая и так тебе помогает, а у нее кровь все время идет.

— Ничего, я подсоблю, подсоблю, дочка, — откликнулся Харламыч, — я и двоих сдюжу. Как бы они по этим кровавым следам за нами не пришли, а? — спросил через мгновение. — Нагонят враз.

— Просто так они в лес не полезут, — ответила Наталья, хотя сама, конечно, уверена не была. — У них же план, стратегия, захватить что-то надо, выйти куда-то. Что им за нами по лесам бегать. Потом будут бегать, когда нам их отбить не удастся, за теми, кто у них в тылу застрял. Но, надеюсь, этого не будет.

Дальше двигались молча, Прохорова стихла, Харламыч ей помогал. На спусках было еще терпимо, но на подъеме — очень тяжело, выбивались из сил. Мокрый снег летел в лицо, не хватало воздуха. Когда взобрались на холм, взглянули вниз — и того не лучше, внизу начиналось мелколесье.

— Все как на ладони, — вздохнул Харламыч. — А их-то сколько, погляди, товарищ лейтенант. Прорвали оборону лейбы, черт бы их побрал, далеко прошли.

По отлогим склонам среди чахлых кустарников и кургузых деревьев округлыми черными жуками ползли немецкие танки, бронетранспортеры, двигались пехотинцы. Все это, окутанное дымчатой мглой, двигалось к широкой долине, за которой полыхали выстрелами горные увалы.

— Наши там, вон они, — махнул головой Харламыч. — Только как до них добраться. Да еще и неизвестно, какие это наши, может, такие же группки вроде нас, но если б соединиться, легче бы стало, все не одни.

— А это что за поселок? — Наталья взглянула в сторону, где виднелись черепичные крыши.

— Видно, Дунапентиля ихняя, — вспомнил Харламыч, наморщив лоб. — Мудреное название, верно капитан говорил.

— Ну, в деревню мы не пойдем, там точно немцы, — Наталья опустила голову. — Так, дай взглянуть, где Валерьяныча карта, сторожка та, про которую он говорил, где находится.

— Да, левее этой Дунапентили, я помню, — Харламыч открыл планшет капитана, посветил фонариком. — Думаешь, там переждать?

— А куда мы? — она пожала плечами. — Скоро рассветет. Где-то пересидеть надо. Средь бела дня с тремя тяжелоранеными мы далеко не уйдем, увидят они нас легко. А какие мы бойцы — с таким-то грузом. Дойдем до сторожки, и будем ждать до темноты.

На окраине села началась ожесточенная стрельба — били пулеметы и пушка.

— Наш, максимка, — обрадовался Харламыч, прислушавшись, — наши там, товарищ лейтенант, идемте!

Он уже двинулся вперед, но Наталья схватила его за рукав.

— Погоди, смотри!

Через мгновение два танка со знаком ключа на башне развернулись и двинулись в сторону, откуда доносилась стрельба. За ними двигался БТР, и шло человек двадцать солдат.

— Задавят, задавят, сволочи, — Харламыч в сердцах бросил шапку на снег.

Советский станковый пулемет строчил без остановки, два раза ухнула сорокапятка, немецкий БТР вспыхнул, немцы что-то беспорядочно закричали. Танки остановились, медленно вращая башнями, потом вдруг целый поток снарядов и мин обрушился на маленький отряд на окраине села, и все смолкло. К домам, от которых только что стреляла пушка и строчил максим, поползли танки.

— Раздавили, — голос Харламыча дрогнул. Наталья обернулась и увидела, как по морщинистой щеке старика скатилась слеза.

— Некогда, Харламыч, в лес давай, в сторожку, — она старалась говорить как можно ровнее и спокойнее, хотя саму колотил нервный озноб. — А то сейчас и по нам огня дадут, так, для профилактики, мало ли еще кто остался. А в лес они с танками не полезут.

И точно: над головами зацокали пули, свалилась срубленная ветка. Прямо напротив холма, на котором они находились, остановился бронетранспортер и «прочищал» округу.

— Скорей, скорей, — торопила старика Наталья. — Сейчас он и нас накроет.

Харламыч, ойкнув, упал под куст.

— Что такое? — Наталья бросилась к нему. — Ранили?

— Да, вторую ногу перешибло.

— Сейчас перебинтую.

— Да сам я, сам, — дед сердито прикрикнул на нее. — Вы к сторожке, к сторожке ползите. Капитана спасай, майора, Раису, я-то что? Мне не страшно помирать тута. Теперь я только в обузу тебе. С Надеждой вдвоем вы с нами со всеми не справитесь. Так меня брось. Жалко только Пелагеюшку, — слеза снова навернулась на глаза. — Не дождется меня старуха моя. Плакать будет.

— Ты мне тут ерунду не говори. Понял? — Наталья резко махнула на него рукой.

Потом оглянулась. Посчитав, что сделал свое дело, немецкий БТР развернулся и медленно поехал к деревне.

Наталья рванула санитарный пакет, стянула с солдата разорванный сапог.

— Прохорова, помоги, что рот раскрыла! — прикрикнула на застывшую в оцепенении снайпершу.

Та подползла. От страха набила полный рот снега. Прожевав, спросила:

— А как же мы теперь, Наталья Григорьевна? А? Мы ж не выйдем с ними?

— А ты что предлагаешь — бросить всех? — Наталья зло посмотрела на нее. — Ногу держи. Ровно держи. Вот знала бы, как по матери тебя обложить, вроде Косенко, тоже бы не постеснялась. Держи ровно, не раскачивай.

— Верно она говорит, — снова подал голос Харламыч, — бросайте нас и пробирайтесь к своим.

— Я тебе, Харламыч, кажется, как Прохоровой, рот закрыть велела, — Наталья прикрикнула на него. — Капитан меня оставил за командира, я и приказываю. Так что извольте подчиняться беспрекословно, как положено по уставу, а не устраивать собрание.

— Да я… — начала было снова Прохорова.

— Молчи, — одернул ее Харламыч. — Командир у нас есть, вон какой строгий. Чего тебе еще надо? Вот отправит тебя под арест за лишние разговорчики, когда к своим выйдем, узнаешь тогда.

— Вот именно, — Наталья попыталась нахмуриться, но вместо этого улыбнулась. — Так, — она закрепила повязку на ноге Харламыча, с трудом натянула сапог. — А теперь в сторожку, — приказала она. — Прохорова, я с капитаном и майором впереди. Ну а ты с Раисой и Харламычем — за мной. Харламыч сам немного ползти может, так что тебе легче будет.

— Да уж, постараюсь, — кивнул тот. — А ты-то как, девонька, с двумя такими мужиками, справишься? — спросил озабоченно.

— Справлюсь, — Наталья вздохнула. — Не Прохоровой же их поручать. Наша русская женщина какова, что не то что двух мужиков поднимет и коня остановит, если надо, она даже трактор на себе попрет, если он не едет. А не то в лагерь пошлют. Не слыхал?

— Так откудова мне слыхать? — Харламыч пожал плечами. — Два класса кончил только, мамке помогать надо было. В поле работал исправно, сызмальства. Что сказала ты, Наталья, верно. Мамка моя была такова. Да померла рано. Надорвалась от тяжелой работы. Кровью изошла, а лекарь не успел. Приехал, а она не дышит уже.

— Ладно, — Наталья сдернула варежки, подула на руки. — Прохорова, все ясно? Тогда время больше терять не будем. Двинулись.

По кустарнику доползли до опушки леса. Когда увидели сторожку, Наталья без сил упала в снег — раскрытым ртом хватала воздух. Тяжело дыша, Прохорова рухнула рядом.

— Измаялись, родимые, вот упрямая ты, Наталья, — Харламыч пытался говорить бодро, но обернувшись Наталья увидела, что его и без того сухое, сморщенное лицо стало совсем маленьким, нос заострился, только глаза горели лихорадочным блеском. Два ранения давали о себе знать.

— Ты не хорохорься, не хорохорься. Чтоб лясы точить, тоже силы нужны, — она строго посмотрела на деда. — Молчи лучше, чего надрываться.

Посредине поляны стоял шестиоконный дом с двумя бревенчатыми сараями. Из трубы вился дымок.

— Похоже, немцев здесь нет, — задумчиво произнесла Наталья. — Как думаешь? — она взглянула на Прохорову.

Та только испуганно пожала плечами.

— Да, нет, нет, — снова подал голос Харламыч. — Не то б техники нагнали. Немец — не мы, пешком не ходит. Да и будут они тебе по колено в снегу тут барахтаться по лесу, в темноте. Немец по дорожке прокатиться любит, да чтоб все ему расчистили заранее. Нашему брату не чета, привередливый.

— Верно говоришь, Харламыч, — согласилась Наталья. — Ладно, вы здесь побудьте, — решила она, — я разведаю, что к чему.

— Куда ж ты сама-то, — окликнул ее дед. — Опасно.

— А кого мне послать? — Наталья только усмехнулась. — Прохорову, что ли?

— И то верно. Но ты, лейтенант, заходи с задней стороны, так вернее, — подсказал он. — Прямиком не лезь. Мало ли что. Кто там живет — неизвестно.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья кивнула. — Сама так подумала.

Обогнув опушку, она поползла к дому. Потом поднялась. Прижимаясь к стене и держа автомат наготове, подошла к резному крыльцу. Потом, пригибаясь, осторожно поднялась по ступенькам, приоткрыла дверь.

— Куда? Куда?! — переживал Харламыч. — Вот лезет на рожон.

В доме было тепло, натоплено. Держа автомат перед собой, Наталья вошла в сени. Впереди в комнате слышались голоса, мужской и женский. Что говорили — непонятно, видимо, по-венгерски. Вдруг они смолкли. Дверь навстречу Наталье распахнулась. На пороге показался высокий старик с высохшим морщинистым лицом. За его спиной виднелась такая же сморщенная худенькая старушка в потрепанном сарафане. Слезящиеся желтые глаза старика с мгновение смотрели на Наталью. Потом он сделал резкое движение в сторону, схватив охотничье ружье.

— Не надо, не стреляйте, не бойтесь, — Наталья быстро произнесла по-немецки, сообразив, что раз по-венгерски она не говорит, на немецком ее должны понять. Все-таки бывшая Австрийская империя, а хозяева — люди пожилые, значит, жили еще при императорах и немецкому языку их обучали в обязательном порядке. Догадка оказалась верной — хозяин опустил ружье, в его глазах она прочла удивление.

— Немцы есть у вас? — спросила Наталья, все еще держа автомат направленным на него.

— Нет, нету немцев здесь, — ответил он скрипучим, надрывным голосом и закашлялся. — Они в деревне, рядом. Эсэсовцы.

— Я не причиню вам вреда, — Наталья опустила автомат. — Мы попали в окружение. Со мной только раненые. Четверо раненных, тяжело. К своим не пробиться, сил уже нет. Позвольте передохнуть немного, раненых перевязать. Нас даже кормить не надо, только кров, чтоб переждать.

Старик смотрел на нее пристально; желтоватые, как у совы, глаза не мигали. Потом повернулся к женщине, что-то сказал ей по-венгерски. Она быстро залопотала, забегала по комнате, хватаясь за голову, и всхлипывала, показывая на печку в углу. Только теперь Наталья заметила, что там, в полутьме, сидели, испуганно прижавшись друг к другу, молодая женщина лет тридцати и двое ребятишек. Без перевода было ясно, что говорит хозяйка, мол, придут немцы, найдут русских, всех убьют, дом спалят.

— Ладно, мне все понятно, — Наталья повернулась, чтобы уйти.

Но хозяин вдруг положил ей руку на плечо. Грубо гаркнув, оборвал женщину. Она заплакала и тоже юркнула в угол.

— Раненые где? — спросил у Натальи уже спокойно.

— Здесь, в лесу, недалеко от дома.

— Пойдем, помогу тебе, — он сдернул с крюка полушубок, нахлобучил шапку на лысую голову.

Хозяйка снова заголосила. Хозяин только махнул на нее рукой и вышел вслед за Натальей.

— Ты, фрейляйн, офицер? — спросил удивленно, направляясь за ней к лесу.

— Я переводчица, — ответила она даже смущенно. — С немецкого. А офицеры все тяжело раненные. Боюсь, умрут, не дотяну их до своих.

— А я лесник здешний, давно живу.

Они подошли к кустарнику, у которого Наталья оставила Прохорову и раненых.

— Кто это? — пискнула снайперша, увидев высокого венгра.

— Хозяин дома, помочь нам пришел, — ответила та сурово. — Надежда, не ори в лесу.

— Нету немца? — спросил Харламыч.

— Нет. Они в деревне рядом, где мы их видели.

Лесник осмотрел раненых, поцокал языком. Потом легко поднял на руки Раису и понес в дом.

— Давай, Прохорова, помогай, — сказала Наталья. Вместе с Надеждой они понесли Иванцова. Потом пришел черед майора и Харламыча.

Старуха-лесничиха достала два широких полосатых матраса, постелила прямо на полу. На них уложили раненых. Хозяин пододвинул стол к занавешенному окну, достав с печки, поставил чугунок с еще теплой картошкой, хлеб, несколько кусков просоленного мяса.

Наталья в изнеможении опустилась на лавку, сдернула шапку, расстегнула полушубок. Ей казалось, она вот-вот потеряет сознание от усталости. Повернув голову, увидела на стене несколько икон. Перед ними горели свечи. А внизу — два портрета, она даже сперва и не сообразила, кто это. Какой-то усатый военный в старинном австрийском мундире с аксельбантами и женщина в легком летящем платье с распущенными темными волосами, украшенными венком из алмазных звезд, очень красивая.

— Император, — сказал хозяин, заметив, что Наталья смотрит на портреты. — Императрица. Я сожалею об империи.

Только сейчас Наталья поняла, что, скорее всего, это Франц-Иосиф, правивший Австрией почти полвека, последний монарх, если не считать его племянника Карла, который процарствовал после его смерти всего год, и его супруга, легендарная императрица Зизи.

— Золтан, — представился венгр. — Ешьте, ешьте, — хозяин показал на стол.

— Спасибо, — Наталья кивнула. — Ешь, Прохорова. Но только меру знай, поешь немного, и хватит. А то хозяев без продуктов оставишь.

— А вы, товарищ лейтенант, — спросила снайперша в замешательстве.

— Я потом, надо раны осмотреть. Воды не найдется? — она взглянула на венгра. — Руки помыть.

Тот кивнул. Вышел в сени, принес кувшин с водой, таз и полотенце, полил на руки. Потом вместе с Натальей склонился к раненым.

— На Первой мировой был, — сказал сдержанно. — Солдатом императора. Знаю кое-что. Помогу.

Подняв голову, что-то приказал старухе. Она юркнула в чулан. Через несколько минут вышла, неся чистые тряпки и бочонок с каким-то отваром.

— Раны промыть, — объяснил хозяин. — Настой можжевельника. Очень помогает.

— Наташка, добей меня, добей, — едва она подошла к Раисе, та схватила ее за руку. — Не могу больше мучиться. Все горит внутри. Все равно помру.

— Погоди, Раиса, не горячись.

Вместе с Золтаном они с трудом оторвали присохшие бинты, на них застыл выделившийся из раны желтоватый гной. Венгр щелкнул языком.

— Плохо, плохо. Не выживет.

— Да уж, хуже некуда, — Наталья вздохнула.

— Добей, Наташка, добей, — умоляла Раиса, заливаясь слезами. — Боже, какая боль!

Пока Золтан промывал рану и забинтовывал, Наталья прижала голову санинструкторши к груди, гладила ее по волосам.

— Тихо, тихо, все будет хорошо, — приговаривала она.

Ее взгляд снова упал на портреты императора и императрицы на стене. На их фоне Прохорова за обе щеки уминала картошку с хлебом. «А как она, императрица Зизи, похожа на мать Штефана, — вдруг мелькнула мысль. — На фрау Ким». Ей вспомнилась их встреча под Кенигсбергом. Женщина в эсэсовском мундире, с такими же длинными темными волосами, собранными копной на затылке, ее зеленоватые глаза смотрят с сочувствием, тревогой, участием. «Если ты попадешь в плен, — она вспомнила, как она говорила ей при расставании, — назови мое имя, попроси, чтобы нам устроили встречу. Меня знают, я обязательно приеду к тебе. Я тебе помогу».

Нет, о плене не могло быть и речи. Во всяком случае, в сложившихся обстоятельствах. Будь она одна, она, может быть, и пошла бы в Дунапентеле и сдалась. Хотя неизвестно, захочет ли командир части, которая стоит там, связываться с тем, чтобы сообщать о ней в Берлин, в клинику Шарите. Скорей всего, убьют на месте, как советского офицера, и дело с концом. А может, и нет, на кого нарвешься. Про себя в глубине души Наталья давно уже размышляла об этом. Во всяком случае, такие мысли стали все чаще приходить ей в голову после встречи с фрау Ким.

Сдаться в плен, остаться где-нибудь в Европе, не возвращаться домой. За что здесь воевать? Немца из страны выбросили, теперь за мировую революцию? Это уж без нее, увольте. Родина, Россия, за которую проливали кровь отцы и деды, это одно, а вот всякие Венгрии, Болгарии — для чего их освобождать и от кого? От них самих, чтобы они больше не жили, как привыкли, а жили так, как товарищу Сталину хочется? Своего будущего в родной стране она не видела.

У бывшей княгини, дочери врага народа, такого будущего не было, а если и было, то только в лагере, за колючей проволокой. А это почище любого немецкого плена. Единственное, что еще останавливало, судьба сестры. С тех пор, как они нашли друг друга под Курском, она не могла не думать о Лизе, о том, что будет с ней. Хотя сомнений особых их перспективы не вызывали — примерно то же самое, что и с ней самой, — лагерь, унижение, жалкое существование. Не на завод же устраиваться разнорабочей, а больше никуда не возьмут. Не вписались в классовую политику, что поделаешь?

А остаться с фрау Ким Наталье очень хотелось. Она сразу почувствовала в ней и душевную близость, и сердечное тепло и материнскую заботу, которой была лишена в детстве. Она почувствовала в ней опору, возможность начать новую, совершенно не похожую на прежнюю жизнь. Нет, она вовсе не собиралась жить за ее счет, напротив, она бы хотела получить образование, и работать, как она, в клинике. Но разве это возможно? Пустые мечты. Война катится на запад — в Германию, Берлин. Сама она и была бы готова разделить с фрау Ким любую судьбу, но Иванцов, Аксенов, Харламыч, Раиса? Как с ними быть? Бросить их, чтоб немцы нашли и убили. Или забрали в лагеря, где теперь расстреливают и душат без разбора, кого ни попадя. Им фрау Ким не поможет, ее даже слушать никто не станет.

Размышляя, Наталья перевязывала раненых одного за другим, Золтан молча помогал ей, удрученно качая головой. Положение всех троих кроме Харламыча было крайне тяжелое.

— Дочка, дочка, — Харламыч тронул ее за руку. — Ты обо мне не беспокойся, я сам перевяжусь, сила есть. Сама поешь, умаялась уже, да поспи часок.

— Да не до сна мне, Харламыч, — Наталья взглянула на Прохорову. Та завалилась спать рядом с Раисой, ни о чем не думая. — И не до еды. Что дальше делать-то будем? Фронт удаляется, жмет немец. Стрельба уходит, значит, и вовсе нам не дойти.

— Я же говорю тебе, оставь нас здесь. Идите с Надеждой вдвоем. Может, и не придет немец.

— А если и наши не придут, а немец так и останется, — Наталья внимательно посмотрела на него. — Если они прорвут кольцо и войдут в Будапешт, ты тут наших еще год ждать будешь. И неизвестно, как повернется все. «Лейбштандарт» этот вперед уйдет, вместо него, не знаешь, что ли, кто явится? Каратели. Что мы по своим деревням да селам не знаем, как они везде полезут, все прочешут, не только вас всех перестреляют, кто еще не помрет, да и их всех тоже уложат, — она кивнула на хозяйку и ее внуков, — за то, что приют дали. А то впервой нам, не знаем мы, как это бывает?

Харламыч молчал. Да и что скажешь — правда.

— Ладно, — Наталья встала, похлопав деда по руке. — Вы лежите, отдыхайте, ты сам поешь, тебе силы нужны, а я пойду, разведаю, пока еще темно, что тут к чему вокруг.

Она снова надела полушубок, шапку, затянула ремень, взяла автомат. Потом наклонилась, сдернула с Иванцова планшет с картой.

— Харламыч, фонарик дай. Работает еще?

— Работает, — он протянул ей. — Но как же так, маковой росинки в рот не взяла. И одна. Хоть Прохорову разбуди, пусть с тобой пойдет.

— Прохорову?! — Наталья усмехнулась, покачав головой. — Она весь «Лейбштандарт» переполошит, если, не дай бог, только в ямку одной ногой попадет, так визжать станет.

— И то верно, — согласился Харламыч.

— Я с тобой? — предложил Золтан, наблюдая за ней.

— Нет, — Наталья покачала головой, — за ними лучше присмотрите, — она показала на раненых.

— Смелая фрейляйн, — венгр прицокнул языком.

Наталья только пожала плечами.

— Приходится.

И вышла за дверь.

Она и сама толком не знала, что собирается делать. Но не сдаваться — это понятно. Тогда что? Перебежками, пригибаясь, вернулась на холм, с которого они наблюдали, как немецкие танки задавили пулемет и советскую пушку. Может быть, это чертов «Лейбштандарт» убрался к Будапешту и пройти все-таки удастся? Но нет, немцы пока двигаться никуда не намеревались, они заняли Дунапентеле, она видела их технику, слышала голоса солдат и офицеров, расхаживавших между машинами и орудиями. Вдруг до нее донесся стон. Наталья прислушалась. Ей показалось — от БТРа, который подбили советские артиллеристы. Наталья приблизилась ползком, всмотрелась — шагах в десяти от пустого БТРа лежал советский солдат, красная звездочка алела на шапке. Лежал лицом вниз, раскинув руки. Видимо, его сочли мертвым и не добили. Затаив дыхание, Наталья приблизилась к нему. Осторожно перевернула, солдат раскрыл глаза. Она прижала палец к губам.

— Товарищ лейтенант, — прошептал он.

— Тихо, родной, будем выбираться, — прошептала она и, услышав немецкую речь, вжалась в снег, закрывая солдата собой. За бронетранспортером прошли эсэсовцы, оживленно переговариваясь. Из их короткого разговора Наталья поняла, что канал Шарвиз захвачен, и они движутся дальше, захватив переправу, и какой-то «Гогенштауфен» при этом сильно отстает. Значит, дела из рук вон плохи.

— Товарищ лейтенант, я думал, я здесь один.

— Тихо, парень, ты кто такой? Какого подразделения?

— Сержант Родимов, пулеметчик, двадцать пятого…

— Тихо, — снова прошли немцы. — Вот что, сержант Родимов, тебя куда ранили, ползти сможешь?

— Смогу. А вас много?

— Нет, не много. И все такие, как ты, все раненые.

Послышался какой-то треск, Наталья вздрогнула — в БТРе заговорила рация. И вдруг Наталью осенило.

— Погоди-ка, Родимов, сейчас мы выкрутимся. Полежи здесь.

Оставив солдата, она осторожно поползла к БТРу. Она не очень хорошо представляла себе, что и как будет делать, и старалась не думать о том, что смертельно рискует. Надев наушник, услышала немецкую речь. Какому-то Йохану кто-то указывал цели на карте. Потом все стихло. Наталья дернула переключатель. И вдруг услышала прямо в ухо:

— Я — Пантера-1, слушаю.

Молодой красивый голос. По манере говорить сразу стало ясно, что офицер. Наталья собралась с духом, даже зажмурила глаза.

— Фрау Ким, — сказала она, вдруг почувствовав, как не только борт БТРа, на который она опиралась, но земля уходит из-под ног. — Мне фрау Ким, госпиталь, у меня раненые.

— Фрау Ким?

Офицер на противоположном конце мгновение помолчал, похоже, он был озадачен, но больше ничего не сказал. Что-то щелкнуло. Через секунду она услышала ее голос.

— Йохан, я слушаю.

— Это я, фрау Ким, — задыхаясь от слез, перехвативших горло, произнесла Наталья. — Вы помните меня? Я хотела спасти Штефана. Я Наталья, помните? Мы встречались в Кенигсберге. Мы в окружении. Нам не выбраться. Со мной раненые, тяжело раненные, помогите мне спасти их, — она заплакала. Говорить больше не могла.

— Где ты? Где ты? — обеспокоенно спрашивала ее Ким.

— Около Дунапентеле, тут стоит дивизия «Лейбштандарт», они сейчас захватят меня, я…

— Ничего не бойся, сейчас за тобой придут.

— Но я не одна, я с ранеными…

— Никого не тронут, я обещаю. Только оставайся на месте. Переключи рацию, мне надо поговорить с командиром полка.

— Да, хорошо.

Она снова дернула переключатель. Через мгновение она снова услышала тот же мужской голос.

— Я — Пантера-1.

И голос фрау Ким — взволнованный, близкий, такой родной.

— Йохан, там у тебя моя дочка. Только, пожалуйста, не причините ей вреда, я сейчас приеду.

— Какая дочка? Джилл?

— Нет, моя вторая дочка.

— У тебя много детей. Это не удивительно для такой красивой женщины. И все, конечно, от разных отцов.

— Сейчас не до шуток, Йохан. За всю жизнь у меня был только один сын, Штефан. Джилл — моя приемная дочь.

— Я помню, — даже Наталья поняла, он улыбнулся. — Но эта еще откуда? Где она прячется? Мы никого не видели.

Наталья дернула переключатель и сказала так твердо, как только могла.

— Я за разбитым БТРом, господин офицер, на окраине деревни. Лейтенант Красной армии. Мы в окружении.

— Йохан, это невеста Штефана, его вдова, если хочешь, — снова заговорила фрау Ким.

— Что-что? Лейтенант Красной армии? — казалось, он с трудом верит в то, что слышит. — Это очень любопытно. Хорошо, Ким, сейчас посмотрим.

Бросив рацию, Наталья вернулась к красноармейцу.

— Родимов, если можешь ползти, ползи сам, — прошептала она, — вон на тот холм, а потом в сторожку, там наши.

— А вы, товарищ, лейтенант?

— Скажи, я приду позже. Скорей, Родимов, — она подтолкнула сержанта. — Не то немцы очнутся.

— Йохан, ты ранен? — он услышал в наушник испуганный голос Виланда. — К тебе поехала фрау Ким. Кумм дал ей БТР.

— Я ранен? — он с трудом сдерживал изумление. — С чего? Что вообще происходит?

— Штандартенфюрер, — по параллельной линии прозвучал не менее взволнованный голос командира дивизии, — почему не докладываете? Йохан, ты ранен? Ты можешь вести бой?

— Я могу вести бой, — он, кажется, понял, в чем дело. Ей надо было найти предлог, чтобы срочно уехать из госпиталя. — Ничего серьезного, Отто. Фрау Ким сделает перевязку — и достаточно.

— Ну, смотри.

Рация выключилась. Йохан сдернул наушник.

— Просто какой-то театр, а? Франц, — позвал он Шлетта, — пойдем, посмотрим представление дальше. А заодно познакомимся со второй дочкой фрау Ким.

— Где? Здесь? — Шлетт посмотрел на него в недоумении. — В этой Дунапентеле?

— Да, где-то здесь, говорят, она за разбитым БТРом. Возьми автомат и пару солдат. Как бы там, кроме дочки, не обнаружилась еще пара сынков или племянников, тоже из Красной армии. Мало ли у нее родни.

15

Голубоватый свет луны пятнами скользил по гладкому, поблескивавшему насту. Наталья прислонилась к разбитому колесу БТРа. Прижав автомат к груди, она смотрела, как сержант Родимов дополз до вершины холма и скрылся в низине. Она осталась одна. Но ненадолго. Сейчас придут немцы. Этот самый командир полка, который стоит здесь, в Дунапентеле, или кто-то из его офицеров. Они придут, потому что она сама сказала им, где находится, сказала, что она офицер, и она их ждет. Что будет? Что делать дальше? Они найдут ее, и еще неизвестно, что это за командир полка, каково его отношение к русским, они теперь все озлобленные. И раньше были не сахар, но у нее выхода не было. А если он ее расстреляет или возьмет в плен, не дожидаясь фрау Ким? А что делать, когда приедет фрау Ким? Сказать, что хочет остаться с ней, только спасите раненых. На все эти вопросы ответов не было. Но точно она знала только одно: если фрау Ким не спасет тех, кто находится в сторожке Золтана, их уже никто не спасет, и она, Наталья, должна решиться на все, что возможно, чтобы их спасти. А потом уже решать собственную судьбу. Возможно, другого шанса у нее не будет. За БТРом заскрипел снег, послышались приглушенные голоса. Наталья напряглась, еще сильнее прижала автомат — идут. По лунным пятнам скользнули тени.

— Ну, что, где она? — услышала она мужской голос, тот же самый, что и в наушнике рации. — Ты кого-нибудь видишь, Франц?

Он. Командир полка дивизии «Лейбштандарт». Наталья почувствовала, как бешено заколотилось сердце, как пронизала дрожь. В горле застрял комок. Она проглотила слюну, чтобы прогнать его. Еще не хватает говорить писклявым, дрожащим голосом. Она встала, одернула полушубок, поправила ремень и шапку. Через мгновение она увидела их. Они обошли БТР и появились перед ней. Высокий немец в камуфляже. За ним еще трое. Лиц она различить не могла. Луна светила сзади, и сумрак скрывал их.

— Вот она, Франц, — немец протянул руку, указывая на нее, на безымянном пальце блеснул перстень. Тот же низкий, красивый голос, совсем не злой.

— Да, это я, — ответила она, потом, приложив руку к шапке, сказала. — Лейтенант Красной армии Голицына. Я пришла к фрау Ким.

Она протянула ему автомат.

— Другого оружия у меня нет. Пистолет пустой.

— Вы собираетесь в нас стрелять? Я так понял, что нет, — он сделал шаг к ней, она инстинктивно отпрянула. — Тогда оставьте. Возможно, он вам еще пригодится. — Не бойтесь, — он подошел ближе. — Фрау Ким сейчас приедет.

Теперь она могла видеть его лицо — молодой, большие светлые глаза, красивые черты.

— А сыночки-то уползли, — он кивнул офицеру, который стоял за ним, указывая на след Родимова.

— Он ранен. Он здесь, недалеко, но где, я скажу, когда приедет фрау Ким. Впрочем, если вы захотите, вы сами найдете.

— А зачем нам знать, кто здесь ползает, в нашем расположении, — в его голосе она услышала иронию.

— Со мной только тяжелораненые, еще две женщины и старик, — добавила она, поддавшись отчаянию. — Я вас прошу, не надо их убивать. Я бы ни за что не пришла, но надеюсь только на фрау Ким, положение безвыходное, — голос ее дрогнул. — Мне ничего не остается, как просить помощи у фрау Ким. Делайте со мной, что хотите, — она опустила голову.

— Если раненые, то на кого же надеяться, как не на фрау Ким? Мы никого убивать не собираемся, успокойтесь, — офицер наклонился и взял ее под руку. Она напряглась, как струна. — Как вас зовут?

— Лейтенант Голицына, — повторила она.

— То, что вы лейтенант, я понял. Зовут вас как?

— Наталья. Фрау Ким называет меня Натали.

— Ну, пойдемте в дом, Натали, — он слегка потянул ее за собой. — Вас никто не тронет. И ваших раненых тоже.

Она сделала шаг и поскользнулась — сказалась невероятная усталость и напряжение последних дней, ноги просто отказывались идти. Он поддержал ее под руку.

Они обошли БТР, второй офицер и два солдата шли за ними, держа оружие наготове. Она чувствовала, они будут стрелять при малейшей угрозе их командиру, и это совсем не добавляло ей спокойствия. Везде стояли танки, бронетранспортеры. Солдаты и офицеры ходили между машинами, они оборачивались, обращая на нее внимание, но, в общем-то, не особенно. Поднявшись по скользким обледеневшим ступенькам, вошли в один из крайних домов.

— Располагайтесь, Натали, — командир полка сдернул капюшон, снял головной убор, расстегнул камуфляжную куртку.

Да, он был молодой, красивый, светловолосый, под воротником поблескивал крест, на кителе красовались еще множество других наград и нашивок. В звании не меньше полковника, это точно.

— Крамер, дайте девушке коньяк, — приказал он. — Она замерзла. У фрау Ким симпатичная дочка, правда, Франц? — он внимательно посмотрел на нее, потом улыбнулся. — Такая же красивая, как мама. Даже чем-то на нее похожа.

— Я ничего не понимаю, — Шлетт пожал плечами, усаживаясь за стол напротив Натальи. — Какая дочка? Где? У Сталина? Вы дочка фрау Ким? — он посмотрел на Наталью с недоумением.

— Нет, я ей не дочка, — ответила та, опустив голову. — Я была невестой ее сына.

— Нам все сейчас разъяснят, — Пайпер положил руку на плечо Шлетта. — Не надо торопиться. Где коньяк, Крамер?

Адъютант принес уже открытую бутылку «Лотрека» и несколько стеклянных кружек. Пайпер взял бутылку и сам налил Наталье коньяк.

— Пейте, вы согреетесь.

— Спасибо.

Наталья расстегнула полушубок, сдернула шапку, мокрые от снега каштановые волосы, выбившиеся из узла на затылке, прядями упали на погоны. Она чувствовала, что немцы рассматривают ее, и от этого ощущала неловкость.

— У фрейляйн боевые награды, — Шлетт кивнул на орден Красной Звезды на гимнастерке. — Фрейляйн давно на фронте?

— С сорок второго года, — ответила Наталья, чуть пригубив коньяк. Его богатый аромат ударил ей в нос, на глазах выступили слезы. — Со Сталинграда. А это, — она вздохнула, — за три подбитых танка летом сорок второго.

— Три наших танка? — Шлетт присвистнул. — Мне что-то страшно, Йохан. Я, пожалуй, отсяду подальше.

— Отсядь. Фрейляйн стреляет из орудия? — Йохан сел рядом с ней, закурил сигарету, налил себе коньяк. — Франц, это твоя коллега.

— Мне плохо, — Шлетт рассмеялся. — Если женщины так стреляют, мне пора уходить в отставку. Они вообще с ума сошли, что ли? То в Арденнах я собственными глазами видел, как фрау Ким гранатой подбивает американский танк, потом как ни в чем не бывало взрывает станцию, и вот теперь эта русская фрейляйн, оказывается, подбила три наших танка. Мы скоро вовсе им будем не нужны, Йохан. Они нам скажут: сидите дома, пейте коньяк, ходите на охоту, а мы без вас разберемся.

— Ну, ты утрируешь, — Йохан стряхнул пепел в пепельницу. — Что касается фрау Ким, то все, что она делает, только добавляет ей привлекательности, и кто бы что ни говорил, все смотрят на нее и всем она нравится, даже самым замшелым противникам всяческой женской деятельности вроде доктора Геббельса. Я уже не говорю про рейхсфюрера. Он всех учит, что женщина должна сидеть на кухне и воспитывать детей. Но ты же видел, как он разговаривает с Ким, он точно молодеет лет на двадцать, стоит ей только сказать ему что-нибудь этакое, что другой и в голову не придет, в том числе и его Марте. То же самое, я думаю, и в этом случае. Я знаю, что в Красной армии много женщин, но стрелять из тяжелого орудия, это, правда, странно.

— Из какого тяжелого?! — Наталья грустно улыбнулась. — Я и сейчас не знаю толком, что это такое и как это делается. А тогда… Из зенитки стреляли, прямой наводкой. Какие из нас артиллеристы? Двенадцать девчонок в летних платьицах с косичками, обмундирования и того не выдали, а что выдали, все на мужской размер, велико нам, не пошевелиться в нем, упадешь. Вот так в платьицах заряжали и стреляли, а за спиной госпиталь, там раненые, их больше двух сотен, а мужиков нет, не переправиться им через Волгу, разбита переправа. Куда стреляли, как, я и сама не помню толком, как все было. Как-то стреляли. Оказалось, попали. Только и в нас стреляли тоже, — она пристально посмотрела на Шлетта, — такие, как вы. СС на воротниках, красивые, здоровые парни. Небось видали в бинокли, что девчонки у орудий мечутся, забавно им было смотреть, как им руки, ноги, головы отрывало. Вперед шли с музыкой, пластинку в БТРе заводили на граммофоне, чтобы нам тоже умирать веселее было под джаз. Когда наших наконец переправили, в живых осталась я и еще одна девушка. Но ее сильно покалечили. Остальных в клочья разнесли, — она поставила стакан на стол. — В клочья. Но не прошли. Не прошли к Волге, с этим никто уж спорить теперь не будет, далеко она нынче, Волга-то. Я тогда медсестрой в этом госпитале была, — добавила она, чуть помолчав. — Потом меня переводчицей в штаб взяли, — она опустила голову, вздохнула.

— Но все-таки вы к нам пришли, — сказал Шлетт.

— Я не к вам пришла, — Наталья подняла голову и посмотрела ему в лицо. — Я пришла к фрау Ким. К вам бы я никогда не пришла. Я эти танки в степи, которые расстреливали девчонок у орудий, до конца жизни помнить буду.

— Но это же одно и то же. Разницы я не вижу.

— Нет, не одно и то же. Разница есть.

— Хватит, — Йохан стукнул пальцами по столу. — Счета здесь обоюдные и не очень нам всем приятные. Не надо задавать ненужных вопросов, — он взглянул на Шлетта. — И так ясно, что если орден дали, то не за то, что фрейляйн в тылу прохлаждалась. А если кто был на передовой, то всем есть, что вспомнить.

— Йохан, фрау Ким приехала!

Дверь открылась, на пороге появился Крамер. Маренн вбежала за ним. В распахнутой шинели, с распущенными наполовину волосами.

— Это моя дочка, ее не надо трогать!

— А кто ее трогает? — Пайпер встал, выйдя из-за стола, подошел к ней. — Фрейляйн пьет коньяк, мы рассуждаем об эмансипации женщин и вспоминаем былые сражения.

По тому, как он взял ее за руку, как он смотрел на нее, как она смотрела на него, Наталья сразу почувствовала их близость, какую-то поразительную нежность, сквозившую между ними. Смутившись, она опустила голову.

— Какая эмансипация, какие сражения? — не высвободив руки, Маренн подошла к Наталье.

Наталья встала, от волнения она сцепила пальцы перед собой, не зная, что сказать. Ее душили слезы. Она уже не надеялась на эту встречу. Боялась надеяться. Она смотрела на Ким, в ее красивое лицо и вспоминала фотографию в руке Штефана, как он сказал: «Моя мама, это моя мама. Я очень ее люблю».

— Их пятеро, все раненые, трое очень тяжело, — произнесла она срывающимся голосом. — Я их тащила несколько километров, я и еще одна девушка, которая осталась там. Но больше я не смогла тащить, некуда тащить. Ловушка захлопнулась. Я не могу бросить их, это все мои товарищи, мои друзья. Это самые обыкновенные русские люди, — она улыбнулась сквозь слезы. — Мой отец был генералом. Он всегда заботился о тех, кто служил вместе с ним. Он никогда никого не винил за то, что произошло. Я тоже не могу поступить иначе. Фрау Ким, помогите нам.

— Но погибать-то зачем? — Маренн отошла от Пайпера, подошла к Наталье, обняв ее, усадила на скамью. — С этим совсем не надо торопиться.

Йохан подошел сзади, положил ей руку на плечо, прислонил к себе, она точно оперлась на него. Он внимательно смотрел на нее, ничего не спрашивая.

— Ей надо что-нибудь поесть, — Маренн повернулась к нему. — Коньяк — очень хорошо, но этого мало. — Она провела рукой по спутанным волосам Натальи. — Не плачь. Я здесь, значит, все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

— Крамер, принесите, что там у нас есть, — распорядился Пайпер.

— Только ветчина, штандартенфюрер.

— Несите.

— Я не хочу есть, фрау Ким, — Наталья отрицательно мотнула головой. — Я не могу есть.

— Надо поесть, — Маренн повторила настойчиво. — Нужны силы, нам еще столько всего предстоит сделать. Как ты оказалась на передовой?

Крамер принес ветчину, нож, несколько ломтиков хлеба. Маренн аккуратно разрезала ветчину на куски.

— Ты же обещала мне, когда мы виделись в Кенигсберге, что будешь находиться при штабе. Дождешься, пока кончится война, как бы она ни закончилась. Зачем лезть в самое пекло?

— Я не хочу изменять Штефану, — тихо сказала Наталья. — Я не могу изменить его памяти, я никак не могу заставить себя пережить все то, что случилось. Не могу забыть. И не хочу, чтобы меня заставил кто-нибудь другой. Мне рассчитывать не на кого, меня никто не защитит. Мои раненые — хорошие люди. Потому и не хочу их бросать, не могу бросить.

— Она чем-то похожа на тебя, — Пайпер с нежностью склонился к виску Маренн, погладив пальцем ее шею. — Такие же темные волосы и светлые глаза, только кажется, голубые.

— Мужчины часто выбирают женщин, которые чем-то похожи на их матерей, — ответила она. — И мой Штефан не стал исключением. Ешь, ешь, — она пододвинула Наталье тарелку, — и никого не слушай, — бросила взгляд на Шлетта. — Сейчас мы подумаем, что можно сделать. Где ты оставила раненых?

— Сейчас покажу, — Наталья достала из кармана карту Иванцова. — Вот, в этой сторожке.

— Это далеко? — Маренн взяла карту и протянула Йохану. Тот взглянул, потом подошел к противоположному краю стола, где лежали немецкие карты. — Это рядом, — сказал он. — Но это уже не наша зона наступления. Наш участок здесь. Там наступает «Гогенштауфен».

— И что? — Маренн встала и подошла к нему. — Они захватят эту сторожку?

— Должны захватить. Странно, что они еще не пришли.

— «Гогенштауфен», это что? — Наталья насторожилась. — Тоже дивизия?

— Да, — Пайпер кивнул, — такая же, как наша. Нет, намного хуже, — он исправился, улыбнувшись.

— И может быть, они уже там? — она резко поднялась, поспешно застегнула полушубок.

— Подожди, куда ты, — Маренн остановила ее. — Йохан, они там? — она посмотрела на Пайпера, напряженно ожидая ответа.

— Судя по всему нет, иначе мы бы слышали их. Они сообщили бы по рации. Мы их тут как раз и дожидаемся, чтобы ликвидировать выступ и не угодить в ловушку. Где-то опять плавают. Хотя им следует торопиться, чтобы реабилитироваться за свой обман.

— Но они захватят их, когда придут?

— Захватят. Это они умеют — захватить парочку больных вместо того, чтобы захватить Будапешт.

— Тогда надо немедленно отправляться за ранеными, — Маренн отбросила волосы, закрутив их на затылке, — ты меня проведешь к ним, — сказала, повернувшись к Наталье. — Я взяла с собой инструменты и все, что необходимо для перевязки, так что я окажу помощь всем.

— Мне можно узнать, что вы собираетесь делать? — Йохан подошел сзади и положил руки ей на плечи, повернув к себе, посмотрел в лицо. — Куда ты собралась? Ты к ним вот так пойдешь? — он показал взглядом на ее обмундирование. — Оберштурмбаннфюрер СС? При полном параде? Даже если все там раненые и в основном без сознания кто-то ведь может ненароком очнуться и открыть стрельбу. Кроме того, там эта вторая девушка, о которой говорила Натали, она вообще, как я понял, совершенно здорова. И с автоматом наверняка.

— Да, Прохорова, — вспомнила Наталья. — Она снайпер. Она тогда стреляла в вас…

— Вот видишь, тем более снайпер. Пусть даже и плохой. Выстрелить-то надо один раз, больше может и не потребоваться.

— Но если мы опоздаем, как я буду объяснять, что это моя вторая дочка в форме лейтенанта Красной армии?

— Да, это будет трудно, — согласился Пайпер. — Тебе придется везти ее с собой в Берлин. Но это еще как-то решится, я уверен. А вот с остальными…

— Я взяла с собой снотворное, — держа его за руку, Маренн снова села на скамью за стол. — Мне надо найти какую-то одежду, что ли. Наталья приведет меня в сторожку как доктора, — она прижала пальцы ко лбу, размышляя. — У меня есть комплект американских инструментов, с которыми я работала еще в Чикаго, на них нет символики СС, так что я могу работать ими. Я говорю по-венгерски, не так бегло теперь, как раньше, но кое-что помню, с хозяевами объясниться смогу.

— Ты говоришь по-венгерски? — Пайпер удивился.

— Да, пришлось выучить в свое время. Наталья представит меня как доктора из этой деревни или какой-то соседней. Я окажу помощь раненым, введу им снотворное, мы подождем, пока они заснут, а потом… — она взглянула на Пайпера. — Может быть, их можно будет вывезти на БТРе в безопасное место, туда, где их заберут русские? А ты, — она обернулась к Наталье, — поедешь со мной в Берлин.

— Крамер, — Пайпер позвал помощника. — Где хозяйка дома? Спросите, какая одежда у нее есть. Нужно для фрау. Сейчас мы узнаем, где эта «Гогенштауфен» и сколько у нас времени, — он вышел из комнаты. Было слышно, как он разговаривает с радистами.

— Это Ваш муж, фрау? — спросила Наталья у Маренн.

— Что? Нет, — напряженно размышляя, та даже не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. — Йохан? Нет, это очень близкий друг. Он нам поможет, я верю, — она сжала руку Натальи. — Иначе нам придется все делать самим, а это очень трудно. Но даже если он откажется, все может быть, он давно на фронте, мало ли что. Мы справимся. Я тебя не оставлю, не волнуйся.

— «Гогенштауфен» буксует на дороге, — Пайпер вернулся. — Они ввязались в бой с какой-то русской группой, застрявшей в лесах, те их тянут за собой.

«Это Косенко и разведчики, — мелькнула у Натальи мысль. — Мишка и сам не знает, как помогает сейчас Раисе».

— Час-полтора у нас еще есть, — Йохан посмотрел на часы. — Одежду нашли, Ханс?

— Да, хозяйка положила в соседней комнате, чтобы фрау выбрала.

— Я сейчас посмотрю, — Маренн встала и направилась к немолодой венгерке с рябым от следов оспы лицом, та ждала ее на пороге небольшого чулана с окном, громко именуемым комнатой. Йохан взял со стола лампу и пошел за ней.

— Прошу сюда, — женщина поклонилась, открывая дверь.

— Благодарю, — Маренн ответила ей по-венгерски.

Она вошла. Йохан вошел за ней и закрыл дверь. Бледный свет лампы осветил небольшое сырое помещение, где раньше хранили запасы продуктов на зиму. Маленькая комнатка. Под самым потолком — окошко, в него льется голубоватый свет луны. В середине — небольшой стол, вдоль стен — сундуки. На одном из них приготовленные для нее вещи. Маренн подошла, протянула руку, чтобы посмотреть, что это. Йохан обнял ее за плечи и резко повернул к себе. Лампа стояла на противоположном сундуке, он молча прижал Маренн к себе, стал страстно целовать ее шею, плечи. Она обхватила его шею и отвечала на поцелуи с горячей, страстной негой. Потом, отстранившись, вздохнула.

— Нам надо торопиться. «Гогенштауфен» захватит их. Всего полтора часа. А они все раненые, мне еще надо всем оказать помощь.

— Да, — он согласился. Но не отпустил, держал за талию и целовал ее шею, пока она перебирала одежду.

— Нет, надеть я тут ничего не могу, — она пожала плечами. — Я во всем этом утону. Сразу будет видно, что с чужого плеча. Пожалуй, я обойдусь вот этим, — она встряхнула темно-малиновый салоп, отороченный поношенным черным мехом. — Салоп он и есть салоп, должен сидеть свободно. Китель я сниму, а пойду в нем. Думаю, что не замерзну. Вот только сапоги. Из обуви этой женщины мне точно ничего не подойдет. Но будем надеяться, никто не заметит.

— Угу, — он кивнул головой и продолжал целовать ее.

Она улыбнулась. Расстегнула пуговицу на воротнике мундира.

— Я сам, я сам, — он остановил ее руку, положив свою руку сверху. — Раздевать тебя — это удовольствие.

Повернув к себе, расстегивал пуговицы, целуя ее плечи, ложбинку между грудями.

— Я соскучился, мы как будто не виделись очень давно.

— Я тоже соскучилась. Но подожди, — она с сожалением отстранила его. — Мы сейчас вообще останемся здесь, и когда выйдем — неизвестно. А люди погибнут.

— Я помню, помню о людях, — он наконец-то расстегнул все пуговицы. — Я всегда помню о людях.

— А я помню, что то, что мужчины говорят и что у них на самом деле в голове, — большая разница.

Он сдернул с нее мундир и принялся за рубашку.

— Этого довольно, довольно, — она отвернулась от него. — Все-таки мне хоть в чем-то надо к ним пойти.

Он поднял голову.

— Да, это верно. Но остановиться трудно.

— Отойди хоть чуть-чуть.

Она встряхнула салоп.

— Фу, какая пыль! Мне жалко, что тебе придется надеть это. На твое тело…

Он еще несколько раз поцеловал ее плечо и шею, потом отошел и сел на сундук, закурив сигарету.

Она с улыбкой взглянула на него, надела салоп, начала завязывать шнуры, просовывая их в петли.

Он наблюдал за каждым ее движением, она чувствовала его взгляд. Она одевалась, он же в воображении раздевал ее.

— А что, эта русская девушка, — спросил вдруг. — Ты уверена, что она имеет отношение к Штефану? Все это более чем странно. Переводчица при русском генерале. Где она познакомилась со Штефаном?

— Где-то под Сталинградом, — ответила Маренн. — Она там жила у родственников, когда началась война. Сама она из Петербурга, дочь русского князя, расстрелянного большевиками. Штефан служил в дивизии «Мертвая голова». Наступая на Сталинград, они пришли в деревню, где она жила, и вот так же встали в их доме.

— Всего лишь встали на несколько дней? — он покачал головой. — Если они наступали, вряд ли он задержался там надолго. Любовь с первого взгляда?

— Не знаю, — она опустила голову. — Если бы он был жив, я могла бы спросить его. Но спросить мне некого. А за тот год, который прошел с лета сорок второго, когда они встретились, до лета сорок третьего, когда его не стало, мы виделись с ним всего лишь несколько раз, и он ни словом не обмолвился мне. Впрочем, он был уже взрослым, и я сразу, как только он вступил в СС, да даже раньше, перестала спрашивать его о личных делах. Они ведь на то и личные, чтобы в них не совал носа никто, даже мать. Я не хотела, чтобы он испытывал передо мной неловкость. Не хотела быть ему подружкой, как многие стремятся, чтобы контролировать каждый шаг своих детей. Я его отпустила от себя, как мне ни было тяжело, полностью на него рассчитывая. На то, что я его воспитала должным образом и он не спасует перед трудностями. Он и не спасовал. Мы виделись с ним в тот день, когда его убили. Я была в госпитале, он приехал ко мне в перерыве между боями. Он очень любил пастилу, хоть она страшно сладкая, и сама ее есть не могу, но он любил, привык с детства. В Чикаго мы жили напротив лавки, где продавались восточные сладости. Они с Джилл целыми днями там крутились. Хозяйка знала их и подкармливала частенько пастилой, просто так, даже не за деньги. Так они и обожают ее до сих пор, — Маренн осеклась, потом, отвернувшись к окну, исправилась: — Обожал Штефан. А Джилл и сейчас любит.

Йохан встал с сундука, подошел к ней и обнял за плечи, прижал к себе, целуя в висок.

— В тот день 12 июля он набрал этой пастилы три пакета, я привезла из Берлина. Он всех приучил к этой пастиле, даже командира экипажа. Они запивали ее пивом, шнапсом, в общем, чем только ни запивали. Сказал, что приедет вечером. И все. Больше я никогда его не видела, — голос ее дрогнул, она прижала ладонь к губам. — Я теперь ненавижу эту пастилу. Но Джилл не говорю, чтобы она ничего не замечала. И всегда покупаю, чтобы ее порадовать.

Он прислонил ее голову к своему плечу. Она повернулась, уткнувшись ему в грудь лицом.

— Все, что я знаю об их романе, знаю только от нее, — сказала, чуть помолчав, повернув голову. — Мы встретились под Кенигсбергом осенью, когда мы с Ральфом оказались в тылу у русских после их прорыва. Случайно столкнулись в лесу. Я ничего не знала о ней, она меня узнала по фотографии, которую ей показывал Штефан. Она отдала мне обрывок этой фотографии, на нем она нарисовала план, где похоронила Штефана и оплавившийся медальон, тот самый, который я сама надела ему на шейку, когда он был еще маленьким. Он менял цепочки, но медальон носил всегда, никогда не снимал. Я ни с чем другим бы его не спутала. Значит, она была там, у меня нет оснований ей не верить. От Штефана, как она говорит, ничего почти не осталось. Обугленный труп, — ее плечи задрожали.

Йохан поднял ее голову, целуя ее лоб, полные слез, потемневшие глаза.

— И если так, если все не было серьезно, — продолжила она, кусая губы. — Если он с ней переспал, как со многими прочими и забыл на следующий день, станет ли человек лезть в горящий немецкий танк, стараться спасти другого человека, который ничего не значит. Так, случайный любовник, вытаскивать его, хоронить, разрывая землю голыми руками, а потом еще тащить другого немца из этого танка, едва живого командира экипажа почти до самых немецких позиций. И это под прицелом тысячи глаз с русской стороны, когда любой может заметить и донести, по головке за такое не погладят. Когда отца расстреляли, мать отравили, сестру обвинили в предательстве и ее чудом спас только кто-то из высокопоставленных чекистов в Москве, кто дружил с ее отцом. Когда жизнь и так висит на волоске и НКВД расправится еще скорее, чем немцы. Если не всерьез, ничего такого делать не будешь. А она все сделала. И если мой сын лежит в земле и над его прахом не надругались, не наплевали на него, то я должна благодарить только ее.

— Она еще спасла командира экипажа?

— Да, оберштурмфюрер Фриц Зеллер. Он и сейчас воюет в дивизии «Мертвая голова». Он лечился у меня в Шарите, сильно обгорел, но теперь снова вернулся в строй. Он помнит ее. И говорил мне, что Штефан действительно был в нее влюблен. С первого взгляда, если хотите. Да, так. Они все понимали это и удивлялись. Но даже если бы он не был в нее влюблен, просто развлекся, а только она сама относилась бы к нему так и все это сделала, я бы все равно считала своим долгом ей помочь. Пожалуйста, помоги мне, Йохан, сделать это, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Если для тебя в этом есть что-то такое, что противоречит твоим убеждениям, я не обижусь. Я понимаю, что война — жестокая штука, здесь надо все принимать, как есть. Тогда я пойду одна и буду действовать в одиночку. Только прошу мне не мешать.

— Помочь одинокой женщине, которой не на кого опереться в жизни, — что может быть в этом такого, что противоречит моим убеждениям? — он с нежностью провел пальцем по ее шелковистым бровям и поцеловал глаза, осушая слезы. — Пусть даже она и в Красной армии. Тем более, что она не большевичка, а дочка князя, как ты говоришь, невеста твоего сына.

— Вдова, — Маренн снова прислонилась головой к его плечу. — Если есть женщина, которую я могу назвать его вдовой, то это только она.

— Вот-вот. Значит, ты никуда не пойдешь одна. Это исключено. Мы все сделаем вместе.

— Спасибо, Йохан, — она прижалась губами к его щеке. Он чуть повернул ее голову, целуя в губы.

— Мы успеем, не волнуйся, — сказал он с нежностью. — Я тебя знаю, уже успел узнать. Ты бы действительно пошла одна, даже если «Гогенштауфен» уже была бы там. Одна против «Гогенштауфен», против кого угодно. Ты такая.

— Да, в память о Штефане я бы пошла, — она кивнула. — Кто, как не я, должен сделать это? Ведь только она, эта девушка, Джилл и я на всем белом свете помним о Штефане. Только в наших сердцах он живой. Только потому мой мальчик еще живой, что мы его помним и каждое утро, далеко друг от друга, желаем ему доброго дня, а каждый вечер — спокойной ночи.

Не выдержав, она всхлипнула.

— Успокойся, успокойся, — он гладил ее по волосам и целовал, осушая слезы. — Я понимаю, как ты страдаешь. Конечно, мы все сделаем. Я все сделаю, что нужно.

Потом, помолчав, добавил:

— Если у нас будет сын, он будет таким же смелым, красивым, как Штефан. Твоя боль уляжется наконец. Ты будешь его помнить, но страдать не будешь.

— И конечно, весь в отца. Мне особенно везет с этим, — она слабо улыбнулась. — Но мне уже не двадцать лет…

— Возражения не принимаются, — он отстранил ее и внимательно посмотрел в глаза. — Понятно, фрау? Никаких возражений.

Потом рассмеялся.

— Ты готова? Все, пошли. Времени нет. Там люди. Кто-то беспокоился, что я забуду о людях.

Они вернулись в большую комнату.

— Франц, нам надо опередить «Гогенштауфен», — Йохан подошел к Шлетту, — и занять эту сторожку, — он показал на карту. — Хотя бы взять ее под охрану на время.

— Опередить «Гогенштауфен»? — Шлетт затушил сигарету в пепельнице. — Это нам не впервой. Они, правда, что-то разбежались, — он посмотрел на карту, туда же смотрел и Йохан. — Особенно, когда почти обошлись без них. Но они будут протестовать, что мы вклинились в их полосу наступления.

— Когда они сидят в грязи, — Пайпер усмехнулся, — мы можем наступать по их полосе, это разрешается. А заодно выполнять за них их боевые задачи. А если мы случайно сбились с курса, то это уже не разрешается. Ничего, потерпят. Следующий раз не будут опаздывать. Ты пойдешь со мной за этими большевиками? — он пристально посмотрел на Шлетта. — Приказать я тебе не могу. При том, что, как ты понимаешь, они явно не согласны, чтобы мы их забирали и куда-то возили. Могут открыть огонь.

— И что? — Шлетт пожал плечами. — Если они не согласны, как мы будем их забирать?

— Ким сделает укол снотворного раненым, там большинство раненых, притом тяжело.

— Под видом противостолбнячной сыворотки, — добавила она. — Это обязательная процедура. Это не должно вызвать подозрения.

— Как только заснут, мы их заберем. А пока поставим БТРы вдоль этой опушки, — он снова показал на карту. — Если «Гогенштауфен» явится, пока мы будем разговаривать с ними, уточнять курс, это даст дополнительное время, чтобы все закончить.

— Вы неплохо выглядите в этом костюме, фрау Ким, — Шлетт внимательно посмотрел на Маренн. — Похожи на молодую венгерскую боярыню, только этого их кокошника с лентами на голове не хватает. Хотя вы в любой одежде красивы. Но в нашем мундире лучше. А особенно в том черном платье, в котором вы выступали в Аахене, с разрезами по бокам, и этими резиночками от чулок, которые выглядывали в разрезах…

— Ханнелоре так не носит? — Пайпер с иронией взглянул на него. — Или ты сам ей не разрешаешь?

— Почему? Я был бы рад. Но она слишком скована для этого. Всегда застегнется на все пуговицы, ничего не увидишь, только в спальне, да и то по большим праздникам. И потом, увы, после рождения детей она потеряла прежнюю легкость.

— Так как ты? С нами? — Йохан надел камуфляжную куртку. — Времени нет, Франц.

— Да, я с вами, — оберштурмбаннфюрер встал, одернув мундир. — У меня из головы не идут эти девчонки с косичками у орудий, страшный сон какой-то. Хорошо, что нас там не было. Я спрашиваю себя: ты бы стрелял? А ты?

— Скорее всего, там был «Викинг», — Пайпер взял автомат, проверил его. — Этим парням не позавидуешь, правда. У них — приказ, а девчонки не девчонки, кому какая разница?

— Но с музыкой — это лишнее.

— Только с музыкой и под шнапсом, как иначе? Чтобы не видеть, что делаешь.

— Да уж. Потому и не дожали на Волге, что надо было занимать плацдарм, а вот такие, с косичками, под танк ложились. Моральных сил не хватило. От такого прямо в психушку попасть можно. А она так сказала, — Шлетт посмотрел на Наталью. — Что и сейчас лечь готова. А ты через нее переезжай, если хочешь взять Будапешт. Не хотел бы я этого увидеть.

— Сейчас не готова, — Наталья застегнула полушубок, затянула ремень. — Лично я. Как остальные, не знаю. За мировую революцию как-то совсем не хочется и за благо венгерского народа, который и без нас жил при императорах неплохо, и совсем ему никакой коммунизм не нужен. Но не все так думают, конечно. Даже большинство так не думает, — она криво улыбнулась. — А кто думает, тот молчит, от греха подальше. Фрау Ким, — она повернулась к Маренн. — Я не знаю, что делать с Прохоровой. Я вот все думаю, но ничего не могу придумать. Она нам все испортит. Она совершенно здоровая. Никакого снотворного она колоть себе не даст, орать будет.

— Кто это — Прохорова? — Пайпер уже накинул капюшон и собрался выходить на улицу, к машине.

— Та снайпер, которая помогала мне тащить раненых, — напомнила Наталья. — Хотя помогала, это громко сказано. Старик раненый больше помогал, чем она. Что с ней делать? — она посмотрела на Маренн.

Маренн открыла медицинский саквояж, достала комплект американских инструментов, которыми собиралась пользоваться. Подняв голову, внимательно посмотрела на Наталью.

— Да, это сложность.

— Она же сразу поймет, что немцы, такое начнется! Стрелять-то она может и не будет со страху, но всех остальных переполошит. «Гогенштауфен» ее услышит.

— Вот что, фрейляйн Прохорову оставьте нам, — Пайпер слегка улыбнулся. — Мы тоже хотим пообщаться с очаровательной русской девушкой.

— Нет, только не это, — Наталья все поняла однозначно, лицо ее вытянулось и побледнело.

— Йохан, — Маренн тоже забеспокоилась. — Мне бы не хотелось…

— Что? — он пристально посмотрел на нее. — Что ты обо мне думаешь, а? Никаких увечий — ни моральных, ни физических. Я говорю: выпроводите ее из сторожки, чтобы она там не мешалась. Ну, мало ли, ей по делу надо, — он засмеялся. — Дай ей вместо снотворного слабительное, например. Мы ее сразу погрузим на БТР, она и пискнуть не успеет.

— Слабительное у меня есть, — Маренн снова открыла саквояж. — У меня все есть на все случаи жизни. Даже для детей, в виде конфет.

— Вот это Прохорова любит, — обрадовалась Наталья. — Они сладкие?

— Сладкие, — Маренн кивнула.

— Она будет есть горстями, это точно. Даже не поймет ничего.

— Но много вы ей не давайте, — Йохан старался сдержать улыбку. — Что мы с ней потом делать будем, когда подойдет «Гогенштауфен»? Будет бегать в кусты на глазах у двух дивизий? Тут вся война мигом закончится. Все только будут наблюдать, что она там делает.

— Но она не должна видеть никаких немецких мундиров, — предупредила Маренн. — Это потом может сильно навредить всему. Смолчать она наверняка не сможет.

— Она и не увидит ничего, правда, Франц? — Пайпер подмигнул Шлетту. — Мы тоже подсматривать за ней не будем. Ну, постараемся, во всяком случае. Все, идем. Крамер, заводите машину.

Пайпер вышел на крыльцо. За ним адъютант, Шлетт, еще несколько офицеров. Маренн повернулась к Наталье.

— Вот видишь, с твоими друзьями все будет в порядке, — и, обняв за плечи, прижала к себе.

— Он вас любит, этот командир полка, — произнесла Наталья негромко. — Сразу заметно.

— Надеюсь, что да, — ответила Маренн также тихо. — Ты даже не представляешь себе, девочка моя, как я на это надеюсь. Как я этого хочу. Ладно, шинель я возьму с собой, — ее взгляд упал на скамью, где лежали ее вещи. — И китель тоже. Вдруг пожалует «Гогенштауфен», тогда салоп придется надевать тебе.

— Я понимаю, — кивнула Наталья и, надев шапку, взяла автомат.

— Идем.

Они вышли на крыльцо. Луна уже начала бледнеть. Пошел снег. Моторы двух БТРов работали, около них ходили солдаты, слышались короткие команды. Пайпер наклонился, подавая Маренн руку.

— Ким, сюда.

— А фрейляйн, может быть, поедет с нами? — спросил с соседнего БТРа Шлетт.

— Нет, фрейляйн поедет со мной, — строго ответила Маренн, поднимаясь на борт. — Давай, Наташа.

Она протянула ей руку. Наталья поставила ногу на броню, в это время кто-то легко поднял ее и передал прямо в руки Пайпера. Она смущенно обернулась.

— Позвольте помочь, фрейляйн, — Шлетт улыбнулся и отошел к своей машине.

— Спасибо, — Наталья растерянно пожала плечами.

— Так, двигаемся аккуратно, без особого шума, — приказал Пайпер водителю. — Встанешь вот здесь, — показал на карту.

— Слушаюсь, — ответил тот.

БТР, качнувшись, тронулся с места.

— Ты, может быть, перевяжешь меня, — Йохан взял Ким за руку, притянул к себе. — Пока есть время. А то, наверное, вся дивизия знает, что меня ранили. Да не только наша. И в «Гогенштауфен» известно. Кстати, куда ранили, чтобы я тоже знал и не испортил тебе легенды?

— Я сама толком не знаю, куда, — сказала она негромко, почти касаясь губами его щеки. — Не успела придумать. Виланд так заволновался, что этого и не потребовалось. Он мне сразу поверил и доложил Кумму, чего я совсем не хотела. А перевязывать тебя я не буду, это плохая примета. Ведь все знают, что я не люблю городить эти повязки. Стараюсь делать так, чтобы раненые не чувствовали никаких неудобств. Так что это вполне соответствует моим правилам.

— Что ж, если спросят, скажу, что все прошло, — он улыбнулся. — Как только ты приехала, все прошло само собой.

— Виланд вполне это поймет. Он недавно рассказывал мне о терапевтических свойствах любовной страсти, особенно для мужчин.

— Виланд и страсть? Это что-то новенькое, — Йохан пожал плечами.

— Напрасно ты так думаешь. Он очень чуткий человек. И о тебе он высочайшего мнения. Во всех отношениях.

— О тебе тоже, — Йохан с иронией взглянул на нее. — И тоже во всех отношениях. Раз его потянуло на такие размышления. Уж если Виланд заговорил о страсти, то вся теория рейхсфюрера о бесстрастности СС рушится окончательно под твоим влиянием.

Потом, отпустив Маренн, посмотрел в бинокль.

— Все, стой, — приказал водителю. — Дальше не поедем. Иначе нас услышат. Вон та сторожка, за деревьями, — он показал рукой вперед.

— Здесь? — спросила Маренн у Натальи.

— Да, — та попыталась спрыгнуть с БТРа, но Маренн удержала ее.

— Не торопись. «Гогенштауфена» нет? — спросила она Йохана.

— Нет, пока нет, — ответил он. — Перед тем, как вы пришли, я связывался с Куммом. Они все еще ведут бой.

Вдалеке действительно слышалась перестрелка.

— Пошли дальше пешком, — Йохан спрыгнул с БТРа, помог спуститься Маренн и Наталье. — Я посмотрю поближе, что там такое, как лучше встать. Франц, — позвал Шлетта, — ты с нами?

— Да.

Стараясь не скрипеть снегом, приблизились к сторожке. Йохан взял Маренн за руку.

— Идите дальше сами. Мы встанем там и там, — он показал рукой позиции. — Что бы ни случилось, соблюдайте спокойствие. Мы рядом.

Он сжал ее руку.

— Пошли, — Маренн взглянула на Наталью. — Ты первая, ты же командир, — она едва заметно улыбнулась. — А я просто доктор из соседней деревни.

— Пойдем так же, как мы шли, — предложила Наталья. — От задней стены. Так надежнее.

— Разумно, — поддержал ее Шлетт. — Фрейляйн можно доверить взвод, это точно. Она сумеет всех расставить по местам и выработать тактику.

— Помолчи, — одернул его Пайпер. — Не зли ее. Зачем?

— Я и не злю. Я, наоборот, ей очень заинтересовался.

— Заметно.

Наталье уже было не до шуток. Не взглянув на Шлетта, она осторожно пошла вперед. Маренн же обернулась — Йохан ободряюще кивнул ей. Она на мгновение остановилась, потом поспешила за Натальей.

— Наталья, где ты была? — Прохорова выбежала навстречу в сени, только они закрыли дверь. — Мы думали, ты того…

— Сбежала, что ли? — спросила Наталья строго.

— Нет, схватили тебя, — Прохорова растерялась. — Или того хуже, сама понимаешь. А это кто? — она заметила Маренн, которая стояла за Натальей в полумраке. — В пальто каком-то, с мехом…

Прохорова отодвинула Наталью, разглядывая гостью. Маренн немного картинно улыбнулась ей. По тому, что девушка была совершенно здорова и очень непосредственна, она поняла, что это и есть та самая снайпер, которая доставила ей неприятности несколько дней назад, угодив пулей в спину. И старалась сдержать смех, представив, как будет давать ей слабительные конфеты. Да, Наталья права, такая на конфеты клюнет, это просто как дитя, все надо и все в рот. Хотя с виду ничего подобного не подумаешь. Кость широкая, лицо круглое, рука приличная, что мужская. А глаза — детские, хотя и хитренькие, как часто у русских.

— Прохорова, отойди, — Наталья грозно надвинулась на снайпершу. — Это врач, я в соседнюю деревню ходила за ней. Хочу, чтоб Раису посмотрела да капитана с майором. А ты выспалась, я смотрю? Как тут обстановка? Красноармеец дополз?

— Тут я, товарищ лейтенант, — крикнул из комнаты Родимов. — Вот спасибочки, спасли. Перевязал меня венгр этот. Даже поесть дал.

— А почему не докладываете? — Наталья сурово взглянула на Прохорову. — Все ерунду мелите. Новый член отряда появился, а все нипочем.

— Так он сказал, ты сама все знаешь, — Прохорова растерялась. — А смешной такой. Он мне тут анекдот рассказал, так я смеялась.

— Какой анекдот, Прохорова? Ох, понимаю я капитана Иванцова, с тобой мучение одно и только. Пойдемте, доктор, — пригласила она Маренн по-немецки. — Как офицеры? Как Раиса? — спрашивала у Прохоровой, войдя в комнату. — Харламыч?

— Да, помаленьку, — старик поднял руку. — Ничего, живой, дочка. Ты-то куда запропастилась? Я уж все, что мог, передумал. Беспокоился сильно.

— Я за доктором ходила, — Наталья склонилась к нему. — Вот венгерка, из соседней деревни. Она согласилась Раису посмотреть и всех.

— Доктор? — Харламыч приподнялся на локте. — Это доктор?

— Да, Харламыч, лежи, — Наталья заставила его снова опуститься на матрас. — Доктор, посмотрите, у него обе ноги задеты.

Маренн опустилась на колени рядом, открыла саквояж. Старик внимательно смотрел на нее.

— Красивая какая… Ты сперва не меня смотри, я потерплю. Ты вон Раису смотри, хуже всех она мучается. Не понимает?

Маренн внимательно посмотрела на деда, она поняла, что он имеет в виду. Но покачала головой.

— Все по очереди, — сказала по-немецки.

— А ты говоришь, венгерка, — нахмурился Харламыч.

— Так я ж по-венгерски не говорю, — ответила Наталья. — Как нам объясняться? Хорошо, что хоть она по-немецки. Если что помочь нужно, я готова, — предложила она Маренн. Та только отрицательно покачала головой и нахмурилась, увидев беспорядочно намотанные бинты.

— Не нравится ей, как я перебинтовался, — усмехнулся Харламыч. — Ясное дело, не обученные мы. Где ж ты ее откопала?

— Говорю, в соседней деревне, — повторила Наталья.

— В этой Дунапентеля? — спросил старик. — Там же немцы.

— Нет, дальше.

— То-то ходила так долго, — он охнул, когда Маренн начала отрывать бинты, откинулся на матрац, — но рука у нее легкая, чувствуется, умелая. А что бои-то, дочка? — снова посмотрел на Наталью. — Отсюда и не слыхать уже.

— Идут бои, на канале, не прекращаясь, — ответила Наталья.

В дверях появился Золтан. Наталья встала. Он пришел со двора. «Может, увидел немецкие БТРы?» — у Натальи тревожно заныло сердце. Но венгр только кивнул ей и снова вернулся в сени. Следом за ним юркнула его жена. Наталья услышала, как она что-то быстро тараторила ему по-венгерски и тыкала пальцем в блеклый портрет императрицы под иконами. «Неужели догадаются? Выдадут?». Наталья встала, вышла в сени к венграм. Лесничиха тут же скрылась в чулане, юркнув за занавеску. Было слышно, как она гремит какими-то банками.

— Я видел машины, — шепотом сказал Наталье венгр. — Фрейляйн привела немцев?

— Да, — отпираться было бессмысленно. — Но не для того, что вы думаете.

— Это немецкий врач?

— Да. Она окажет помощь раненым и всех отвезут в безопасное место. Но времени очень мало. Вашу сторожку тоже скоро займут. Придет другая дивизия, не та, что в Дунапентеле, они уже близко. Но мы увезем раненых до того, как они явятся. Так что вас тронуть не должны.

— Спасибо, фрейляйн, — Золтан сжал ее руку. — Если бы они пришли и нашли их…

— Сама знаю. Потому и решилась на такой шаг.

— Я пойду, помогу ей, — венгр решительно направился в комнату.

Приблизившись к Маренн, поклонился.

— Позвольте предложить помощь, ваше высочество. Я служил австрийскому кайзеру, — сказал по-венгерски, чтобы уж точно никто не понял.

Маренн подняла голову и взглянула на него недоуменно. Венгр указал глазами на портрет императрицы Зизи на стене. Только сейчас она заметила его. О своем сходстве с Зизи она слышала не раз, но чтоб узнали вот так, в какой-то глухой сторожке — она искренне удивилась. Видимо, слава Габсбургов и память о них не увядают в их бывшей империи.

— Благодарю, — она ответила ему по-венгерски. — Вы хозяин?

Он кивнул.

— Прошу вас, я сейчас займусь вон той женщиной, — она указала взглядом на Раису. — Мне необходима теплая вода. Если возможно, разберите стол. Мы перенесем ее туда. На полу смотреть такую рану невозможно. Кроме того, принесите побольше света.

Она говорила по-венгерски, понял ее только Золтан.

— Одну минуту, ваше высочество, — венгр быстро вышел в сени, было слышно, как он разговаривает с женой.

— Венгерка, — Харламыч вздохнул, видимо, успокоился.

— А ты что, сомневался? — спросила Наталья.

— А сапоги-то у нее немецкие, — Харламыч сказал Наталье вполголоса. — Офицерские. Как эсэсовцы носят.

— Пожалуйста, не шевелитесь, — строго сказала ему Маренн.

— Ишь какая, привыкла, чтоб подчинялись. Ихние замашки. Слов мало, но как скажет, не захочешь, а сделаешь.

У Натальи все похолодело внутри. Но она старалась не подать виду.

— Ну, мало ли сапоги, — она пожала плечами. — Я и внимания не обратила. Мало ли откуда они ей достались, может, с убитого сняла. Носить-то нечего.

— Но они ей ни на миллиметр не велики, точно подогнаны, — не унимался Харламыч. — А если бы с мужика сняла, хлябали бы. Это точно офицерские, причем высокого звания.

— Ну, я не знаю…

— Пожалуйста, повернитесь, — попросила Маренн, заботливо поддерживая старика сбоку.

Наталья перевела.

— Сейчас, милая, — тот чуть поморщился, — берет почти ласково, а по характеру вроде и не скажешь. Хорошая докторша, — он снова улегся, подложив руку под живот. — Любого вылечит.

Наталья озабоченно посмотрела на Маренн, но та только едва заметно улыбнулась — старик явно вызывал у нее симпатию. Закончив перевязку, Маренн открыла саквояж, достала оттуда железный ящичек, в котором в спирту хранились шприцы. Открыла его.

— Это еще зачем? — дед насторожился. — Ты ей скажи, — он заерзал на матрасе, — я того, уколов боюсь. Наш поп тот вообще говорил, что уколы — не божеское дело.

— Харламыч, не мешай врачу, — Наталья сурово сдвинула брови, хотя хотелось рассмеяться. — Надо же сделать прививку, чтобы заражения крови не было. Не знаешь, что ли? Не делали тебе?

— Да знаю, — старик кисло наморщился. — Делали. Только я все равно боюсь. Неприятно это.

Маренн надломила ампулу, набрала шприц.

— Так она чего, штаны с меня снимать будет? — дед опять заволновался. — А в другое место нельзя?

— А ты что, стеснительный, что ли? — спросил Родимов. — Боишься, что хозяйство твое увидит?

— А я на тебя посмотрю, как она тебя колоть станет, — Харламыч насупился. — А мы, сама знаешь, немытые давно. Неприятно ей будет. Что, доктор, штаны снимать, что ли? — Харламыч посмотрел на Маренн.

Она поняла его вопрос и кивнула, приготовив шприц.

Харламыч, глубоко вздохнув, расстегнул ремень. Маренн ловко спустила его брюки сбоку и уколола в бедро — мгновение, и как не было ничего.

— Одевайтесь, — сказала, вставая.

— Что, все уже? — дед в изумлении почесал затылок. — Я даже не заметил ничего. Вот это да. Как комар укусил. Так нам комар-то что, мы привычные.

— А я только посмотреть хотела, — разочарованно протянула Прохорова.

— Отставить разговоры, — прикрикнула Наталья. — Не мешай.

Маренн раскрыла саквояж, Наталья заметила, как она быстро взглянула в сторону снайперши, ковырявшей пальцем в зубах после еды, потом достала несколько конфет и как бы случайно положила их рядом с собой. Прохорова сразу уставилась на блестящие фантики.

— А это что? — спросила она Наталью. — Взять можно?

— Прохорова, ты как с голодного острова, — сурово одернула ее Наталья. — Еще никто не ел, а ты уже до отвала заправилась. Еще и конфеты ей.

— Я возьму? — заскулила снайперша.

— Ну, возьми, — Наталья вопросительно взглянула на Маренн, как бы спрашивая разрешения. Та кивнула.

— Мне, мне дай одну, — Родимов протянул руку, но Прохорова схватила быстро все конфеты и развернув, запихала в рот, все разом.

— Самой надо, — сказала жуя, так что с трудом можно было понять, что она говорит.

Наталья с трудом сдерживала смех.

Вошел Золтан. Перед ним юркнула его старуха, быстро убрала все со стола. В дверях мелькнули две пары черненьких глазенок — золтановские внучата с нескрываемой завистью смотрели на фантики от конфет.

Маренн снова открыла саквояж, достала пряник в блестящей обертке.

— Дай им, — сказала Наталье по-немецки. — Чтобы они конфетам не завидовали. Взяла с собой, чтоб тебя накормить, если ничего другого не найдется.

— Хорошо, сейчас.

Наталья взяла пряник, отдала мальчишкам, те с радостным смехом побежали его делить.

— А мне? — подала голос Прохорова.

— А ты ешь уже, тебе хватит, — отрезала Наталья.

— Спасибо, ваше высочество, — Золтан поклонился. — Они сластей давно не ели. Все только бабкино варенье. Вот, стол готов, — он показал Маренн, — лампы, что были, принесли. У меня здесь можжевеловый настой, — он поставил на стол кувшин, — теплый, хорошо гной промывать. У фрейляйн большой гной, — он кивнул на Раису. — Я перевязывал, видел.

— Да, спасибо, пригодится, — Маренн кивнула. — Давайте поднимем ее и перенесем сюда.

Золтан аккуратно поднял санинструктора с матраса, поднес к столу, также осторожно положил. Раиса застонала в беспамятстве.

— Тихо, тихо, — Маренн ласково прикоснулась пальцами к ее воспаленному лицу, — все будет хорошо. Сейчас посмотрим.

Она достала из саквояжа инструменты, разложила на специально подготовленную Золтаном салфетку.

— Я готов помочь, — венгр подошел к ней.

— Я тоже, — Наталья скинула полушубок. — Что нужно сделать? Скажите. Ребенка не удастся сохранить?

— Вы все о ребенке печетесь? — хихикнула Прохорова, дожевывая.

Языка она не понимала, но догадалась. «Мозги только в одну сторону работают», — подумала Наталья.

— Выкидыш уже давно.

— А ты откуда знаешь?

Маренн только один раз взглянула на снайпершу, но так, что та едва не подавилась конфетой. Больше ей уж не хотелось ничего говорить.

Вместе с Золтаном Маренн аккуратно сняла повязки с Раисы.

Наталья слышала не один раз, что если кишечник задет и сразу не сделали обработку, инфекцию уже победить не удастся.

— Нет, — Маренн склонилась над раненой, — кишечник цел, это уже неплохо. Пуля прошла навылет, по касательной, я вижу повреждение печени, матка не задета. Следов выкидыша я тоже не вижу. Значит, можно предположить, что малыш еще держится.

— Но что тогда так пахнет? Гной?

— Не только. Скорее вот что, — Маренн пинцетом подцепила коричневый сгусток мази, которой была покрыта рана и показала Наталье, — это что такое? Кто это сделал?

— Это мазь, ее всегда у нас в госпиталях кладут. Мазь профессора Вишневского. В обязательном порядке. У Раисы самой оставалось немного, так что она мне сказала положить. Все, что было, я положила. Даже капитану с майором не хватило. Я переживала еще.

— Капитану с майором повезло, что им не хватило, — Маренн поморщилась. — А эту девушку вы чуть не погубили. Когда она была ранена?

— Вчера.

— И уже такой гной? Я вообще не понимаю, из чего это сделано? — Маренн понюхала мазь. — Это какая-то касторка с дегтем, что ли? Я такого просто никогда не видела. Для чего? Дегтем в прошлом веке смазывали сапоги и колеса телег, чтобы они не пропускали влагу и не разбухали, а касторка — это слабительное. Какое все это имеет отношение к дезинфекции раны? Просто какая-то страшная шутка. Страшная, потому что все это может стоить человеку жизни. Кто такое прописывает?

— Что вы, это считается самым действенным средством лечения, ничего другого не допускается, — Наталья растерялась. — Мазь, разработанная генерал-полковником медицинской службы Вишневским, наши врачи просто с ума с ней сходят. Ее всегда не хватает, очень дефицитная штука.

— Что в ней дефицитного? Это все ничего не стоит, кроме человеческой жизни, — Маренн пожала плечами. — Как вас зовут? — она взглянула на венгра.

— Золтан Ласло, ваше высочество.

— Господин Золтан, — Маренн кивнула, — это все надо срочно промыть. Очень тщательно. Я сейчас разведу слабый спиртовой раствор, чтобы снять этот жир, и для дезинфекции действительно сгодится ваш можжевельник. Вот здесь хлопчатобумажные тампоны, только ими, ничего другого, Золтан, — предупредила она.

— Я понял, ваше высочество, — ответил венгр.

— Сейчас я введу ей лекарства, — она достала металлический ящичек со шприцами. — Морфий и сульфаниламид для подавления инфекции. Затем поставим капельницу с физраствором. Ты будешь держать, Наталья. Если не успеем, так с капельницей и повезем. У нее сильное обезвоживание. Если этого не сделать, ни до какого госпиталя она не дотянет. Я вижу кровотечение из печени. Кровь я сейчас остановлю, — она поставила зажим.

Потом склонилась над рукой Раисы, устанавливая катетер.

— А что это такое? — Наталья кивнула на одноразовую капельницу. — Я такого не видела. У нас такого нет.

— Нет капельниц? — Маренн с удивлением посмотрела на нее. — Вообще?

— Вообще. У нас только водкой все заливают и режут под новокаином, даже если на животе или еще где.

— Ты хочешь сказать, нет наркоза? — Маренн выпрямилась. — Вообще нет наркоза? Солдат оперируют без наркоза?

— Да, — Наталья кивнула. — У нас в госпиталь попасть, это уж лучше бы немцы сразу убили. Здоровым оттуда никто не выходит. Только если пустяшное ранение. Так с пустяшным никто в госпиталь и не отправляется, сами лечатся, прямо в окопе.

— Операция на брюшной полости без наркоза? Я наблюдала подобное только в одном месте, — Маренн вспомнила о своей поездке в Аушвиц. — Но это ни в коем случае не относилось к солдатам действующей армии. Это просто садизм какой-то. Что, никто не возвращается в строй?

— Практически нет. А зачем? Народу и так много.

— Ой! — Прохорова присела и схватилась за живот. — Наташка, я…

— Что? Объелась? — Наталья с трудом сдержала улыбку. — Ну, беги на двор. Только тихо.

Прохорова схватила шинель и, как-то смешно расставляя ноги, выбежала в сени. Наталья взглянула на Маренн, та едва заметно улыбнулась. Теперь они остались одни, и говорить можно было свободно. Харламыч заснул, Родимов тоже дремал, майор и капитан оставались в беспамятстве.

— Я не знаю, где учились ваши врачи и что они вообще собой представляют, — негромко произнесла Маренн. — Но это возмутительно. Никогда не пользуйся этой мазью и не позволяй никому, кто тебе дорог, пользоваться ей. Для заживления раны необходим кислород, он не поступает из-за этой замазки, в результате получается нагноение, а от него недалеко до гангрены. Гангрена же в таком месте, как у этой девушки, это почти мгновенный токсический шок и смерть. Еще на руке или на ноге можно сделать ампутацию. Но брюшную полость не ампутируешь. Рану надо промыть, дезинфицировать, ввести лекарства, остановить кровотечение до хирургической обработки. Но ни в коем случае нельзя ничем мазать. Этот деготь, он разогревает. А рану напротив надо холодить. У меня в дивизиях СС каждый солдат это знает. Вот такое я видела только в самом начале Первой мировой войны. Даже в конце ее уже не видела, это просто какой-то каменный век. Это откровенное вредительство, другого слова я и не найду, пожалуй. А уж операции без наркоза… Вот, держи, — она прикрепила капельницу и дала Наталье. — Держи вертикально. Скорость не менять. Золтан, как дела? — она повернулась к венгру, который вычищал рану Раисы.

— Гноя много, ваше высочество.

— Дайте, я взгляну, — она снова склонилась над девушкой. — Но пока это только местное воспаление, — сказала через мгновение. — Если все делать правильно, гнойного перитонита еще можно избежать.

— Но у нас никто не будет делать правильно, — Наталья печально покачала головой. — Никто ничего не будет делать вообще. Скорее всего, она умрет.

Маренн промолчала, только пожала плечами. Проверила зажим.

— Да, кровь остановилась. Рану надо вскрывать, — сказала она, — все вычищать, как следует, отсекать мертвые ткани, я не могу это сделать сейчас, здесь. У нас просто нет времени. К тому же такое невозможно произвести без наркоза, она умрет от болевого шока. Все, что мы сейчас можем сделать, это блокировать распространение заражения, остальное делается только в стационаре.

— Но в стационаре ее убьют. Вы даже не знаете, как у нас лечат! — в голосе Натальи она услышала отчаяние.

— Хорошо, — Маренн подумала мгновение. — Золтан, вычищайте рану. Я пока займусь остальными. Не расстраивайся, — она ласково прикоснулась пальцами к руке Натальи. — Подумаем, что еще можно сделать.

— Родимов, — Наталья окликнула сержанта. — Просыпайся, твоя очередь.

— Чо, к доктору? — красноармеец поднял голову.

— Да, давай быстро, снимай сам все, не доктор же будет тебя раздевать.

— Куда ранены? — спросила Маренн строго, подходя к сержанту, Наталья перевела.

— Да вот, по руке чирканули и лопатку задели.

— Садитесь, — Маренн придвинула скамью. — Как капельница? — она взглянула на Наталью.

— Нормально, — ответила та. — Смотрите, лицо у нее просветлело.

— Она сейчас уже не чувствует боли, к тому же организм получает необходимую воду.

— Ай! Что укол, доктор? — Родимов заерзал, увидев в руке Маренн шприц.

— Да, и не один, — ответила она. — Придется потерпеть. Потом я обработаю раны и сделаю перевязку.

Вслед за Родимовым пришел черед Иванцова и Аксенова.

— Гауптман плохой, — заметила Маренн, осматривая ранение Иванцова. — У него большая кровопотеря, обезвоживание. Тоже нужна капельница. Как бы нам это устроить? — она посмотрела вокруг. — Золтан, нельзя ли подвесить как-то?

— А вот тут у печки есть крюк, — ответил венгр и хотел подойти, чтобы показать.

— Нет, не отвлекайтесь, — Маренн остановила его. — Я сама.

Наклонившись, осторожно приподняла капитана.

— Агнешка, Мария, помогите! — Золтан крикнул жену и дочку.

Две женщины одна за другой выбежали из чулана, переложили капитана поближе к печи, перестелив матрас.

— И этого тоже сюда, пожалуйста, — Маренн указала на Аксенова. — Я закреплю две капельницы. Так будет удобнее.

— У нас вообще так никто не лечит, — Наталья грустно покачала головой. — Я хоть и стремилась их всех в госпиталь направить, но там бы точно никто из них не выжил. Заражение крови бы началось.

— Это просто безжалостное, равнодушное отношение к людям, — ответила Маренн, осматривая рану Иванцова. — Когда человек — только винтик в системе, а не человек вовсе, это свойственно варварским народам — уничтожать тех, кто ранен или заболел, так как они считают, что пользы от этих людей больше нет и надо дать возможность жить здоровым. Дайте мне свободный зажим, Золтан, — попросила она. — Благодарю. Конечно, у нас тоже были трудности перед войной в организации медицинской помощи, — она взглянула на Родимова и, убедившись, что тот тоже заснул, продолжила: — Но перед началом оккупации Польши мы разработали систему, которая все эти годы действует безотказно и благодаря ей спасены не то, что десятки, миллионы жизней наших мужчин, сражающихся на фронте. У меня в дивизиях СС каждый солдат имеет при себе все, что необходимо, чтобы оказать первую помощь себе и своему товарищу. У них есть для этого все нужные медикаменты, они умеют поставить капельницу, вычистить рану, сделать правильно перевязку. Их специально учат. Для этого совершенно не нужны вот такие несчастные девушки, — она кивнула в сторону Раисы, — которые будут таскать на себе здоровых мужиков, а после из-за этих самых тяжестей мучиться болезнями, которые навсегда лишат их счастья материнства. Солдаты и офицеры СС сами выводят наших раненых, сами оказывают им первую помощь, доводят или доносят на носилках до перевязочного пункта, где обычно находятся два или три их сослуживца, которые сменяются и могут быть и солдатами и санитарами по мере необходимости. На каждую тактическую единицу отдельным приказом рейхсфюрера в обязательном порядке выделяется капельница и бутылка с физраствором. На перевязочном пункте раненых забирает санитарный фургон или санитарный БТР, он доставляет раненых в батальонный госпиталь, в котором помимо квалифицированного врача уже есть все, что нужно, чтобы оказать правильную помощь — рентген, капельницы, наркоз. Там хирург уже делает рассечение, высекание омертвевших тканей. Потом раненые отправляются дальше, в тыл, на лечение и выздоровление. В прифронтовой полосе вообще никто не лежит ни в каких блиндажах или землянках. Это же грязь, инфекция, гангрена. Мы забыли в СС, что такое гангрена, у моих солдат и офицеров вообще не бывает даже гнойных осложнений. Это исключение. Если часть, например, долго находилась в окружении и своевременная помощь не была оказана, просто для этого не было возможности. Но даже в окружение в обязательном порядке будут доставляться все необходимые средства для лечения, доставляться по воздуху. У меня из солдат и офицеров выздоравливает девяносто семь процентов; почти восемьдесят после тяжелых ранений и ожогов, например, танкисты, возвращаются в строй. Но, во всяком случае, они не остаются инвалидами, они способны дальше жить совершенно нормальной человеческой жизнью. Никаких мазей применять нельзя, это исключено. Это убийство без пули. Получается, что нашим солдатам надо только ранить слегка вашего, чтобы все остальное за них доделали ваши же врачи. Пожалуйста, подайте мне лампу, — попросила она молодую венгерку.

Та взяла лампу со стола и передала ей.

— Только хирургическая обработка. Очистка, промывание антисептиком, иссечение мертвых тканей, сульфаниламид, если есть, пенициллин. Так, что я вижу? — Маренн наклонилась над раной Иванцова. — Нагноения нет, это хорошо. Хорошо, что его не успели смазать этим дегтем. Сейчас я промою рану и остановлю кровотечение. Потом перевяжу и введу лекарства.

— Он будет жить? — Наталья спросила робко. — Очень бы хотелось. Душевный человек, хороший, столько раз помогал мне.

— Этот будет, — ответила Маренн уверенно. — Воспалительный процесс сильный. Но это нормально, это естественный ответ организма, и хорошо, что никто особенно не мешал. Не знаю, заживет ли первым намерением, но все будет зависеть от того, как хирург сделает иссечение. По мне, так вполне возможно сделать так, чтобы края раны сошлись, и ткань наросла сама. Но как сделают в вашем госпитале, после того, как я познакомилась с их методами? Боюсь, как бы вообще не занесли какой-нибудь заразы. Что ж, ладно, все ясно. Я накладываю повязку и делаю уколы.

— Агнешка, снимите обмундирование со второго офицера, — строго приказал Золтан жене. — Поживее давайте, что уставились без толку? Я закончил, ваше высочество.

— Нет, нет, Золтан, — Маренн покачала головой. — Не торопитесь. Прикройте рану марлей и немного подождите. Если гноя не будет, тогда действительно закончили.

Старуха лесничиха и ее дочь сняли с Аксенова шинель и гимнастерку. Маренн наклонилась, осматривая повреждения.

— Плечо, касательное ранение навылет, — сказала она негромко. — Это заживет быстро. Грудная клетка. Что здесь, — она взяла инструмент. — Непроникающее ранение средней тяжести. Повезло. С проникающим ранением он не продержался бы без кислородной терапии, а в вашем госпитале, как я понимаю, это уже был бы труп. Сейчас я обработаю рану, наложу повязку, введу морфий, сульфаниламид и снотворное. У него болевой шок и от падения есть небольшое сотрясение мозга. Этот тоже выкарабкается. Хотя без физраствора и без антибиотика я бы так уверенно не говорила. Про них обоих. Так что самое главное у нас — женщина.

Перебинтовав Аксенова, она снова вернулась к столу.

— Ну что? — спросила напряженно Золтана.

— Гноя нет, ваше высочество. Сочится вот…

— Это лимфа, это нормально. Промокайте марлей. Сейчас я проверю. Откройте печь, — попросила она хозяйку.

— Зачем? — изумилась Наталья.

— А как, по-твоему, я могу стерилизовать инструмент, — Маренн взяла пинцет, — в этих условиях? Только на открытом огне. Никогда не слышала выражение, — она подошла к очагу и присела перед ним: — жечь каленым железом?

— Слышала, — Наталья кивнула.

— Раньше так часто дезинфицировали раны. Еще в Первую мировую войну я видела, как это делается. Выжигали железом без всякого обезболивания, а потом закладывали мелко нарубленной зеленой травой, если дело было летом. Или луком. Или чесноком. Заживало быстрее, чем от вашей мази, во всяком случае, давало возможность избежать гангрены. А гангрена была бичом Первой мировой войны.

— Товарищ моего отца умер в госпитале от гангрены, — сказала Наталья грустно. — А моя мать умерла, как мне сказали, от обширного некроза, вызванного саркомой прямой кишки. Хотя Лиза, моя сестра, недавно сказала мне, что ее отравили. Она откуда-то узнала.

— От какого некроза? — держа инструмент над огнем, Маренн повернулась и взглянула на него. — Вызванного чем? Я думаю, — она перевернула пинцет, — твоя сестра права. Именно так все и было. Твою маму отравили.

— Почему?

— Потому что, — Маренн снова подошла к Раисе, — такого заболевания, как саркома прямой кишки практически не существует. Оно возможно теоретически, но практически таких описаний нет. Саркомы обычно предпочитают совсем другие места. А такие диагнозы — это для тех, кто вообще ничего не понимает, чтобы голову морочить и снять с себя ответственность.

— Наврали, конечно, наврали, — Наталья горько усмехнулась.

Потом, увидев, как Маренн склонилась над Раисой с раскаленным инструментом, спросила.

— А ей не больно будет?

— Нет, она под морфием. Боль она почувствует, но она не доставит ей никаких страданий.

— Так она потом будет морфинисткой?

— Держи, пожалуйста, капельницу, я ее отключу на время. Почему морфинисткой?

— Мне говорила сама Раиса, она от врачей наших знала, что в СС все наркоманы, потому что немецкие доктора используют морфий.

— Мы все — наркоманы? — Маренн с удивлением качнула головой. — Раз доктора делают такие инъекции, то они тоже наркоманы? Побольше таких впечатляющих слов, чтоб ничего не было понятно. А то ведь если скажешь, что в СС все пьяницы и развратничают с женщинами, то разве русского человека этим удивишь? Особенно тем, что пьяницы. Так это вообще, можно сказать, нормальные люди, свои, значит. А вот наркоман, гомосексуалист, проститутка — такая вот Прохорова под лавку залезет от страха. Нет, Наталья, это все пропаганда, — Маренн приложила инструмент к ране Раисы, и к удивлению Натальи, ни один мускул не дрогнул на лице раненой. — Что ж, как я и предполагала, гноем повреждена лишь поверхностная часть, вглубь он еще не прошел. Это дает нам надежду. Золтан, передайте мне антисептик, вот порошок в той банке, — она показала венгру рукой. — Благодарю. Сейчас мы все это продезинфицируем, и можно закрывать, во всяком случае, до госпиталя она дотянет. В СС, Натали, нет никаких наркоманов, это просто исключено. И пьяниц, кстати, тоже. Наши мужчины умеют обращаться с алкоголем, к тому уже у них у всех устойчивая, здоровая психика, других в СС просто не берут, они проходят очень строгий отбор. Иначе они не смогут выполнять задачи, которые им поручаются. Что же касается морфия, то все зависит от правильной дозировки. Его применяют не только у нас, но и Англии, и в Соединенных Штатах. И везде успешно. Золтан, приподнимите ее чуть-чуть, я наложу повязку, — попросила она венгра. — А что лучше — резать под новокаином, чтобы человек орал от страшной боли, потому что новокаин не обеспечивает ничего, только очень легкие повреждения можно с ним лечить, а потом чтоб у несчастного разорвалось сердце от болевого шока? Это лучше? — она закрепила Раисе повязку. — Готово. Значит, так, — сдернула перчатки с рук, опустила марлевую повязку. — Транспортировать будем с капельницами. Это будет сложно, но я надеюсь, что нам помогут. Все заснули, — она окинула взором раненых. — Ты пока оставайся здесь, — сказала Наталье, собирая саквояж. — Я схожу, узнаю, что там. Золтан, вы нам поможете перенести их, чтобы офицерам не пришлось заходить сюда? — она взглянула на венгра.

— Да, конечно, ваше высочество. Я все уберу здесь и помогу вам, не волнуйтесь.

— Большое спасибо.

— Интересно, а Прохорова как? — вспомнила Наталья. — Назад она не вернулась…

— Они ее забрали, — сказала Маренн уверенно. — Я даже не думаю об этом. Йохан сказал, что сделает это, и он сделал, я уверена.

— Но она даже не закричала.

— Он сделал так, что ей и кричать не пришлось. Мы скоро удостоверимся в этом. Все, жди меня.

Она взяла саквояж и вышла из сторожки. Небо посерело, наступало утро, ветра не было, падал мелкий мокрый снег. Два БТРа она увидела издалека — сразу за деревьями на окраине опушки. Они стояли там, где Йохан и обещал их поставить. Больше никакой техники вокруг не наблюдалось, вообще все было тихо, разве что издалека доносились раскаты не утихавшего на канале боя. Значит, «Гогенштауфена» все еще нет. «Это хорошо, — подумала Маренн. — Мы все успели». Йохан сидел на БТРе. Рядом с ним она увидела Крамера и Шлетта.

Йохан обернулся, заметив Маренн, спрыгнул с БТРа, затушил сигарету.

— Я раньше думал, что фрау Ким — как доктор Виланд, только ампутации, наркозы, все такое. Женщина военный хирург, это вообще трудно представить. Но я знал, что в дивизии «Мертвая голова», куда она раньше все время ездила, от нее все в восторге. Когда я лечился после Харькова в госпитале, мне оберштурмбаннфюрер оттуда говорил, что из-за нее один мальчишка, унтершарфюрер, зеленый еще, чуть не застрелился. Он как-то ей пытался выразить симпатию, так она очень с ним холодно — ни-ни. Хорошо, что вовремя пистолет отобрали.

— И что было дальше?

— А дальше выяснилось, что это какой-то дружок ее сына, где-то вместе гуляли, выпивали, приехал парня этого навестить, успокоил, быстро познакомил с мамой, и я так понял, что потом они в ресторан ходили. Так что парень поехал долечиваться счастливый.

— Счастливый, что в ресторан сходил?

— Ну, я не знаю, чем там дело кончилось. Сначала ресторан… Парень-то на взводе от нее был, не думаю, что если она его один раз проигнорировала, так он и остыл сразу же. А ресторан — дело такое, шампанское, музыка…

— Это любопытно.

— Я, честно говоря, не поверил, когда он мне все это сказал. Говорю, она же хирург, они все сухари. А он мне: ты ее не знаешь, она такая… И, правда, я когда поближе с ней познакомился в Арденнах, то понял, что он был прав. Особенно в Аахене, в казино. Рядом с ней не заснешь.

— Рядом с ней даже доктор Виланд — это не то, что мы с тобой о нем думали.

Маренн подошла к машине.

— Ну, как там?

Йохан взял ее саквояж и передал Крамеру на БТР.

— Тяжело, — Маренн вздохнула. — Несчастные люди. Там девушка-санинструктор, пыталась их лечить, как лечат в советских госпиталях. Это произвело на меня впечатление. Ты спрашивал меня про английского лейтенанта? — она понизила голос. — А к каким славянкам ходил штандартенфюрер? — Маренн придержала его за рукав. — Как их звали? Чтоб мне тоже знать на всякий случай. Вот что значит мужчины, — вздохнула она. — Я даже не рассчитываю получить ответ. Надежды на вашу верность нет.

— Верность — наша честь, фрау Ким, — Йохан наклонился, заглядывая ей в лицо. — Ты забыла?

— Но это только не по отношению к женщине, — она расстегнула салоп. — Принеси мне мой мундир и шинель, пожалуйста, — попросила, показав на БТР, — там, в сторожке, все заснули, больше не от кого скрываться, а старик-хозяин против немцев ничего не имеет. Я замучилась в этой народной одежде. До чего же все это непрактично, даже ходить трудно. Шанель верно решила в свое время, что такой одежде место в музее, а не на современной женщине. — Шлетт передал мундир. — Что же касается верности, — продолжила она, застегивая пуговицы на кителе. — Она высока по отношению к фюреру, рейхсфюреру, рейху. Но только не по отношению к нам, женщинам. Я никогда не поверю в любовь мужчины, в том смысле, как в это обычно хочется верить женщинам, с верностью до гроба, — она надела шинель и вдруг закашлялась, опустив голову.

— Почему, фрау Ким? — удивленно спросил Шлетт.

— Потому что мне хорошо известно обратное, — она заставила себя улыбнуться, но получилось не очень, не хватало воздуха. — Женщина на войне знает о войне и о мужчине на войне гораздо больше, чем женщина в глубоком тылу, читая письма.

— Вот как они о нас думают. Даже фрау Ким. Как о самцах и только, — Шлетт присвистнул. — Спроси с нее потом, ждала ли она тебя и хранила ли она тебе верность? А зачем? Ты сам-то кто?

— Ты увидишь, я сумею убедить тебя в обратном, — Йохан убрал с ее лица волосы, выбившиеся из узла. — Ты видела, какая у Иванов медицина? Так вот любовь у их женщин примерно такая же.

Шлетт рассмеялся. Маренн с сомнением покачала головой и вдруг снова закашляла, еще сильнее. Йохан с нежностью взял ее за плечи. Но она не могла остановить кашель несколько минут, даже слезы из глаз покатились.

— Что, опять легкое? — он спросил обеспокоенно.

— Да, устала, большое напряжение. Мне пришлось поставить им всем капельницы, и при перевязке все делать самой, капельницы-то надо кому-то держать, так что Наталья не могла мне помочь. А там два офицера, они тяжеловаты. При перевязке мне самой пришлось их поднимать. Для меня это дело привычное, но, видимо, на ране сказалось.

— Шов не открылся?

— Нет, слава богу. Иначе кашель был бы не таким сухим, хлюпало бы внутри. Что «Гогенштауфен», где они? — она смахнула рукой слезинку, скатившуюся по щеке. — Сколько у нас времени?

— Мы только что связывались с ними, — ответил он. — Появятся минут через десять. Там все готово?

— Да. Можно всех переносить на машины. Только транспортировать придется с капельницами, — добавила она. — Если их снять, всем моим усилиям — грош цена.

— Хорошо, мы это устроим, — он кивнул. — Ты больше никого поднимать, а тем более носить не будешь, — он взял ее за руку, — и фрейляйн Натали тоже.

— Там этот хозяин Золтан, он сказал, что поможет нести.

— Это хорошо. Но времени мало. С тобой пойдет Крамер. Да, Ханс? — Пайпер повернулся к БТРу, помощник кивнул и спрыгнул на землю. — Франц, поможешь? Раз там все спят, то мы можем принять участие спокойно.

— Да, я готов, тем более фрау Ким такого невысокого мнения о нас и нашей верности. Это она заразилась от своей дочки из Красной армии. Той мы сразу не понравились, я заметил.

— Сейчас не время острить, — одернул его Йохан. — «Гогенштауфен» уже близко.

— Я ничего и не говорю. Я согласен, — он тоже спрыгнул вниз.

— А как эта снайпер? — вспомнила Маренн. — С ней все в порядке?

— Да вон она, — Пайпер указал на БТР. — Спит себе спокойно. С ней даже если захочешь, ничего приятного не сделаешь, — он взглянул на нее с иронией. — Такую даму ни один мужчина в одиночку на руки не поднимет, никогда, если только он не штангист-тяжеловес, конечно. Хоть ты сама знаешь, у нас в СС хилых не найдешь.

— Что вы с ней сделали? — вспомнив опасения Натальи, Маренн забеспокоилась.

— Ничего не сделали, не думай, — Йохан положил руку ей на талию. — Никто эту красотку даже пальцем не тронул. Как только она вышла и расположилась за сараем, Франц взял ее за попу — и все.

— Что все? — Маренн приподняла бровь.

— Франц сунул ей в нос тряпку, смоченную в горючем, это весьма концентрированная штука, она сразу отключилась. Потом мы сделали ей укол снотворного из аптечки. У Франца часто болит голова после ранения в Харькове и бессонница, так что он пользуется тем лекарством, которое ты ему прописала. Вот это лекарство мы ей и ввели. Но сначала, — он улыбнулся, — она все свои дела сделала, конечно. Зачем она нам со всем ее добром.

— Надеюсь…

— Как ты, Франц, сказал: не заводит? Вот именно, не заводит. Ладно, все, идите, — он посмотрел на часы. — Времени только донести и погрузить, больше нет. Мы будем ждать здесь. Если придет «Гогенштауфен», мы с ними поговорим, чтобы они не очень сосредотачивались на том, что происходит.

— Я поняла, сейчас.

Маренн быстро направилась к дому. Крамер и Шлетт пошли за ней. Вдалеке послышался гул моторов.

— «Гогенштауфен», — сказал Шлетт, обернувшись. — Когда не надо, они всегда вовремя.

— Минуту, — поднявшись на крыльцо, Маренн остановилась. — Я посмотрю, все ли спят. Я уверена в лекарстве, которое им ввела, но на всякий случай.

— Ладно, только скоро.

— Конечно.

Она вошла в дом, прошла через сени. В комнате Наталья по-прежнему стояла рядом с Раисой, держа бутылку с физраствором. Золтан присел у печи рядом с офицерами, проверяя, сколько раствора осталось в капельницах.

— Не успеет все прокапать, ваше высочество, — он повернулся и на мгновение осекся, увидев ее в немецкой форме.

— Ничего, Золтан, — Маренн подошла к нему. — Все остальное в порядке?

— Да, все спят, — он кивнул.

— Тогда мы их сейчас понесем.

— Там кто-то едет, — Наталья прислушалась. — Это «Гогенштауфен?» — спросила с беспокойством.

— Да, они. Но только спокойно. Все будет хорошо. Йохан их встретит. Они даже не поймут, что к чему. Сейчас я позову офицеров, они нам помогут, — она снова направилась в сени.

Открыв дверь, сказала:

— Все в порядке, Франц, заходите.

— Сонное царство, — войдя в комнату, негромко заметил Шлетт. — Как фрау Ким умеет всех усыпить! С вами опасно иметь дело, правда.

В чулане послышалась возня, приглушенные голоса, старуха лесничиха и ее дочка поспешно прятали детей. Видимо, они подумали, что немцы пришли убить раненых.

— А ну, тише, — прикрикнул на них Золтан. — Никого не тронут. Не мешайте. А лучше помогите. Агнешка, иди сюда!

Испуганная старуха показалась в комнате.

— Франц, это самая тяжелая, — Маренн подвела Шлетта к Раисе. — Надо очень аккуратно, я прошу. Пойдете вместе с Натальей. Она будет держать капельницу. Я тоже провожу вас, это все очень важно. Ханс, — она повернулась к Крамеру. — Вместе с Золтаном несите гауптмана, если не трудно, пусть ваша супруга подержит капельницу, — попросила она венгра, тот кивнул и жестом показал старухе, чтобы подошла ближе. — Потом майор. Со стариком и солдатом проще, у них ранения средние, они без капельниц.

— А эта легкая, — Шлетт наклонился и осторожно поднял Раису на руки. — Просто пушинка.

— Осторожно, Франц, — Маренн открыла им дверь. — Осторожно. Наталья, не отставай, нельзя, чтобы в трубку попал воздух, это может вызвать остановку сердца. Очень аккуратно.

Она быстро взглянула в сторону леса. «Гогенштауфен» еще не появилась, но гул моторов слышался все отчетливее. Шлетт поднес Раису к БТРу.

— Давай ее сюда, — Йохан наклонился, принимая девушку. — Да, фрейляйн сильно покалечили, — заметил он.

— Это самая тяжелая, — сказала Маренн. — Практически на волоске. К тому же она беременная. Малыш пока держится, но что будет в русском госпитале, я не знаю. Я бы сохранила ребенка, но как они все делают, мне теперь известно. Так что не думаю, что можно питать иллюзии. Сама бы осталась в живых. Тихо, не торопись, — Маренн придержала его за рукав. — Наташа с капельницей. Поднимайся. Садись рядом с ней. И никуда не отходи, что бы ни случилось.

— Раз она беременная, что она делает на фронте? Ей в тыл давно пора, — Йохан осторожно опустил Раису.

Поднявшись на БТР, Маренн внимательно осмотрела повязки Раисы, потом капельницу.

— Все в порядке. Так и держи. Вот наденешь, если «Гогенштауфен» подойдет, — она показала Наталье салоп. — Шапку только снять не забудь с красной звездочкой. Они могут не поверить, что нашла по дороге. Мы пойдем за майором, — сказала Йохану, спрыгивая с БТРа на снег.

— Франц, не позволяй ей никого поднимать, — приказал тот Шлетту и наклонился, принимая на борт капитана Иванцова.

— Конечно, не позволим.

— Ханс, капельницу, капельницу держите. Вот так, осторожно. Идемте, Франц. Майор — это последний тяжелый. С остальными проще.

Крамер и Шлетт подняли Аксенова. Маренн сама держала ему капельницу. Майора поднесли к БТРу. Сзади Золтан нес старика Харламыча, ему помогала жена. Когда пришел черед сержанта Родимова, из-за деревьев показались первые БТРы «Гогенштауфен».

— Хайль Гитлер! Йохан, вы ничего не спутали? — Маренн услышала знакомый голос оберштурмбаннфюрера Телькампа, одного из лучших командиров «Гогенштауфена».

— Подождите, — она знаком остановила Шлетта и Золтана, которые уже готовы были вынести Родимова. — Прикрой его чем-нибудь, — попросила Франца. Тот набросил на красноармейца свою камуфляжную куртку.

— Пусть думают, что это наш раненый.

Маренн вышла на крыльцо.

— Мы штопаем ваши дырки, — Йохан спрыгнул с БТРа и направился к Телькампу. — Где вы застряли?

Маренн взглянула на Наталью, та накинула салоп и держала капельницу над Раисой. Шапку тоже сняла — не забыла. Ветер шевелил спутанные каштановые волосы.

— Несите, только осторожно, — сказала Маренн, открывая дверь Шлетту. — Спокойно, как ни в чем не бывало.

— Нам подвернулись какие-то упорные большевики, — ответил Телькамп, — ввязываться не хотелось, но очень разозлили.

— Мы вам с удовольствием уступим ваше место. Милости просим. Ударим теперь вместе или у вас другие планы?

— Вместе, как иначе. У тебя много раненых? — Телькамп кивнул на Родимова, которого пронесли мимо, спрятав под курткой. — Фрау Ким, рад встрече! Вы, как всегда, прекрасно выглядите, несмотря на наши зверские условия.

— Благодарю, Эрих. Нужна моя помощь?

— У меня есть несколько очень тяжелых, фрау Ким.

— Отправьте в госпиталь «Лейбштандарта» к доктору Виланду. Я скоро буду там. Я ему скажу, он примет.

Родимова погрузили на БТР. Шлетт и Крамер сели на вторую машину.

— Тебе сказали, они вводят шестую танковую, — сообщил Телькамп. — Атаковать будем все вместе, без артподготовки, только танковой массой, до ста штук. Направление на канал Елуш и высоту сто пять. Этих новых «Су» у них не так много, так что, скорее всего, мы пробьем их массированной атакой.

— Да, я в курсе. Ладно, мы поехали, — Йохан повернулся, взглянул на свои БТРы, и, убедившись, что все в порядке, направился к машине. — Успехов.

— Взаимно.

— Хозяин хороший, радушный, — Йохан показал на Золтана, он стоял на пороге сторожки. — Не обижайте его.

Подойдя к БТРу, легко вспрыгнул на борт.

— Разворачивайся, — приказал водителю. — Поехали. Времени мало. Они подтянутся, и будем наступать дальше. Ты слышал? — он повернулся к Шлетту, тот перескочил на его БТР. — Массированная атака, без артиллерии.

— Нам не привыкать, что бы они ни придумали, — Шлетт пожал плечами. — Но жаль, что мы будем отдыхать. Вот подержим капельницу вместо фрейляйн, например, пока другие наступают, — он словно невзначай коснулся локтя Наталья.

— Не трогайте, пожалуйста, — Наталья ответила резко и отодвинулась. — Не мешайте.

— У фрейляйн явно нордические черты, — Шлетт покачал головой, усмехнувшись. — Славяне вообще психопаты по большей части, потому все алкоголики поголовно. А она говорит строго и ясно, так что спросить или сказать нечего. Можно сказать, фрейляйн — арийка.

Наталья промолчала и отвернулась.

— Так и есть, — Маренн ответила за нее. — Голицыны — это старый немецкий род, из литовских немцев. Их раньше называли князьями фон Голицин. Я специально узнавала в Берлине, когда мы встретились с тобой в Кенигсберге, — она взглянула на Наталью. — Могу ли я забрать тебя, как отнесется к этому рейхсфюрер. Он дал поручение своим людям, которые занимаются вопросами чистоты крови, у нас и такое управление есть, — она улыбнулась. — Бездельников тоже хватает. Так вот выяснилось, что Штефан вполне мог жениться на тебе, если бы остался жив. На полном серьезе. И в рейхе фрейляйн признали бы арийкой, — заметила она Шлетту. — Имейте в виду.

— Штефан мог на мне жениться? — в глазах Натальи блеснули слезы. — Правда?

— Да, — Маренн кивнула и ласково прикоснулась пальцами к ее щеке. — Мне жаль, что этого не произошло. Вот почему я и говорю «дочка». Не только потому, что мне бы так хотелось, это могло случиться на самом деле. Если бы он был жив, — повторила она, вздохнув.

Йохан взял ее за руку, притянул к себе.

— Ты что-то имела против славянок, — сказал негромко, почти на ухо. — А как насчет унтершарфюрера из дивизии «Мертвая голова», который из-за тебя чуть не застрелился? Было такое? И сколько таких унтершарфюреров, если честно? Мне чтобы тоже знать, на всякий случай.

— Кто тебе сказал? — она удивилась.

— Но это неважно. Так было или нет? Где теперь этот унтершарфюрер? Я не удивлюсь, что он давно в Берлине, но уже не унтер и не шар, а штурмбаннфюрер, а может быть, и оберштурмбаннфюрер. И твой любовник. Нет?

— Ну, начинается, — Маренн слегка толкнула его в плечо. — Нет, я не понимаю, — она пожала плечами, — это такая давнишняя история, еще сорок второго года. Тогда был жив Штефан.

— Я в курсе. И этот унтершарфюрер был его дружок.

— И это ты знаешь.

— Знаю. Подробности меня не интересуют. Но хотелось бы выяснить, он до сих пор существует в твоей жизни?

— Ну, как существует? Как многие другие. В последний раз он приезжал в Шарите перед тем, как их направили в Нормандию, весной прошлого года.

— И он тоже ездит в Шарите?

— А куда же ко мне еще приезжать? В Шарите я бываю побольше, чем дома.

— И что? Он твой любовник?

— Нет, ну что ты, Йохан. Он, правда, теперь уже гауптштурмфюрер, у него награды. Но тогда, — она улыбнулась. — Это все молодость, к тому же у него был психический шок после ранения, небольшое расстройство. Вообрази себе, он совсем юнец, в голове у него одни девушки, а что же еще? Ламперт, его зовут Макс Ламперт, о чем ему еще думать, как не о девицах. А где они? Все за пределами госпиталя. А тут хожу я, единственная женщина. Он на меня смотрел, смотрел, ну и, когда я не то, что не заметила, а просто сочла невозможным отвечать на его знаки внимания, он приставил пистолет к виску.

— Это я все знаю. Уже слышал. Единственное, с чем я согласен, так это насчет психического шока, который у него случился, когда он тебя увидел. Это я еще понимаю. А после ресторана что было?

— Ничего. Мы же не вдвоем ходили, а втроем. Штефан тоже с нами был там. Что же, ты считаешь, что я на глазах у сына отправлюсь в постель с его товарищем?

— Надеюсь, что нет.

— Тогда какие еще претензии?

— У меня нет.

— У меня тоже.

— Это насчет славянок?

— Скорцени содрал бы с меня в два раза больше объяснений, и по такому пустяшному поводу тоже.

— Я тоже сдеру, не сомневайся, только не объяснений. Зачем мне твои объяснения? — он обнял ее за талию.

— Скажу, согласна, — она слегка ущипнула его за руку. — Я же родилась в Париже, нас этим не испугаешь. Я даже с большим удовольствием.

— Правда?

— Но придется потрудиться за каждую славянку. И не два раза, побольше.

— Их у меня вообще, можно сказать, не было, но я потружусь, не сомневайся. Все равно. Сколько скажешь. Погоди, — он взглянул на карту. — Курт, сворачивай вправо. Мы довезем их до этой просеки, и там оставим, — он показал Маренн место на карте. — Здесь совсем недалеко до русских позиций, во всяком случае, на настоящий момент, до танкового удара, который планируется. Думаю, час, а то и два у фрейляйн еще будет. Так что она успеет сходить за помощью или как-то дотащить их по одному. Тут совсем недалеко. Это наша полоса наступления. Мы пройдем стороной, чтобы не задеть. Устраивает? — он повернулся к Наталье. Та подняла голову.

— Посмотри, — Маренн наклонилась к ней. — Вот здесь. Мы оставим их здесь, и ты переправишь их к своим. Так, чтобы их быстро нашли. А сама поедешь со мной, я подожду тебя.

— Я не поеду, фрау Ким, я решила, — неожиданно сказала Наталья. — Я не поеду в Берлин. Хотя я очень хочу остаться с вами, для меня теперь даже нет ближе человека, чем вы, только сестра. Хотя и между нами, между мной и ей, очень много недоговоренностей, она знает обо мне и о моей нынешней жизни даже меньше, чем вы, я также мало знаю о ее жизни. По сути, мы не такие уж близкие люди. Только память о родителях — это все, что нас связывает.

— Тогда почему ты не хочешь ехать? — Маренн внимательно посмотрела на нее. — Ты боишься? Я все узнала, ничего страшного тебя не ждет. Ни лагерь, ни тюрьма. Я все сделаю, чтобы тебя приняли хорошо. Это возможно. Служить тебя никто не заставит, ты будешь просто жить с нами, в нашем доме, как член моей маленькой семьи. Вся моя семья — это я и Джилл…

— Меня прошу не исключать, — Йохан улыбнулся, — хотя я член вашей семьи пока что наполовину, так как с фрейляйн Джилл я не знаком. Но зато знаком с фрейляйн Натали, а с ней даже фрейляйн Джилл не знакома, и я подозреваю, не знает о ее существовании.

— Ты думаешь, что мы проиграем войну, — догадалась Маренн, — и… лучше остаться с большевиками?

— Я все-таки не могу оставить Лизу. Не могу. Вы даже не представляете, что это может означать для нее, какой это роковой шаг. Это было бы настоящим предательством. Позаботиться о себе, а с ней будь, что будет? Ей и так очень тяжело, она была в немецком тылу, когда началась война, ее обвинили в измене, с трудом удалось доказать, что ничего подобного не было. Если еще и я исчезну — НКВД ее живой не выпустит. Даже если они и не узнают о том, что я уехала в Берлин, у нас пропавший без вести все равно, что предатель. Вы понимаете? — Наталья смотрела на нее, на глаза навернулись слезы. — Ее арестуют, отправят в лагерь, как отца, ей не выйти оттуда живой, они ее убьют, но прежде подвергнут мучениям. А я бы хотела быть с вами, хотела бы все делать так, как вы, стать таким же врачом и лечить людей, как вы.

— А где твоя сестра сейчас? — спросила Маренн, раздумывая. — Она тоже здесь, на фронте? Тогда можно подумать, как вам вдвоем перейти на нашу сторону, пока я здесь. Это все можно устроить, — она повернулась к Йохану. Тот только приподнял бровь, глядя на карту.

— Ты всех готова взять и отвезти в Берлин, — сказал, едва заметно улыбнувшись. — Может быть, мы и этих не туда везем? — он кивнул на раненых. — А лучше прямо на самолет и к тебе в клинику Шарите. Тоже сойдут за арийцев.

— Не вижу ничего смешного, — она с упреком взглянула на него. — В клинику Шарите, конечно, лучше. Для них самих. Вот только за арийцев они не сойдут, ты сам знаешь, значит, и клиники Шарите им не видать.

— Сестра на Берлинском направлении, — ответила Наталья грустно. — У Рокоссовского. Если бы она была здесь, мы бы договорились.

Маренн вздохнула, кивнула — понятно. Взяла Наталью за руку, наклонив ее голову, прислонила к своему плечу. Молча.

— Приехали, — Йохан тронул ее за рукав.

БТР остановился.

— Капельницы можно отключить, — распорядилась Маренн. — Ханс, сможете? — спросила она Крамера. — У гауптмана и майора?

— Да, фрау Ким.

— Катетеры тоже убирайте. Заклейте лентой, — она бросила оберштурмфюреру ролик пластыря. — Надо бы сделать еще один укол, — она взглянула на часы. — Время прошло достаточно. Хотя бы женщине, но и всем остальным хорошо. Но женщине — обязательно. Это ей поможет.

— Ханс, расстелите брезент и опускайте их, — приказал Пайпер. — Снайпера не забудьте. Назад мы ее не повезем. Пусть ест конфеты у своих. Первой — раненую женщину. Франц, помоги фрау Ким.

Маренн спрыгнула на снег и вместе со Шлеттом приняла Раису, которую Крамер осторожно опустил с БТРа. Наталья тоже спустилась, все еще держа капельницу.

— Оставь, это уже не нужно, — Маренн отключила капельницу и вытащила трубку из катетера. Потом сняла катетер и замотала руку девушки пластырем.

— У тебя шприцы готовы? — Йохан тоже спрыгнул с машины. — Уже с лекарством?

— Да, — она кивнула.

— Давай, мы поможем. Времени мало. Русские совсем близко, они могут заметить нас и обстреляют раньше времени.

— На, держи, — она передала ему шприц с лекарством, сдернув пластмассовый наконечник. — Гауптману.

— Внутримышечно?

— Нет, подкожно, можно в бедро. Как обычно.

— Крамер, Франц, сделайте уколы майору, старику и этому солдату. Поживее, — Йохан склонился над Иванцовым. — Фрейляйн снайперу не надо? — спросил у Маренн с иронией. — А то сейчас очередь выстроится уколоть ее в бедро, а не в бедро — тем более.

— Нет, ей и так хорошо спится, — Маренн улыбнулась, осторожно ввела Раисе лекарство.

— Жалко.

— Как она? — напряженно спросила Наталья, присев рядом.

— Сказать трудно, — ответила Маренн. — Она все еще под воздействием морфия. Придет в себя не раньше, чем через полчаса или час. Но по опыту знаю, что положение ее серьезное. Очень важно не потерять время.

— Что нужно сделать? Скажите. Я поеду с ней в госпиталь. Я буду требовать, чтобы они делали, что вы скажете. Дойду до самого генерала Шумилова. Я не позволю ее загубить после всего того, что вы сделали для нее.

— Рану надо вскрыть и вычистить, — Маренн достала из саквояжа пластмассовый ящичек, положила использованный шприц, потом пододвинула его Крамеру. — Ханс, все использованное сюда. — Потом вытащила такую же белую пластмассовую баночку круглой формы и протянула Наталье. — Здесь таблетки, это антибиотик сульфаниламид. Сейчас я сделала ей укол, но там уколы уже делать будет некому. Будешь ей давать по две штуки каждые четыре часа и следи за тем, чтобы никто особенно не видел, как ты это делаешь. Сульфаниламид — дорогая и редкая штука, тем более что в ваших госпиталях его совсем нет. Будешь давать до операции и после. Вот еще тебе два пакета, — она снова заглянула в саквояж. — Будь осторожна. На обороте все написано по-немецки и здесь стоит маркировка «СС», видишь, заметят, придется объясняться.

— Что-нибудь придумаю, — Наталья кивнула с готовностью, пряча пакеты и лекарство в мешок Харламыча. — Это для чего?

— Это солевой порошок. Разведешь в теплой воде, на четыре литра. Дай ей выпить перед операцией, все. Это продезинфицирует кишечник. Я не знаю, как будет делать ваш хирург, но рану надо высекать широко. Трудно сказать на глазок, но от раневого канала сантиметров на пять-семь, не меньше. Так что шрам у нее будет серьезный. Кстати, если ребенок сохранится, в дальнейшем это осложнит роды. Надо будет делать кесарево сечение. Не допускай, чтобы они промывали рану водой, ни в коем случае. Только антисептик, хоть настой ромашки или еще какой травы, как тот можжевельник у Золтана, это пойдет. Раствор марганцовки, только очень слабый. И в основном — вокруг раны, саму рану мыть не нужно, в ней будет развиваться фибриновая восстановительная ткань, ее вымывать нельзя ни в коем случае. Никакого спирта — это гарантированный ожог. Если снова появится гной — ты видела, что я делала. Все вымывать очень тщательно и дезинфицировать. Если гной пройдет глубже — срочно вскрывать. После операции зашить наглухо. Запомни, если они не зашьют наглухо — перитонита не избежать. Рану лучше всего держать открытой, без давящих повязок. Сульфаниламид, обезболивающие, какие есть. Прикасаться к ране как можно меньше. Есть особенно не надо. Только пить. Пить как можно больше, лучше всего фруктовые соки.

— Какие соки, фрау Ким, — Наталья криво улыбнулась. — Дай бог, на чай с сухариком снизойдут. А что с остальными? С капитаном Иванцовым?

— С гауптманом? Его положение лучше, — Маренн подошла к капитану, проверила повязку. — И майора, кстати, тоже. Тот же сульфаниламид, промывание антисептиком, тоже лучше всего лечить открыто, чтобы поступал кислород. И, ради бога, никаких мазей. Мазь для них — это верный путь к тому, что они оба останутся инвалидами. Старику же и красноармейцу вообще больше ничего особенного не нужно. Достаточно того, что я сделала. Все остальное доделает природа, если ей не мешать. Ты запомнила? — она обняла Наталью, заглядывая ей в лицо. — Но может быть, все-таки со мной в Берлин?

— А Лизу расстреляют или отравят, а потом скажут, что у нее была саркома прямой кишки или что-то еще, чего не бывает? — Наталья грустно улыбнулась. — Нет, я не могу. Я не могу собственными руками отправить ее в лагерь.

— Хорошо, тогда обещай мне, — Маренн внимательно посмотрела на нее, — что больше духа твоего на передовой не будет. Все твои друзья сейчас отправятся в госпиталь, тебе больше не к кому будет приезжать, так что побереги себя. Ради меня. Ради того, чтобы в будущем мы встретились и снова были вместе. В любом случае, запомни, что весточку для меня о себе ты можешь оставить в Берлине, Грюнвальд, 59. Мы там живем с Джилл или в клинике Шарите. Если все кончится самым худшим образом для Германии, то тогда Париж, дворец де Монморанси в Версале. Там живет человек, который ничему не удивится и все мне передаст. Если я сама буду жива, конечно.

— Фрау Ким, я вас тоже прошу, — Наталья обняла ее, голос ее зазвенел от слез. — Берегите себя. Вы мне очень, очень близкий человек, другого нет, это правда. Просто никого больше нет.

— Я постараюсь, девочка моя, постараюсь. Мужайся, не рискуй собой понапрасну, не отчаивайся, как бы трудно ни было. Помни, у тебя есть мама. Просто она пока далеко.

— Штандартенфюрер, впереди большевики, — доложил Крамер, опустив бинокль. — Вон там, за елями.

Пайпер повернулся, тоже взглянул в бинокль.

— Что там? — Маренн подошла к нему.

— Пехота. Где-то рота или побольше. Окапываются. Они могут заметить нас. Надо уезжать. Все. Прощайтесь. Я так понимаю, что фрейляйн остается, — он посмотрел на Наталью.

Та кивнула.

— Да.

— Жаль. Но мы вас будем ждать в Грюнвальде. Вы запомнили?

— Да, господин офицер. Спасибо за коньяк. Спасибо за помощь.

— Ты тоже собираешься жить в Грюнвальде? — Маренн взглянула на него с любопытством. — С чего вдруг?

— Сейчас не до этого, — он качнул головой и протянул ей руку. — Поднимайся на машину. Крамер, дайте им очередь, надо привлечь их внимание, чтобы фрейляйн не пришлось тащить одной всех раненых да еще эту сонную снайпершу. Вы тоже, Натали, постреляйте нам вслед, для вида. Но только не попадите случайно.

— Не думай о плохом. Я люблю тебя, я думаю о тебе.

Маренн еще раз обняла Наталью. Та только тихо плакала, не в силах больше сдерживаться.

— Все, все, поехали, — Йохан взял Маренн за руку и потянул на БТР, — не то сейчас разгорится целое сражение и пациентов у тебя окажется намного больше.

Оставив Наталью, она поднялась на броню. Наталья прижимала автомат к груди, слезы текли по щекам, шапка упала с головы на снег. Крамер дал очередь из пулемета. БТРы развернулись и скрылись за деревьями, выехав на дорогу. Наталья еще шла за ними, она смотрела на фрау Ким, пока еще могла видеть ее. Потом, опомнившись, дала очередь из автомата в воздух. Опустив голову, вернулась к раненым, упала на колени, закрыла лицо руками, беззвучно вздрагивая от рыданий. Через несколько минут она услышала, как заскрипел снег. Насторожившись, подняла автомат, оглянулась — недалеко под деревом увидела бойца в шапке с красной звездочкой, рядом с ним — еще одного.

— Товарищ лейтенант, — окликнули ее. — Вы тут откуда? Тут вроде немцы стреляли.

— Они по дороге ехали, на БТРах, увидели нас, — она вытерла слезы, встала.

Солдаты подошли ближе, но держались настороженно.

— Мы из окружения идем, я и вот девушка одна, — она показала на Прохорову. — С нами два раненых офицера, два солдата и санинструктор, из сил уж выбились. Не верится, что дошли до своих.

— А немцы-то? Немцы где?

— Они свернули, дали очередь, но останавливаться не стали, видно, торопились очень.

— А, — солдаты переглянулись.

Тот, что стоял первым, подошел еще на несколько шагов, держа автомат перед собой. Внимательно посмотрел на Наталью, на раненых.

— Ну что, Алексей, — повернулся к товарищу, — давай поможем лейтенанту. Правда, раненых-то сколько…

— Ой, товарищ лейтенант, — Прохорова неожиданно открыла глаза. — А мы чего, в лесу уже?

— Молчи, Надежда, — Наталья наклонилась и как бы случайно прикрыла ей рот шапкой, подняв ее со снега. — Давай-ка лучше вставай, нечего разлеживаться. И помогай переносить раненых, а не болтай зря. Наши тут рядом. Пришли. Ясно?

Едва Наталья спустилась в траншею, к ней подбежал Косенко. Голова у него была перевязана, так что шапка едва держалась.

— Наталья! Наталья Григорьевна! Вы? Товарищ лейтенант!

Она повернулась.

— Миша! Вы? Живы? Вышли?

— Да уж и не чаяли свидеться-то! Мы вышли к каналу, говорят, нет их, никто не видел. Мы думали — все уже. А вот тебе, встреча, — она видела, что он хочет обнять ее, но не решается. Тогда сама, взяв за рукав, она притянула его к себе, поцеловала в небритую щеку. Косенко обнял ее, и, приподняв, покружил.

— Ой, поставьте меня, Миша, поставьте! — Наталья засмеялась. — Голова закружится.

— Уж не чаяли свидеться, Наталья Григорьевна!

— Много вас?

— Нет, — он сокрушенно покачал головой, — вот втроем и вышли, я, Василий Саблин и Петров Вовка. Остальные полегли. Фрицы за нами чуть не всей дивизией ринулись, мы уж отрывались, отрывались, но как уйдешь — в лесу снег по колено, в такую чащу зашли. Но только это и спасло. Они-то тоже по снегам лазать не горазды. Постреляли и отвязались. А так долго гнали. Думали, что ноги не унесем. Вот Васильков устроил, так бы дошли спокойно, пересидели бы у шоссе тихо, как Валерьяныч предлагал. Сам-то он, Васильков, живой?

— Нет, убили его, — грустно сказала Наталья. — Верно говоришь, накликал лихо.

— А капитан наш, Степан Валерьяныч, не видали его? Говорят, без вести пропал. И майор тот, и дед Харламыч, и Раиса, — голос его дрогнул. — И даже снайперша наша, горе луковое, Прохорова эта.

— Да никуда они не пропали, Миша. Все со мной. Только раненые, кто тяжело, кто полегче. А Прохорова вообще здоровее всех, здоровее тебя, только картошки объелась, теперь все по кустам бегает. Мы потому так долго и шли, что всех с собой тащили, решили не оставлять. Вот теперь в госпиталь надо. Машина уже пришла. Кстати, вот и капитан наш, — санитары пронесли на носилках Иванцова. — И майор Аксенов, и Харламыч тут, и еще один боец, но не наш, подобрали. Родимов у него фамилия.

— Рая! — Косенко уже не слушал ее. Санитары поднесли к фургону Раису. — Рая! Что с ней? — он бросился к носилкам. Голова девушки с нежными русыми волосами бессильно откинулась. Глаза были закрыты.

— Тихо, Миша, осторожно, — Наталья удержала за руку. — Она сейчас все равно тебя не услышит. Чуть позже, в госпитале.

— Жива она? — рука девушки безжизненно свисала. Косенко опустился на колени, поцеловал ее руку. — Рая…

— Жива, но положение тяжелое. В живот ранили.

— Это конец…

Наталья видела, что на глаза разведчика навернулись слезы. Раиса шевельнула рукой, с трудом размежила веки, ее воспаленные глаза сначала смотрели вверх, потом она перевела взгляд на Косенко. Несколько секунд смотрела, словно не узнавая, потом взгляд стал более осмысленным, в глазах промелькнул едва уловимый проблеск жизни, еле заметная слезинка скользнула по щеке.

— Миша, — она с трудом произнесла его имя, — живой…

Наталья положила руку на плечо разведчика. Она почувствовала, как он задрожал всем телом. Прижал руку Раисы к щеке. Девушка закрыла глаза, по щекам беззвучно текли слезы.

— Ну что, едем, что ли? — послышался окрик санитара.

— А ну помолчите, — прикрикнула на него Наталья. — Тоже мне, начальник выискался. Когда скажу, тогда и поедете. Заносите женщину в машину. Миша, — она потянула Косенко к себе. — Иди сюда, поговорить надо.

Он отошел, отвернувшись, смахнул слезу, чтобы Наталья не видела.

— Ты хоронить ее погоди, — Наталья взяла его за рукав и развернула к себе. — Поборемся еще. Только трудновато, конечно, придется. Она меня просила не говорить, но раз уж такое дело, то я считаю, ты должен знать. Рая ребенка ждет.

— Она же сказала, что аборт сделала, — он вскинул голову. — Чего удумала. Я уж бросить ее решил, раз она так.

— Ничего она не сделала, просто тебя позлить хотела, — Наталья покачала головой. — У тебя жена, дети. Не уверена она была.

— Так жена ушла от меня, — неожиданно сообщил он. — Мать написала, нашла какого-то энкавэдэшника, тыловую крысу, из евреев. Я матери написал, чтоб детей оставила, а Полину гнала в шею вместе с энкавэдэшником этим. Так она и сама брать детей не хочет. Зачем ей лишние рты? Так что свободный я нынче.

— Раисе ты сказал об этом?

— А зачем я ей докладывать буду, если она так с ребенком моим обошлась?

— Вот как вы разговариваете, только диву даешься, — Наталья покачала головой. — А она мне там, в тылу у немцев, когда отступали, говорит, убей меня, Наталья, все равно не дотяну, не любит меня Миша, и ребенок мой ему не нужен. Так, знаешь, каких дел можно натворить, шутка ли? Все вы так, а бабам — слезы. Ты меня послушай. Раисе и другим одна венгерская доктор помощь оказала и сказала, что дальше делать надо, чтоб выжили. Но ты знаешь, как у нас лечат и как слушают, если советы давать. Но надо побороться за это. Ты оставь Саблина за себя и с Раисой и Валерьянычем в госпиталь поезжай. И покарауль там, чтоб никто к ним даже не прикасался, пока я не приеду. А я заскочу к генералу Шумилову. Его поддержкой заручиться надо, а то сами мы без генеральской руки ничего не сделаем. Заткнут нам рот приказиком из Москвы, и будьте здоровы.

— Да я там всех перестреляю, пусть только тронут, — Косенко сжал кулаки. — А потом пусть сажают, если хотят.

— Ты, Миша, не горячись, — Наталья остановила его. — У нас сесть сам знаешь, быстро посадят, вот как выйти потом — проблема. Что ж, детишки твои не только без матери, но и без отца останутся. А теперь и еще один родится. Нет, все надо делать с выдержкой и с умом. Понял меня?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Тогда действуй.

— Слушаюсь, — Косенко обернулся. — Саблин!

— Тут!

— Остаешься за меня. Я — в госпиталь. Чтоб был порядок.

— Понял, сделаем.

— Увозят уже? — к Наталье подскочила Прохорова. — Я вот думаю, Наташка, — она поковыряла пальцем в зубах. — А хорошо, что эти страшные эсэсовцы нас не догнали, что мы от них ушли вовремя, а? А то бы… — она безнадежно махнула рукой.

— А то что? — Наталья посмотрела на нее с насмешкой. — Ты, Прохорова, жива-здорова? Нигде не болит у тебя? Вот и отдыхай. Не забивай себе голову.

— Прохорова, уйди, не вертись под ногами, — прикрикнул на нее Косенко. — Осторожно вы, — это уже относилось к санитарам, которые грузили Раису в фургон, — не трясите.

— Гляди, заботится, — хмыкнула Прохорова.

— А чего ж не позаботиться? Любит, — Наталья улыбнулась.

Прохорова только фыркнула недоверчиво.

— Ну, мы поехали, — крикнул Косенко из машины.

— Хорошо, — Наталья кивнула, — я скоро буду. Смотри там.

— Боец Прохорова? — к ним подошел высокий офицер. — Капитан Васильев, — представился он. — Временно исполняю обязанности командира роты вместо капитана Иванцова. Вы боец Прохорова? — он строго посмотрел на снайпершу.

— Так точно, — та даже присела от неожиданности.

— Снайпер?

— Так точно.

— А почему не на позиции? Что вы здесь торчите без дела?

— Я…

— Отставить разговоры, быстро на место. Вы, товарищ лейтенант, откуда? — он взглянул на Наталью.

— Из штаба генерала Шумилова, — ответила она спокойно. — Была прикомандирована к роте капитана Иванцова, сейчас отбываю по месту назначения.

— Вот и отбывайте, — распорядился капитан. — Нечего тут толкаться. Без вас народа хватает.

— Слушаюсь, — Наталья отдала честь. — С большим удовольствием.

16

Маренн молча смотрела вниз, на ускользающую под гусеницами БТРа дорогу. Сдернув перчатку, Йохан с нежностью прикоснулся пальцами к ее щеке.

— Не переживай.

— Мне страшно, — она прижалась щекой к его руке. — Мне страшно, что я отпустила ее. А если ее убьют, то мы никогда больше не увидимся.

— Ты просила ее не думать о плохом. Ее просила, а сама думаешь. Она настоящая фрейляйн, твоя вторая дочка, благородная девушка, которая не хочет, чтобы из-за нее страдали другие. Ее сестра, эти солдаты, которые были вместе с ней. Ее нельзя упрекнуть в этом.

— Я и не упрекаю ее. Я упрекаю себя. Я не нашла слов, чтобы убедить ее в обратном. Как она там с ними, совсем одна?

— Судя по тому, как она боролась за их жизнь, они ей не совсем чужие люди. Они ей друзья, а значит, она все-таки не одна. Я уверен, вы еще будете с ней вместе. Мы все будем вместе.

— Кстати, — она посмотрела на него, в глазах блестели слезы. — Я не поняла, с чего вдруг ты тоже собрался жить в Грюнвальде, да еще уверил в этом фрейляйн Натали. Она так и будет думать, что приедет в Берлин и в Грюнвальде обязательно встретит тебя.

— Ты против? — он посмотрел на нее внимательно, с нежной теплотой.

— Я не против, — она смутилась, — но…

— Тогда когда в следующий раз я приеду в Берлин, я сразу поеду к тебе. Так что не забудь оставить мне ключ от дома и заодно предупредить горничную и Джилл, чтобы они не испугались случайно.

— Наша горничная Агнесс всегда дома, когда нас нет, даже ночью, если я уехала, а Джилл на дежурстве. Так что ключ, собственно, и не нужен, — Маренн пожала плечами. — Я ничего не понимаю.

— Я расскажу тебе потом, — сказал на ухо.

— Когда приедешь в Грюнвальд?

— Думаю, еще сегодня.

БТРы въехали на окраину Дунапентеле. Когда машины остановились, Маренн спрыгнула на снег, взяла салоп и направилась в дом, чтобы отдать хозяйке. Венгерки она не увидела. Прошла в чулан, где лежала одежда, положила салоп на сундук. Дверь сзади скрипнула. Маренн обернулась. Йохан вошел вслед за ней, молча подошел сзади и обнял ее.

— Ты хочешь уехать так? Кто будет расплачиваться за унтершарфюрера?

Он сильно прижал ее бедра к себе. Она сразу почувствовала его силу и страсть и то, как все ее существо, словно вспыхнув, мгновенно откликнулось на его близость и ласку. Она поняла, что он имел в виду.

— Ах, да, те славянские женщины, которые то ли были, то ли их не было, так и не ясно. Нет, я не хочу уехать так, — она повернулась к нему и положила руки на плечи. — Я очень не хочу так уехать. Но времени нет, наверное, — добавила она неуверенно.

— Времени немного есть, — он наклонился, целуя ее.

— Я так благодарна тебе за Натали.

— Надеюсь, ты не хочешь уезжать не только потому, что благодарна.

— Нет, потому что я люблю тебя.

Она оперлась руками о сундук. Он осторожно подсадил ее. Сундук был низким и широким, с совершенно ровным, как у ящика верхом. Она сбросила шинель, расстегнула пуговицы на мундире, откинувшись назад. Он отошел и закрыл дверь на щеколду. Потом снова подошел к ней. Она смотрела в его лицо, словно погружаясь в окутавшую ее нежность. Он обнял ее, приподняв, приник поцелуем к ее расслабленным губам, расстегивая пуговицы на рубашке. Она уперлась ногами в край сундука, обхватив его шею. Он наклонил ее. На мгновение оторвавшись от ее губ, спросил негромко:

— На спину можно? Что скажет доктор? Не страшно?

— Можно, — она чуть заметно кивнула. — Все затянулось. Но даже если было бы нельзя, сейчас это не имеет значения.

Он целовал ее грудь, шею, плечи. Она словно провалилась в какую-то бездну, без времени, без ощущения реальности, все исчезло, все, что было, что происходило вокруг. Она отдалась ему с радостным, упоительным волнением. Потом, едва сдерживая дрожь, откинула голову, кусая губы, и когда страсть начала спадать, прижалась лбом к его плечу, лаская рукой коротко остриженные волосы на затылке. Он с нежностью целовал ее.

— У тебя потрясающе красивая грудь, такое нежное тело, я так тебя люблю, — он проговорил тихо, почти шепотом.

Она улыбнулась, подняла голову.

— Ким — это моя кличка, а настоящее имя Мари. Только меня давно так никто не называет.

— Мари — это самое красивое женское имя на свете. По-настоящему французское, — он поцеловал ее глаза. — Но ты не Мари. Ты родилась в Париже? Ты — Эсмеральда. Да, да. «Собор Парижской Богоматери», Виктор Гюго. Темноволосая, зеленоглазая, страстная, прекрасная. Певица, танцовщица, волшебница — в прямом смысле. Сколько людей осталось в живых благодаря твоей помощи. Вот хотя бы те, которых мы только что отвезли к русским. Они все выживут, я уверен. Ты их так заколдовала, что никакая злая сила этих русских хирургов их не возьмет. Она просто рассыплется. И меня ты заколдовала, Эсмеральда, нежная, красивая, такая тонкая, чувствительная, — он прижал ее к себе, целуя ее волосы. — Я очень любил этот роман в юности. Перечитывал много раз. И по-немецки и по-французски. Мечтал об Эсмеральде. И когда я увидел тебя в Берлине в первый раз — ты пришла на прием к Гиммлеру, и, о чудо, он чуть не сам выскочил тебя встречать, это наш-то рейхсфюрер, у которого никогда на лице не прочтешь, что он чувствует, — я только посмотрел на тебя и понял: она. Это Эсмеральда. И если бы ты работала у Гиммлера в секретариате, я бы ни секунды не сомневался, кто должен стать моей избранницей. Но прелесть Эсмеральды в том, что она — почти несбыточная мечта. Ее надо добиваться, стремиться к ней, завоевать ее. Эсмеральда не может печатать рапорты на машинке и подносить гостям кофе. Эсмеральда — это то, кем никто другой не может быть, ни одна другая женщина. Оберштурмбаннфюрер СС, главный хирург СС, и вокруг нее генералы бегают как мальчики, сам обергруппенфюрер СС Рейнхардт Гейдрих провожает ее чуть не до машины. Это — Эсмеральда. Все остальные — Флер-де-Лис, красивые, приятные, но обычные, их много. Эсмеральда — одна. И еще надо очень постараться, чтобы она тебя заметила, хотя бы сравняться с ней в звании.

— Боевые командиры рейхсфюрера склонны к романтике, — она с нежностью провела рукой по его волосам.

— Только те, кто склонен к романтике, и служат в таких дивизиях, как «Лейбштандарт», и еще не сбежали отсюда. Те, кто к ней не склонен, сидят у вас на Беркаерштрассе или на Принц-Альбрехтштрассе, занимаются разведкой, контрразведкой, чем угодно, только подальше от войны. Они достаточно рациональны, чтобы найти себе местечко потеплее, где и карьеру сделаешь быстро, и награды получишь, а рисковать жизнью не нужно, большевики далеко, сиди и мысли аналитически. Однажды попав в штаб к рейхсфюреру, они не будут писать рапорты, много рапортов, чтобы их перевели обратно в дивизию, отправляющуюся на фронт, ради какой-то там Эсмеральды. Им и Флер-де-Лис вполне хватает.

— Я тоже любила этот роман, — призналась она, прислонившись щекой к его виску. — Когда я была маленькой, я по десять раз на дню благодарила Бога за то, что я родилась в Париже и собор Парижской Богоматери — вот он, рядом. Я убегала от своей няни и пряталась в соборе, даже ночевала в нем, меня знали все служащие. Я представляла себя Эсмеральдой, как она ходила здесь, как жила. Няня у меня была немка, австрийка, ее взяли для того, чтобы я не забывала о своей второй родине, не выросла чистой француженкой, хотя ничего из этого не получилось. Она была прагматичная особа, она не понимала моих чувств, и Гюго она не любила. Всегда отчитывала меня. Но я не слушала ее и все равно убегала.

— Своенравная, как Эсмеральда. Такой и осталась.

— Да. Но в отличие от Эсмеральды мне никогда не нравился капитан Феб де Шатопер. Мне даже было обидно, что она в нем нашла. Пустота, никакого внутреннего содержания, только внешность. И мне очень было жаль горбуна, я очень, очень его жалела, мне так хотелось что-то сделать, чтобы он стал счастливее, чтобы исправить несправедливость природы, ведь у него красивая душа.

— Потому ты стала таким хорошим доктором. Ты умеешь сострадать. Это тоже природный дар. Ему не научишься ни в каких университетах. Сострадать — это ведь не значит жалеть. Это значит что-то делать, чтобы страдание исчезло. Эсмеральда, — он целовал ее волосы, глаза.

Она с нежностью отвечала на его ласку.

— А моя козочка, немецкая овчарка Вольф-Айстофель, сидит в вольере и дожидается хозяйку. Когда я вернусь в Берлин, я научу его чертить лапой имя Иоахим, как козочка чертила имя Феб.

— Это твоя собака?

— Сейчас в основном это собака Джилл. Она кормит ее и выгуливает, потому что постоянно находится в Берлине. Меня почти никогда не бывает дома.

— Но когда я буду приезжать с фронта, я надеюсь, ты будешь дома. Или мне придется навещать тебя в Шарите?

— В таком случае ночью я буду дома обязательно. В остальное время — не обещаю. Резать и зашивать — это основное мое занятие в дневное время.

— Ночью? Это меня устраивает. И сможешь даже приготовить ужин без Агнесс?

— Конечно. Я жила долго одна, без прислуги и вырастила двоих детей. Конечно, я все умею делать. У меня просто нет на это времени, потому я и пригласила Агнесс. Ведь Джилл, к сожалению, без нее не может обходиться. Тоже я виновата — не научила. А сама она не рвется. Зачем? Если есть мама и Агнесс. А почему такие вопросы?

— Потому что теперь собор Парижской Богоматери у тебя временно будет в Грюнвальде, — он улыбнулся, взглянув ей в лицо. Глаза его сияли, она испытала волнение, вдруг осознав, что он счастлив так же, как и она. Это было каким-то ошеломляющим откровением — они оба счастливы одинаково, одно чувство на двоих, как мечтаешь с юности, но случается редко. У нее не бывало прежде никогда. Всегда оставалась недоговоренность, скрытая обида, опасение, недоверие, даже страх или хотя бы робость. Теперь же счастье — и все.

— Я решил: я подам рапорт рейхсфюреру.

— Какой рапорт? — у нее перехватило дыхание.

— О разводе, — просто ответил он. — Именно поэтому я и собираюсь переехать к тебе в Грюнвальд, пока мы не устроим свой новый дом, наш собор Парижской Богоматери, если ты захочешь.

— Мне удобно и в Грюнвальде. Я уже привыкла, — в ее голосе послышалась растерянность. — Но как же… Я так понимаю, сердце белокурой Флер-де-Лис будет разбито?

— Ты о Зигурд? — он вздохнул. — Видимо, да. Но по сравнению с тобой, она… — он запнулся, подбирая слово.

— Холодная? — Маренн догадалась. — Но я так поняла, что она скандинавских кровей, и в этом нет ничего удивительного. Зато они свято верны своему долгу, преданы до гроба, обожают семью. Но, правда, семью как таковую гораздо больше, чем мужа, как мужчину.

— А француженки?

— Они тоже стараются, конечно, — Маренн улыбнулась, — хотя получается плохо, особенно насчет верности до гроба. Это правда. Но я австрийка наполовину, у меня еще есть шанс.

— Я хотел сказать, что Зигурд не так романтична, у нее прагматичный взгляд на жизнь. Конечно, все это будет для нее ударом, но вряд ли она согласится терпеть какую-то двойственность отношений. Скорее она предпочтет материальную компенсацию и мое участие в воспитании детей, чем согласиться быть обманутой. Это не в правилах наших с ней отношений, это не в моих правилах. Не в правилах жизни моей семьи. Она не останется одна, она будет искать себе новую партию и найдет. Обязательно. И будет также безупречно верна своему новому долгу, как и прежнему. Долго страдать она не станет. И вся моя семья согласится на это. Все должно быть честно, таковы наши правила.

— Германский рыцарь и французский, это все-таки не одно и то же, — заметила Маренн мягко. — Даже очень не одно и то же. Если бы Эсмеральда танцевала в Берлине, ей, наверное, повезло бы больше.

— Если я подам рейхсфюреру рапорт о разводе, что он мне скажет? — Йохан внимательно посмотрел на нее.

Маренн наклонила голову, застегивая мундир, длинные темные волосы волной скользнули вперед, закрывая лицо.

— Не знаю, — произнесла она с сомнением. — Но я не хотела бы присутствовать при том, как он будет читать этот рапорт. Я бы хотела быть в это время у фрау Марты, чтобы спрятаться за нее, когда рейхсфюрер наконец-то осознает, что происходит и что-то скажет. Я думаю, он далеко не сразу решится что-то сказать. Мне даже страшно за рейхсфюрера, — она улыбнулась, но по-прежнему смотрела вниз. — Все знают, что у него ранимое сердце. Ему вредны такие испытания.

— Почему такая реакция? Ты не арийка? — он спросил с недоумением.

— Я?! — она откинула голову, закручивая волосы в узел. — Я наполовину австрийка, наполовину француженка. По матери я австрийка, и его это устраивало до сих пор.

— Тогда что? У тебя было много мужчин? — в его голосе скользнула ревность.

— У меня нет времени на «много мужчин», — она взглянула на него с упреком. — Мне его не хватало даже на тех, которые были. И они перестали быть, — она видела, что он помрачнел. — Ты всех их знаешь, я все сказала. И как ты думаешь? Если бы у меня было много мужчин и все бы знали об этом, допустил бы меня рейхсфюрер к своим детям, с его-то пуританскими представлениями о нравственности в семье. Никогда. А я лечу их не первый год, и мы отлично ладим. Не только с детьми и фрау Мартой, но и с рейхсфюрером, — она рассмеялась.

— Тогда в чем дело?

Она помолчала, снова опустив голову. Потом сказала:

— Он уже читал один такой рапорт. И разговор был долгим и неприятным. Я уверена, Гиммлер скажет тебе так же, как он сказал Вальтеру Шелленбергу: живите так, для чего все эти формальности, не надо разрушать арийскую семью. Это при всей его пуританской нравственности, как ни странно. Пусть сохраняется фасад. А за фасадом… Конечно, нельзя. Но если очень хочется, то можно. Немножко. И это еще надо иметь в виду, что жена Шелленберга — полька, не арийка. Гиммлера как раз больше устроила бы австрийка, хотя бы по матери. Но он будет говорить, если не тебе, то мне совершенно точно, вот, посмотрите на Мюллера — он любит приводить его в пример. Он живет с фрейляйн Аккерман, та работает в ведомстве Геббельса. Никаких рапортов, все довольны, люди занимаются делом, ну и иногда любовью. А жена в Баварии с детишками. Он ее чуть не десять лет в глаза не видел, только деньги посылает, но неважно. Так он скажет и тебе, — она подняла голову, взглянула в лицо, он прочел печаль в ее взгляде. — Погуляйте, скажет рейхсфюрер, если охота. А потом вернетесь к Зигурд, штандартенфюрер, и все пройдет.

— Он не удовлетворил рапорт Шелленберга?

— Удовлетворил. Вальтер настоял на этом. Так что теперь, если рейхсфюрер получит второй рапорт, ему будет что мне сказать, это бесспорно.

— Шелленберг развелся? Почему ты не вышла за него замуж? — вопрос прозвучал напряженно.

— Потому что я не хотела, чтобы все дошло до этого, — она постаралась смягчить его ревность. — И все еще не могла окончательно порвать с Отто. Я знала, что не смогу с ним порвать, так зачем все начинать с обмана? Я решила еще подождать. И, оказалось, была права.

— Ты и сейчас любишь Отто? — смягчить явно не удавалось, она только вздохнула. Она почувствовала, как его рука, обнимающая ее талию, дрогнула, пальцы сжали кожу форменного ремня.

— Это трудно мне сказать, — она снова опустила голову. — Эта любовь давно уже превратилась в страдание. Но ты должен знать, что я чувствую, прежде чем примешь такое решение. Возможно, не нужно торопиться с браком, — она взглянула на него. — Меня и так все устраивает.

— Но меня не устраивает, — он прижал ее к себе и поцеловал в висок. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. Я хочу, чтобы между нами все было открыто и законно. Чтобы ни от кого не надо было скрываться, ни здесь, ни тем более в Берлине. Никого не надо было обманывать. И если будет ребенок, чтобы он не был побочным, незаконным, из Лебенсборна или еще откуда-то из весьма сомнительных мест, как это нравится рейхсфюреру. Он будет моим, будет носить мою фамилию и жить в моем доме, в нашем доме. Чтобы никто ничего не посмел сказать тебе.

— Но это еще надо осилить. Я не такая молодая…

— Но одного-то ты осилишь? Как-нибудь?

— Одного, наверное, осилю. Даже ради любопытства, чтобы посмотреть, какая будет реакция в Берлине. И чтобы рейхсфюреру с Мартой не было скучно. Это любопытно. Они с ума сойдут. Но я не боюсь того, кто что скажет.

— Однако это неприятно. Я не хочу, чтобы в наших отношениях оставалось хоть что-то, что неприятно. Так что мне ответит Эсмеральда? — он с нежностью приподнял ее лицо и взглянул в глаза. — Она мне отказывает?

— Ни в коем случае. Эсмеральда согласна, — Маренн поцеловала его в нос. — Я только хочу сказать, что боевой командир — это совсем не то, что наши разведчики и контрразведчики в тылу. Ты умеешь вести наступление. Ничего не остается, как только сдаться, — упершись руками ему на плечи, она спрыгнула с сундука на пол.

Он рассмеялся.

— Значит, ты моя невеста, — он наклонился, с нежностью поцеловал в губы. — Что же касается Скорцени, — он отошел и, взглянув в окно, закурил сигарету, — и твоего начальника, бригадефюрера, и, кстати, адъютанта, которого ты почему-то забыла упомянуть, и любого унтершарфюрера, который стрелялся или не стрелялся, все равно, — он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. — Я тебя ни с кем делить не буду. Какие бы у них ни были чины, звания, заслуги. Так что реши все это сама. В нашей жизни для них есть место только как для твоих друзей, не более того. Я не буду просить тебя, чтобы они исчезли совсем. Я понимаю, это невозможно, раз вы все вместе служите на Беркаерштрассе в Шестом управлении и просить, чтобы ты ушла со службы — тоже. Это было бы несправедливо по отношению ко многим моим товарищам, которым потребуется твоя помощь. Но я не смогу жить с женщиной, которой не доверяю. Ты согласна?

— Об этом не нужно предупреждать, — она слегка пожала плечами. — Я и сама не хочу от них ничего, кроме дружбы. Мне достаточно твоей любви, если она моя. Это все, о чем я бы могла мечтать.

— Она твоя, — он подошел, прижал ее голову к своему плечу, поцеловал в висок. — Только твоя, вся моя жизнь — твоя.

Потом взглянул на часы.

— Все, идем, — взял ее за руку. — Я слышу, что Шлетт разговаривает с командиром дивизии, нам пора выступать.

— А мне надо возвращаться в госпиталь. У Виланда много раненых. И наверняка еще привезли из госпиталя «Гогенштауфен».

— Только никого там не поднимай, — он направился к двери, ведя ее за собой, отбросил щеколду. — Помни о своем легком. Поручи Виланду, пусть он поднимает, ему полезна атлетическая гимнастика. Что он все стоит рядом?

— Слава богу, мне никого в нашем госпитале поднимать не нужно. Достаточно санитаров, которые тоже отнюдь не носят раненых на себе. Их подвозят на специальной каталке, чтобы не было лишнего беспокойства для раны. А я только подхожу, смотрю и назначаю лечение. Как умно все организовано. По-немецки. Иди, иди, командуй, — она проводила его до порога, — я чуть позже.

— Что? — он повернулся. — Что-то не так?

— Я совершенно счастлива, — она поцеловала его в губы.

— Тогда что? Боишься уронить честь командира? Они и так все понимают. Но такая женщин, как ты, только скорее добавит чести, чем ее унизит.

— И все-таки я подожду.

— А ты застенчивая. Несмотря на все достоинства и совершенства.

— Просто я знаю, что в нынешних обстоятельствах не стоит вертеться на переднем плане с какими-то чувствами, привлекая всеобщее внимание, а лучше спокойно, незаметно уехать и заниматься своим делом.

— Хорошо. Я прикажу, чтобы подогнали БТР Кумма. Подожди.

Он вышел. Она подошла к окну. На улице и во дворе суетились солдаты, БТРы и танки, разворачиваясь, готовились к выступлению. Ей вспомнился декабрь сорок первого года, сожженная русская деревня, снопы искр, летящие вверх, к розовеющему зарей небу. Дикие, истошные крики сгорающих заживо людей, ее отчаяние, ужас, ощущение бессилия. Это воспоминание на мгновение заслонило даже удивительные ощущения от любовной близости, которую она только что пережила.

Дверь скрипнула. Она знала, что это снова вошел он.

— Твой БТР готов.

— Их было двое, двое раненых русских солдат, — сказала она, глядя перед собой, — их нашли случайно в какой-то маленькой деревне, и, защищаясь, один из них убил нашего солдата. Я просила Отто пощадить их, позволить мне оказать им помощь. Но вместо этого он поставил их к стенке и приказал расстрелять у меня на глазах. А чтобы я больше никогда и ни о чем подобном не просила, а просто знала свое место, он согнал в сарай всех жителей деревни и приказал их сжечь, живьем. А меня заставил смотреть на это. Мне удалось спасти только одного маленького мальчика, внука хозяйки, у которой мы стояли, я отнесла его в разрушенную церковь на пригорке и отдала священнику, который там жил. Я хотела больше никогда не возвращаться в Берлин. Я хотела умереть, замерзнуть заживо, чтобы не попасть к большевикам. Стоны, плач, крики этих людей, этот запах паленого человеческого мяса — все это до сих пор часто всплывает в моей памяти, и мне опять становится страшно. А только за несколько часов до этого он любил меня. Все это сделал мужчина, который только что меня любил. А для чего? Чтобы проучить меня, показать, кто хозяин. Это понимали все офицеры и солдаты. Никому особенно не хотелось этим заниматься, ведь задание было выполнено, все возвращались в тыл, завтра — в Берлин. Но они вынуждены были выполнять его приказ. И они выполнили. Мне некуда было деться, и я вернулась. И некоторое время я даже искала оправдания для него. Но сегодня я поняла окончательно, что все, что я сделала тогда, вернувшись в Берлин, я сделала правильно.

Он подошел, взял ее за плечи, повернул к себе.

— Он заставил тебя смотреть на это?

— Да, чтобы я раз и навсегда отвыкла ему указывать. Потом он сам понял, что был неправ. Но он не ожидал, что я смогу что-то противопоставить этому, что я смогу бороться, что я уйду. Я никогда не примирюсь с этим.

— Ты боялась, что с этими ранеными в сторожке я поступлю так же? — он внимательно смотрел ей в лицо.

— Я надеялась, что нет. Надеялась всем сердцем. Едва смела надеяться. И я рада, что я не ошиблась.

— Сам того не зная, я прошел экзамен?

— Что ты, какой экзамен? — она с нежностью прикоснулась пальцами к его щеке, он взял ее пальцы, целуя. — Но ты должен знать, как это было для меня важно.

— Рейхсфюрер призывает командиров СС быть жесткими, но не жестокими. К раненым, к больным. А уж тем более к женщине, которую ты любишь, которая тебя любит.

— Я говорила ему то же самое, я просила, умоляла. Я никогда никого не просила так, даже своего отца, который значил для меня гораздо больше. Но ничего не подействовало. На него. Зато на меня — очень.

Она сдернула шинель с сундука. Опустив голову, молча прислонилась лбом к его плечу, он поцеловал ее волнистые темные волосы.

— Все это прошло, — сказал негромко, с нежностью. — Навсегда. Не думай.

Она кивнула, повернув голову, поцеловала его пальцы, лежавшие на ее плече. Он поднял ее на руки, поцеловал в губы. Донес до самой двери, потом, осторожно поставив на пол, взял за руку.

— Пойдем.

* * *

Когда она вернулась в госпиталь, доктор Виланд встретил ее неожиданным сообщением.

— Вам несколько раз звонили из Берлина, — сказал он, едва она сняла шинель и надела халат.

— Из Берлина? — Маренн повернулась, сердце дрогнуло. — Кто? Фрейляйн Джилл?

— Ваша дочь, фрейляйн Джилл тоже звонила, — Виланд по привычке протер очки. — Как она сказала, по поручению бригадефюрера Шелленберга. Потом от него же звонил адъютант бригадефюрера штурмбаннфюрер фон Фелькерзам. Потом еще звонил адъютант группенфюрера Мюллера. А полчаса назад позвонил сам группенфюрер Мюллер.

— Что он сказал? — Маренн внимательно посмотрела на Виланда, она уже понимала, что это значит.

— Ничего. Спросил, где вы.

— Что вы ответили?

— Как всегда, сказал, что вы в войсках. Он сказал, что сейчас идет на совещание к рейхсфюреру, но потом перезвонит еще раз. Просил разыскать вас и попросил быть на месте. Обязательно.

— Понятно, — Маренн вздохнула. — Значит, будем на месте. Что у нас срочно, Мартин? — она подошла к столу, просматривая карточки.

— Привезли самых тяжелых из «Гогенштауфен», — Виланд встал рядом, — их карточки вот здесь, — он пододвинул ей папку. — Бригадефюрер Стадлер сам позвонил мне и сказал, чтобы вы распорядились.

— Да, это так, — она кивнула.

— Один — крайний случай, — Виланд подал ей карточку. — Оберштурмфюрер Майер. Слепое осколочное ранение шеи с повреждением сонной артерии.

— Как давно доставили? — она взяла карточку.

— Час назад.

— Как быстро остановили кровь?

— Здесь написано в течение двух минут после ранения, придавливанием сонной артерии.

— Это хорошо.

— Сделана тампонадная повязка, артерия перекрыта на двадцать процентов. Наблюдается правосторонняя гемилегия, афазия, геморрагический шок. Случай сложный. Мне звонил их главный хирург, они сшить не могут, фрау Ким, надо ставить протез, но у них нет такого опыта. Я им сказал, что не возьмусь. Только если вы сделаете. Если нет — парень конченый.

— Я поняла, — Маренн внимательно прочитала все, что было написано в карточке. — Это действительно срочно. Пойдемте, посмотрим, Мартин. Ханс, — она подозвала санитара. — Обработать руки, маску, перчатки.

— Одну минуту, фрау.

— Оберштурмфюрера Майера — в операционную.

— Слушаюсь, фрау.

— Наркоз общий, ингаляционный с инсуфляцией закрытого контура. Искусственная вентиляция легких, — через минуту она уже подошла к раненому. — Света дайте больше, Ханс. Необходимо сделать гемотранфузию, Мартин, чтобы восстановить потерю крови. Вы согласны?

— Да, фрау Ким.

— Тогда начинайте. Группа крови, в карточке все отмечено. Кровь доставили?

— Да.

— Хорошо.

— Так, что тут? — она взяла инструмент и сделала надрез. — Я вижу яремную вену, перевязанную вместе с сонной артерией. В средней части сонной артерии пять толстых лигатур.

— Фрау Ким, группенфюрер Мюллер из Берлина, — доложил санитар. — Вас к телефону.

Она выпрямилась.

— Мартин, немедленно произведите артериографию, введите десять миллилитров контрастного вещества, концентрация тридцать пять процентов. Все лигатуры развязать. Я сейчас подойду.

Она отошла от стола, сдернула перчатки, маску. Выйдя из операционной, подошла к телефону.

— Я слушаю, Генрих.

— Ну, наконец-то здравствуйте, незаменимый доктор, — она услышала насмешливый голос Мюллера так близко и четко, как будто он сидел напротив. — Вот мы вас и нашли, не прошло и суток. Где ты застряла, Ким? То неделя, и она уже в Берлине, а тут ждем не дождемся, а тебя все нет. Эльза говорит, что ты влюбилась, наверное.

Маренн вздрогнула. Эльза как в воду смотрит, сама того не зная.

— Она придумывает, — заметила сдержанно.

— Конечно, придумывает, а что ей еще делать? — Мюллер рассмеялся. — У нее работа такая, сиди и придумывай доктору Геббельсу патриотические статьи. Все твои любимые мужчины здесь, и красавчик шеф, и Отто вчера прибыл. Они все здесь, а тебя нет, это даже странно.

«Действительно, странно, — подумала Маренн, слушая его. — Они там, а я совсем в другом месте. И вовсе не хочу возвращаться. Но главные странности для них еще впереди».

— Ладно, времени мало, — голос Мюллера стал серьезным. — У тебя наверняка какой-нибудь арийский Аполлон в обнаженном виде на операционном столе отдыхает, а ты на него любуешься. Под наркозом, на всякий случай, чтоб он ни-ни, а то шеф заругается. Я тоже ушел от Гиммлера, пока там не мои вопросы разбирают, а то можно и до вечера сидеть, всех их слушать. Вот что, Ким, по тому делу, которое мы обсуждали с тобой перед твоим отъездом. Понимаешь?

— Понимаю, — она кивнула. Речь шла об освобождении заключенных из концлагерей и передаче их под опеку эмиссаров Красного Креста.

— Дядюшка решил, — это Мюллер имел в виду Гиммлера, — что можно попробовать. Очень кулуарно, очень секретно, ну, ты знаешь, как все у него, как бы чего не вышло. Вдруг папа узнает, — речь шла о фюрере. — А папа ничего не знает, как ты догадываешься. А если узнает, всех поставит к стенке. Одна очередь, и — привет, на том свете. Кроме того, дядюшкин страшный сон, — так Мюллер обычно отзывался о Кальтенбруннере, — сильно проявляет активность, все время бегает к папе, они решили всех этих несчастных удушить как можно скорее, так что он рассылает приказы совсем иного содержания, чем дядюшка того хочет. И они уже начали что-то там творить. Так что каждый день на счету. Твой патрон связался с иностранными гостями, это он умеет — с иностранцами дело иметь, — Мюллер намекал на эмиссаров Красного Креста. — Все согласовано, приедут послезавтра. Но сама понимаешь, если до папы все это дойдет, то, поскольку все вопреки его воле, исполнителя — под трибунал и казнить. Так что, — Мюллер сделал значительную паузу, — послать мне некого. Приказать не могу, на такое дело только добровольно, но никто не хочет, все боятся. Дядя говорит, твой патрон все затеял, пусть сам и едет. Но я думаю, ты не допустишь, чтобы это осуществилось?

— Я поеду, Генрих, — она не раздумывала ни секунды. — Оформляй приказ.

— Вот умница, я на тебя рассчитывал, если честно. Значит, ты представляешь, там, возможно, из-за этого австрийца, — то есть понимай, Кальтенбруннера, — пострелять, возможно, придется. С тобой поедет опытный унтерштурмфюрер и солдаты, даю аж тридцать человек. Мало ли что. Бери их под свою команду. Это ты умеешь, я знаю. Документы мы с твоим патроном все сделаем. Насчет гостей я тебе сообщил, они будут послезавтра. Так что у тебя сутки, все заканчивай там, и сюда. За тобой пришлют самолет. Солдаты и мой адъютант с документами будут ждать на аэродроме. Прямо оттуда берешь гостей и по первому адресу. Я на тебя надеюсь, Ким. Ясно?

— Так точно, группенфюрер.

— Молодец, жду. Насчет папы, — он усмехнулся, — ты, конечно, в уме держи, но ничего, прикроем, все ведь через меня пойдет, и к австрийцу тоже, проконтролируем.

— Я поняла, Генрих.

— До встречи. После того как все благополучно закончится. Хайль Гитлер!

Связь прервалась. Маренн положила трубку. Поправив шапочку на волосах, вернулась в операционную.

— Ханс, — приказала санитару, — маску и перчатки. Как дела, Мартин?

— Яремная вена интактна, — сообщил Виланд, — а на передненаружной поверхности артерии обнаружено повреждение длиной около пятнадцати сантиметров. Средний слой артерии в этом месте полностью размозжен. Вы уезжаете, фрау Ким? — он посмотрел на нее поверх очков. — По приказу у вас еще шесть дней.

— Это государственная необходимость, Мартин. Мне надо срочно вернуться в Берлин, — ответила она.

— Когда?

— Завтра. Не отвлекайтесь, Мартин.

— Йохан ничего не знает?

— Мартин, смотрите на больного, — она сердито сдвинула брови. — Будем производить резекцию поврежденного участка. Приготовьте зажимы.

— Но вы не можете уехать просто так, не сказав Йохану.

— Мартин, если я ему скажу, — Маренн вздохнула, — боюсь, я не смогу уехать вообще. А дело действительно важное. От моей миссии зависят жизни многих и многих людей.

— Какие могут быть дела государственной важности…

— Мартин, следите за дыханием раненого, вы слишком взволнованы не по делу.

— Да, конечно, но ваше дело — лечить раненых солдат и офицеров. Я всегда считал, что наше германское общество, это общество мужчин-рыцарей, которое дает женщине право быть женщиной, быть любимой, чтобы ей восхищались, носили на руках, больше ничего. Ну, если она хочет поработать, заняться наукой — то пожалуйста, но вовсе не обязательно. Какие дела государственной важности? — он пожал плечами. — Вы как хотите, фрау Ким, — он вдруг заявил решительно, — я сам скажу Йохану. Он мой друг, я не смогу смотреть ему в глаза. Я знал, что вы уезжаете, и не сказал.

— Мартин, вы прямо сейчас хотите это сделать? — она подняла голову и пристально посмотрела на доктора. — Во-первых, я вам запрещаю отлучаться во время операции. Во-вторых, подберите, пожалуйста, трубку чуть меньшего диаметра, чем артерия, я сейчас буду ее вшивать, и прошу не отвлекать меня совершенно никчемными на данную минуту разговорами. У нас нет времени. Нам надо как можно скорее восстановить кровообращение, чтобы это не привело к необратимым изменениям в коре головного мозга. Вы же говорите мне о всякой ерунде.

— Йохан — это ерунда? — доктор чуть не уронил очки.

Она осеклась.

— Нет, конечно. Простите, Мартин. Но оберштурмфюрер Майер, которого мы оперируем, сейчас важнее. Вы подобрали протез? Благодарю. Вот смотрите, я сшиваю протез сначала с проксимальным, а затем с дистальным концом артерии. Дистальный конец не ушиваю полностью, оставляю отверстие, через которое будет извлечен внутренний протез. Все остальное блокирую кровоостанавливающим зажимом. Мартин, куда вы? Куда вы направились?

Он на мгновение остановился у двери, повернулся.

— Через полчаса начнется общее наступление, — произнес как-то сдавленно, грустно. — У нас уже не будет возможности сказать ему.

— Мартин, вернитесь в операционную.

— Вы все сделаете и без меня, фрау Ким.

— Но… Ханс, скажите доктору Виланду, чтобы он немедленно вернулся, — приказала она санитару. — Мне нужна его помощь.

Но санитар тоже явно не торопился исполнять ее поручение.

— Йохан, да, это я, — через мгновение она уже услышала голос доктора в соседней комнате. — Йохан, фрау Ким уезжает в Берлин. Я не знаю, почему. Я просто решил, что ты это должен знать.

— Ханс, пожалуйста, следите за каротидной циркуляцией крови, она должна восстановиться полностью, — Маренн отошла от стола. — Доктор Виланд сейчас придет.

Сдернув маску и перчатки, она вышла в соседнюю комнату.

— Дайте мне трубку, Мартин. И идите к больному. Как только циркуляция крови наладится, отключайте приборы и можете выводить его из наркоза. Подготовьте документы на отправку оберштурмфюрера в Берлин. В Шарите мы заменим этот первый внутренний протез на другой, который восполнит дефект артерии по всей длине. Сейчас он будет немного хрипеть, это не страшно, появится головная боль, особенно в левой части. Но это только после операции. В дальнейшем все наладится. Ступайте.

Она взяла трубку, подождала, пока за Виландом закроется дверь.

— Йохан, — произнесла негромко, и сама не услышала свой голос, на другой стороне ревели моторы, слышались звуки отдаленной канонады.

— Мартин сказал, ты уезжаешь в Берлин, Мари, — его голос терялся за все нарастающим гулом.

Он назвал ее настоящим именем, и у нее дрогнуло, сжалось сердце. Она вдруг поняла, ближе, дороже, роднее никого нет, между ними уже нет тайн, они — одно.

— Это правда?

— Да, я уезжаю, Йохан. В Берлин.

Он помолчал. Потом спросил неожиданно холодно:

— Когда?

В его голосе она вдруг почувствовала отчужденность, она точно порезалась случайно, так стало больно, и растерялась — отчего?

— Завтра самолет.

— Я не могу оставить полк, мы начинаем наступление, мы не увидимся.

Он только что говорил так, будто все тепло его чувства к ней, вся горячность его страсти, его молодости сконцентрировались в нескольких словах. А теперь — другой, чужой и будто незнакомый человек.

— Я понимаю, да.

Что она еще могла ответить ему?

— Я тоже не могу, много раненых.

— Конечно. Счастливо.

Связь оборвалась. Она положила трубку. Что он подумал? Она только сейчас догадалась, что, конечно, совсем не то, что она хотела бы. Ему было ничего не известно ни о ее договоренности с Мюллером, ни о перемещении узников концлагерей. Он подумал, что она бежит от него, она решила вернуться к Скорцени. Неужели так? Да, так. Именно так он и подумал. А она — не подумала ни о чем, кроме того, что ей надо уехать, и все. А если бы она уехала, и он вообще ничего не знал? Виланд прав — так нельзя, это даже как-то недостойно. Сбежать, пока он и его солдаты рискуют жизнью, чтобы добиться для Германии решающей победы, может быть, перелома в судьбе страны. В этот самый момент просто сбежать, тихо сесть в самолет — и как будто ничего и не было. Ну, погуляли, вот и все. А теперь — по домам. Так было, конечно, легче, но выходило — ужасно. Она не раз делала так, но по отношению к нему — не могла. Опустив голову, Маренн снова направилась в операционную.

— Мартин, это что, заговор? — строго спросила доктора с самого порога. — Как больной?

— Состояние стабильное, фрау, — ответил тот. — Просыпается.

— Отвезите в палату. Кто следующий?

— Фрау Ким, я не послушал вас, — Виланд подошел к ней, — простите меня. Я знаю, что так нельзя. Но я же вижу, вы чуть не плачете, — у нее в глазах действительно стояли слезы.

— Плачу я или не плачу, это не имеет значения, Мартин, — мягко ответила она. — Это никак не влияет на то, что мы с вами делаем. Что мы должны делать.

Санитары вывезли раненого. На несколько минут они с Виландом остались одни.

— Он подумал, что я уезжаю в Берлин к прежнему любовнику, — сказала она и вдруг, резко повернувшись, снова вышла в соседнюю комнату. Подойдя к окну, закурила сигарету.

— Он не знает, что вас вызвал группенфюрер Мюллер? — Виланд подошел к ней сзади. — Так скажите ему. А лучше поезжайте к нему сейчас. Езжайте, фрау Ким, — он осторожно прикоснулся рукой к ее плечу. — Несколько часов я справлюсь один. Вы будете жалеть, что не увиделись с ним. Хотите, я снова позвоню Кумму?

— Вы мой добрый ангел, Мартин, — она улыбнулась и взглянула на него блестящими от слез глазами, похожими на застывшие кусочки зеленой яшмы, стряхнула пепел с сигареты в пепельницу. — Но подумайте сами, куда я поеду? Начинается массированная танковая атака. Бегать между БТРами и «пантерами» смешно. Я даже не сообразила сказать про Мюллера и про то, что меня вызывают. Он подумал, что я все решила сама.

— Поезжайте, фрау Ким.

— Нет, я не девочка шестнадцати лет, чтоб позволять себе такие глупости, — она покачала головой. — Да и в шестнадцать лет не позволяла, будьте уверены. Кроме того, у нас с вами много работы. Я не позволила себе уйти из госпиталя даже когда узнала, что мой сын погиб.

— Но это другое дело, — доктор взял ее за плечи и повернул к себе. — Это совсем другое дело. Когда погиб ваш Штефан, это была трагедия, конец целого куска жизни, потом долгое затишье, безвременье, только теперь, возможно, начинается новая жизнь, в которой опять все будет хорошо. Она будет счастливой для вас и для Йохана, я уверен.

— Какое начало, Мартин? — Маренн пожала плечами. — Чего? Вы фантазируете, Мартин. Вы забыли, где большевики? Это почти конец.

— Какое дело мне до большевиков, если я точно знаю, что Йохан уже на окраине Будапешта, он сбросит их в канал, и путь будет открыт. Если мы возьмем Будапешт, то и Берлин тоже отстоим. Появится новая энергия, надежда. Да любая женщина на вашем месте, если бы такой мужчина полюбил ее, признался ей в любви… Так завоевывают только женщину, которую любят, и даже не просто любят, с ума по ней сходят. На какую-нибудь другую, на пару дней, для фронтового романа, чтобы развлечься, тратиться не станут, что-то этакое придумывать. Но вы, вы снова промолчите, вы принесете себя в жертву. Ладно, как-нибудь обойдется. Пусть будет, что будет. Вы будете молча страдать, и он будет страдать, может быть, забудет на некоторое время, но потом все равно будет страдать. Всего не забудешь, вас не забудешь, фрау Ким, это уж теперь до смерти. Вы принесете в жертву свою жизнь, его жизнь. Вы оба будете несчастны. Но зато другие, конечно, выздоровеют, поправятся и будут счастливы вполне. Вы всегда так делаете, я заметил. Вот оберштурмфюрер Майер из «Гогенштауфен», он же был труп, но благодаря вам он выживет. И другие выживут. А Йохан будет думать, что вы ему отказали и уехали в Берлин к прежнему любовнику налаживать с ним отношения после короткой размолвки. После того как развлеклись тут слегка, на Балатоне, в перерыве между боями. Это справедливо? Это соответствует истине?

— Я поклялась на Библии, что что бы ни происходило в моей жизни, я буду всегда свято выполнять мой долг, — Маренн потушила сигарету в пепельнице. — Я сделала это однажды, в ранней юности, и никогда не изменила клятве. У нас с вами, Мартин, не та профессия, чтобы менять свои принципы как перчатки, чтобы пренебрегать жизнью людей, даже если собственная жизнь летит к черту. Тем более теперь, когда идет крупное наступление. Когда решается судьба Германии. За ваши слова я очень признательна вам, Мартин, — она ласково притронулась к руке доктора. — Мне сейчас крайне необходима поддержка друга. Вы настоящий, чуткий друг. Но давайте вернемся к нашей службе. Скажите Хансу, пусть следующего раненого везут в операционную.

— Если вы не можете сделать хоть что-то для себя сами, я сделаю это, — доктор решительно снял трубку.

— Что вы позволяете себе, Мартин?! — она протянула руку, чтобы остановить его, но он отвернулся от нее.

— Йохан, — у нее перехватило дыхание. — Да, это я, я мешаю? Послушай меня. У меня здесь тоже есть, чем заняться. Я хочу сказать, пока она была у тебя, ей звонили десять раз из Берлина. Нет, при чем здесь Скорцени? Группенфюрер Мюллер, он вызывает ее в Берлин, срочно. Я не знаю, для чего. Боже, что это за рев? «Королевские тигры»? Они возглавят атаку? Понятно. Да, я заканчиваю, заканчиваю…

— Дайте, — Маренн вдруг шагнула вперед, взяла у него трубку, сказала резко, без обращений, без вступлений, лишь бы не выдать дрожь в голосе, не показать, что еле сдерживает слезы. — Ночью я буду ждать тебя в сторожке у того венгра, — все как-то вышло неожиданно, откуда все это пришло ей в голову, еще секунду назад она не думала о Золтане и ждать не собиралась.

— Я не приеду, Ким, я не могу, мы атакуем, — она едва различала его голос.

— Если ты не приедешь, я напишу все, что думала о тебе, пока ждала, и оставлю Золтану свое письмо. Если не завтра, то когда ты войдешь в Будапешт, когда наступит передышка, ты приедешь к нему, а меня здесь уже не будет, ты возьмешь это письмо, и, прочитав, ты услышишь мой голос. Ты все узнаешь обо мне, о том, что было в моем сердце этой ночью. Оставайся в живых.

— Не жди, не надо. Я не приеду. И когда войду в Будапешт, если войду, тоже.

— Я буду ждать.

— Не жди.

Она поперхнулась, комок встал в горле. Закашлялась, выронила трубку, задыхаясь от отчаяния. Виланд подхватил трубку на лету, взял Маренн под руку.

— Успокойтесь, фрау Ким. Йохан! Все, отключилось.

Маренн отошла к окну, приложила салфетку к глазам. Ей не хотелось, чтобы Мартин видел ее слезы. Но он и так все понял.

— Я думаю, он приедет, — сказал мягко, положив руку поверх ее руки, которой она опиралась на стол. — Если все пойдет как надо, они до ночи доделают их, и он сможет отлучиться. Я очень надеюсь на это.

— Благодарю вас, Мартин, — она покачала головой. — Но не надо было звонить второй раз. Это все только вызывает раздражение. Давайте, кто у нас следующий, — она повернулась. — Ханс, — позвала санитара, — что вы там стоите в дверях? Я же сказала, везите раненого на осмотр. Кстати, Мартин, — спросила, направляясь в операционную, — вам что-нибудь известно о таком радикальном средстве лечения как мазь из дегтя с касторкой? — лишь бы только сменить тему, лишь бы не было так тяжело.

— Что-что, простите? — Виланд взглянул на нее с недоумением. — Это от чего? От запоров?

— Это чудодейственная мазь, по мнению русских врачей. Намажешь — и она сама все делает. Хирург уже не нужен.

— А что она делает? — Виланд даже остановился.

— Но как что? То, что вы и думаете, Мартин. Загрязнение, нагноение, гангрена, токсический шок, смерть. Все очень быстро. Нет человека — нет болезни, и ранения тоже нет, считай, поправился. На том свете — все здоровые, сами понимаете.

— Это ужас какой-то, — доктор пожал плечами. — Откуда вы взяли это, фрау Ким?

— Да, вот пришлось столкнуться.

— Где?

— На примере одного раненого русского солдата. Представьте, у них так принято всех лечить. И все. И никакого наркоза вообще.

— Вы меня пугаете, фрау Ким.

— Я и сама испугалась, как только представила, что это может быть. Так, — она подошла к столу, взяла карточку раненого. — Обершарфюрер Ханс Фолль дивизия СС «Гогенштауфен». Осколочное ранение спины. Я смотрю, что-то уже было сделано, Мартин?

— Так точно, фрау. Еще в их госпитале. Они обнаружили в левой плевральной полости около трех литров крови, — доложил доктор.

— Кровь откачали?

— Да, и сделали реинфузию. Однако источник кровотечения не обнаружили. Вскрыли перикард, повреждений сердца не наблюдается. Излазили все средостение. Кровь идет и идет, набегает очень быстро. Едва успеваем перегонять ее обратно.

— Ясно. Что ж, Мартин, будем смотреть, где источник кровотечения, — она наклонилась над раненым. — Его надо блокировать как можно скорее. Дайте свет, Ханс. Я думаю, необходимо сделать более широкий разрез. Как полагаете?

— Я согласен, фрау Ким.

— Тогда давайте наркоз. Мартин, мне кажется, это третье межреберье вблизи позвоночника, смотрите сюда, видите? Задета артерия. Согласны?

— Позвольте взглянуть… Совершенно точно.

— Замечательно. Источник кровотечения блокировать, все вычистить, зашить наглухо. Дальше.

— Наш «Лейбштандарт». Второй панцергренадерский батальон. Оберштурмфюрер Вольфганг Шеффер. Ранение подчелюстной области. Пульс девяносто, давление сто пятьдесят на девяносто. Кожные покровы розоватые, влажные. Мы развели края раны — целый фонтан крови, едва остановили.

— Вероятно, повреждение яремной вены?

— Да, и затылочной артерии. Сделали наркоз, пытались вставить трубку — сразу начались спазмы бронхов.

— Спазмы? Сильные?

— Сильные, фрау Ким.

— Бронхиальное дерево санировали? Это опасно, может развиться аспирационная пневмония, это реальная угроза дальнейшей жизнеспособности всего организма. Скорее всего, аэробное заражение, через раневый канал микробы проникли внутрь. Какая частота дыхания?

— Более двадцати в минуту.

— Так, немедленно искусственная вентиляция. Рентген легких и бронхоскопию. Если имеет место абсцесс, будем оперировать. Пока антибактериальная терапия, сульфаниламид пятьсот граммов каждые четыре часа.

— Так вы поедете к этому венгру, фрау Ким? — Виланд вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на нее. — Я уверен, Йохан приедет, как только сможет. И если он приедет, а вас нет…

— Мартин, — она хотела рассердиться, но не получилось, поэтому только вздохнула и покачала головой. — Я поеду, поеду. Не сомневайтесь. Как я могу не поехать, если даже вы настаиваете? Но только сейчас, пожалуйста, Мартин, не отвлекайтесь, записывайте то, что я вам говорю. И немедленно приступайте к лечению.

— Я готов, фрау Ким.

— Ну, наконец-то. Я думала, сегодня уже этого не случится.

17

Она сидела в узкой, жарко натопленной комнате Золтана за дощатым столом, на котором еще недавно перевязывала тяжелораненую русскую девушку-санинструктора. В маленьком окошке за отдернутой занавеской медленно падал крупными хлопьями снег — падал на землю, на ветки деревьев, склонившиеся к окну, и сразу таял. Уже стояла почти середина марта, но в Венгрии, на юге Европы, совсем не чувствовалась весна. Перед ней на синей с красными полосами, украшенной национальной вышивкой скатерти, — жена Золтана специально постелила ее, достав из сундука, — лежал чистый лист бумаги. Она взяла его с собой из госпиталя, карандаш, шариковая ручка. Но лист был пуст, а небольшое блюдце с краю было полно — окурками сигарет с ментолом. И еще одна, очередная тонкая черная сигарета с золотистым фильтром чуть заметно вздрагивала между тонкими пальцами с коротко остриженными ногтями, распространяя сладковатый запах, немного отдающий ароматом увядших по осени листьев. Золтан молча подошел к ней. Она пододвинула ему зеленую пачку с сигаретами, которую открыла, придя сюда, и уже выкурила почти наполовину, и блестящую зажигалку с немецким орлом. Повернула голову — длинные тени от ресниц дрогнули на бледных, опавших щеках.

— Берите, не стесняйтесь, — предложила она. — У меня есть еще.

— Благодарю, фрау, — Золтан взял сигарету, она щелкнула зажигалкой, давая ему прикурить. — Присаживайтесь, — показала на стул напротив.

— Благодарю, фрау, — венгр сел, затянулся сигаретой, поцокал языком, качая головой. — Хороший вкус. Я при императоре всегда предпочитал турецкий табак. Но после того, как императоров не стало, не стало и табака, и я сам готовлю себе курево из разных трав. Получается не так вкусно, как ваши сигареты, но все-таки лучше, чем та безвкусная смесь, которую можно купить в городе. Но фрау только курит, — он с озабоченностью посмотрел на нее. — Может быть, фрау поест? Моя Агнешка сготовила гуляш с паприкой и клецками. Очень вкусно. Хотите?

— Нет, благодарю, — она отрицательно качнула головой и снова взглянула в окно, почти без всякой надежды.

— Но вы же устали, очень устали, — Золтан заботливо коснулся ее руки. — Вчера всю ночь вы заботились о русских, сегодня, наверняка, лечили немецких солдат. Вам надо подкрепиться. Иначе когда приедет тот, кого вы ждете, у вас совсем не останется сил. Может быть, хотя бы чаю с малиной, с сушеной малиной, мы собираем ее здесь, в лесу, потом завариваем и пьем всю зиму. Он хорошо поддерживает, вам очень нужна поддержка.

— Хорошо, чаю давайте, Золтан, — Маренн едва заметно улыбнулась. — Я согласна.

— Сейчас я принесу.

Венгр встал и вышел из комнаты. Маренн снова повернулась к окну. Там шел снег, и никого не было. Фронт отодвинулся далеко, бои шли уже где-то на окраинах Будапешта, так что здесь, в лесу, вокруг затерянной среди деревьев сторожки лесника Золтана, царила полная тишина. Такая, что казалось слышно, как хлопья снега падают на крышу. И никакого звука больше. Ни единого. Ни отдаленного урчания мотора, ни скрипа гусениц по земле — тех звуков, которые она ждала. Их не было. Видимо, она так и не дождется их. Йохан не приехал, как он сказал. И не приедет. Ей хотелось заплакать, но она сдерживала себя. Еще успеет, наплачется в Берлине, когда вернется наконец домой, после исполнения всех приказов Мюллера. Если вернется, если ее не арестуют на обратном пути и не поставят сразу к стенке по личному распоряжению Адольфа Гитлера. Но с Йоханом она больше не увидится. Потому что идет наступление, потому что русские сумасшедше цепляются за канал, потому что время тает, и скоро самолет — самолет из Берлина, за ней. Кого она могла винить? Только себя. В том, что никогда не умела объяснять свои поступки. Никогда не желала их объяснять. Всегда была слишком горда, как будто думала, что другие, даже те, кто понимал ее с полуслова, должны читать ее мысли и сами обо всем догадываться. Но они не догадывались. Скорцени не догадывался, так и не нашел ключа, как догадаться. И Йохан тоже не догадался. И то — разве нет у него дел поважнее, чем догадываться о том, что и для чего она делает? Но почему надо сразу решить, что она убегает, что она решила изменить, решила вернуться к тому, кого любила прежде, — почему? Почему нельзя просто довериться ее слову. Ведь она приняла его предложение, она сказала — да, я люблю, я буду с тобой. И сразу же побежит в объятия к прежнему любовнику, передумала? Они судят о ней по другим женщинам, по тем, у которых обычный женский переменчивый ум и такой же переменчивый женский характер. А у нее и ум мужской, и характер — тоже, и гордыня — как ни странно, великовата для женщины. Возможно, потому, что она правнучка императора, и ей многое досталось по наследству того, чего у других женщин и в помине нет. Особенно имперской гордыни. И если Йохана еще простить можно — он не знает, что она правнучка императора, но Отто — он знал это с самого начала, но никогда не хотел считаться с ее характером. Она должна была измениться, он — нет.

Пепел с сигареты упал на блюдце. Она опустила голову. Зачем она послушала Виланда, сама устроила себе эту муку? Наверное, потому, что ей очень хотелось, чтобы он приехал, хотелось не оставлять все так, как случилось, исправить ошибку. Но ошибки случаются непоправимые — и у нее их немало. И то, что она не хотела говорить Йохану о своем отъезде — еще одна, может быть, самая неожиданная и самая обидная за всю ее жизнь. Она предчувствовала, что он не приедет, но поддалась на обманчивую надежду, в которую хотела верить, и, едва стемнело, отправилась из госпиталя сюда. Она не позволила Виланду беспокоить еще раз командира дивизии, ее подвез на машине штабной офицер вермахта, ему оказалось по пути. И потом она еще долго шла по лесу от дороги, почти по колено в снегу, имея при себе только офицерский пистолет в кобуре, и, только оказавшись одна среди безлико и равнодушно стоящих сосен, подумала о том, что следовало бы взять с собой автомат. Ведь после прорыва эсэсовских дивизий остатки русских частей, державших оборону, все еще находились в тылу. Но она не думала ни о чем, кроме как снова увидеться с Йоханом, и ей очень повезло, конечно, что она дошла до сторожки Золтана и не нарвалась на случайную пулю — а уж тем более неслучайную. Она не думала об опасности, думала только о нем. Она пришла, но его не было. И вот она ждет уже несколько часов — его нет. Она подождет еще — его не будет. И едва рассветет, она снова пойдет к шоссе со своим пистолетом, чтобы вернуться в госпиталь, закончить там все дела, которые она временно оставила на Виланда, а из госпиталя — сразу на аэродром, чтобы лететь в Берлин. И еще неизвестно, кто ее подвезет, как она доберется до госпиталя, кто ей попадется по дороге. И она будет очень признательна, если Золтан ее проводит, взяв охотничье ружье. Он согласился, но удивился и забеспокоился, что она пришла к нему одна.

Он колол дрова около сарая, когда увидел ее. Она шла медленно, утопая в снегу, и, бросив топор, Золтан поспешил ей навстречу.

— Вы что-то забыли, фрау? — спросил, подхватив под руку. — Как неосмотрительно, вы одна. В этой форме. И без оружия.

Да, в форме оберштурмбаннфюрера СС, с одним пистолетом, в тылу, где полно отступающих большевиков.

— Я ничего не забыла, Золтан, — она взглянула ему в лицо. — Вы позволите мне встретиться у вас с одним человеком? Очень коротко. Только поговорить. Если это вам неудобно, — она как всегда сразу приняла решение за него, почти уверенная, что он откажет. — Я могу подождать в сарае или здесь, на улице.

— Что вы, ваше высочество, — венгр смутился. — Правнучка императора на дворе Золтана, и он не пустит ее в свой дом? Вы плохо думаете о Золтане. Это Золтан пойдет в сарай или будет стоять на улице, лишь бы вам было удобно, ваше высочество. Для меня огромная честь, что ваша нога ступила на порог моего дома, что я могу принять вас, об этом я никогда даже не мог мечтать. Никогда.

— Что вы, Золтан, — она растерялась. — Зачем же я буду вас стеснять. Я только подожду где-нибудь, чтоб вас не беспокоить. А потом я уйду. Он не приедет, наверное, — ее голос дрогнул.

— Тот офицер на БТРе, — догадался Золтан, — на первом БТРе?

Она кивнула.

— Он приедет, — венгр ответил на удивление уверенно. — Он так смотрел на вас, даже когда разговаривал с тем, другим, из другой дивизии, что он не сможет не приехать, раз вы его ждете. Идемте, ваше высочество. Дом Золтана — ваш дом, — поддержав под руку, он помог ей подняться по скользкой лестнице. — Но даже если он не приедет, хотя я не верю, — они вошли в сени, и он помог ей снять шинель, — обратно вы не пойдете одна. Золтан пойдет с вами.

— Как вы догадались, Золтан, что я правнучка императора? — она подняла голову и взглянула на венгра.

Он подошел, поставил перед ней глиняную чашку с чаем, положил несколько кусочков сухого хлеба, обсыпанного маком. Потом повернулся и показал на портреты императора и императрицы на стене, под иконой.

— Вот.

— Но это же совсем не обязательно, — Маренн слабо улыбнулась, отпив чая. — Действительно, чай душистый, спасибо. Это же не обязательно, что женщина, похожая внешне на императрицу, ее родственница.

— Но вы не просто похожи, вы ее копия. И не только внешне, — венгр снова сел напротив, взял еще сигарету, прикурил сам. — Золтан видел прекрасную Элизабет, Золтан сам видел Элизабет. Когда я был молод, я служил в гусарах, в Вене, стоял в карауле, — он улыбнулся, глубокие морщины собрались вокруг глаз и губ, — теперь уж сложно поверить в это, но у меня был красивый доломан и ментик со шнурами, блестящие шпоры на сапогах, я был бравым парнем. А моя Агнешка тогда продавала фиалки и лилии у королевского дворца, так мы с ней и познакомились. Зажигательная была девчонка, смешливая, а с годами стала ворчуньей, слова ласкового не скажет. Она тоже видела императрицу. Да еще почаще, чем я. Каждое утро, очень рано, Зизи выезжала на верховую прогулку по Вене. Она выезжала одна и обязательно покупала у цветочницы лилии, свежие белые лилии, чтобы украсить ими убранство своей лошади. Ей нравилось, как они пахли. Так цветочницы обычно чуть не с ночи толпились перед дворцом, лишь бы императрица заметила их. Ведь она никогда не платила за цветок деньгами, а дарила какую-нибудь побрякушку, но это была императорская побрякушка, иногда даже с брильянтами. Эти разбитные бабы готовы были передавить друг друга, лишь бы получить подарок. А Агнешка была веселая, но стеснительная, и ей никак не удавалось пробиться к императрице. А товарки только насмехались над ней. Однажды утром она даже не пыталась делать этого, просто стояла в стороне и плакала. А лилии у нее были красивые, с розовым краем, каких ни у кого не было. Она выискала их с трудом, потому что заметила, что на сбруе любимой лошади императрицы есть розовый узор. Другие и не обращали на это внимания. Она уже и не надеялась, что императрица заметит ее. Но Зизи была благородна и добра, как вы. Она сама подъехала к Агнешке и взяла у нее все лилии, какие были. А взамен подарила кольцо с брильянтом. И потом покупала только у нее эти лилии с розовым краем на лепестках и подарила ей много подарков. А когда мы собрались пожениться, приехала в костел вместе со своим сыном Рудольфом. Тот преподнес мне табакерку с изумрудами и пожелал счастья. Я смотрел на императрицу и не мог оторвать от нее глаз. Она ехала в открытой карете, а сын ее скакал верхом рядом. От них было не оторвать глаз. И они оба были так добры и так щедры. И так красивы. Я подумал тогда, что если моя Австрия так прекрасна, я готов отдать за нее жизнь. А скоро кронпринц погиб, императрицу убили, и началась эта страшная война, а потом умер император, и все вообще покатилось в пропасть. Мы голодали, все наши дети, а их было еще семеро кроме Марии. Умерли, кто от тифа, кто от голода. Пока я был на фронте, все подарки императрицы Агнешка обменяла на хлеб, но не смогла спасти наших детей, вот только Мария выжила, Мария-Элизабет ее зовут, самая младшая. В честь императрицы. Ее Бог помиловал.

— Меня тоже назвали Марией-Элизабет в честь императрицы. И кронпринц Рудольф был мой дед.

— Я понял это, как только вы вошли, — по щеке Золтана скатилась слеза, он застенчиво смахнул ее. — Можно быть похожим внешне, но доброту, щедрость, искренность не скопируешь. Вы лечили этих русских так, как будто они были самыми важными для вас людьми на свете, особенно женщину. Вы смотрели на нее, как Зизи смотрела на Агнешку, когда та плакала от отчаяния. От ее взгляда становилось солнечно и свободно на душе. Она умела дарить счастье, жизнь, любовь одним только взглядом. И вы — такая же. А Агнешка так и сказала мне, только посмотрела на вас. Она родственница императрицы, это ее глаза, ее руки. Вы дарите жизнь, только прикоснувшись к человеку, потому что душа ваша прекрасна, так же прекрасна, как тело и лицо. И вы не думаете о себе, вы думаете о тех, кто окружает вас. Так же и Зизи. Она спешила в Вену, чтобы быть со своим народом, когда начнется война. И я бы собственными руками разорвал в клочья того мерзавца, который посмел ударить ее ножом и отнял у нее жизнь. Его казнили, но казнь — слишком маленькое наказание. Ему гореть в аду, в самых страшных мучениях — и этого мало.

— Без сомнения, он там и оказался. Наверное, я пойду, Золтан, спасибо вам за все, — она встала. — Господин офицер не приедет, а у меня много дел в госпитале. Не нужно меня провожать, это сейчас опасно.

— Нет, я вас никуда не отпущу, ваше высочество, — Золтан решительно удержал ее. — Я уверен, что господин офицер приедет. И что я скажу ему, когда он приедет, а вас здесь не будет? Скажу, что я, Золтан, не смог удержать принцессу и отпустил ее скитаться по лесу одну? Золтан — не за большевиков. Золтан — за Германию. Золтан хочет возвращения монархии, или хотя бы германской власти, которая всегда означала порядок и правду для Венгрии. Я вижу, что вы страдаете, — он снова усадил Маренн за стол, — я вижу, вы любите его. Золтан понимает, что такое любовь. Он сам любил и долго страдал в разлуке. Уходя на войну, оставил богатый дом, живых родителей, красавицу певунью жену и восьмерых хорошеньких детишек, а пришел на пепелище, родителей нет в живых, дети умерли, только одну дочку уберегли, жена не выдержала всего того, что на нее свалилось, и из прекрасной феи превратилась в злую ведьму. И сколько потом я ни старался ее расколдовать, так ничего у меня до конца и не вышло — слишком много горя, слишком много потерь. Вы останетесь здесь до утра, — он сказал так, как будто это было решено окончательно и бесповоротно. — Я постелю вам постель, и вы немного поспите, вы очень устали. А когда господин офицер приедет, я встречу его и провожу к вам. А мы уйдем, чтоб вам не мешать…

— Не нужно, что вы, Золтан. Не надо никуда уходить. Я только хочу поговорить с ним.

— Зачем говорить? — Золтан только пожал плечами. — Какой прок в словах, все они ложь. Так сказано в Писании, и это верно. Слов вам будет мало, так что же еще Золтан будет крутиться здесь?

— Он не приедет, — она возразила слабо.

— Идемте.

Он взял ее за руку, отвел за занавеску. Она увидела широкую лежанку, накрытую лоскутным одеялом.

— Ложитесь. Вас здесь никто не побеспокоит. Отдохните, ваше высочество. Ведь и для любви нужны силы.

— Что вы такое говорите, Золтан? — она еще пыталась сопротивляться, но как только села на постель, голова немедленно склонилась к подушке, она провалилась в сон. Золтан заботливо накрыл ее одеялом и вышел.

«Мне надо в клинику и де Кринис ждет, — ей снилась отделанная зеленым шелком спальня у нее в Грюнвальде, обставленная изящной белой мебелью. Широкая кровать с атласным бельем, смятым за ночь их телами. Ей снилось, что наступает утро, и он обнимает ее, прижимая голову к груди, а вокруг на полу, на постели, на комодах — белые розы, их очень много, и от их запаха кружится голова.

— Я поеду к де Кринису и договорюсь, что после обеда меня заменит Грабнер, и он же поработает за меня завтра. Я скажу, что муж приехал всего на два дня, и потом, когда он уедет, я отработаю за Грабнера столько, сколько будет нужно. Макс поймет, он согласится.

— Хорошо. Я не хочу отпускать тебя ни на секунду. Но если так надо, я пока навещу родителей. Во сколько у тебя обед в клинике? У тебя вообще есть обед? — приподняв ее голову, он смотрел ей в лицо сияющими светлыми глазами.

— Конечно, в два тридцать.

— Тогда я приеду за тобой, и мы пообедаем вместе.

— Можно пригласить Джилл и Ральфа, чтобы ты познакомился с ним.

— Ладно, я буду рад.

— А завтра мы пойдем в зоопарк…

— В зоопарк? Зачем?

— Ты возьмешь свою старшую дочь. Она любит зоопарк?

— О, они без ума от зоопарка. Целый день там бы сидели.

— Я так и думала. А я возьму свою, уже большую. Ей тоже полезно посмотреть на животных, она давно никого не видела, кроме Айстофеля и сотрудников рейхсканцелярии. Это конечно, тоже похоже на зоопарк, но не так весело. А в детстве, я помню, Джилл очень любила жирафа, а Штефан бегемота. И они всегда спорили, кто из них красивее. Так что мы пойдем вчетвером.

— Для чего тебе это?

— Чтобы ты не скучал по своим детям, а они не думали, что я какой-то страшный монстр, которого надо бояться. Так постепенно они привыкнут ко мне, и все наладится. Со временем я хочу, чтобы они приезжали к нам домой так же легко, как к себе домой, тогда никто не будет чувствовать неудобства, все будут счастливы.

— Ты удивительная женщина, очень чуткая, — он поцеловал ее в губы. — Но мы же пойдем не вчетвером, а впятером.

— Впятером? Кто еще? — она удивилась. — Ральфа не отпустят — это точно. Еще не хватает — личный адъютант бригадефюрера в служебное время собрался в зоопарк.

— Но там кто-то уже есть, — он с нежностью положил руку на ее талию. — Я уверен, там кто-то есть, и он тоже хочет в зоопарк.

— Но он пока ничего не может увидеть, — она смутилась и опустила голову. — Да и неизвестно, кто это — он или она.

— Это все равно. Он будет с нами, и мы пойдем все вместе, мы все ему расскажем. Мы все будем ему рассказывать, все, что мы видим. Мы же очень ждем его. И любим. Он должен знать это. Или она. Правда?

— Да, правда, — она прислонилась лбом к его плечу, на глаза навернулись слезы».

Сквозь сон она услышала какой-то шум. Но ей показалось, что это дождь. В Берлине шел дождь, и в приоткрытое окно повеяло свежестью.

БТР остановился напротив сторожки, Йохан спрыгнул с брони. Навстречу открылась дверь, на пороге появился Золтан. Сдернул шапку с седой головы. Увидев белые розы в руках Йохана, поцокал языком.

— Какие красивые цветы, они прекрасны, как лилии для императрицы Зизи. А фрау хотела уйти. Золтан едва удержал ее.

— Она здесь? — Йохан подошел к крыльцу. — Доктор здесь?

— Я знаю, ее зовут Мари, как и императрицу. Да, фрау Мари здесь. Она спит, господин офицер.

— Она заболела? — он явно встревожился.

— Нет, просто устала. И очень, очень ждала вас, она боялась, что вы не приедете. Но Золтан сказал, приедет. Золтан был прав.

— Я могу войти?

— Да, конечно, прошу вас, господин офицер.

Золтан поклонился, впуская Йохана в дом.

— Сюда, господин офицер, — венгр провел его в комнату. — Вот что она наделала, — он показал на блюдце, заполненное окурками. — Разве можно женщине столько курить? Сигареты хорошие, но очень много, чересчур. И ничего не съела, ни крошечки, даже чай не допила. Все только смотрела в окно и ждала. И что-то хотела написать, — он показал на чистый лист бумаги, который остался на столе. — И ничего не написала, — Золтан пожал плечами.

Йохан взял лист бумаги.

— Она там, господин офицер, — Золтан показал за занавеску. — С трудом уложил ее поспать. За нас вы не беспокойтесь. Мы будем в чулане, там все у нас устроено. Располагайтесь здесь.

— Благодарю вас.

Йохан кивнул и, отдернув занавеску, подошел к Маренн. Золтан тихо вышел из комнаты, закрыв дверь. Было слышно, как он что-то шепотом говорит жене, потом шарканье шагов, стук двери — все стихло. Она лежала, повернув голову набок, выбившиеся из прически волосы закрывали ее лоб и щеку. Он осторожно сел рядом, чтобы не разбудить сразу, положил розы на подушку, около лица, подул на волосы, спустившиеся на щеку. Ее красивые темные ресницы дрогнули, она открыла глаза. И сразу увидела розы перед собой. Несколько мгновений она смотрела на них сосредоточенно, словно пытаясь сообразить: это реальность или продолжение сна. Потом повернула голову. Не дав ей сказать ни слова, он наклонился и поцеловал ее в губы. Приподнял ее, обнимая, она обхватила руками его шею.

— Цветы? Откуда? Ты же только что из боя? — она смотрела ему в лицо, в ее усталых, поблекших от бессонницы глазах снова проявился яркий, теплый свет, они лучились радостью.

— Я не скажу, это секрет, — он улыбнулся, снова опуская ее на подушку. — А где письмо? — он показал ей пустой лист бумаги. — Я думал прочесть признание в любви, а тут ничего нет.

— Я ничего не смогла написать, — она растерянно пожала плечами и поцеловала его пальцы, поднеся к губам. — Все, что приходило мне в голову, казалось пустым, никчемным, совершенно не выражающим той глубины чувств, которые заполняли мое сердце, я не знаю, поверишь ли ты мне, — она запнулась. — Оказывается, я не умею объясняться в любви так же, как не умею объяснять свои поступки. Прости меня, что я не сумела сказать, как надо, а за меня это пришлось сказать Мартину.

— Хорошо, что он хоть что-то за тебя сказал. Но я понял, прежде чем что-то думать о тебе, с тобой надо еще хорошенько поговорить, хотя бы спросить. А уж потом принимать решения. Сама ты не сделаешь этого никогда. Я учту это на будущее.

— Я все подыскивала, подыскивала слова, — она взяла лист бумаги из его руки. — А потом решила, то, что он пустой, это даже лучше. Это скажет больше, чем могу сказать я. И если бы ты не приехал, я бы отставила Золтану пустой лист бумаги и попросила бы его передать тебе. Ты бы понял меня?

— Конечно. Мне кажется, я тебя понимаю.

— Как там Будапешт? — она поднялась на локте. — Вы уже на Площади Героев перед дворцом?

— Мы почти там, — он протянул руку к столу, взял сигарету из ее пачки, зажигалку, закурил. — Но остальные отстали, причем сильно. Особенно вермахт. И генералы прекратили наступление. Они боятся второго Сталинграда. В этом есть резон. У русских в резерве еще целая полностью укомплектованная армия, и они не торопятся вводить ее в действие, хотя, как сообщает разведка, начали перегруппировку. Значит, ждут, когда мы увязнем глубже. Этого допустить нельзя. Так что теперь приходится оттягиваться назад, чуть ли не до самой Дунапентеле. А ты приехала сюда одна? Я смотрю, нет ни машины, ни охраны, ты очень неосмотрительна. Нас обстреляли только что. В тылу полно разрозненных большевистских групп.

— Я даже не подумала об этом, представь себе, — она взяла у него сигарету и тоже затянулась, потом вернула. — А когда подумала — испугалась. Но было поздно, я уже была в глубоком лесу. Так что на попутной машине, с одним пистолетом. Но я не хотела никого беспокоить и желала только как можно скорее оказаться здесь. Думала, вдруг ты уже приехал.

— Мне придется сказать Виланду, что это не дело — отпускать тебя так.

— Но он при чем? — она качнула головой, не соглашаясь. — Сам-то он же не мог поехать со мной, кто-то должен остаться в госпитале. Он меня уговаривал обратиться к Кумму. Но я сочла второй раз это неудобным.

— А попасть под обстрел большевиков — это удобно? Обратно я отвезу тебя сам. Чтобы быть уверенным, что ты в безопасности, — он опустил голову, сигарета дымилась между пальцами. Помолчав, произнес:

— Я могу спросить, что хочет от тебя Мюллер? — подняв голову, посмотрел ей в глаза, она не отвела взгляда. Приподнявшись выше, села на постели, отбросив волосы назад, осторожно переложила розы на стол. — Он тоже тобой увлекается? — он намеренно пошутил, чтобы снять напряжение, которое неожиданно возникло.

— Мюллер? — она пожала плечами. — Вовсе нет. Здесь совсем другое.

— Что? Мне знать не положено? — он внимательно посмотрел на нее. — Служебная тайна?

— В общем, да. Мне не положено об этом рассказывать, дело очень секретное. Но я скажу, чтобы ты ничего иного не думал, — она села рядом, прислонившись головой к его плечу. Он обнял ее, прижимая к себе.

— Я слушаю.

— Дело касается концлагерей. Эта кость в горле Германии, — она вздохнула, — Мюллер и Шелленберг наконец-то добились от рейхсфюрера согласия на начало эвакуации заключенных концлагерей эмиссарами Красного Креста. Кальтенбруннер категорически против. А фюрер, естественно, об этом вообще ничего не знает. Гиммлер как огня боится, что фюрер узнает, а Кальтенбруннер как-то разнюхает и донесет ему. Это означает, что Гиммлера обвинят в предательстве. Он, естественно, скажет, что ни о чем не информирован, и все свершилось за его спиной. Потом предупредил, что все на личную ответственность исполнителей. А это, в свою очередь, означает, что в случае провала всей операции главного исполнителя поставят к стенке.

— И этим исполнителем они выбрали тебя? — он усмехнулся. — Там не нашлось ни одного мужчины, кто мог бы справиться с такой задачей?

— С какой задачей? — она подняла голову и посмотрела ему в лицо. — Встать к стенке? Нет, среди мужчин желающих не нашлось. А приказать Мюллер считает себя не в праве. К тому же я столько времени добивалась того, чтобы узников хоть как-то начали освобождать или хотя бы прекратили морить голодом и душить в газовых камерах, столько имела на эту тему бесед и с Мюллером, и с самим рейхсфюрером, что теперь отступиться было бы в высшей степени странно. Я сказал Генриху еще до отъезда сюда, что если Гиммлер в конце концов на что-то решится, а он давно что-то замышляет, то на меня они могут рассчитывать — я поеду. При любых условиях. Мюллер дает мне солдат, бронетранспортеры для сопровождения эмиссаров. Но не только для сопровождения. Некоторые лагеря придется брать штурмом. Начальники там категорически против такой инициативы. Они получили от Кальтенбруннера совсем другие распоряжения.

— Брать лагеря штурмом? — он переспросил с недоумением. — Они хотят, чтобы ты брала штурмом лагеря? Они что, с ума сошли?

— Нет, я надеюсь, — она пожала плечами и снова взяла у него сигарету. — Но другого выхода нет. Нет другого офицера в соответствующем звании и с подходящими полномочиями. Никто не хочет рисковать жизнью из-за каких-то евреев и славян, ну, пусть там найдется еще сотня-другая голландцев и французов, участников Сопротивления. А для чего, собственно? Каждый думает — обойдется без меня. И никто не хочет осознать, как это важно. Мюллер дает мне унтерштурмфюрера и тридцать солдат под команду. Вот с ними мы должны освободить пять лагерей, это для начала. Пока не очень крупных, на пробу. Чтобы посмотреть, какая реакция будет в Англии и США. Стоит ли это делать дальше, что мы получим от такого мероприятия, какие политические дивиденды.

— Что-что? Политические дивиденды? Ты еще и политик? — он наклонился и поцеловал ее в нос.

— Я не политик, — она покачала головой. — Я врач. И я знаю, что в лагерях люди порой терпят адские мучения. Я и сама себе плохо все это представляю, — она вздохнула, опустив докуренную сигарету в пепельницу, — но как-нибудь справлюсь. Приказ рейхсфюрера будет у меня, его уже готовят, я буду распоряжаться от его имени всем. Но если все дойдет до фюрера, меня же поставят к стенке за самоуправство. Единственное, на что я надеюсь, так это на то, что Мюллер не позволит этим сведениям дойти, ведь вся информация, которая поступает к фюреру по этой части, проходит через фильтры гестапо. Если все откроется, Мюллера тоже по головке не погладят. Но, как бы то ни было, отступать уже поздно, надо ехать. Солдаты готовы, бронетранспортеры тоже, эмиссары Красного Креста прибудут со дня на день.

— Это очень опасно, Мари, — он откинулся назад, увлекая ее за собой. Она намотала ему на запястье длинный коричневый локон волос. Подняв руку, он поцеловал его.

— Да, это опасно. Но это очень важно. Это не менее важно, чем наступление, которое вы ведете здесь. Не менее важно, чем оборона Берлина. От этого зависит будущее Германии, что с ней будет, если наступление и оборона не помогут. Надо использовать разногласия между союзниками, надо выбить у Сталина его главный козырь — деятельность концлагерей, которым он сдерживает своих союзников, уже готовых от него отказаться. Когда большевики захватили Польшу, они в полной мере воспользовались этим преимуществом и заклеймили нас на весь мир. Надо помочь англичанам и американцам найти повод, чтобы снова принять нас как цивилизованное государство. Из-за лагерей они не могут поступиться своими принципами. Мы должны проявить готовность идти на компромисс. Я уже не говорю о жизнях тех людей, которые содержатся в этих лагерях. Они все имеют право жить, любить, как я люблю тебя, — она обняла его за плечи, прислонившись щекой к виску. — Они все на это имеют право, будь они французы, евреи или цыгане. Если не можешь возвращать жизнь, не торопись ее забирать, это не в твоей власти, так написал Толкин. Он был прав. Нам не дано возвращать жизнь мертвым. И никакие теории не оправдывают массовую гибель людей в газовых камерах. Да, никто не хочет связываться, все боятся, все сейчас думают о себе. Но я не боюсь. Я поеду. Я врач, я всегда старалась облегчать страдания людей, чтобы они были счастливы, здоровы. Я не могу остаться в стороне. Ни в коем случае. Даже если бы меня посылали бы на другой фронт, я нашла бы возможность остаться здесь с тобой, но это тот случай, когда я просто не могу себе этого позволить. Тот случай, что если можешь сделать самую малость, делай. Остаться в стороне и думать о себе — бесчестно, преступно.

— Мы больше не увидимся? — он отстранил ее, взглянув в глаза.

— Я не знаю, — она в растерянности пожала плечами. — Наступают дни, когда не знаешь, что случится в следующий час. Но почему не увидимся? Если все пройдет благополучно и к стенке меня не поставят, — она улыбнулась, — я побуду немного в Шарите, разберусь там со всем, что накопилось, и снова напишу рапорт, чтобы меня направили сюда. Мы обязательно увидимся, Йохан. Я все сделаю для этого. Что же мне еще делать, как не стремиться к тебе навстречу?

— Мари, — он с нежностью взял ее за плечи. — Ты будешь там одна, я буду далеко, но если… — он запнулся, она почувствовала, как он взволнован. — Если будет ребенок, обещай, ты ничего не сделаешь без меня. Ты врач, ты все можешь, можешь даже мне не сказать, наверное, это твое право, но я прошу тебя.

— Ты так хочешь его? — она отстранилась, глядя ему в лицо.

— Я люблю тебя. Очень люблю. Да, хочу.

— Об этом рано еще говорить, — она опустила голову, чтобы скрыть смущение, — природа очень осторожная, хитрая и умная. Она бережет плоды любви, чтоб раньше времени никто не узнал и не испортил. Она борется до самого конца, даже если женщина решает сделать аборт, стараясь обмануть врача. Это всегда трагедия. Так что я во всем полагаюсь на природу. Но обещаю: я ничего не буду делать, не сказав тебе. Вообще ничего не буду делать, просто оставлю. И это вовсе не мое право, не исключительно мое, это же наша любовь, наше общее чувство.

— Но воспитывать будешь одна, — он рассмеялся, и этот смех был почти по-мальчишески счастливый. — Я на фронте, извините.

— Извиняю. Я тоже на фронте. Так что воспитывать будем прямо здесь, в госпитале у Виланда. Рейхсфюрер будет счастлив: будущие бойцы с молоком матери впитывают запах пороха и вырастают прямо на поле брани. Мартин это заслужил, он так радел за то, чтобы все состоялось, что это будет ему достойная награда.

— Он, правда, будет доволен. Он очень любит детей. У него двое своих, это будет третий его воспитанник.

— Знаешь, мне только что снилось, что он есть, — она прислонила ладони к лицу, закрыв глаза. — Это был чудесный сон. Я видела, что мы оба в моей спальне в Грюнвальде и собираемся идти в зоопарк. Ты со своей старшей дочерью, а я со своей, то есть с Джилл, смотреть ее любимого жирафа. А твоя дочь каких животных любит? — она постаралась спросить словно невзначай, но замерла, ожидая ответа.

— Мишек. Бурых медвежат. Она все время просит, чтоб ей покупали этих плюшевых медвежат. Ну а от живых она, конечно, в полном восторге. Ты, в самом деле, хочешь познакомиться с моими детьми? Я был бы рад, — он заглянул ей в лицо.

— Да, конечно. Ты же сказал, в наших отношениях не должно остаться ничего неприятного. Значит, я буду рада, если твои дети появятся в нашей жизни и займут в ней какое-то место, меня это не огорчит.

— Ты удивительная, чуткая женщина… — он с нежностью провел рукой по ее волосам и вытащил заколку. Волосы густой коричневой волной упали на плечи.

— Точно так же ты мне сказал и во сне, — она качнула головой, отбрасывая их назад.

— Потому что я на самом деле так думаю.

— Случится ли это все? Будет ли так, как в моем сне? Или все действительно только сон?

— Почему не случится? — его пальцы с нежностью скользнули по ее щеке, спустились на шею, он расстегнул воротник ее мундира и верхние пуговицы. — Мы обвенчаемся, как только это будет возможно, как только я приеду в Берлин. Я мог бы написать рейхсфюреру, но я не могу сделать этого, не увидевшись с Зигурд, не поговорив с ней, не попросив простить меня. Только отделавшись письмом. Это было бы недостойно. Она была верной подругой и вполне заслужила того, чтобы выслушать лично мою просьбу о прощении. Я приеду в Берлин и сразу подам рапорт. Ты сомневаешься в моей решительности? В том, что я это сделаю? Если я говорю — я так и сделаю, Мари.

— Я сомневаюсь не в тебе, — призналась она, прислонившись щекой к его руке. — Я сомневаюсь в себе. Я старше тебя, я вряд ли смогу дать тебе все, что ты от меня ожидаешь. Мне уже не двадцать лет…

— И мне не двадцать, а уже тридцать. И между моими тридцатью и твоими, на несколько лет больше, нет никакой разницы. Я все знаю о тебе, о твоих мужьях, о твоих любовниках в Берлине, о гибели твоего сына, о твоих дочках и зятьях, даже о тех, которые служат в Красной армии. О твоей жизни, о твоих мыслях, о твоем теле, без которого я не могу дышать и жить. Только воспоминаниями о нем, когда тебя нет рядом.

— Я говорила — у меня плохой характер, — слабо возражала она. — Он хорош для военного хирурга, но плох для жизни.

— Все, что я видел, мне подходит. Я не люблю слишком сладкого. Твой шоколад с ванилью и апельсином и еще с ментолом, — он кивнул на потушенную сигарету, — меня вполне устраивает. Он и горький, и сладкий, и терпкий, и упоительный. Я все люблю в тебе. Что тебя удерживает? Какие-то прежние чувства? Ты меня не любишь? — он спрашивал, неотрывно глядя ей в лицо. Она смутилась.

— Какие прежние чувства? Нет, я не о том. Я люблю тебя. Больше никого не существует. Я только хотела сказать, что формальности — не главное. Главное — то, что я чувствую. Этого достаточно.

— И то, что чувствую я. Это больше, чем просто любовь, Мари. Это жизнь, сама жизнь, она вся — ты.

Он целовал ее волосы, глаза.

— Я верю, — она отвечала ему со всей теплотой чувства, которое испытывала. — Но я вполне проживу пока без печати, которую вместо рейхсфюрера, я боюсь, нам поставят большевики.

— Без печати — возможно. Какое-то время, — он согласился. — И то недолго. Но без этого — нет, без этого я тебе не позволю. Я привез тебе не только цветы.

— Что еще? — она удивилась.

Он достал из нагрудного кармана маленькую бархатную коробочку. Открыл, повернув, показал ей. Она увидела золотое кольцо, украшенное алмазной резьбой.

— Без этого я не отпущу тебя в Берлин.

— Откуда? — она прижала ладонь к губам. — Откуда все это берется здесь, можно сказать, на поле боя.

— Ну, откуда берутся розы, я тебе все равно не скажу, — он рассмеялся, — это секрет. А кольцо я купил еще в Аахене, тогда, после Арденн, на следующий день после того, как вы улетели в Берлин. Сам не знаю зачем, вроде бы и ни к чему и нет в нем ничего особенного, просто оно приковало мой взгляд, и не взять было просто невозможно. Я думал, отвезу Зигурд. Но потом забыл ей отдать. Слишком торопился к тебе в Шарите и забыл. К тому же только потом сообразил, что ей оно налезет разве только на мизинец, у нее пальцы толще, она же не хирург. И тогда я понял, для чего оно попалось мне на глаза, для чего какой-то ангел стер мне память. Сам еще не зная, я купил это кольцо для тебя. Это будет нашим обручением, Мари, — он взял ее руку и надел кольцо на безымянный палец. — Точно подошло. Оно как раз для тебя. Для твоих тонких пальцев, Мари.

Она разволновалась, пальцы дрожали, она поднесла кольцо к губам и поцеловала его.

— Мы обручены, Мари. Ты — моя. А вся моя жизнь — твоя.

— А моя — твоя, — она ответила чуть слышно, и по бледной щеке покатилась слеза.

— Ну-ну, — он приподнял ее голову, поцеловал в губы, ее глаза сверкали от слез. — Плакать зачем? Плакать не нужно.

— От счастья тоже плачут…

— Сейчас ты забудешь о слезах.

Он расстегнул пуговицы на ее мундире, страстно целуя ее шею и губы, так же быстро справился с рубашкой, опустил бретельки бюстгальтера, обняв, нежно сжал ее грудь. Но она вдруг отстранилась и положила свою руку поверх его.

— Не нужно. Здесь.

— Что? — он взглянул на нее с недоумением. — Брачная ночь отменяется? Эсмеральда говорит мне нет? Ты устала? Или тебе уже надоели мои домогательства? Все, что я хочу сейчас, после того, как я целый день утюжил этих большевиков на канале и наконец-то сбросил их, это любить тебя, больше ничего. Я вообще не хочу ничего другого.

— Я тоже не хочу ничего другого, — она провела рукой по его волосам. — Только этого. Чтобы ты любил меня, бесконечно, всегда. Но… — она запнулась. — А где Золтан с семьей? Хозяин этого дома?

— Он сказал, что они будут в чулане, — он пожал плечами. — Не нужно беспокоиться. Им там хорошо.

— Там холодно, — она поправила одежду и застегнула пуговицы на мундире. — А с ними двое маленьких детей. Здесь натоплено, тепло. Я буду заниматься любовью в тепле, а дети будут мерзнуть и ждать, пока я получу все радости, о которых мечтала? Я не могу так.

— Ты хочешь, чтобы в чулан пошли мы? — догадался он.

— Да, — она кивнула. — Пойди, позови их. Пусть идут сюда и спокойно ложатся спать.

— Хорошо, но ты сама там не замерзнешь?

— С тобой я не замерзну даже на снегу, на улице, — она улыбнулась и еще раз поцеловала кольцо на пальце.

— Ну, на улицу мы не пойдем, — он наклонился и поцеловал ее в губы. — Я сейчас позову их.

— Конечно. Потом мы тихо уедем, они и не заметят. Зачем им столько беспокойства?

Он вышел в сени. Она слышала, как он стучит в дверь чулана, разговаривает с Золтаном.

— Что вы, что вы, господин офицер, — возражал венгр. — Нам и так все удобно.

— Золтан, я прошу вас, — Маренн вышла вслед за Йоханом. — Мне крайне неловко, что ваши внуки будут спать в холоде. Пожалуйста, укладывайте их, как они привыкли, не нужно никаких неудобств. А мы, — она взглянула на Йохана, — мы военные люди, мы привыкли.

Он кивнул, подтверждая.

— И если можно, — попросила она, — поставьте в воду мои розы. Я утром заберу их с собой, — она взяла со стола букет и протянула его венгру.

— О, конечно, конечно, это чудесные цветы. Агнешка, возьми, — венгр передал розы жене. — Она умеет обращаться.

— Я помню, — Маренн едва заметно улыбнулась. — Вы мне говорили.

— Вы чуткая и добрая, как императрица Зизи, — наклонившись, венгр поцеловал ее руку. — Золтан будет помнить вас. До конца дней.

Из чулана вышла дочь Золтана с детьми. Мальчик постарше подошел поближе и неожиданно взял Маренн за руку.

— Антал, что ты? — прикрикнул на него Золтан. — Не балуйся. Не трогай госпожу офицера.

— Ничего, ничего, Золтан, — Маренн присела перед мальчиком, он дернул ее за воротник, подцепив ноготком серебряные руны «СС» на воротнике. — Нравится? Красиво? Блестит? — она спросила его по-венгерски.

Антал сразу покраснел, смутился, отступив на шаг, спрятал руки за спину и засопел. Маренн ласково погладила его по голове. Потом взглянула на Йохана. Он стоял рядом, с улыбкой глядя на них. Потом с нежностью притронулся рукой к ее распущенным волосам.

— Все, идите спать, не мешайте, — Золтан подхватил внуков на руки.

— Пошли, госпожа оберштурмбаннфюрер, — Йохан постучал пальцами по погону Маренн. — Мне надо скоро возвращаться в полк. А тебе — спешить на самолет.

Она поднялась. Он привлек ее к себе, потянув за руку. Они вошли в чулан, слабо освещенный одной тусклой лампой, стоявшей на бочке с заготовленными на зиму грибами или капустой.

— Дети тебя любят.

— Я их тоже люблю. Когда я приезжаю к рейхсфюреру, Нанетта бегает за мной по всему дому. Ее любимый доктор. Я ее лечу, как только она появилась на свет. И чтобы она не плакала, когда я уезжаю, я всегда привожу ей конфеты. Марта говорит, она потом их ест целый день, зато слушается. За конфету. Еще бы, — Маренн рассмеялась, усаживаясь на лежанку напротив окна, — любимый доктор — это не мама, которая делает замечания, воспитывает. Но я и своим детям замечания делала, конечно, но у меня плохо получалось. Они всегда так мило выглядели, когда набезобразничают, что ругаться на них было просто невозможно. Так что я скажу два слова строго, а потом мы все смеемся. Они были спокойными детьми, очень самостоятельными, часто оставались одни. Конечно, что-то разобьют, что-то порвут, но я не очень переживала из-за этого, главное, чтобы они были здоровы и счастливы.

Он подошел к ней, очень близко, она подняла голову. Он взял ее за руки.

— Наш сын тоже будет хорошим мальчиком и будет радовать тебя, — сказал негромко, глядя в глаза.

— Я надеюсь. Но пусть даже и хулиганит, я не расстроюсь от этого.

Крупные хлопья снега налипали на стекло, и капли дождя стучали по крыше. Он поднял ее, обнял, прижимая к себе. От света лампы на бледном, тонком ее лице дрожали тени от ресниц. Она чуть опустила голову, длинные волосы скользнули вперед. Он взял ее на руки, опустил на лежанку, задернутую смятым покрывалом. Целуя шею, лицо, глаза, расстегнул мундир, освобождая грудь, она же вдруг потянула его за рукав, забывшись в порыве чувства.

— Ты что? Хочешь оставить командира полка без погон и без наград? Это слишком. Я сам, подожди.

Она тихо засмеялась.

— Они подумают, что тебя преследовали большевики.

— Меня? Большевики? — он прижал ее голову к своему плечу.

Она целовала его, зажмурив глаза.

— Обычно все бывает наоборот. За что же мы получили столько наград, если бы они нас преследовали? Это мы их преследуем обычно. Мы только наступаем, ты же знаешь. Даже никогда не ведем оборону, это дело вермахта.

— О да, я это знаю, — она откинулась на спину. — Я это давно уже поняла. Что вы наступаете. По всем направлениям. Не только на большевиков.

— Кто-то против?

— Лично я — нисколько. Большевики, конечно, да.

Снег кончился, вместо него полил дождь. И приоткрыв глаза, очнувшись на мгновение от опьяняющего чувства абсолютного безвременья, радости и неги, она увидела, что все небольшое стекло напротив залито каплями воды. Ей снилось во сне, что пошел дождь, и теперь сон словно стал реальностью. Она прижалась к нему, словно растворившись в этом ощущении их близости и единения, потом дыхание перехватило, сердце бешено заколотилось, она на мгновение словно потеряла сознание, ощутив и боль и наслаждение одновременно, словно оторвавшись от земли, от жизни, от войны куда-то очень далеко, к неведомым мирам, к звездам.

— Теперь я понимаю, наверняка, отчего они сходят там по тебе с ума.

— Кто сходит с ума? — ее зеленоватые глаза были черными от чувства, заполнявшего все ее существо, и поблескивали, как два куска отполированного обсидиана. — Никто не сходит, точно.

— Все твои поклонники в Берлине. Даже рейхсфюрер. Ты — фантастическая женщина. Мужчины чувствуют таких. Даже если ты только режешь и зашиваешь и никак больше их не трогаешь.

— Ой, только не надо про рейхсфюрера, — она засмеялась, стараясь скрыть смущение. — Не смеши меня.

— Фрау Марта ему такого не сделает.

— А зачем? Ему и не надо. Ему главное — нордическая кровь, все остальное — мелочи. Я думаю, у них все строго, по-нордически. Нам, француженкам, далеко до героического стоицизма арийских женщин, их несгибаемости, которую воспевает рейхсфюрер, мы слишком гибкие. Зато мы преуспели в другом…

— Еще как преуспели. Когда мы были во Франции, во всей дивизии не осталось и одного солдата или офицера, который не страдал бы по какой-нибудь Жанетте или Мадлен. Женились на них. Это было какое-то помешательство. А потом чуть не помешался рейхсфюрер, когда до него дошли известия о таких случаях. Это никак не вписывалось в его теорию. Единственное, что можно было сделать, так это вывести «Лейбштандарт» из Франции. Но многие повезли своих Жанетт с собой, никто больше был не нужен. Правда, их потом пришлось оставить в Польше. В Россию эти дамы ехать отказались.

— И правильно, — она улыбнулась. — Наполеон Бонапарт французам не советовал там долго задерживаться, а француженкам тем более. Опасно для здоровья, и даже для жизни. А почему ты так на меня смотришь? — она вдруг испугалась. — Ты думаешь, что я вообще каждому… Да, я даже не помню, когда все это было в последний раз.

— Это ощущение с женщиной, которую любишь, — что-то невероятное. Проститутки делают, но это не то, им не хватает чувства, для них это работа, но даже у них нет столько изящества и столько страсти. Я тебя люблю, Мари. Я по тебе с ума схожу! Виланд сказал точно.

— Я тоже с ума схожу, — прошептала она. — Я даже не знаю, как дальше быть. Вот я и говорила Виланду. Как я теперь в Берлин поеду? Как я теперь туда поеду? Как я после этого поеду?

— И у нас бы не было этой ночи? Нет, я не согласен. Я тебя не отпущу…

— Но надо ехать, надо. Как мы расстанемся? Мне хочется, чтобы время остановилось. Чтобы оно не шло вперед. А все-таки, — она приподнялась на локте, — рейхсфюрер недопонимает, мне кажется, что нужно его воинам. Я давно это заметила, но так и не смогла сообразить: это он из-за фрау Марты или из-за того, что он сам такой.

— Какой? — он перевернул ее на спину. — Неужели ты не поставила ему диагноз? Я не верю.

— Поставила, — она согнула ногу и уперлась коленкой ему в плечо. — Но никому не скажу. Нельзя подрывать авторитет начальства.

18

За окном засерел рассвет. Поднявшись, Маренн взяла с пола сброшенное лоскутное покрывало, и, набросив его на обнаженное тело, подошла к окну. Было сыро, холодно, она чувствовала это, но как-то отстраненно, словно холод, сырость, вся неуютная, мрачная обстановка чулана существовали отдельно, не имея к ее ощущениям никакого отношения. Протянув руку, вытащила из пачки, лежавшей на бочке рядом с лампой, длинную черную сигарету с золотистым фильтром. Щелкнув зажигалкой, закурила. Дождь кончился. Но все стекло было залито водой. Крупные капли неторопливо скатывались вниз, оставляя узкие, извилистые дорожки. Стоя босиком на глиняном полу, она прислонилась лбом к стеклу, наблюдая за тем, как капли чертят свои узоры. Ей казалось, они похожи на ее собственные слезы, которые комом стояли в горле, и как она ни старалась их прогнать, не получалось. Повернув голову, она взглянула на Йохана — он спал, раскинувшись, заняв собой всю скромную лежанку Золтана, и на уставшем, осунувшемся после многих бессонных ночей лице, едва заметная в уголках губ, играла счастливая улыбка, как у мальчишки, который долго мечтал о чем-то, и вот мечта эта сбылась. Он заснул всего лишь полчаса назад, продержав ее всю ночь во власти своей обезоруживающей горячей страсти и блаженства. Казалось, можно расслабиться, отдаться счастью, которого она давно уже не ждала. Ее любили так, как она не могла и мечтать, и сама она испытывала чувство, глубокое и сильное, какого не знала с далекой юности. И в отличие от того, другого, которое принесло ей больше страдания, оставаясь фактически неразделенным едва ли не до последнего вздоха предмета ее любви, это было взаимным. Даже сама мысль о нем заставляла сердце стучать сильнее. Все было так, если бы не надо было уезжать, возвращаться к тому, к чему уже не хотелось возвращаться. А время таяло. Она снова услышит скрип гусениц по мокрому снегу, приедет БТР, который отвезет ее в госпиталь к Виланду. А там она узнает, что самолет из Берлина уже вылетел, а может статься, уже и ждет на аэродроме. Она положила ладонь на стекло, тонкие прожилки воды текли между ее тонких пальцев. За окном метнулась птица — усевшись с другой стороны, клюнула Маренн в ладонь, но наткнувшись на стекло, испугалась и улетела. Лежанка скрипнула. Не отрываясь от стекла, Маренн повернула голову — длинные каштановые волосы спускались вдоль ее тела, закрывая плечи и спину. Йохан смотрел на нее. В его глазах не осталось ни тени сна, взгляд был совершенно ясным и чистым. Красивые густые брови чуть сошлись над переносицей. Но в уголках губ угадывалась все та же слабая улыбка.

— Босиком на полу стоять нельзя, как доктор, ты должна знать это, — он встал и подошел к ней.

— Я знаю, — она повернулась, он поднял ее на руки.

— Еще не хватает, чтобы ты вернулась в Берлин с насморком, — сказал, поцеловав в губы. — И твой начальник, этот вежливый профессор де Кринис, больше не отпустит тебя в «Лейб-штандарт», так как будет убежден, что мы не проявили должного внимания и простудили доктора. Наверное, держали ее постоянно в снегу.

— Он ничего не подумает, — она улыбнулась, прислонившись головой к его плечу.

— У него думать не принято?

— Нет, почему же ты так думаешь о нем, — она слегка ущипнула его за палец. — Просто Макс обычно думает о другом. Он же психиатр. И, кстати, очень хороший психиатр, может быть, один из лучших, какие работают в настоящее время не только у нас в Европе, но и в Америке. Что же касается военных дел, — она улыбнулась, — тут для него, конечно, много неизвестного и совершенно неподходящая обстановка. Сам он только один раз выезжал со мной на фронт, и надо же было такому случиться, что именно в этот раз мы едва не угодили в окружение. Пришлось отбиваться от наступавших большевиков. Профессору пулей сбило фуражку с головы, он совершенно растерялся, а Штефан помогал ему выбираться из обвалившегося окопа. Макс сильно запачкал свой мундир, — она рассмеялась, — его ослепительно белые манжеты с изумрудными запонками стали черными, одна запонка потерялась. Это вообще была трагедия, потому что это был подарок его ненаглядной Федерики на юбилей свадьбы. Запонку так и не нашли. Ее потом пришлось заказывать ювелиру, чтобы Федерика ничего не заметила, иначе она просто не пережила бы утраты. В общем, в Берлин мы доставили профессора в совершеннейшем расстройстве, и с тех пор Вальтер Шелленберг строго запретил ему совать свой нос во все, что касается полевой хирургии, а заниматься только психическими расстройствами. Несмотря на то, что я и вся эта хирургия вместе со мной числимся по его отделению в клинике. Только общее руководство и не более. Так что я сама определяю, куда мне ехать, в какую дивизию, сколько там находиться, что делать. Я же отправляю и своих подчиненных, даю им задания и принимаю отчеты. Я — главный военный хирург, а Макс только подписывает мои распоряжения по этой части. Посмотрит на меня внимательно, глотнет своего любимого венского кофе с пенкой, затянется сигарой и спросит: «Вы так считаете, фрау Ким?». Я говорю: «Да, я так считаю, Макс». Он сделает вид, что подумает, я сделаю вид, что жду его ответа, но в конце концов возразить-то он мне не может, да и зачем? Ведь не делать же самому. Подписывает. «Делайте, фрау Ким, как считаете нужным». И я делаю. И пока все обходилось благополучно.

— Да, твоего профессора на войне представить трудно, — Йохан уложил ее на постель, сдернув покрывало, наклонился, целуя ее плечи. — Он весь такой, в общем, как воздушный шарик. Лучше не трогать, а то, не дай бог, лопнет.

Она откинула голову и зажмурила глаза, каждой клеточкой тела, каждым фибром своей души откликаясь и отдаваясь его ласке. Но, услышав про шарик, вдруг отстранилась и засмеялась, закрыв ладонями лицо.

— Надо же, я бы никогда так не подумала. Хотя Штефан тоже так говорил про него, «твой профессор». Вон, твой профессор тебе из окопа платочком машет.

— Он, правда, махал платком? — приподняв голову, Йохан насмешливо взглянул на нее.

— Ну, да, — она снова прислонила его голову к своей груди. — Ослепительно-белым на фоне всей грязи и разрухи. А что ему еще оставалось делать? Он же не мог вылезти из окопа. Он даже не мог себе представить, как это делается, ведь надо же как-то на коленках, локтями поработать, а потом все это будет грязное. И что дальше? Лететь грязным в Берлин? А что скажет Федерика — она же ужаснется. Вот он и махал платком, чтобы его забрали.

— И его забрали? — он сел рядом, взяв ее сигарету, затянулся. — На чем? На вертолете? Чтобы сразу по лесенке, как Мюнхаузен, и уж точно не испачкаешься, если только не упадешь или большевики не подобьют снизу. Но можно, например, потерять фуражку, если она не приклеилась к голове от страха, конечно. Хотя у него густая шевелюра, причесанная волосок к волоску.

Она с трудом сдерживалась, чтобы не смеяться громко — наверняка дети Золтана еще спят.

— Нет, Штефан приехал за ним на танке. Танки мой профессор тоже в основном видел на параде, и когда такая махина надвинулась на него, он испугался. Штефану и его товарищам пришлось под руки выводить его из окопа. В общем, впечатлений хватило. Он же как? Как Зигмунд Фрейд. Пациент ложится на кушетку, врач присаживается в изголовье, начинает задавать вопросики про детство, маму, папу, какие-то впечатления, потом сделает вывод по части комплексов и пропишет лечение. А дальше — к Фредерике на обед. А тут что, прыгай по окопам, да еще по тебе палят со всех сторон, того гляди ранят, не говоря уже о худшем. Для де Криниса слишком много переживаний.

Она собрала волосы на затылке, потом снова распустила их. Явно забыв о де Кринисе и его приключениях, Йохан смотрел на ее грудь, напрягшуюся от движений. Затем, затушив и бросив сигарету, резко притянул к себе, целуя ложбинку между грудями и небольшие упругие соски в темном ореоле. От возбуждения ее охватила дрожь. Откинув голову, она уперлась руками ему в плечи.

— Сейчас придет машина, — сказала сдавленно вполголоса.

— Придет. Но мы успеем, — обхватив ее спину, он поднял ее и усадил на себя. Она обняла его за шею и отдалась полностью захватившей ее в миг страсти, стиснув зубы и едва удерживая себя, чтобы не закричать или не выдать себя стоном.

19

Золтан вышел проводить их на крыльцо. Агнешка вынесла букет белых роз, за ней показался заспанный Антал. Увидев Маренн, сразу схватил ее за руку, почти повис на ней. Маренн наклонилась, подняла мальчика на руки.

— Что ты встал так рано? — спросила по-венгерски. — Расти большим, здоровым. Радуй маму и дедушку с бабушкой. Забудь все несчастья, как страшный сон.

— Солдаты! — мальчик показал ручонкой на БТР.

Маренн обернулась. Йохан говорил по рации. Повернувшись, сказал ей:

— Ким, поторопись, нам надо возвращаться.

Маренн отдала мальчика Золтану.

— Солдаты спешат на войну, — сказала она. — Когда ты вырастешь, войны уже не будет. Ее никогда больше не будет. И солдаты будут только маршировать на парадах, и ты вволю насмотришься на них, а может быть, тоже станешь одним из них, как твой дедушка.

— Когда он вырастет, те елки, которые я посадил вокруг дома, станут совсем большими, — голос Золтана дрогнул, в глазах блеснули слезы. — Я сделаю скамейку под ними и, сидя рядом, расскажу ему и его брату об императрице Зизи, как она приезжала ко мне на свадьбу с сыном, и о ее правнучке, о вас, фрау, о том, как вы помогали выжить людям, даже не думая о том, что они ваши враги. Я обязательно расскажу им об этом и попрошу, чтоб они, когда сами состарятся, рассказали своим детям. А еще я заставлю их выучить немецкий язык, чтоб они могли понимать речь, на которой изъяснялся наш император. Вы же, фрау, знайте всегда, что дом Золтана открыт для вас. Всегда. Это тоже будет моим завещанием. Чтобы эти двери всегда были открыты для вас и для ваших детей. У вас есть дети?

— Есть, дочь. Она уже взрослая. А сын погиб на войне, почти два года назад.

— Вы молодая, вы еще будете счастливы. А мы вас будем помнить, — венгр поклонился.

— Ким!

— Спасибо вам, — Маренн обняла старика на прощание, поцеловала в морщинистую щеку. Погладив по голове мальчика, спустилась с крыльца и подошла к БТРу. Протянула руку, Йохан помог ей подняться на борт. Мотор заработал громче, машина тронулась.

— Спасибо, — Йохан поднял руку, приветствуя старого солдата. Маренн помахала ему и его маленькой, согбенной супруге большим букетом роз, потом прижала букет к груди, вдыхая сладковатый, пьянящий запах. БТР выехал на дорогу — сторожка скрылась за деревьями. По рации все время передавались приказы и сообщения, встречный ветер трепал длинные распущенные волосы Маренн, которые она забыла сколоть, выходя от Золтана. Йохан повернулся к ней.

— Самолет прилетел?

— Я не знаю, — она пожала плечами, — это должны были сообщить в госпиталь, Виланду.

— Доктора Виланда мне, — он приказал связисту. — Мартин, — произнес через мгновение, отвернувшись от ветра. — Да, я. Она скоро будет, — он взглянул на Маренн. — Я сам везу ее к тебе. И еще собираюсь тебе сказать, что отпускать ее одну, куда бы то ни было без сопровождения в нынешних обстоятельствах — это абсурд. Я уже знаю о том, что она тебя не слушает. Но для тебя это не оправдание. Как там самолет из Берлина? Прилетел? Еще только вылетает? — он снова посмотрел на Маренн. — Хорошо. Значит, у нас есть время.

— Мне надо подготовить тяжелораненых к эвакуации, я их заберу с собой в Берлин, — сказала она.

— Ты знаешь, кого из раненых фрау Ким собирается взять с собой в Берлин? — спросил Йохан Виланда. — И «Гогенштауфен»? — он снова повернулся к Маренн.

— Да, и «Гогенштауфен», конечно.

— Да, и «Гогенштауфен». Вот тогда готовь их, Мартин. Мы едем.

Связь отключилась. Он взял ее за руку. Она опустила голову.

— Не переживай, — он убрал ее волосы, прилипшие к щеке. — Мы скоро увидимся. Если здесь все завязнет, нас перебросят на Берлинское направление. Не будем же мы здесь вести позиционную войну, ожидая, пока Советы что-нибудь предпримут. А там я найду возможность увидеться с рейхсфюрером, чтобы окончательно все решить. Только, пожалуйста, с этими поручениями Мюллера, — он внимательно посмотрел на нее. — Будь осторожна. Если произойдет что-то неожиданное, лучше доверься офицеру, которого Мюллер посылает с тобой. Я так понимаю, у него есть боевой опыт.

— Да, Генрих так и сказал, — она кивнула. — Конечно, если дело дойдет до стрельбы и СС начнет стрелять в СС, чего бы совсем не хотелось, мне ничего не останется, как полагаться на унтерштурмфюрера. Но я надеюсь, что все-таки все решится переговорами, разум в конце концов должен восторжествовать.

БТР въехал на территорию госпиталя и остановился. Рация опять включилась.

— Йохан, — Крамер протянул командиру наушник.

Маренн спрыгнула с БТРа и, не оборачиваясь, не сказав ни слова, пошла к дверям госпиталя. Она боялась обернуться. Она вдруг почувствовала, что ничего не может сделать, только так вот уйти молча, чтобы не разрыдаться, не броситься ему на шею на глазах Крамера и других членов экипажа. Она считала это недопустимым. Прижимая к груди розы, сохраненные Золтаном, уже не надеялась, не смела надеяться. Просто шла вперед и все.

— Так и уйдешь? — он взял ее сзади за плечи и повернул к себе. — Пока я разговариваю с Дитрихом? Как ты все это делаешь? Только отвернешься — тебя уже нет.

Она смотрела вниз, потом подняла глаза, по щеке скатилась слеза, глаза блестели.

— Пойдем, я провожу тебя, еще пять минут есть.

Он взял ее за руку. Они поднялись по лестнице.

— Фрау Ким, — навстречу вышел доктор Виланд, но, увидев Йохана, заметно смутился. — Я сейчас принесу карточки на тех, кого вы собирались забрать в Шарите, — добавил поспешно, — вы сами посмотрите еще раз.

— Хорошо, Мартин, — она кивнула, прекрасно понимая, что это только повод, чтобы оставить их вдвоем. Она давно уже отметила, кого она собирается забрать в Шарите, и Мартин наверняка подготовил на них все документы. Виланд вышел, плотно закрыв дверь. Она положила розы на стол. Стояла, чувствуя подавляющую слабость, растерянность, даже не зная, куда деть руки, куда самой деться.

— Если вас не переведут на Берлинское направление, я приеду, как только смогу, — сказала негромко, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Конечно, — обняв, он прислонил ее к себе, целуя мягкие, спутанные волосы. — Но мне бы хотелось самому скорее оказаться в Берлине, чтобы встретиться с рейхсфюрером, познакомиться с твоей дочкой Джилл, и чтобы все, чего мы оба так желаем, наконец-то стало нашей общей жизнью. Чтобы ты не сомневалась, не мучила себя зря. Чтобы твой сон, который ты мне рассказывала ночью, стал явью. С зоопарком, с Джилл, с нашим малышом. Ты этого хочешь?

— Да, очень, — она слабо улыбнулась, прижавшись лбом к его плечу.

— Мне надо идти, — он посмотрел на часы. — Все, Мари, все, — наклонился, горячо целуя ее губы, лицо, волосы.

Она отвечала ему, не в силах сдержать слезы. Потом он сильно прижал ее к себе. И отпустив, направился к двери. Тоже не оборачиваясь. Потому что обернуться — это значит так никуда и не уйти. И она молча смотрела ему в след, схватившись руками за край стола, потому что вскрикнуть, остановить — это значит не отпустить. Так никуда и не отпустить. А не отпустить нельзя. И не уйти нельзя. Все приказы получены, их надо исполнять. И время кончилось.

— Вот карточки, фрау Ким.

Она смотрела в окно, как БТР развернулся, отъезжая. Конечно, он знал, что она смотрит на него, но все время работала рация, и только один раз, перед тем как БТР выехал на дорогу, он поднял голову и посмотрел на нее. Она прижала ладонь к губам, чтобы сдержаться, не вскрикнуть, не разрыдаться. Локтем задела розы, стоявшие в вазе на столе. Ваза опрокинулась. Она наклонилась, чтобы подобрать цветы. Когда она выпрямилась — БТР уже уехал. Остался только след от гусениц. И белые розы в ее руках.

— Вот карточки, фрау Ким, — растерянно повторил Виланд. Похоже, он тоже не знал, как себя вести и вконец растерялся. — Вы посмотрите?

— Да, конечно, — она повернулась. Снова поставила цветы в вазу.

— Эти цветы вы заберете с собой?

Она кивнула.

— У вас освободится стол, Мартин.

— Меня это не обрадует, а только расстроит, — признался доктор, усиленно протирая очки, как всегда, когда волновался. — Столько цветов, фрау Ким, они не вянут, — он быстро взглянул на нее, и она заметила, что он тоже чуть не плачет. — Даже самолета не хватит, чтобы их довезти.

— Самолета хватит, Мартин, — она с признательностью коснулась пальцами его руки. — Вы — мой добрый ангел, Мартин. Я вам так благодарна.

Он заметил кольцо на ее руке.

— Вот видите, — радостно улыбнулся, кивнув, — вчера его не было. А вы говорили: я не поеду, я так вот и улечу в Берлин. Йохан все равно не приедет. А я вам сказал, что он приедет. Я его получше знаю. А остались бы здесь, только бы переживали зря. А он бы приехал, и тоже зря, и все. Не было бы этого времени, которое вы провели вместе, не было бы этого кольца, не было бы ничего. Если бы вы меня не послушали. Я вас поздравляю, — он наклонился и поцеловал ее руку. — Вы оба заслуживаете счастья. Я, правда, очень рад.

— Спасибо, Мартин, — она улыбнулась. — Вы немало постарались. Со мной, я знаю, очень трудно. Но без вас, возможно, я бы совершила ошибку, много ошибок, которых, кстати, и сделала немало в своей жизни. Отчасти потому, что мне попадалось очень мало таких преданных друзей, как вы. Вы настоящий, преданный друг и Йохану, и мне. Простите, если я была резка с вами. Это несправедливо.

— Что вы, фрау Ким, — доктор смутился. — Когда вы были резки и с кем? Я ничего такого не помню. Вы всегда — сама корректность и вежливость.

— Была и не раз, — она покачала головой. — У меня плохой характер, это для меня не секрет. Я часто рублю наотмашь, даже не отдавая себе отчета, что причиняю людям боль. Но так уж сложилась жизнь. Она не позволяла мне быть слабой и капризной.

Маренн села за стол, собрала волосы в узел на затылке.

— Давайте карточки, Мартин, — взглянула на доктора. — Я уверена, вы все сделали правильно. Но все-таки надо еще раз проверить. Оберштурмфюрер Майер из «Гогенштауфен», которому в Шарите будут менять протез. Вы включили его?

— Да, конечно, в первую очередь, фрау Ким.

— Я вижу. Штурмбаннфюрер Виш, которому я сшивала сосуды? Как его состояние?

— Стабильное, фрау Ким. Пригоден к транспортировке.

— Он тоже здесь?

— Так точно.

— Да, вижу. Роттенфюрер Курц, множественное поражение брюшной полости…

— Его вы тоже заберете?

— Да. Возможно, в Шарите ему понадобится еще одна операция.

— Тогда я распоряжусь, чтобы его подготовили, и оформлю карточку.

— Хорошо. Да, все в порядке, Мартин, — она кивнула, просмотрев документы. — Прикажите, чтобы всех готовили к перелету. А что новые?

Она внимательно посмотрела на доктора.

— Вчера весь день шли бои и ночью тоже. Что, новых раненых нет? Я не поверю. Пойдемте, — она встала из-за стола. — Пока есть время, я посмотрю. Ханс, — позвала санитара. — Принесите мне халат, маску и перчатки. Что-то есть срочное, Мартин?

— Признаться, я не хотел вас беспокоить, — доктор замялся.

— Что значит, не хотели? — она взглянула на него с укором и повернулась к санитару, чтобы он помог ей надеть халат. — Вы думали, что целых три часа, пока летит самолет из Берлина, я буду здесь прохлаждаться? Докладывайте живо, Мартин, есть ли тяжелые, какие ранения.

— Унтерштурмфюрер Кранц, — произнес доктор, сделав паузу, добавил: — это из полка Йохана, фрау Ким.

— Тем более. Что же вы молчите? Что у него?

— Тяжелое проникающее ранение с одновременным нарушением целостности грудной и брюшной полостей и диафрагмы. Вот карточка, — Виланд подал ей документ. — Я не уверен в правильности предоперационной тактики, которую мы выбрали, фрау Ким. Очень сложный случай.

— И вы решили, что мне это неинтересно? — Маренн с осуждением качнула головой. — Такое тяжелое повреждение, человек одной ногой в могиле. Возможно, его тоже придется забрать в Берлин.

— Но мы не успеем, фрау Ким. Самолет прилетит…

— Самолет подождет, такое случается не в первый раз. Раненый в операционной?

— Да, фрау Ким.

— Тогда довольно разговаривать, займемся делом, Мартин. Я понимаю, это срочно. Даже безотлагательно.

20

Самолет оторвался от земли. Белые розы лежали на сиденье рядом. Их было много, и с некоторых уже начали облетать лепестки. Но она все равно забрала их с собой — все.

— Сообщите в Берлин, — приказала Маренн летчику. — Со мной на борту тяжелораненые, пятнадцать человек. Пусть из Шарите на аэродром пришлют санитарную машину с полным обеспечением. Если доктор Грабнер сможет приехать вместе с ней, я буду ему очень признательна. Скажите, сама я в Шарите не поеду, а раненым требуется сопровождение опытного врача.

Туда же в Шарите она отправит с Алексом и свои розы — пусть поставят у нее в кабинете. Хотелось бы и домой — но кто же повезет туда, да и кто там встретит. Вполне может статься, что Отто приедет в Грюнвальд, пока ее нет. Разговора, конечно, не избежать, и он даже нужен, этот разговор, ей самой следует начать его, это будет правильно, но сразу, с ходу — это слишком. Она знала, что разговор будет тяжелым. И никаких способов, чтобы избежать, нет. Она чувствовала свою вину. Не за то, что ответила на чувства Йохана и влюбилась сама. Она обрела то, что искала, ждала всю жизнь, с самой юности и в душе вопрошала Бога, почему он отказывает ей. Теперь ее любили так, как она того хотела, как мечтала, любила страстно, открыто, честно, всем сердцем, всем телом и всей душой с готовностью разделить любую ношу и защитить от любой опасности, все взять на себя и принять такой, какая она есть, без исправлений, условий, недомолвок. Она дорожила этим своим обретением и откликалась с такой же горячностью и прямотой, какой уже не позволяла себе с юности много и много лет. Она даже с радостью готова была решиться на самое сокровенное — родить еще одного ребенка, хотя бы одного, понимая, что ее здоровье, возможно, уже не позволит ей большего. Воплотить свое давнее желание, которое она лелеяла, как несбыточную мечту, потому что опереться было не на кого, а опереться на себя, как когда-то со Штефаном, после многих жизненных испытаний, уже недоставало сил. Только теперь она чувствовала себя защищенной, и это спокойствие было совершенно незнакомо ей, оно было для нее чем-то новым и чрезвычайно драгоценным. Если она и ощущала вину, то не за чувство разделенной и захватившей ее теперь любви, не за это внезапно свершившееся счастье, а еще за ту, другую связь, которую допустила сама. Эта связь, по сути, разрушила их отношения с Отто. Он ее простил. Но она его не простила. Так и не простила за свидания с Гретель. Не смогла простить. Да и он не простил, раз упрекал все время. Она скажет ему, что между ними все кончено, и больше он не должен приходить в ее спальню. Но для этого еще надо собраться с духом. И лучше после того, как поручение Мюллера будет исполнено.

Приземлившись, самолет еще катился по полосе, а она уже увидела два бронетранспортера с солдатами, черную штабную машину адъютанта Мюллера, а чуть поодаль — большой санитарный фургон из Шарите, белый с красными крестами по бокам. Самолет остановился, открылась дверь, летчики спустили трап.

— Благодарю, капитан, — она кивнула командиру, спускаясь с самолета.

К ней тут же подошел адъютант Мюллера.

— Фрау Сэтерлэнд, мы вас ждем. Вы задержались, группенфюрер уже спрашивал несколько раз.

— Была срочная операция, раненого надо было взять в Берлин, — сказала она, даже не поведя бровью. — Не могла же я его бросить. Так и доложите группенфюреру, или лучше я сама доложу. Свяжите меня с ним, я сейчас подойду.

Адъютант отошел к БТРу.

— Алекс, — Маренн подозвала Грабнера. — Здравствуйте. Спасибо, что приехали. Вот все документы на раненых, это из двух дивизий, — она передала штурмбаннфюреру толстую папку с бумагами. — Вы знаете, я сейчас не смогу поехать в Шарите.

— Да, Макс сказал мне, — тот кивнул. — Мы все сделаем, не беспокойтесь.

— Тогда перегружайте их в фургон, только очень осторожно, там и брюшная полость, — она показала карточку, — и проникающее в голову, и разрыв сонной артерии…

— Разрыв артерии? — Алекс нахмурился. — Надо менять протез?

— Надеюсь, я сделаю это сама, но если наступит критическая ситуация, я вполне доверяю вам это сделать. И вообще пока всех оставляю вашим заботам.

— Когда вы вернетесь, фрау Ким? Макс в курсе, что вы уезжаете по поручению Вальтера, но он точно не знает на какой срок, и просил выяснить. Дело в том, что Гербхардт уже разговаривал с ним о возможной эвакуации Шарите. Макс очень переживает. Вдруг поступит приказ, а вас нет.

— Без меня никаких эвакуаций, так и скажите Гербхардту, пусть Макс скажет, — она ответила решительно. — Объясните ему, что у нас не только тяжелораненые солдаты и офицеры, много мирных граждан, попавших под обстрел и бомбежки. Мы же психиатрическая клиника, у нас есть и весьма специфический контингент, который вообще не имеет отношения к войне, как и ко всему окружающему миру, поскольку пребывает в собственных мирах. Или Гербхардт об этом забыл? Такие люди требуют совершенно особых условий содержания. Это не полевой госпиталь, который собрал, разобрал быстренько и перебрасывай, куда захочется. Пациенты с тяжелыми психическими отклонениями требуют специального ухода, они должны быть надежно изолированы, ни в коем случае не контактировать с теми же ранеными и больными. Это все может иметь непредсказуемые последствия. Так что осуществить эвакуацию Шарите за те пять или семь дней, что я буду отсутствовать, у Гербхардта вряд ли получится. Пусть Макс не волнуется, успокойте его. Вообще пусть он поговорит с Вальтером. Неплохо бы довести эту ситуацию до рейхсфюрера, чтобы Гербхардт не чувствовал себя так вольно. Я думаю, Вальтер не откажется упомянуть об этом в разговоре с Гиммлером и заручиться его поддержкой. Шарите надо эвакуировать, с этим никто не спорит, и даже в самом ближайшем будущем. Но сначала нам с Максом надо хорошенько подумать, куда и как. Я вернусь, и полагаю, нам хватит дня два, и мы представим в медицинское управление Гербхардту наши предложения на этот счет. Все, действуйте, Алекс.

— Слушаюсь, — штурмбаннфюрер развернулся, чтобы бежать к медицинской машине. Но Маренн вдруг остановила его.

— Подождите, — сказала, смутившись. — Там в самолете розы. Два сиденья завалены полностью. Пожалуйста, отвезите их тоже в Шарите и поставьте в моем кабинете. Это моя личная просьба, Алекс. Я сейчас крайне ограничена во времени, чтобы сделать это сама. Вы знаете, обычно я никого не люблю просить.

— Что вы, фрау Ким, — Грабнер улыбнулся. — Я сделаю это для вас с радостью. Тем более, что вы на самом деле не так часто даете мне такой повод. Благодарность от «Лейбштандарта?». Они любят преподносить вам такие цветы, я заметил.

— Благодарю вас, Алекс, — она кивнула ему с признательностью.

— Фрау, группенфюрер Мюллер, — адъютант протянул ей телефонную трубку.

Она подошла к БТРу.

— Слушаю, Генрих.

— Ты все никак не можешь расстаться со своими ранеными красавцами из «Лейбштандарта», — сразу услышала насмешливый голос шефа гестапо. — Еще немного, и я начну верить, что Эльза права. Там, правда, нашелся кто-то, кто растопил твое сердце, не очень-то податливое, между прочим, несмотря на всех твоих ухажеров. Ты еще будешь заниматься с ранеными? Сколько? — его голос стал серьезным.

— Совсем не буду, Генрих, — ответила она. — Я вызвала из Шарите штурмбаннфюрера Грабнера, он и его помощники прекрасно справятся со всем без меня. А я готова исполнять твои приказания.

— Молодец, ты умеешь организовать дело. Мой адъютант сейчас передаст тебе все документы. Унтерштурмфюрер и солдаты на месте?

— Во всяком случае, я вижу их.

— Замечательно. Принимай команду над ними. Отправляйтесь немедленно. В приказе указаны все адреса. Отрабатывайте по порядку. Эмиссары Красного Креста уже выехали тебе навстречу, ты заберешь их в Бернау. С ними несколько фургонов для эвакуации. Ситуация напряженная, но пока терпимая, регулируем. Ясно?

— Так точно, группенфюрер.

— Держи меня в курсе. Хайль!

Связь прервалась. Маренн отдала трубку связисту.

— Где документы? — она повернулась к адъютанту Мюллера.

— Вот, фрау, — тот протянул ей кожаную папку с серебряным имперским орлом.

Она быстро просмотрела бумаги.

— Все ясно. Доложите группенфюреру, что мы приступили к исполнению, — приказала адъютанту.

— Слушаюсь, — тот вытянулся, отдавая честь.

— Унтерштурмфюрер, подойдите ко мне, — она подозвала к себе офицера.

— Унтерштурмфюрер Рашке, — доложил тот. — По приказу группенфюрера Мюллера полностью в вашем распоряжении.

— Прекрасно, я рада, — Маренн кивнула, взглянув на него. — Будем работать вместе. Как вас зовут?

— Хельмут, фрау.

— Заводите машины, Хельмут. Мы едем. Времени у нас мало, а сделать надо много. Пункт назначения — Бернау.

— Слушаюсь. Прошу в мою машину.

— Благодарю, — она поднялась на БТР. Повернувшись, махнула рукой Грабнеру.

— Всего хорошего, Алекс. Оберштурмфюрер Майер. Повреждение сонной артерии, транспортируйте крайне осторожно, — предупредила она. — В походных условиях все сделано очень тонко, можно сказать, на живую нитку, одно неверное движение — и может снова хлынуть кровь.

— Не волнуйтесь, фрау Ким, все будет в порядке, — успокоил ее шурмбаннфюрер. — Вам тоже удачи. Возвращайтесь скорее.

— Я постараюсь.

Ветер играл лепестками роз, когда Грабнер нес их из самолета в машину. Маренн вздохнула и опустила голову. БТРы один за другим выехали с аэродрома. Маренн наклонилась к связисту.

— Соедините меня с приемной бригадефюрера Шелленберга, пожалуйста, — попросила она и улыбнулась, услышав в трубке голос дочери.

— Джилл Колер, я слушаю вас.

— Ты слушаешь? Я рада.

— Мама, ты приехала? — голос Джилл радостно зазвенел.

— Да, я уже в Берлине. Но задержусь еще на несколько дней. У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо, мама. А что это за шум?

— Это гусеницы скрипят по гравию.

— Гусеницы танка? — в голове Джилл она услышала недоумение.

— Нет, бронетранспортера. Мне сейчас неудобно с тобой разговаривать, мы скоро увидимся. Но я хотела, чтобы ты знала: я почти дома, и волноваться больше не нужно.

— Я буду ждать, мама. Приезжай скорее.

— Как только смогу, дорогая. Ты же знаешь. Спасибо, — она отдала трубку связисту. Достала сигарету. Щелкнув зажигалкой, унтерштурмфюрер дал ей прикурить.

— Благодарю, Хельмут.

Тонкая черная сигарета с золотым фильтром и волнующим запахом ментола — она сразу напомнила его страстные объятия в сторожке у Золтана, его ласку, его любовь, точно его пальцы снова прикоснулись к ее обнаженной коже. Все это было только что, всего несколько часов назад — и вот уже нет. Сердце тоскливо сжалось. Она закрыла глаза.

— Кто возглавляет делегацию Красного Креста? — она повернулась к унтерштурмфюреру, усилием воли прогоняя воспоминания. — Сэр Джеймс Кинли, если я не ошибаюсь?

— Так точно, госпожа оберштурмбаннфюрер, — ответил тот.

— У нас есть с ними связь?

— Да, конечно.

— Тогда свяжитесь с ними и скажите, что мы скоро будем. И дайте мне поговорить с сэром Кинли. Так и скажите, уполномоченный рейхсфюрера, чтобы он не сомневался, что мы настроены серьезно, и все, что мы собираемся сделать, мы будем делать не просто как одолжение, а как весьма существенный шаг от лица Германии. С ожиданием ответных шагов с их стороны. Мы сдерживаем натиск четырех крупнейших армий мира почти год, и не так уж многого они добились, так что мы имеем все основания вести себя достойно. Как вы считаете, Хельмут?

— Я абсолютно согласен, фрау.

— Тогда вызывайте сэра Кинли, зачем откладывать.

21

— Леди… Сэтерлэнд? Вы англичанка?

Сэр Джеймс Кинли, официальный представитель Красного Креста, ждал их, согласно договоренности, в холле гостиницы «Фридрихпалас» в Бернау. Когда Маренн вошла, он поднялся с бархатного дивана — лет сорока, чрезвычайно ухоженный, в идеально сидящем светлом костюме с гладко прилизанными светлыми волосами. Даже излишне ухоженный, показалось Маренн. Почти по-женски.

— Вы представитель рейхсфюрера? — он смотрел на нее светлыми, почти прозрачными глазами с явным удивлением, весь какой-то бесцветный, словно изрядно застиранный лоскут.

— Да, вот мои полномочия, — она протянула англичанину документ. — Я оберштурмбаннфюрер войск СС, сотрудник Главного медицинского управления СС. Если вам, по совершенно очевидным причинам, неприятно произносить мое звание, сэр, то вы можете называть меня «госпожа офицер». Меня это нисколько не обидит.

— У вас прекрасный английский, вы имели отношение к Англии? — Кинли вернул ей бумагу с подписью Гиммлера, едва взглянув на нее. На ослепительно белом манжете блеснула круглая сапфировая запонка в окружении мелких бриллиантов.

«Оделся, как на парад, — подумала Маренн. — Как он будет во всем этом осматривать узников, ведь он должен освидетельствовать и принять каждого. Очень странный господин. Или он считает, что это я ему буду их показывать, а он только головой кивать, подходит или не подходит?».

— К Англии я имела отношение очень давно, — ответила она сухо, — еще в юности. Мой первый муж был англичанином. Но он умер. Вскоре после окончания Первой мировой войны.

— Мой помощник унтерштурмфюрер Рашке, — обернувшись, Маренн представила офицера за своей спиной. — Я полагаю, нам следует выехать немедленно. Не будем терять время. Ваши люди готовы? — она взглянула на Кинли. Тот как-то странно мялся. — Вас что-то смущает? — спросила она с недоумением. — Все адреса указаны в приказе. Они согласованы с вашим руководством. У вас есть возражения?

— Да, то есть нет, — англичанин махнул у нее перед носом изящной рукой с маникюром. — Никаких возражений, госпожа офицер. Только…

— Только что?

— Только одна поправка. Не могли бы мы переговорить с вами с глазу на глаз? — он взглянул на Рашке.

— Хорошо, — Маренн пожала плечами. — Хельмут, оставьте нас, — приказала унтерштурмфюреру.

— Слушаюсь, — Рашке вышел.

— Присядьте, — англичанин вежливо указал на диван, даже как-то заискивающе улыбнулся.

— Зачем? — Маренн явно не была настроена любезничать с ним. — У нас долгий разговор?

— Не такой уж долгий, — англичанин как-то уж совсем фамильярно потянул ее за рукав. — Но знаете ли, леди Сэтерлэнд, как вам сказать? Приватный, одним словом.

— Я не леди, — она ответила довольно резко, — как бы мне ни льстило такое обращение, милорд. Я офицер войск СС и нахожусь при исполнении обязанностей.

Но все-таки села. Не рядом, как он хотел, а напротив. Закурила сигарету с ментолом.

— Я слушаю вас.

Еще не хватало, чтобы он трогал ее за коленки. А сэр был явно настроен не по-деловому, это она сразу почувствовала, можно сказать, настроен был даже игриво. В ее планы это вовсе не входило. Что так повлияло на англичанина, оставалось только догадываться. Вряд ли находясь в весьма комфортных условиях в нейтральной Швейцарии, он испытывал недостаток в женской ласке, или на него произвело впечатление, что официальным представителем рейхсфюрера оказалась женщина в весьма высоком звании? Или форма СС столь сексуальна, что сэру просто не терпится получить массу удовольствия от любовного приключения с истинной арийкой, как он думает. А потом прихвастнуть в своем кругу, мол, они не такие уж недоступные и не такие уж холодные, эти германские валькирии, женщины-воительницы. Но что-то ей подсказывало, что дело не совсем в ней. Даже вовсе не в ней. И она не ошиблась.

— Я бы хотел обсудить с вами, леди Сэтерлэнд, — он упорно продолжал называть ее так, — одно дельце.

Сэр как-то неуверенно заерзал на месте.

— Какое дельце? — Маренн взглянула на него с усмешкой. — Насчет чего?

— Насчет нашей поездки, так сказать, последовательности исполнения наших планов.

— Так-так? — Маренн насторожилась. — Вас что-то не устраивает? Почему вы не поставили нас в известность заранее? Приказ получен, и изменить что-то трудно. Начальники лагерей извещены, идет подготовка. В чем дело?

— Там в приказе, — сэр показал мягкой белой ручкой, украшенной перстнем с сапфиром, на папку, которую она положила на колени. — В самом конце указан лагерь Флоссенбург.

— Да, это так, — Маренн кивнула. — И что? Мы намереваемся отправиться туда, как только посетим все предыдущие. Это взрослый лагерь, тогда как первые четыре — детские. Между моим руководством и вашим была достигнута договоренность, что детей будут освобождать в первую очередь. Почему вы хотите изменить порядок?

— Видите ли, я ограничен транспортом, — сэр начал взволнованно потирать руки. — И мне хотелось бы сначала забрать узников из Флоссенбурга, а затем уж на оставшиеся места — из других лагерей.

— Это очень странно, — Маренн пристально посмотрела на него. — Забрать взрослых, а дети пусть остаются? Так? Могу я все-таки узнать причину?

— Леди Сэтерлэнд, причина сугубо личная, — англичанин смутился, щеки порозовели. — Мне неловко говорить об этом. Но я бы настоятельно просил вас пойти мне навстречу…

— У вас кто-то из родственников содержится в этом лагере? — стряхнув пепел с сигареты, Маренн внимательно посмотрела на него. — Жена? Братья? Сестры?

— Нет, что вы, — он неожиданно отмахнулся, как-то даже брезгливо, как будто ему показали дохлую мышь. Маренн это не понравилось. — Ни в коем случае. Если есть необходимость, — милорд придвинулся на край дивана и все-таки коснулся пальчиком коленки Маренн. Она резко отодвинулась, давая понять, что приставания придется попридержать для иных особ, во всяком случае, в меньших званиях. — Если есть необходимость, — повторил он, — я готов заплатить, — и полез в пиджак, явно собираясь достать бумажник. — В твердой валюте.

— В твердой валюте? Спасибо, — Маренн усмехнулась. — Но мне уже заплачено, тоже пока еще в твердой валюте. Мне заплачено жалование рейхсфюрером СС за то, что я выполняю его приказы, и ничего иного мне не требуется. Выньте руку из кармана, милорд, и послушайте, что я вам скажу.

Она наклонилась к нему.

— Я не имею права изменить приказ без согласования с группенфюрером Мюллером. Если вы изволите подождать, я доложу ему о вашем пожелании, и, если он сочтет это возможным, мы изменим маршрут следования.

— Но мне бы не хотелось, чтобы группенфюрер знал, — милорд вдруг побагровел, на лбу выступила испарина. Дрожащей рукой он промакнул лоб белоснежным платком. — Но в крайнем случае, если иначе невозможно, — неожиданно прытко он перескочил с дивана на диван и подсел к ней, — я могу посодействовать, чтобы вас лично, раз у вас муж был англичанином и есть дети, чтобы вас приняли у меня на родине должным образом. У меня есть связи. Ведь вы должны отдавать себе отчет, что Германия стоит на грани краха, все старшие и высшие чины СС будут казнены, это решено главами трех правительств…

— Вы мне угрожаете? Или желаете меня купить? — Маренн встала. — Напрасно. Я хочу знать, что там, в этом лагере Флоссенбург. И потому прошу подождать, пока я свяжусь с группенфюрером Мюллером. Оставайтесь здесь.

Потушив сигарету в пепельнице, она вышла из холла. Милорд закашлялся у нее за спиной.

— Нужна помощь, фрау? — Рашке спрыгнул с БТРа, увидев ее. — Почему мы тянем?

— Соедините меня с группенфюрером, Хельмут, — попросила она. — Тут что-то непонятное. Кстати, сколько у него машин, у этого милорда?

— Три фургона, фрау.

— Всего лишь три? — она приподняла бровь, прикидывая. — И это на пять лагерей? Маловато, вы не находите, Хельмут? Похоже, что, кроме Флоссенбурга, английский сэр больше никуда ехать не собирался. Очень любопытно.

— Группенфюрер Мюллер, — доложил связист.

Она взяла трубку.

— Генрих, я в Бернау, — произнесла, не тратя времени на приветствия. — И только что имела беседу с господином Кинли. Да, да, представителем английского Красного Креста. Что это за лагерь Флоссенбург, который значится в приказе пятым? Господин просто рвется навестить его и не желает ехать во все остальные. В чем дело? Я что-то не понимаю.

— Прямо рвется? — Мюллер рассмеялся. — Хорошенький эмиссар Красного Креста нам попался, медвежонок такой плюшевый, весь голубой, наверное. Нет?

— Что-что? — она догадалась. — А я-то думаю, что он так нарядился. Ах, вот оно что…

— Ты правильно понимаешь, — Мюллер подтвердил. — Во Флоссенбурге в основном гомосексуалисты. Твоему милорду не терпится присмотреть себе нового любовничка. Тьфу, противно даже. Он сам-то как из себя, ничего? Он у них за кого, за мальчика или за девочку? Я уж за всю службу насмотрелся на них, но даже как подумаю, тошнит.

— Генрих, это что, такая шутка? — Маренн пожала плечами. — Почему ты мне ничего не сказал?

— У меня даже язык не повернулся тебе сказать, — признался он. — Чтобы не расстраивать заранее. С такой женщиной, как ты, даже неловко говорить об этих извращенцах. Я полагал, как специалист в этой области, ты там, на месте, сообразишь, что к чему. Кто, как не ты, должна знать о них хорошо. Но я не ожидал, что эмиссар Красного Креста сам окажется одним из этих.

— Но с какой стати ты вообще включил этот лагерь в список? Что, кроме гомосексуалистов, освобождать некого? И как вы все это себе представляете вместе с сэром Кинли? Везти детей, среди которых, конечно, будут мальчики нежного возраста, в одном фургоне с гомосексуалистами? Чтобы их еще и растлили по дороге? Это такое освобождение?

— Так это они настаивали, Красный Крест, я, что ли? — ответил он. — Там польские партизаны, врачи еврейские. А они — кстати, этот милорд, он вел переговоры, они — дайте им Флоссенбург, и все. Демократы чертовы. Они, видите ли, за права сексуальных меньшинств.

— И я оставила раненых солдат и офицеров в госпитале «Лейбштандарта», когда дивизия ведет ожесточенные бои на Балатоне для того, чтобы возить сэра Кинли выбирать себе любовников, — Маренн возмущенно покачала головой. — Вот что, Генрих, немедленно замени этот лагерь, сделайте новый приказ. Я не знаю, как его подпишет рейхсфюрер, пусть подпишет как-нибудь. Кстати, он знает, куда намеревается ехать этот сэр Кинли? Я полагаю, что нет, иначе вся акция не состоялась бы вовсе. Я понимаю, что надо идти на компромиссы, но не до такой же степени, что гомосексуалистов будут вывозить с комфортом на машинах, а больные дети будут умирать за колючей проволокой. Включи вместо Флоссенбурга еще один детский лагерь.

— Я включу, мне не трудно, — Мюллер усмехнулся, было слышно, как щелкнула зажигалка. — Но ты попробуй самого этого «томми» из аристократов уговори. Он не согласится ни в какую, увидишь. Ему главное — Флоссенбург.

— Согласится. Я знаю, как на него воздействовать, — она ответила уверенно. — Наверное, он не захочет оказаться сейчас, в конце войны, где-нибудь в Бельгии в составе армии. Уж больно удобно устроился в Швейцарии, а я могу помочь ему в этом. Я уже поняла, что он собирался ехать только во Флоссенбург. Поэтому при нем только три фургона для узников. Это очень мало, если учесть, что мы собираемся посетить пять лагерей. И кстати, нет совершенно никого из медицинского персонала. Медикаментов тоже нет.

— Как нет? Согласно договоренности они должны были взять с собой все необходимое для оказания медицинской помощи.

— Ну, гомикам, видимо, помощь не нужна, — ответила она. — А у меня, Генрих, с собой только мой походный медицинский саквояж, а в нем посте того, как я почти десять дней провела в дивизионном госпитале в самый разгар наступления, почти пусто. Ни капельниц, ни шприцев, ни лекарств, ни перевязочных средств. А узники, насколько я понимаю, нуждаются в том, чтобы им оказали помощь прежде, чем их повезут к англичанам. Иначе они довезут одни трупы, а виноваты будем мы, мы их не кормили, мы им сделали смертельные инъекции, мы их душили газом в их же собственных английских машинах. И это будет растиражировано на весь мир.

— Да, ты права, — согласился Мюллер. — Ну и подарочек у тебя оказался. Ладно. Я прикажу начальникам лагерей, чтобы все, что есть в лагерных и гарнизонных амбулаториях, использовали для оказания помощи узникам. И пусть начинают прямо сейчас, врачи там тоже имеются. Чтобы потом зря время не тратить. А ты их проверишь. Пятый лагерь я тебе сообщу. Надо переговорить с Вальтером. Как еще все это преподнести рейхсфюреру, чтобы он вообще в обморок не упал от всех этих ценностей западной демократии. Я свяжусь с тобой. Хайль.

— Хайль, — она отдала трубку связисту.

— Сейчас поедем, Хельмут, — сказала унтерштурмфюреру. — Без всяких изменений, по первому адресу. Заводите машину.

Она снова направилась в гостиницу. Кинли расхаживал по холлу и нервно дымил сигарой. Услышав ее шаги, резко повернулся.

— Я так понимаю, милорд, — сказала она, подходя к нему, — что вся акция проходит под личным патронатом леди Клементины Черчилль, супруги премьер-министра, представителя Соединенного Королевства в Красном Кресте и сопредседателя его главного совета. Не нужно отвечать, — она остановила его. — Я знаю, что это так. Так вот, группенфюрер Мюллер сообщил мне о специфическом контингенте лагеря Флоссенбург. И я очень удивлена, что за то время, пока я сама жила вдали от вашей родины, английские нравственные ценности настолько изменились, — он снова хотел возразить, но она жестом остановила его. — Я не думаю, что леди Клементина оценила бы по достоинству вате рвение, направленное вовсе не в сторону гуманизма и сострадания к несчастным и больным людям, нуждающимся в помощи, а только на удовлетворение собственных не совсем здоровых наклонностей. Я не намерена далее вступать в дискуссию по этому поводу, милорд. Время у нас ограничено. В клинике Шарите в Берлине меня ждут тяжелораненые солдаты и офицеры нашей армии, и я не могу уделять слишком много внимания разговорам. Но если вы не склонитесь к тому, чтобы немедленно исполнить приказ и забрать в первую очередь больных и ослабленных детей, то я найду способ довести до сведения леди Клементины Черчилль все подробности вашей деятельности здесь. Не думаю, что это вас устроит. Кроме того, хочу довести до вашего сведения, что лагерь Флоссенбург нашим односторонним решением будет сегодня же заменен еще одним лагерем, где содержатся матери с малолетними детьми. Им всем за наш счет, а не за ваш, вопреки всем предварительным договоренностям, будет оказана медицинская помощь. Как врач, я сама проверю это. И попрошу вас, сэр, зафиксировать оказание помощи в соответствующем документе, который мы позднее сможем предъявить, если с узниками что-то случится по дороге. И предупреждаю: если вы не согласитесь на мои условия, я немедленно свяжусь со штаб-квартирой Красного Креста в Женеве, и ваша карьера в этой организации закончится. Насколько мне известно, и весьма точно, леди Клементина Черчилль, как и ее супруг, допуская лояльность в отношении известных отклонений, как одно из прав свободного человека, исключают всякую вероятность превосходства личного интереса над общественной, гуманистической необходимостью.

Кинли молчал, сосредоточенно рассматривая узоры на ковре.

— Вы меня правильно поняли? — осведомилась Маренн, выдержав паузу. — Я правильно выражаюсь по-английски? Или мне повторить на каком-нибудь еще языке?

— Я все понял, леди, — он так и не взглянул на нее и ответил как-то сдавленно, немного хрипло: — Мы готовы ехать, куда вы скажете.

— Отлично, — она кивнула. — Я рада милорд, что мы с вами поняли друг друга. Теперь, после того, как все разъяснилось, можем приступить к работе. Идемте к машинам.

22

— Мама! Мама! — бледная истощенная девочка в полосатой робе с желтой звездой, с синюшним лицом, на котором остались только огромные, коричневые, как вишни, глаза, подползла к Маренн на коленях и, обняв сапог, улеглась рядом. Она тихо всхлипывала, по щекам текли слезы. Маренн наклонилась и подняла девочку на руки.

— Не плачь, — она провела рукой по спутанным волосам ребенка. — Скоро не будет страшно. Никогда не будет страшно.

— Что вы делаете? — комендант лагеря отшатнулся. — Госпожа оберштурмбаннфюрер, я должен вас предупредить: я не несу ответственности за последствия. Вас должны были проинструктировать, как следует вести себя по отношению к узникам. К ним нельзя подходить близко, тем более прикасаться. Можно подцепить заразу.

— А вас, — усадив девочку на руку, как когда-то она носила Штефана и Джилл, когда они были маленькими, Маренн протянула руку в черной перчатке, взяла коменданта за лацкан мундира и подтянула к себе, — вас, гауптштурмфюрер, должны были проинструктировать, в каком виде вам следует представить узников комиссии Красного Креста. А эта девочка на ногах не держится и все остальные тоже. Вам звонили из Берлина? Был приказ всем оказать медицинскую помощь?

— Так точно, звонили, — комендант пожал плечами. — Но мы решили, что это какая-то ошибка, это так необычно.

— И кому теперь прикажете исправлять эту ошибку? — Маренн отвернулась от коменданта. — Осторожно, оторвешь, — уже забыв о страхе, девочка дергала ее за серебристый погон. — Мне? Я сейчас должна поставить чуть не тридцать капельниц с глюкозой и витаминами самым тяжелым, которые вообще не пригодны к транспортировке, кроме того, сделать еще общеукрепляющие уколы всем остальным. Это я одна буду делать? А вы будете рядом стоять и стряхивать пыль с перчаток? Взгляните на них, — она кивнула в сторону лорда Кинли и его помощников.

Они стояли неподалеку, сбившись кучей, испуганные от вида узников, мрачно взиравших на них из-за строя эсэсовцев. Лорд поднес к носу платочек и все время морщился. Запах и общая атмосфера ему явно пришлись не по нутру.

— Они наслаждаются унижением Германии, они очень довольны, что мы с вами спорим, не можем найти общего языка. Как ваше имя? — спросила она. — У меня в документах указано, но я не хотела бы смотреть туда, мы еще способны разговаривать друг с другом на родном нам немецком языке. Или уже не способны? И нашим единственным разговором будет стрельба?

— Ну, какая стрельба? Гауптштурмфюрер Хуго Хельшторм, — представился комендант. — Я рад помочь, госпожа оберштурмбаннфюрер. Но мы в самом деле не ожидали, что нас включат в это мероприятие, и потому просто ничего не успели.

— Да, вас включили в последнюю очередь, вместо другого, весьма пикантного места, куда желали отправиться наши английские друзья, однако это не отменяет нашей обязанности исполнять приказы группенфюрера. Прошу вас: пригласите весь медицинский персонал лагеря, так как времени мало, а на каждую капельницу нужно часа два, не меньше. Если среди взрослого контингента заключенных есть врачи, их тоже надо привлечь к работе. Мы должны не просто передать узников Красному Кресту, мы должны их передать по крайней мере в жизнеспособном состоянии, чтобы разговоры о наших зверствах поутихли. Это пойдет нам на пользу. Где мать этой девочки? — она опустила ребенка и осторожно поставила на землю.

— Она умерла две недели назад.

— Понятно.

Маренн присела на корточки, осторожно повернула лицо девочки к свету, потрогала ее ручки, ножки. Девочка доверчиво смотрела на нее, казалось, ее совсем не пугал мундир приезжей.

— От нас они шарахаются, — Хельшторм пожал плечами. — А от женщин-надзирательниц особенно.

— Я наслышана о женщинах, которые работают в вашей сфере. Я бы и сама от них спряталась или, уж во всяком случае, обошла бы стороной. Потому что женщины, когда они получают власть над беспомощными, больными и слабыми людьми, которые от них зависят, проявляют гораздо больше жестокости, чем мужчины. Это странный закон определенного типа женской психологии. От меня еще никто никогда не шарахался, — Маренн взяла девочку под руки, приподняла ее. — Ей, наверное, лет восемь, а она весит не больше десяти килограммов. Вы знаете, что о нас скажут по этому поводу эксперты Красного Креста? — она взглянула на коменданта. — Крайняя степень истощения, я боюсь, что дело может кончиться анорексией, психическим заболеванием, когда человек в будущем просто откажется принимать пищу и умрет голодной смертью. Где главный врач лагеря?

— Пауль, подойдите, — подозвал комендант.

— Оберштурмфюрер Красс, — доложил высокий молодой офицер с красивым арийским лицом.

— Девочке — пятипроцентную глюкозу, — распорядилась Маренн, передавая ему узницу. — Сейчас посмотрим остальных. А вы пока, — она повернулась к коменданту, — проводите господ эмиссаров на воздух, а то они задохнутся, и глюкозу придется ставить кому-нибудь из них.

— Я ждал, что вы приедете, — неожиданно признался доктор, когда они направлялись к баракам.

— Почему? — она с удивлением посмотрела на него. — Хотели получить консультацию?

— Я подавал рапорт, чтобы работать у вас в Шарите, но мне отказали: мест нет. А здесь невозможно. Только теряешь квалификацию.

— Какая у вас специализация? — спросила Маренн.

— Поражения органов грудной клетки, легких, сердца.

— У кого учились?

— В школе Лангенбека.

— Это неплохая рекомендация. Почему оказались здесь, а не в дивизионном госпитале?

— Это личная история, — офицер смутился. — Я должен уже был отправиться на фронт, в дивизию «Дас Райх». Но… — он запнулся.

— Влюбились не в ту девушку? — догадалась Маренн.

— Нет, не то чтобы влюбился. Пожалел. Помог скрыться девушке-еврейке, с которой когда-то дружили в детстве. На меня донес мой товарищ, я рассказал ему по глупости. Хотели вообще отчислить из СС, потом оставили, но на карьере поставили крест. А та, в которую был влюблен, сразу от меня отказалась. Вышла замуж за моего товарища.

— За того, который донес, — закончила за него Маренн. — Понятно. Если видишь, что твой товарищ ошибается, надо указать ему на это, так учит рейхсфюрер, это верно. И тот, кто так сделал, прав. Он наверняка уже штандартенфюрер.

— Нет, штурмбаннфюрер и служит в дивизии «Гитлерюгенд». Насколько мне известно.

— Хорошо. Поедете со мной в Шарите. Я поговорю с группенфюрером Мюллером. Здесь все равно уже завтра делать будет нечего, и всем выпишут новое назначение. У нас очень много раненых, их везут и везут и из Венгрии, и с Одера, и с Западного фронта. А рук не хватает, так что способные люди нам нужны. Не знаю, кто сказал, что у нас нет мест. Наверное, тот, кто не видел, сколько у нас на самом деле работы. А пока что, Пауль, нам надо сделать все, что от нас зависит здесь. Распорядитесь своими людьми, чтобы через два часа вся партия узников была готова к транспортировке. Вы подготовили медикаменты?

— Да, все, что у нас есть, фрау Ким.

— Тогда не будем терять время.

— Я видела там машины. Нас повезут на смерть? — бледная, худая женщина, совершенно без волос, упала перед Маренн на колени. На руках она держала маленького ребенка. Он был совершенно неподвижен, точно заледенел. — Скажите, скажите мне? — умоляла узница, обнимая ноги Маренн. — Возьмите меня, только не его, — она протянула Маренн своего малыша. — Это мой последний, из четверых. Трое уже мертвы, — она разрыдалась.

— Пожалуйста, встаньте, — Маренн взяла у женщины ребенка, потом помогла подняться ей самой. — Не нужно плакать. Уже сегодня вечером вы будете у англичан. Все самое страшное позади. Вы свободны.

— Свободна, — на прозрачном от худобы лице женщины мелькнула слабая улыбка. — Свободна. Так говорили всем, кого увозили. Никто не остался жив. Все мертвы. Все мои дети мертвы.

— У малыша — пернициозная анемия, — Маренн повернулась к Крассу. — Надо немедленно ввести витамины группы B. У него брали кровь?

— Нет, — Красс покачал головой. — Начальница их блока, любовница Хельшторма, ненавидела этого младенца. Она добилась, чтобы комендант приказал мне постепенно забрать у него всю кровь, якобы в качестве донорской. Я знаю, что это запрещено приказом рейхсфюрера, поскольку женщина и ее ребенок — евреи. Их кровь не может быть перелита нашим солдатам на фронте и на основании этого отказался это делать. Я знаю, что солдаты и офицеры СС сами служат донорами для своих товарищей, это часть их повседневной жизни. Я так и сказал коменданту. Но она морила их обоих голодом, дразнила едой, а потом отнимала. Как врач, я не мог смотреть на это спокойно. Вы вообще меня спасли, фрау Ким, — он осторожно взял ребенка у Маренн и уложил его на одеяло, расстеленное на нарах, устанавливая на ручку малыша катетер.

— У него берут кровь, — мать протянула слабую, дрожащую руку, чтобы защитить, но рука безвольно упала, она застонала.

— Вовсе нет, — Маренн приподняла ее, усаживая на нары рядом с ребенком. Женщина взирала безучастно, даже равнодушно. — Не волнуйтесь, — она прикоснулась к плечу женщины, та вздрогнула. — У вашего ребенка не забирают кровь, напротив, ему вводят витамины, ему будет легче, он поправится.

Женщина промолчала, потом откинулась назад, прижавшись спиной к стене.

— Я думал, я здесь сойду с ума. Мой командир сказал мне, когда отказали от «Дас Рейх», что я всю жизнь буду смотреть на этих евреек, пока не пойму, как они уродливы. Чтобы никогда в жизни мне не захотелось им помогать. Здесь мне действительно пришлось кое-что увидеть. Они убивали женщин, ударяя их головой о стену, так что мозг разлетался брызгами, потом отрезали им груди, половые органы. Присутствовать при этом было невыносимо. А несчастных детей заставляли прыгать на четвереньках через палку, поднимая ее сантиметров на пятьдесят от земли, как собак. Кто не мог перепрыгнуть, того нещадно были. Мать этой девочки, которую вы взяли на руки сегодня, забили до смерти, я видел это. Но хуже всего, это женщины-надзирательницы. Они все нимфоманки. От них невозможно спрятаться, они просто преследуют. Набрасываются на заключенных, устраивают сумасшедшие оргии. У меня отец — профессор на кафедре римского права, он преподавал в Берлинском университете. У нас старинная немецкая семья, все очень приличные люди. Я никогда ничего подобного не видел. А уж таких женщин! Многие офицеры и охранники вступают с ними в связь. Я — не могу. Целовать ее после того, как я сам видел, как она бьет сапогом детей? Я даже стал думать, что у нас в СС вообще нет нормальных женщин, все такие. Решил, что застрелюсь. Не могу терпеть, нет выхода. Сколько не пиши рапорты — отказ. Даже рядовым на фронт не посылают. Один ответ — сиди и смотри на евреев, раз они тебе так нравятся. Но мне сказал Хельшторм, что к нам приезжает комиссия Красного Креста и с ними фрау Ким Сэтерлэнд. Я понял — Бог услышал мои молитвы.

— У нас есть нормальные женщины, и их немало, Пауль, — Маренн осторожно вставила в катетер трубку капельницы. — Но, конечно, они не пойдут добровольно служить охранницами в лагерь. Насколько я знаю, для женщин это дело сугубо добровольное. Но больше вам не нужно об этом думать. Сегодня ночью мы возвращаемся в Берлин, и завтра вы уже будете работать в Шарите. Для начала — ассистентом у доктора Грабнера. Он прекрасный специалист, он вас многому научит. Я так понимаю, что после пребывания здесь вам надо многое вспомнить. Я вас познакомлю со своей дочерью, она служит переводчицей у бригадефюрера Шелленберга, у нее в Бюро переводов много подружек, очень приятных девушек вашего возраста. Вы убедитесь, что у нас в СС есть не только нормальные, но и очень красивые женщины. А все это останется для вас в прошлом.

— Самая красивая женщина в СС — это вы, фрау Ким, — оберштурмфюрер пристально посмотрел на нее.

— Я никогда не знаю, что отвечать на это, — она опустила голову. — Вы меня смущаете, правда, — отвернувшись, открыла медицинский саквояж. — Вот вам, Пауль, еще шесть упаковок с глюкозой и физраствор, — сказала через мгновение. — Здесь я видела нескольких детей, которые практически не поднимают головы. Поставьте им тоже капельницы. А я пока поговорю с нашими эмиссарами. Не хотят ли они тоже чем-нибудь помочь детям или так и будут стоять за оградой? Пауль, имейте в виду, — напомнила она, — поскольку ребенок совершенно обессилен, у него слабое кровообращение. Поэтому капайте очень медленно, чтобы не получилось тромба.

— Я понимаю, фрау Ким.

— Когда закончите, введите матери иммуностимулятор, это немного встряхнет ее.

— Хорошо, фрау Ким.

— Эта еврейская лошадь со своим жеребенком все-таки спасется, похоже, — за спиной Маренн послышался пронзительный женский голос. Она даже вздрогнула, словно ее ударили. Маренн повернулась. У входа в барак стояла высокая светловолосая женщина в форме надзирательницы.

— Посмотри, Катарина, а этот импотент, наш доктор, который целый год бегал от меня, все прятался по углам и читал свои медицинские книжки, дает ее ублюдку какие-то пилюли.

— Я могу поинтересоваться, кто вы и что здесь делаете? — заложив руки за спину, Маренн шагнула к женщине.

— А вы кто? — усмехнулась та, рассматривая ее с нескрываемым любопытством.

— Я специальный уполномоченный рейхсфюрера СС из Берлина, — ответила Маренн холодно, — и потому вопросы здесь задаю я. А вас попрошу отвечать на них, без лишних комментариев. Встаньте, как положено, — она строго одернула надзирательницу. — Я слушаю.

— Ингеборга Дитмар, я заведую этим блоком, — сообщила та с явной неохотой, но выпрямилась и одернула форменный пиджак.

— Хочу поставить вас в известность, фрейляйн Дитмар, — продолжала Маренн, — если это до сих пор не довели до вашего сведения, что никакого блока, которым вы заведуете, больше не существует. Все заключенные приказом группенфюрера СС Мюллера переходят в мое распоряжение и будут вывезены из лагеря в ближайшее время.

— Что здесь происходит? — в проеме двери появилась фигура коменданта.

— Об этом я бы хотела спросить у вас, Хельшторм, — строго осведомилась Маренн. — Почему сотрудники, которые не принимают участия в передаче узников эмиссарам Красного Креста, болтаются по территории лагеря?

— Немедленно в казарму, чтобы я вас не видел, — комендант сурово приказал обеим женщинам. — Это уполномоченный рейхсфюрера, я попрошу держать себя в рамках. Идите.

Подняв руки в приветствии, обе надзирательницы молча удалились. Когда они вышли, Ингеборга сказала своей «подруге»:

— Видала, какая штучка? С погонами. Вот какие, оказывается, нравятся нашему доктору. Я слышала, она забирает его в Берлин.

— А ты еще перед ним голая на столе валялась.

— Куда уж нам, чистоплюй.

Доктор побледнел. Комендант с ужасом взглянул на Маренн, понимая, что она все слышала. Она же только рассмеялась.

— У вас милые сотрудницы, — заметила она коменданту, — главное, очень сообразительные. Не волнуйтесь, Пауль, — она положила руку на плечо доктора. — Думайте только о мальчике сейчас. Сделайте еще медленнее, — она наклонилась и сама установила скорость капельницы. — Вот так. Остальное — как договорились. Идемте к эмиссарам, Хельшторм.

— Я надеюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, это не дойдет до группенфюрера Мюллера…

— Что они думают обо мне? — Маренн насмешливо закончила за него. — Нет, такими подробностями я не стану занимать внимание вашего шефа.

Выйдя из барака, Маренн прошла по территории лагеря и в сопровождении коменданта лагеря направилась к лорду Кинли. Узников уже начали грузить в машины. Она увидела лорда у первой из них — он старался отойти подальше, чтобы кто-то из заключенных случайно не прикоснулся к нему. Его сотрудники также вели себя очень скромно, предпочитая оставаться в стороне — всю погрузку производили солдаты СС, тогда как по договоренности и даже по требованию женевской штаб-квартиры это должны были осуществлять сотрудники Красного Креста.

— Боитесь запачкаться, милорд? — Маренн подошла к сэру. — Не волнуйтесь, мои солдаты все сделают. Но мы обязательно отметим это в окончательном документе.

Блестящий внешний вид англичанина значительно поблек. Элегантный серый костюм помялся, на ослепительно-белых манжетах появились рыжеватые пятна, зализанные волосы растрепались, тщательно «выглаженное» массажами и масками лицо прорезали старательно скрываемые морщины. «Скорее всего, этому милорду вовсе не сорок, а все шестьдесят лет, — насмешливо подумала про себя Маренн, — это он для гомиков примолодился».

— Вы будете осматривать узников? — строго осведомилась она. — Или мы их так и отправим, только после моего осмотра?

— Я вполне доверяю вам, леди Сэтерлэнд, — Кинли ответил, отведя глаза в сторону. — Я вижу, вы хорошо знаете свое дело, и ваша ответственность в исполнении обязательств перед нашей организацией выше всяких похвал.

— Благодарю, милорд, — Маренн отреагировала холодно, но не удержалась и спросила:

— Боитесь заразиться?

Он промолчал, но на щеках выступили розовые пятна. «Стыдно, но боится».

— Ладно, Хельшторм, — она повернулась к коменданту. — Как только Красс закончит, грузите всех и будем отправлять. Хельмут, — она подозвала унтерштурмфюрера своей охраны, — документ для милорда готов?

— Так точно, фрау, — Рашке передал ей папку.

Она раскрыла ее, пробежала глазами текст.

— Составлено на двух языках, и вполне грамотно, по-моему. Ознакомьтесь, — она протянула бумаги лорду. — Если нет возражений, подписывайте. Я подпишу после вас. У меня возражений нет. Пока милорд читает, — она снова повернулась к Рашке, — свяжите меня с группенфюрером.

Она подошла к БТРу.

— Группенфюрер Мюллер, — радист передал ей трубку.

— Да, Генрих, это я. Докладываю. Мы посетили все пять лагерей. Поскольку у милорда всего три машины, забрали только самых тяжелых. Сейчас у Хельшторма, да, это последний лагерь. Здесь тяжелые практически все, поэтому всех и забираем. Милорд читает документ. Да, тот самый, который тебе докладывал Рашке. Пока не знаю, надеюсь, он грамотный, переводчик на родной английский ему не нужен. Как только подпишет, я сообщу. Да, мы их отправляем в Берлин. У меня есть просьба, Генрих, — она обернулась, взглянув на территорию лагеря. Доктор Красс как раз выводил из барака мать с ребенком, помогая им дойти до машины. — Тут у Хельшторма непонятно по какой причине в докторах оказался военный хирург, которому место на фронте, а не здесь, в этом захолустье. Его фамилия Красс, оберштурмфюрер Красс. Я хочу забрать его в Шарите. Все равно после того, как мы вывезем всех узников, ему здесь делать нечего. А у него прекрасное образование, и я полагаю, неплохие способности. Какие у него метки в личном деле? — она усмехнулась. — Я всегда думала, что метки бывают только у собак, оказывается, у нас в документах СС они тоже встречаются. И кто же там что наметил? Да, он мне рассказал эту историю с еврейской девушкой. И я должна сказать, что тот, кто принял решение отправить его на исправление в лагерь, допустил очень серьезную ошибку: он лишил наших солдат на фронте прекрасно выученного специалиста, на которого, как получается, его блестящие преподаватели только зря потратили время, а заодно и средства нашей организации. Я не вижу в его поступке ничего, что, с моей точки зрения, достойно осуждения, а тем более наказания. Давно пора отказаться от всей этой ерунды. У меня в Шарите раненых столько, что они лежат в коридорах, квалифицированных врачей не хватает, а они, оказывается, сидят по каким-то лагерям и целый день озабочены, как бы избежать домогательств неуравновешенных надзирательниц, страдающих неумеренными сексуальными аппетитами. Мне нужны врачи, Генрих, а не метки или отметки. И если хочешь знать, если этот юноша проявил сострадание к человеку любой национальности, он пригоден для своей профессии, а вот если бы он сдал эту девушку к тебе в гестапо да еще с удовольствием смотрел, что там с ней делают, я бы и на пушечный выстрел не подпустила его к Шарите. Тот, кто в принципе не способен сострадать ближнему, не может лечить солдат рейха, в душе он будет относиться к ним так же. Это аксиома психологии. Так что, пожалуйста, убери все метки и вместо этого дай распоряжение о повышении его в звании до гауптштурмфюрера. На каком основании? Во-первых, в Шарите все переводятся с повышением звания, это значительное поощрение, а не просто рядовая больница или госпиталь. Во-вторых, этот юноша — единственный из всех твоих врачей, кто действительно серьезно помог мне в организации отправки узников. Остальные просто стояли рядом и кривили лица. Да, несмотря на все твои приказы. Кто-то боится подцепить инфекцию, у кого-то убеждения не позволяют. Мне пришлось почти все делать самой. И только здесь, в лагере у Хельшторма, я практически отдыхаю, а все делают те, кому и положено, главный врач лагеря и его подчиненные. Выполняют твой приказ. Так разве за доблестное выполнение приказа не полагается поощрение? Я убедила тебя? Прекрасно. Благодарю, группенфюрер. Кажется, — она взглянула на Кинли, — наш английский коллега осилил текст. До связи, Генрих.

Она подошла к представителю Красного Креста. Доктор Красс помог женщине с ребенком сесть в машину.

— Я только что говорила с группенфюрером, — сообщила она, подхватив женщину с другой стороны, — осторожно, осторожно, не бойтесь. Вы едете со мной в Шарите, и вы теперь гауптштурмфюрер. Все документы передадут в наше Шестое управление.

— Благодарю, фрау, — он улыбнулся.

— Я поздравляю вас, Пауль, — она сжала его руку. — Я очень рада.

«Красавчик! — подумала про себя. — Все медсестры в Шарите потеряют покой. И как бы Джилл не забыла о Ральфе».

— Прошу прощения, сэр, — она подошла к сэру Кинли. — Вы ознакомились с документом. Вас все устраивает?

— Да, леди, я вполне удовлетворен, — кивнул тот. — И уже поставил свою подпись. Теперь ваша очередь.

— Рашке, подержите, — она протянула папку унтерштурмфюреру. — Мне кажется, милорд, — она взглянула на Кинли, — я просила вас не называть меня леди.

— Но я не могу вас назвать иначе, глядя на то, что вы делаете, — неожиданно мягко произнес он. — Вы истинная леди, госпожа офицер, леди значительно выше тех, которые известны мне на родине.

— Благодарю, милорд, — она совсем не ожидала от него признания и смутилась. Опустила голову, ставя свою подпись под меморандумом.

— Мне жаль, что в самом начале между нами возникли недоразумения, — продолжил он. — Мне бы хотелось, чтобы они были забыты.

— Я тоже желаю этого, — она протянула лорду его экземпляр документа. — Желаю вам довезти узников в целости и сохранности до места назначения, и, пожалуйста, как только вы доберетесь, прошу немедленно информировать группенфюрера Мюллера, чтобы мы знали, что эта часть наших договоренностей исполнена и мы могли бы дальше планировать нашу деятельность. Извините меня, я должна доложить группенфюреру, что подписание состоялось, — кивнув, она снова отошла к БТРу. Дожидаясь, пока связь установят, она обернулась и снова взглянула на Кинли — он торопливо сел в машину, тщательно отряхнув пыль с брюк и ботинок. Ему явно не терпелось уехать быстрее. Впрочем, задерживать его уже смысла не было. Все узники были погружены в машину, лагерь опустел.

— Отправляйте! — скомандовала она Рашке. — Сопровождение до указанного пункта обязательно.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер.

Машины тронулись. Английский лорд поехал первым, едва не обогнав эсэсовский конвой. Маренн улыбнулась.

— Группенфюрер Мюллер, — доложил связист.

Она взяла трубку.

— Генрих, все в порядке. Они выехали. Документ у меня. Подписал без всяких возражений. Очень хочет поскорее вернуться домой. Еще извинялся за возникшее недопонимание, то есть за Флоссенбург. Я сказала, мы будем иметь в виду его раскаяние. Правильно? Да, мы тоже уезжаем. Я смертельно устала и очень соскучилась по Джилл. По тебе? Ну, по тебе я, конечно, тоже соскучилась, как же иначе? Ты разве сомневался? До встречи! Я поняла, как только в Берлине — сразу к тебе с докладом. Но хотя бы принять душ можно? Большое спасибо.

Дорога на Берлин была запружена беженцами. Их пытались развести в стороны, чтобы пропустить БТРы, но возник затор. Неожиданно из-за облаков вынырнули два американских бомбардировщика. Самолеты с воем приближались. Послышались крики. Люди в ужасе разбегались, давя друг друга. Дорога мгновенно опустела.

— Фрау Ким, в кювет! В кювет! — Пауль распахнул дверцу машины и, схватив ее за руку, потащил за собой. Они спрыгнули в придорожную канаву. Через мгновение послышался оглушительный свист и разрывы бомб. Маренн подняла голову. В клубах дыма она увидела мальчика лет шести. Он с плачем метался по дороге, потерял маму. Маренн бросилась вперед, схватила мальчика, в этот момент невдалеке разорвалась бомба Ее сильно подбросило и взрывной волной отнесло в канаву. Она несколько раз перевернулась через голову и плашмя рухнула на землю.

— Ты цел? — спросила она ребенка, даже не подумав о себе.

Что он ответил ей, она не слышала — еще одна бомба со свистом пронеслась над ними. Мальчик прижимался к ней, он не плакал — наверное, не пострадал.

— Фрау Ким! — Пауль схватил их обоих и прижал к земле, закрывая собой. Самолет прошел над ними совсем низко. По придорожным камням со скрежетом пронеслись осколки. — Вы ранены? — спросил он, когда опасность миновала.

— Нет, — ответила она, выплюнув землю изо рта. — Надо найти мать этого малыша. — Не бойся, мама сейчас придет, — она погладила мальчика по голове.

— Вон она, кажется, — Пауль показал вперед. На пустой дороге растерянно стояла женщина, не обращая внимания на проносившиеся самолеты, на взрывы вокруг. Она перебирала руками края платка, оглядываясь вокруг. Лицо ее было залито слезами.

— Это твоя мама? — спросила Маренн мальчика.

Тот кивнул, из округлившихся от испуга глаз тоже покатились слезы.

— Пауль, приведите ее сюда, — попросила Маренн. — Скорее. Они заходят на второй круг.

Пауль бросился к женщине. Маренн приподнялась, чтобы проследить за ним взглядом. И в этот момент острая боль пронзила низ живота. Она сжала зубы, чтобы не застонать, в глазах потемнело. В какое-то мгновение она еще сомневалась, лелея призрачную надежду, но когда почувствовала, как пошла кровь, поняла окончательно — она теряет ребенка, о существовании которого догадывалась, но даже не смела поверить. Если бы все это происходило в Берлине, она бы немедленно, несмотря на бомбежку, направилась в Шарите, там еще можно было бы что-то сделать. Но впереди ее ожидала только бесконечная дорога, заполненная беженцами. И даже если после бомбардировки их придержат, чтобы пропустить военные машины, все равно время безнадежно будет потеряно. Спасая чужого ребенка, она теряла своего, которого уже не ждала, который был чудом, и теперь это чудо на ее глазах обращалось в зловонную лужу крови. Она лежала на земле, наверху с ревом проносились «митчелы», но она уже не слышала ни оглушительного рева моторов, ни воя бомб, ни разрывов. Перед мысленным взором снова встала сторожка Золтана, их обнаженные тела, сплетенные в страстном объятии. Она словно физически почувствовала его прикосновения к своему телу, его поцелуи, их страстное единение и то ощущение счастья, которое она испытывала. Он так хотел этого ребенка! Она уткнулась лицом в руку, прижавшись губами к его кольцу, слезы беззвучно катились по щекам. Хорошо, что она ничего не сказала ему, промолчала, решила сначала удостовериться сама, ведь ей уже не двадцать лет.

Гул самолетов стих.

— Улетели! — Пауль прыгнул в канаву, где она лежала, рядом с ней на корточках сидел мальчик. — Фрау Маргарет, вот ваш сын, — сказал женщине, которую привел с собой.

— Мама! Мама! — мальчик бросился к ней. Маренн не подняла головы, даже не пошевелилась. Она лежала точно мертвая. Красс осторожно прикоснулся к ее плечу.

— Фрау Ким, вы живы? — спросил испуганно. — Фрау Ким, что с вами? Вот, я привел эту женщину. Она хочет поблагодарить вас.

Маренн повернулась к нему, ее испачканное землей лицо было влажным от слез. Она попыталась встать, но получилось — только на колени.

— Спасибо, спасибо вам, — женщина со слезами бросилась к ней, целуя ее руку. — Вы спасли моего мальчика!

— Что вы, что вы, встаньте, не нужно, — она хотела улыбнуться, но судорога сковала лицо.

— Что с вами, фрау Ким? — озадаченно спрашивал Пауль. — Вы ранены?

Она наконец поднялась. Он поддержал ее под руку.

— Все в порядке? — подбежал унтерштурмфюрер Рашке. — Что случилось?

— Подождите, — Пауль увидел, как широкой густой лентой кровь стекает по ее ноге в сапог. — Фрау Ким, мне кажется… — он запнулся, растерявшись и не зная, как правильно выразиться.

— Вы правы, Пауль, — она ответила глухо, не глядя на него, — это так и есть. Пожалуйста, отпустите меня. Я…

Она попыталась сделать шаг, но голова кружилась, земля уплывала из-под ног. Ее качнуло, она схватилась за Пауля, но, не удержавшись, упала в грязь, лицом вниз, потеряв сознание. Красс подхватил ее на руки.

— В машину, в машину срочно! Неси ее сюда! — Рашке побежал к БТРу, чтобы открыть дверь. — Что-нибудь еще можно сделать? — спросил у Пауля, также осознавая причину. — Как-то можно спасти?

— Здесь — вряд ли, — ответил тот мрачно. — Я полагаю, кончено.

— Вы правильно полагаете, Пауль, — она с трудом открыла глаза, лицо ее посерело. — Я все сама про себя знаю.

— Если вы позволите, фрау Ким, — Пауль поднес ее к БТРу, — я бы мог…

— Не позволю, — она ответила жестко. — Я все сделаю сама. Я только попрошу вас, — добавила, смягчившись, через мгновение и даже выдавив из себя улыбку. — Принесите в машину мой саквояж. И если можно, пусть минут десять меня никто не беспокоит.

— Да, хорошо, фрау. Но…

— Никаких но, Пауль. Делайте, что я вам говорю.

— Может быть, я могу помочь, — женщина со спасенным ею ребенком подошли к машине. — Я вижу, случилось горе. У меня есть бутылка с чистой водой, я взяла из дома. Возьмите, — она протянула ей.

— Нет, нет, — Маренн покачала головой. — У меня все есть, благодарю. А мальчику что-то надо пить. Чистую воду сейчас не так легко найти. Уходите скорее, — она посмотрела на женщину черными от горя глазами, губы ее кривились от едва сдерживаемых рыданий. — Лучше уходите скорее, — повторила она. — Самолеты могу вернуться. Того, что случилось, уже не исправишь. Но это война.

Когда она вышла из машины, она знала точно: ребенка больше нет. Он был, но его не стало. Она старалась держаться спокойно, но губы дрожали, и голос хрипел.

— Как вы, фрау Ким? — Пауль подошел к ней.

— Нормально, — ответила она сдержанно. — Все по местам, — скомандовала унтерштурмфюреру. — Уезжаем, пока самолеты не вернулись.

Потом, обернувшись, увидела женщину и мальчика Они стояли на дороге и смотрели на нее. Беженцы уже ушли вперед, а они все стояли, ветер рвал платок женщины, ее спутанные волосы. А они все стояли и смотрели. Маренн подошла к ним.

— Садитесь ко мне в машину, — предложила она. — Мы вас довезем. Сейчас откроют дорогу. Тебя как зовут? — спросила мальчика, наклонившись к нему.

— Иоахим, — ответил тот, и Маренн вздрогнула от неожиданности.

— Ну, садись со мной, — она даже не смогла заставить себя произнести это имя. — Сейчас ты прокатишься с солдатами. Хочешь?

— Да! — тот радостно улыбнулся в ответ.

— Вот и замечательно. Рашке, поехали!

К Берлину подъехали, когда стемнело. Женщину с ребенком высадили в Потсдаме, где, как выяснилось, проживала ее сестра.

— Я сейчас не поеду в Шарите, — сказала Маренн Паулю, — так как должна быть с докладом у группенфюрера Мюллера на Принц-Альбрехтштрассе. Но вы направляйтесь прямо туда. Я позвоню доктору Грабнеру, он вас встретит. И сразу же приступайте к работе.

— Вам действительно не нужна помощь? — он смотрел на нее с сочувствием.

— Нет, пока нет, — она с трудом удержала всхлип. — Увидимся позже. Пока во всем полагайтесь на Грабнера.

Когда она вошла домой, лицо ее было не серым — черным. Но первым делом она взялась за телефонную трубку. Набрала номер Шарите.

— Ким Сэтерлэнд. Доктора Грабнера, пожалуйста.

— Мама, мамочка! — Джилл сбежала по лестнице со второго этажа. — Мне сказал бригадефюрер, что ты приедешь сегодня, и я решила дождаться тебя дома. Он меня отпустил. Я так рада! — но, увидев ее, осеклась. — Что случилось, мама? — спросила встревоженно.

— Алекс? — Маренн жестом попросила дочь подождать. — Да, это я. Сейчас к вам в Шарите приедет гауптштурмфюрер Красс. Он военный врач, хирург. Я намереваюсь взять его к нам на работу. Пожалуйста, примите его, пока меня нет, и введите в курс дела. Нет, с Максом знакомить не надо, я это сделаю сама. Если вы сочтете это возможным, пусть сразу начинает помогать вам. Да, хорошо. Спасибо, Алекс. Я сейчас поеду на Принц-Альбрехтштрассе, а потом, конечно, к вам в Шарите. Да, можете сказать Максу, я пока дома.

Она положила трубку.

— Мама, я так соскучилась, — Джилл обняла ее, но тут же отстранилась, заглядывая в лицо. — Мама, ты вся дрожишь. Ты заболела? Мамочка, что с тобой? Тебе плохо? Мама, что? Ответь, пожалуйста!

— Ничего, ничего, дорогая, — Маренн поцеловала дочь в щеку, она сама не узнала свой голос, он показался ей чужим. — Я просто очень устала.

Она вошла в гостиную. На столе увидела каталог модной одежды. Перед ее приездом Джилл рассматривала его. Она подошла, взглянула, слабо улыбнулась.

— Ты что-то заказала себе? — спросила Джилл. — Какие-то платья?

— Нет, мама, ты же знаешь, я ничего не заказываю без тебя, — Джилл растерянно пожала плечами. — Я ждала тебя, чтобы спросить.

— Не знаю, Джилл, — она вздохнула, — понадобятся ли нам в это лето новые платья и где мы их будем носить. Скорее всего, придется обойтись старыми, — по щеке предательски сбежала слеза, она опустила голову.

— Мама, ты плачешь? — Джилл подбежала к ней, обняла за плечи. — Я ничего не понимаю. Ты очень плохо выглядишь, мама. Что-то случилось? — снова спросила она.

— Я очень устала, — повторила она. — Там, где я была, не только заплачешь, Джилл. Завоешь, глядя на то, до какого состояния можно довести несчастных людей. Завоешь от ужаса и страха. Но для тех, кто там страдал, теперь все уже позади. Это что? — она вдруг заметила на комоде пышную желтую орхидею в вазе и коробку шоколада рядом.

— А, это привез Алик, — ответила Джилл, все так же обнимая ее за плечи. — Он сказал, что если бы не ты, он бы потерял фрау Ирму.

— Он совершенно правильно сказал. Как Ирма? Как она себя чувствует?

— Сейчас хорошо. Профессор де Кринис приставил к ней сиделку, та регулярно проводит процедуры, фрау Ирма идет на поправку.

— Я рада. Мне надо переодеться, — она ласково отстранила дочь. — Еще надо поехать на Принц-Альбрехтштрассе, к группенфюреру Мюллеру, передать ему документы. Только потом мы сможем побыть вместе.

— Я слышала, мама, — Джилл улыбнулась. — Я пока поставлю кофе.

— Хорошо.

Она вошла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. На самом деле ей совсем не хотелось быть вместе с Джилл. Не хотелось быть ни с кем, кроме как наедине с собой. И она предпочла бы, чтобы дочь осталась сегодня на дежурстве. Но Джилл хотела сделать ей сюрприз, и она не имела права расстроить ее невниманием. Джилл даже не могла вообразить себе, что она переживала, как ей было в этот момент больно. Никто не мог представить, никто не мог разделить с ней эту боль, никто не мог успокоить. Только одна, только сама. Как всегда. Не раздеваясь, она легла на кровать, на ту самую кровать, где, как она мечтала во сне в сторожке у Золтана, они могли бы любить друг друга, а за окном шумел бы дождь. Все есть, вот оно: и бледно-зеленые стены спальни, и красивая белая мебель, и атласное белье на постели, совершенно свежее. Нет только его. И их малыша, которого они так ждали, так желали оба, тоже больше нет. Она сжалась, как усталый, избитый котенок и тихо скулила, но очень тихо, практически про себя, растирая слезы по лицу, чтобы Джилл, не дай бог, не услышала.

Потом встала. Даже плакать у нее нет времени и возможности. Вышла в гостиную. Джилл хлопотала на кухне.

— Я пойду приму душ, — сказал дочери громко. — Если будут звонить, принеси мне телефон в ванную, хорошо?

— Хорошо, мама, — откликнулась та весело.

Она стояла под душем, вода смывала слезы с ее лица. Она словно оцепенела.

— Мама, это группенфюрер Мюллер, — дверь приоткрылась, Джилл просунула трубку, оставив аппарат на полу в коридоре. Маренн выключила воду. Завернувшись в полотенце, наклонилась, взяла трубку.

— Да, Генрих. Я слушаю.

— Мне сказали, ты в ванной, — услышала она насмешливый голос шефа гестапо. — Хотел бы я посмотреть на тебя там.

— Я бы не хотела.

— Это понятное дело. Умеешь ты ответить так, что и спрашивать уже не хочется.

— Не спрашивай. Об этом.

— Мне Рашке доложил, что вы попали под бомбардировку. Ты заболела. Это так?

— Нет, это просто усталость, — она ответила невозмутимо. — Уже все в порядке. Сейчас высушу волосы и через сорок минут, максимум час — у тебя. Все документы у меня с собой.

— Устраивает. Жду.

Из трубки понеслись короткие гудки. Она положила трубку на пол. Встала перед зеркалом. Фен негромко жужжал в ее руке. Она смотрела в зеркало на себя, но видела его, его потемневшие от страсти глаза, блеклые пятна усталости на лице. «Ты — Эсмеральда, ты моя Эсмеральда, темноволосая, зеленоглазая, страстная. Моя Эсмеральда мне отказывает?» Эсмеральда… Ей хотелось услышать в этот момент его голос. Ей просто хотелось этого до слез, до боли в сердце, каждой клеточкой измученного тела. Дверь распахнулась. Она вздрогнула, точно ее ударили. Но не повернулась. Вошел Скорцени. Она увидела его в зеркало, но опять не повернулась. Он подошел, молча обнял ее за плечи, прижимая к себе. Наклонившись, поцеловал шею под еще влажными волосами. Она не сопротивлялась — сопротивляться, что-то говорить не было сил. Просто осталась холодна, неподвижна. Ничто в ней не откликнулось на его ласку. Она все также смотрела в зеркало — уже ничего не видя в нем, даже себя. Он сдернул с нее полотенце. Только теперь она отступила на шаг.

— Я тороплюсь, — сказала, повернувшись, и набросила на тело халат, сдернув его с сушилки. — Через полчаса мне надо быть у Мюллера, а потом в Шарите.

— Подожди, — он снял с нее халат, как и полотенце. Обхватив бедра, прижал ее к себе. Она отстранилась, и в этот момент он увидел шрам на ее спине.

— Что это?

— Попал русский снайпер, — ответила, не глядя на него. Снова надела халат и запахнула, завязывая. — Только, пожалуйста, — теперь уже она взглянула на него. В электрическом свете глаза поблескивали тускло, как полинявшие от времени куски зеленой яшмы, долго пролежавшие в земле, — не говори ничего Джилл. Она не знает. И не должна знать.

— Но зачем ты поехала на передовую?

— Я прошу тебя. Джилл на кухне, она все слышит. В другой раз.

Она вышла из ванной, и вдруг в коридоре пошатнулась, в глазах снова потемнело. Скорцени подхватил ее на руки и отнес в спальню. Осторожно положил на кровать.

— Мама, мама, что? — Джилл прибежала с кухни, упала на колени перед кроватью, теребя Маренн за руку. — Мама, скажи что-нибудь! Мама! Я ничего не понимаю, — она взглянула на Отто, в глазах ее стояли слезы. — Что-то произошло, что-то страшное. Такого не случалось со дня гибели Штефана. Только тогда ей было так плохо. Мама, мама, ответь, — она взяла Маренн за плечи, приподняла.

Маренн открыла глаза. Взяла руку дочери.

— Пожалуйста, не кричи, Джилл, я все слышу. Не надо. Лучше принеси мне лекарство. Оно стоит у зеркала в ванной, я забыла его взять. Это усталость, все пройдет.

— Сейчас, мама, — Джилл выбежала из спальни.

— Это от ранения? — Скорцени сел на постель рядом, уложил ее голову себе на колени, гладил по распущенным волосам. — Как же ты поедешь к Мюллеру?

— Так и поеду, — она отодвинулась и снова улеглась на подушку. — Сейчас Джилл принесет лекарство, и мне надо собираться. Ты отвезешь меня на Принц-Альбрехтштрассе?

— Да, конечно, — он кивнул. — Но надо ли это?

— Надо.

— Что-то в тебе изменилось, Маренн, — он взял ее за руку. — Только не пойму, что?

— Да, изменилось, — она вздохнула. — Не поздно ли ты это заметил?

— Ты все еще о Гретель? Если помнишь, я простил тебе твою измену.

— Я тебе твою не простила, — она приподнялась, но боль снова приковала ее к постели. Она сжала губы и мгновение молчала. — И прощать не собираюсь, — продолжила едва слышно. — Я, кажется, говорила тебе об этом по телефону, когда ты звонил мне в Венгрию. Между нами все кончено.

— Ты это серьезно?

— Серьезно. Но лучше оставим этот разговор, — она услышала шаги Джилл в гостиной. — Разве ты не видишь, я и так еле держусь. И если я не плачу навзрыд, то только для того, чтобы Джилл этого не видела.

— Мама, вот лекарство, выпей, — Джилл подсела к ней. — Тебе лучше?

— Мне уже лучше, — она выпила темно-коричневую жидкость в стакане, поморщившись от горечи. — Мне значительно лучше, — даже заставила себя улыбнуться. — Я сейчас поеду к Мюллеру, Отто меня отвезет, а потом мы долго-долго будем с тобой вместе, — она обняла Джилл, прижимая ее голову к своему плечу. — Не волнуйся, дорогая моя, все обойдется. Это не в первый раз.

— Ты напугала меня, мама. Я даже подумала, что кто-то умер. Но кто?

— Можно сказать и так, — Маренн грустно улыбнулась, судорога сковала горло. — Кто-то умер. И даже неизвестно, кто это был.

Когда сели в машину, Скорцени снова попытался ее поцеловать. Но она отстранилась, ничего не объясняя. Он повернул ключ зажигания, и тоже ничего не сказал ей. Она отвернулась к окну и закурила сигарету. Говорить было не о чем — ни с ним, ни с Джилл. Пока. Она и не хотела никаких разговоров, боялась расплакаться. Уж лучше к Мюллеру. У него, как бывало, шутил Шелленберг, плакать никому не захочется, пока он сам этого не захочет. Тогда наплачешься вволю. До Принц-Альбрехтштрассе не доехали полквартала, Отто остановил машину. Опустив шторку, сильно прижал ее к креслу, взяв за плечи.

— Там — все, — сказал, страстно целуя ее лицо, шею. — Все, совершенно. Ты понимаешь? Почему ты не отвечаешь мне?

— Мне больно, — она уперлась рукой ему в плечо, пытаясь отстранить. — Пусти меня.

— Ты не понимаешь, что я тебе говорю? — он расстегнул пуговицы на мундире, сжал ее грудь, целуя шею. — Я ждал тебя. Там все, окончательно все. Ты этого хотела?

— Чего я хотела? Да, я хотела, — она оттолкнула его, отвернулась, опустила голову, чтобы он не заметил, как от боли, которую она испытывала, у нее дрожит подбородок. Застегнула пуговицы. — Целый год я ждала, когда же будет все. Я верила, потом не верила, и теперь не верю, хотя мне совершенно все равно. И не нужно считаться. Я могла тебе изменить, потому что я женщина. Ты — нет, и тоже потому, что я женщина. И если ты не можешь удержаться от того, чтобы не лапать других женщин, если я тебя люблю и с тобой сплю, даже если я в чем-то виновата перед тобой, то грош цена твоим чувствам, их нет, это пустые слова. Я для тебя такая же, как они. Я так считаю. И если какие-то другие женщины считают иначе и готовы прощать, меня это не касается. Это как Науйокс скажет, а что ты, собственно, из себя воображаешь. Я не удивляюсь, что Ирма до сих пор сидит на наркотиках, так как за десять лет у него не нашлось для нее ни единого нежного слова, которое могло бы ее вылечить. Я видела, как он реагирует на ее страдания, сидит молча и все. Мы простые парни, из порта, лирика не для нас. А на самом деле лишь бы себя не беспокоить лишний раз. Если что — девочки найдутся. Я даже не удивлюсь, что он на самом деле знает, что она сидит на наркотиках, а делает вид, что не знает ничего. Так удобно. Никакого благородства, даже намека. Но Ирма — это одно, а я совсем другое. Я не прощаю измен. Я тебя предупреждала.

— Я так понимаю, ты где-то увидела много благородства, — он усмехнулся. — Не в «Лейбштандарте» ли случайно, откуда ты приехала?

— Это все, что ты мне можешь сказать? Я ничего другого и не ждала.

Она открыла дверцу и вышла из машины.

— Куда ты? Мы еще не доехали.

— Спасибо, я дойду пешком. Здесь близко.

Она хотела сказать ему: «Я люблю другого», но промолчала. Не потому, что еще надеялась сохранить какие-то отношения, просто ей вдруг стало очевидным, сказать это сейчас — значило бросить в грязь все, что ей было дорого в этот момент, всю свою боль, всю свою любовь, и пусть топчут, как топтали и раньше. Нет, она ничего объяснять не будет. Найдет в себе силы не объяснять.

Она шла по коридорам Главного управления Имперской безопасности, как всего полтора года назад, когда узнала о гибели Штефана, никого не видя, не чувствуя пола под ногами, просто автоматически, глухая и равнодушная ко всему. Кольцо Йохана она сняла, когда приехала в Берлин, поэтому ни Джилл, ни Скорцени не увидели его — она так хотела. Во-первых, с Джилл для начала надо поговорить, чтобы для нее все не было неожиданностью. Она не сомневалась, что дочь поддержит ее, они всегда поддерживали друг друга, они друг друга любили. Но все-таки узнать, что вместо Отто в их жизни появится кто-то еще — это непросто. Тем более человек, с которым она пока не знакома. Кроме того, она не хотела лишних разговоров. Всей этой пошлости. «Фрау Ким, вы вышли замуж, за кого? Ах, ах, какое событие! Йохан Пайпер, лучший танковый ас. Она — красавица, он — герой. Но, между прочим, чистокровно арийская семья развалилась. И этого тоже она развела, какая ненасытная дамочка, просто хищница. Бедные детки, остались без папы». Хотя как раз папы их совсем не собираются лишать. Но кого этого интересует. Большевики у ворот, но сплетен меньше не становится, только больше — от страха. Теперь уже никто не стесняется. «Она взяла его постелью, своей распущенностью». А где должно быть хорошо в браке, если не в постели? На кухне, что ли? Или в церкви? Все это геббельсовское, от чего ее тошнит — дети, кухня, церковь. Для чего он вообще нужен брак, если не желать постели, не упиваться близостью в ней, не удовлетворять желания того, кого любишь. Конечно, она родилась и жила в Париже, и в том, что касается любви, она француженка не наполовину — на все сто процентов. А идеальные арийки лежат, как бревно, в полной темноте, и это считается стыдливостью. Хорошо, что еще не обязательно прикрываться с головой простынкой, как когда-то в Средние века рекомендовала католическая церковь.

Ничего, придет время, все узнают, если оно придет, конечно. Узнают, что они любят друг друга, что им хорошо вместе и в постели, и на кухне, и в блиндаже, и даже под огнем противника. Она пойдет венчаться с ним, первый раз в своей жизни. Не в белом платье, это уж слишком, в белом она поведет к венцу Джилл. Но в очень красивом. Все это будет, наверное. Или нет. Это даже неважно. Но сейчас им нужно время самим, чтобы осознать, что произошло. И ей, и Йохану.

Нет, она не подозревала, что в ее отсутствии он решит вернуться к прошлому, к семье. Она бы даже и хотела, чтобы это было так. Из собственной слабости, конечно. Но она верила его сердцу, его любви к ней. Да и когда тосковать, если большевики, как она слышала по радио, ввели в действие свою резервную армию, воспользовавшись нерешительностью немецких генералов, и развивают наступление на Вену.

Своему же чувству к нему она не то, что не верила — она была потрясена, что такое с ней произошло. И это после того, как она многие годы убеждала себя, что все самое лучшее — уже позади, ждать нечего, что ничего не остается, кроме работы, что все остальное второстепенно, она уже вышла из возраста, когда влюбляются безоглядно. После того как она не один раз и очень решительно отказала Скорцени в том, чтобы их любовь увенчалась тем, чем и должна увенчаться, — рождением ребенка. Отказала раз и навсегда, без всякого компромисса или надежды, решив для себя самой, что Штефан был ее единственным сыном. И вот теперь она готова к тому, чтобы снова бежать босиком по снегу, как когда-то за английским лейтенантом, ловить каждое слово и каждый взгляд, иметь ребенка, и не одного, если получится, но только от него, от Йохана. Да, так сложилось. Она знала о нем, он знал о ней, они даже виделись в Берлине и не один раз, но встретились и узнали друг друга близко только в Арденнах. Устоять перед ним, перед его молодостью, его внешней мужественной красотой, его искренней пылкой страстью еще совсем молодого человека и необыкновенной смелостью на поле боя, которую она видела собственными глазами, она не могла. Он взял ее штурмом, как воин, и она сдалась, нисколько не сожалея, забыв обо всех условностях, всех прежних связях и отношениях. Что это? Помешательство? Но с возвращением в Берлин, к прежним условиям жизни, к тем людям, которые ей были дороги и важны, ничего не изменилось. Все ее чувства остались прежними, к ним только добавилась тоска оттого, что невозможно видеть, невозможно прикасаться, и боль от потери главного ее достояния, его ребенка, который мог бы быть счастьем для обоих, но теперь не будет никогда. Последний протест жизни на пороге смерти, перед тем, как все кончится и уйдет в небытие. Последнее дыхание жизни, которая вот-вот исчезнет, если они вообще останутся живы. Кто-то один из них, он или она, или оба. Все это могло бы быть, но не будет. Потому что большевики уже обстреливают Берлин из артиллерии, потому что ребенка она потеряла, потому что «Лейбштандарт» увяз у Вены и к Берлину, конечно, не придет. Потому что уже совсем скоро не сможешь жить, как захочется, и если они выживут, их ждут унижение и испытание, и, вполне вероятно, все та же, только куда более позорная смерть. А офицеров капитулировавшей армии, тем более СС, большевики вообще поставят к стенке. Он может застрелиться, ее спрашивать он не будет, он сам знает, что такое честь. Она же — запросто угодить под обстрел и погибнуть под развалинами. Или их с Джилл до смерти замучают пьяные солдаты победивших армий, так что и самим жить не захочется, лишь бы умереть быстрее. И кольцо она больше не наденет. И упоительной постели не будет, и свадьбы — тоже. Никто ничего не узнает. Будут знать только они вдвоем, он и она, с тем и умрут, если придется.

— Ты что-то вялая какая. Это тебя мои начальники лагерей замучили? Умеют, правда? — Мюллер встретил ее насмешливо. — Какие у меня кадры, не то, что у Вальтера в разведке, хлюпики. Коньяка хочешь? — он подошел к бару.

— Не откажусь, — она села в кресло перед его рабочим столом, положила на стол папку. — Вот документы. Англичанин все подписал и поспешил убраться.

— Еще бы, — Мюллер кивнул головой, — такие картины не для его тонкой голубой натуры. Ты сама знаешь, какие они чувствительные. Твои же клиенты, для психиатрической клиники? — он налил ей коньяк, пододвинул рюмку. Взял папку с документами.

— Спасибо. Клиентов там достаточно, — она пригубила котик. — Особенно на меня произвели впечатление женщины-надзирательницы.

— Ну, это наш самый боевой контингент, — Мюллер оторвался на секунду от документа, взглянув на нее с иронией. — Настоящие валькирии, не то что фрау Райч на «мессершмитте» — это так, цветочки. Для красивого плаката. Вот где ягодки, верно? У нас в гестапо. И весьма спелые.

— Это не валькирии, это просто фурии, я бы сказала.

— А в чем разница? — он пожал плечами. — Валькирии, фурии — все одно. Вальтер здесь, на Принц-Альбрехтштрассе, — продолжил он, пробежав документ глазами, — он сейчас спустится, и мы с этим делом отправимся к рейхсфюреру. Тебя привез Скорцени?

— Да, а что? — она спросила с недоумением. — Это так важно?

— Тут вся рейхсканцелярия в курсе, что он расстался с фрау Гретель, та ревет, не переставая, уже целую неделю. Фюрер переселил ее за город, чтобы не мешала работать. Теперь Отто будет увиваться вокруг тебя.

— С чего ты так решил?

Мюллер отпил коньяк.

— Гестапо не проведешь, — сказал он уверенно. — Мы все тайные мысли знаем и всегда смотрим в суть — опыт. Раньше почетно было находиться при фюрере, и ему очень кстати пришлась Гретель Браун, теперь же неплохо подыскать местечко при Черчилле, например, — Маренн чуть не поперхнулась, Мюллер рассмеялся. — На местечко при Сталине он вряд ли рассчитывает, я уверен. А для этого никто не сгодится, кроме тебя, только замолви словечко. Хитрец.

— Ты говорил, что я умею сказать, — Маренн покачала головой. — Ты тоже умеешь.

— У меня нет прослушки.

— Я не об этом.

Она отпила еще коньяка. Боль снова пронизала ее, голова закружилась, она инстинктивно откинулась в кресле, закрыв глаза.

— Что такое? — Мюллер встал из-за стола и подошел к ней. — Тебе плохо? Ясно, Вальтера мы не дождемся.

Он снял телефонную трубку.

— Лиза, это я, — Маренн поняла, он звонит в министерство Геббельса. — Лиза, тут у меня в кабинете твоя подруга фрау Ким. С ней что-то не то, явно. Ты с ума сошла, пьяная? Я напоил? Нет, еще не успел. Только начал. Но она очень грустная. Давай приезжай и забери ее. Откуда я знаю, что с ней, ты выясни, что с ней, не мои же сотрудники будут ею заниматься. Ей это будет неприятно. Что ты там пишешь? — он недовольно поморщился. — Какую еще передовицу? Давай, заканчивай. Дома напишешь. Без шуток. Я жду. Сейчас Лиза приедет за тобой, — сообщил, повесив трубку. — Скажешь, куда тебя отвезти, — он положил ей руку на плечо.

— Спасибо, Генрих, — она кивнула, не открывая глаз, голова кружилась.

— Ты сама дойдешь или послать адъютанта, чтобы проводил?

— Нет, я сама, — она выпрямилась. — Я не хочу, чтобы кто-то заметил.

— Я так и подумал, потому вызвал Лизу.

— Ты правильно сделал.

Она вышла из кабинета, стараясь держаться прямо, хотя от боли все внутри переворачивалось. Лиза Аккерман уже ждала ее перед главным подъездом. В элегантном светло-зеленом костюме с красивой серой отделкой она стояла перед своей машиной, пепельные волосы собраны в узел под аккуратной шляпкой с вуалью.

— Ким, — увидев Маренн, сразу поспешила к ней, взяла под руку. — Что с тобой? — спросила тревожно, заглядывая в лицо. — Ты просто черная вся. Что, Ким? Садись в машину, — она открыла перед ней дверцу.

Сама села за руль.

— Тебя отвезти в Грюнвальд?

— Нет, только не туда, — Маренн отрицательно покачала головой. — Только не туда. Сейчас они все снова начнут ходить, звонить, расспрашивать. Я никого не хочу видеть. Я не могу никого из них видеть. Даже Джилл. Потому что я могу не выдержать, а она расстроится и будет хуже.

— Ну, хорошо, — Лиза понимающе кивнула. — Поедем ко мне? — предложила она. — У меня тебя точно никто не будет тебя искать. Согласна?

— Да. Спасибо.

Лиза повернула ключ зажигания.

— Все знают, что я три дня пишу статью для Йозефа, — продолжала она, отъезжая от здания имперской канцелярии. — А ему все не нравится. Он даже обозвал меня тупицей. Ты представляешь? — оторвав от руля руку в ажурной кружевной перчатке, она приложила палец ко лбу. — Меня?! Тупицей?! Нет, прямо-то он мне не скажет, конечно. Он знает про Генриха, а гестапо и Йозеф Геббельс побаивается. Ему там быстро еще какую-нибудь фрейляйн Баарову накопают, и Магду поставят в известность. А этих фрейляйн у него пруд пруди, даже особо стараться не нужно. Магда делает вид, что не знает, но если уж ее ткнут носом, да еще из гестапо, и пригрозят довести до фюрера, то мало Йозефу не покажется. Она сама с ним разберется лучше всякого гестапо. Так что он со мной обходится аккуратно. Высказывается на мой счет в основном в кулуарах, в лицо только «Будьте любезны, не могли бы вы, очень талантливо, но немного не то…» Но дома кричал, мол, эта тупица, то есть я, совсем из ума выжила, пишет бог знает что! Магда мне передала, но под большим секретом, просила, чтоб я не обижалась, она сделала ему замечание, и он раскаивается. Но статья все равно не пишется, как-то вдохновения не хватает. Ты меня не слушаешь? — Лиза повернулась к ней, взглянула озабоченно. — Ты очень бледная.

— Слушаю, — Маренн заставила себя улыбнуться. — А про что статья?

— Про высокий боевой и моральный дух, конечно. Про что еще?

— Да, вдохновения становится все меньше, — Маренн вздохнула, соглашаясь.

Лиза снова посмотрела на нее.

— Если тебе трудно разговаривать, я помолчу, — сказала она. Думай о своем.

— Спасибо, Лиз.

Когда подъехали к дому, Лиза помогла Маренн выйти. Открыв квартиру, сразу предложила:

— Ложись на диван в гостиной. Горничная придет только утром. Мы одни. Не стесняйся и не беспокойся. Делай, что хочешь. Я буду в соседней комнате, попробую еще что-то написать. Если нужна ванная, это там, — она показала в коридор.

Маренн села на диван. Лиза вышла, через несколько минут до Маренн донесся запах сигареты, застучала печатная машинка. Маренн подвинула бархатную подушку под голову, улеглась, обняв ее, как когда-то очень давно, в детстве. Заплакала сначала тихо, — но потом, не выдержав, разрыдалась. Стук печатной машинки стих. Вместо нее послышался стук каблуков по паркету. Лиза вернулась в гостиную, села рядом. Ни о чем не спрашивала, молча гладила ее по плечу, руке, волосам. Завыли сирены.

— Опять летят, — Лиза встала и выключила свет. — В бомбоубежище не пойдем? — она повернулась к Маренн, та отрицательно качнула головой. — И я так думаю. Я давно уже не хожу, надоело. Угрохают, так у себя дома.

Заухали зенитки. Небо прочертили лучи прожекторов. Лиза подошла к бару, достала бутылку шампанского, два бокала.

— Все, что могу предложить. Где-то еще тут были орешки. Тебе налить?

— Нет, спасибо, — она ответила едва слышно. — Я приняла лекарство. У Генриха выпила коньяк, стало хуже. Шампанское — это уже лишнее.

Лиза налила себе шампанское, снова подошла к ней, села на край дивана.

— Ты заболела? Генрих сказал, с тобой что-то неладное.

— Можно сказать, что да, — Марен вздохнула, всхлипнула.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Это Йозеф по поводу статьи. Заметил, что я исчезла из министерства, — Лиза недовольно поморщилась.

Она встала, подошла к рабочему столу, сняла трубку.

— А, это ты. Слушаю, Генрих. Я думала, опять Геббельс. Как что? У меня головная боль с этим его патриотизмом. Ничего не клеится. Ким? Да, доехали. Она у меня. Не знаю. Генрих, куда ей опять надо ехать? — она поморщилась. — Вы ее замучили. Давай, я поеду вместо нее. Пусть сам пишет. Оставьте ее в покое хоть ненадолго. Кто ищет? Джилл? Скажи ей, что мама у меня, все в порядке, мы болтаем, не понимаешь, что ли? Сразу видно, что ты давно не общался с детьми, а все только с заключенными на допросах. Я не знаю и спрашивать не буду, чтобы потом тебе не рассказывать. Сегодня приедешь? Хоть ненадолго? Или опять нет? Ну, пожалуйста, хоть на полчаса. Ладно, жду.

— Это Генрих.

Она вернулась в комнату. Маренн стояла у окна и смотрела на мелькающие в свете прожекторов самолеты.

— Что там? — спросила даже не обернувшись. — Рейхсфюрер распорядился, чтобы меня поставили к стенке?

— Нет, что ты, с чего? — в голосе Лизы мелькнул испуг. — Ничего подобного.

— Было бы очень кстати.

— Не понимаю, — Лиза пожала плечами. — Просто Генрих спрашивает, как ты. Я раньше так боялась бомбежки, — Лиза встала сзади. — А теперь мне хоть бы что. Что будет, Ким? Мы все погибнем?

— Нет, Лиза, мы будем жить, — Маренн повернулась и, обняв, прижалась лбом к ее плечу. — Им всем назло.

Потом подняла голову, взглянула ей в лицо, по щекам сбегали слезы.

— Я хотела ребенка, Лиза, — призналась негромко. — Я его имела и потеряла. Все. Я его потеряла, ты понимаешь? Уже второго на этой войне. Одного, которого растила всю молодость, второго, который даже и не знаю, кем был, мальчиком или девочкой, но я хотела его, я его любила, и его тоже нет. Больше нет.

Закрыв лицо руками, она снова расплакалась. Лиза прижала ее к себе, гладя по волосам.

— Он жив? — спросила тихо.

— Кто? — Маренн не поняла с ходу.

— Отец ребенка?

Маренн вздрогнула.

— Я надеюсь, что да.

— Тогда не надо так мучить себя, хотя это ужасно, я понимаю. Вы снова встретитесь, все начнется сначала, я уверена…

— Но мне уже много лет, возможно, это был последний шанс.

— Бог милостив, природа тоже милостива к любви. Я тоже все время думаю об этом, — Лиза призналась неожиданно. — Я даже не знаю, что делать. Мама погибла в феврале под бомбежкой, Лена на фронте, но удастся ли ей выжить? Все рушится. Большевики совсем близко. Страшно. Не представляю, что делать дальше. Очень не хочется умирать, — она отстранила Маренн и посмотрела ей в глаза. — Мы же еще молодые, не хочется, чтобы жизнь заканчивалась. Но если сюда, в мой дом, в мою квартиру, ворвется рота большевиков, чтобы меня изнасиловать по очереди, я застрелюсь, я не смогу стерпеть. Лена оставила мне пистолет. Я буду стрелять в них, сколько хватит патронов, кого-то, надеюсь, убью. Все не так обидно, а последний патрон — для себя. Пусть насилуют мертвую.

— Я бы тоже застрелилась, — Маренн понимающе кивнула головой. — Прямо сейчас. Даже не дожидаясь большевиков. Но у меня есть Джилл, — она снова повернулась к окну, чиркнув зажигалкой, закурила сигарету. — Ведь не для того я спасла ее когда-то от смерти, не для того растила, чтобы, как ты говоришь, рота большевиков получила от нее удовольствие. Не для того, чтобы убить собственными руками, когда она от всего этого сойдет с ума.

Стреляли зенитки, в небе выли «митчеллы», было слышно, как вдалеке с тяжелым уханьем рушатся дома, вычертив дымящимся хвостом широкую черную дугу; объятый племенем бомбардировщик упал за городом.

— Я не могу сказать тебе: успокойся, — Лиза положила руку ей на плечо, прямо на погон. — Как тут успокоишься? Мы теряем детей, любимых, наши дома, мы теряем все. Я спрашиваю себя: как человечество будет жить дальше? Как они смогут спокойно жить после того, как они такое делают с нами? И есть ли Бог? Где он, этот Бог? Куда он смотрит? Ведь у этих большевиков нет ничего святого. А Бог молчит. Дьявол правит бал. А нам говорят: надо выдержать. Что выдержать? Это конец. Конец всему. Конец нашей жизни. Просто страшно признаться самому себе, вот и цепляешься за надежду.

Она вздохнула Снова зазвонил телефон. Оставив Маренн, Лиза пошла в соседнюю комнату.

— Да, хорошо, сейчас скажу.

Она положила трубку на стол, вернулась.

— Ким, Генрих говорит, там тебя ищет профессор де Кринис. Привезли раненых из-под Шведта, очень много. Грабнер не справляется один.

— Скажи, Лиза, я сейчас приеду, — она повернулась. — Прямо в клинику. Пусть первого готовят к операции.

Она пошла в ванную, чтобы смыть слезы. На них больше нет времени.

— Она приедет. Скоро. Пусть подождут.

Положив трубку, Лиза подошла к ней, протянула полотенце.

— Я отвезу тебя, не волнуйся.

— Спасибо, Лиз.

Она посмотрела на нее в зеркало. И молча обняла.

Когда она вошла в свой кабинет в Шарите, он весь был заставлен розами. Теми, которые Алекс Грабнер привез с аэродрома, они еще не завяли. С удивлением прямо на столе она увидела совершенно свежие — такой же огромный букет, как в госпитале Виланда, пятьдесят штук, не меньше. Маренн растерялась, сердце взволнованно забилось. Она словно почувствовала его присутствие, но даже боялась поверить.

— Откуда это, фрау Кнобель? — спросила у медсестры, которая принесла ей кофе.

— Я не знаю, фрау Ким, — та пожала плечами. — Такая прелесть. Приехал какой-то офицер, сказал, что он на один день проездом, это было вчера. Привез этот букет, объяснил, что его просили передать для вас, кто просил — неизвестно, он ничего не сказал. Почему-то из Венгрии. Мы ничего не поняли. Но это очень красиво, — фрау Кнобель всплеснула руками. — Я захожу и любуюсь, просто не могу оторвать глаз. Кстати, там письмо, привязано к цветам, — вдруг вспомнила она и сразу направилась к двери. — Я зайду позже, фрау Ким.

— Благодарю, фрау Кнобель, — Маренн кивнула с признательностью.

Как только дверь за сестрой закрылась, она подошла к столу. Небольшой конверт без адреса она увидела сразу. Взяла дрожащей рукой, открыла. Внутри она увидела сложенный листок бумаги, на нем его почерком было написано только одно слово: «Люблю». Ни подписи, ничего больше. Да в этом и не было необходимости. Сжав листок бумаги, она села за стол. Комок встал в горле, но какая-то внутренняя сила, казалось бы, раздавленная, ушедшая окончательно, возвращалась к ней. Словно почувствовав, что случилось несчастье, он издалека протянул ей руку, и в ней — свое сердце, чтобы поддержать, спасти, помочь встать и идти дальше.

— Фрау Ким, — дверь открылась, вошел Алекс Грабнер. — Вы видите? — он кивнул на цветы. — Я все сделал, как вы просили. Но «Лейбштандарт» вас не забывает. Розы все шлют и шлют.

— Спасибо, Алекс, — она убрала письмо в стол. За Грабнером она увидела Пауля Красса.

— Как у вас дела? Как он справляется, Алекс?

— Я полагаю, неплохо, фрау Ким, — Грабнер улыбнулся. — Даже очень неплохо. Прекрасная техника, скорость, сразу чувствуется школа Лангенбека, это всегда высочайшие профессионалы. Вы мне сказали, он был в каком-то лагере, — Алекс пожал плечами. — Что он там делал? Это просто какое-то недоразумение. Я полагаю, фрау Ким, ему можно вполне доверить работать самостоятельно. Мне даже нечему его учить. Только если в качестве совета…

— Делайте, как считаете нужным, Алекс, я согласна. Очень рада за вас, Пауль, — она взглянула на молодого доктора. Тот слегка покраснел от похвалы. — Сегодня у меня три серьезных полостных операции, будете ассистировать мне.

— Я думаю, он справится. Мы сейчас к Максу, — Грабнер направился к выходу, — он всех просит к себе в кабинет. Вы подойдете, фрау Ким?

— Да, конечно, через минуту.

— Мама, можно? — на пороге появилась Джилл, она была в форме. — Я еду на Беркаерштрассе, заехала, чтобы узнать, как ты чувствуешь себя. Здравствуйте, доктор Грабнер.

— Здравствуйте, фрейляйн Джилл, — ответил тот весело. — Вы всегда прекрасно выглядите, но в мундире просто неотразимы.

— Спасибо, Алекс, — Джилл смутилась.

Маренн заметила, что она смотрит на Красса, а тот смотрит на нее.

— Познакомься, Джилл, — она встала и подошла к ним, — это Пауль Красс, он теперь будет работать у нас в клинике.

— Джилл Колер, — девушка застенчиво протянула доктору руку. — Я служу переводчицей у бригадефюрера Шелленберга.

— Я знаю, фрейляйн, — тот слегка пожал ее пальцы. — Очень рад.

— Ну, мы пошли, — Грабнер взял Пауля под руку. — Мы вас ждем, фрау Ким.

— Да, Алекс, скажите Максу, я скоро буду.

— Сколько цветов, мама, — Джилл окинула взглядом кабинет. — Это дарят те, кто у тебя лечится?

— Да, — Маренн кивнула.

— Какая у тебя благородная профессия. Я тобой горжусь, мама, — Джилл обняла ее за шею. — И я так рада, что ты вернулась, мы снова вместе. Я очень волновалась за тебя.

— Джилл, а вот твоя подруга Зилке, — Маренн усадила дочку в кресло, сама села напротив. — У нее, кажется, в прошлом году погиб жених, летчик. Как она?

— Она все еще переживает, мама.

— Кстати, ты завтракала? — Маренн придвинула ей кофе, который принесла фрау Кнобель. — Я уверена, что нет. Ведь Агнесс наверняка еще не пришла.

— Ну, я…

— Пей.

— Спасибо, мама.

— Так вот. Насколько я помню, Зилке — очень красивая девушка, с хорошим воспитанием, ты меня знакомила с ней. Ты сегодня пойдешь обедать с Ральфом?

— Нет, мама, он уезжает с бригадефюрером.

— Тогда пригласи Зилке и возьмите с собой этого молодого человека, которого я только что тебе представила. Им будет интересно познакомиться друг с другом.

— Но мама, — Джилл неожиданно пожала плечами, — а зачем Зилке? Мы можем с ним сходить вдвоем.

— Ах, вот как, — Маренн рассмеялась. — Я понимаю, что его внешность произвела на тебя впечатление. Красив, не спорю. Но я надеюсь, Джилл, что Ральф никак не пострадает от этого нового знакомства.

— Ну, конечно, мама. Как можно?

— Ой-ой, — Маренн покачала головой. — Ладно. Я отпущу его на час и скажу твой номер телефона, он тебе позвонит и, думаю, с большим удовольствием составит тебе компанию.

— Спасибо мама, — Джилл допила кофе и чмокнула Маренн в щеку.

— Фрау Ким, — в коридоре послышался голос де Криниса. — Я вас жду. Здесь накопилось столько дел.

— Да, я иду. Макс. Все, Джилл, поезжай. До вечера.

— Доброе утро, профессор, — Джилл выскользнула из ее кабинета, и пока Макс не вошел, Маренн прижалась щекой к букету из белых роз, глубоко вдохнув их сладковатый запах, потом достала из кармана кителя золотое кольцо с алмазной резьбой и надела его на безымянный палец. Больше она ничего не будет скрывать. Но и объяснять особенно — тоже.

— У вас тут сад, фрау Ким, — на пороге показался де Кринис. — Благоухание на весь госпиталь. Вы меня познакомите с нашим новым сотрудником? Алекс сказал, это вы его привезли.

— Да, конечно, — Маренн с готовностью кивнула. — Мне это особенно приятно, потому что, по словам доктора Грабнера, он уже проявил себя с самой лучшей стороны. Алекс доволен. А что с эвакуацией, Макс? — поинтересовалась она, выходя вместе с профессором из кабинета. — Уже поступило распоряжение Главного управления?

— Пока нет, но Гербхардт настаивает. Я ждал вас, мы должны это срочно обсудить. Мне надо представить ему наши предложения.

23

— Мама, они рвут знамена и перевязывают ими раны, это ужасно! — Джилл вбежала в ее кабинет на Беркаерштрассе, когда на следующий день рано утром после разговора с бригадефюрером Маренн собиралась возвращаться в Шарите. — Мама, это невозможно представить!

Джилл выглядела растерянной.

— Подожди, сядь, — Маренн усадила ее в кресло, налила в стакан воды из графина, протянула дочери. — Пожалуйста, выпей. Что случилось? Кто рвет знамена? Откуда ты все это взяла?

— Мне сказал Ральф. Только что. Дивизии «Лейбштандарт» и «Гитлерюгенд» разбиты в Венгрии, они отступают, их громят по частям, они рвут знамена и перевязывают ими раны. Большевики уже стоят под Веной.

— Ральф нашел, что тебе сказать.

— Мама, он потрясен.

— Я понимаю, что он потрясен. Он сам служил в «Лейбштандарте», у него там много товарищей. Однако потрясать тебя совершенно необязательно. Разве он не знает, какая ты впечатлительная? — она протянула руку к столу, взяла новую пачку сигарет, но некоторое время никак не могла разорвать ее, пальцы дрожали.

— У меня есть, — Джилл положила перед ней уже начатую пачку.

— Спасибо, — Маренн взяла сигарету, закурила.

— Что будет, мама? — Джилл неотрывно смотрела на нее.

— Пожалуйста, успокойся и возьми себя в руки, — Маренн подошла, положила руку на плечо дочери. — Никто не должен знать, как нам трудно. Всем. Никому не надо подавать вида. Это должно стать правилом. Если это действительно так, то это делается только для того, чтобы знамена не доставались врагу. Это благородно, так должно быть.

— Но ты когда-нибудь видела такое?

— Нет, никогда. Но думаю, что нам обеим — и тебе, и мне, еще придется все это увидеть не раз.

— Но что нам делать, мама?

— На данный момент спокойно заниматься своими делами. Возвращайся на свое рабочее место. У тебя что, нет работы?

— У меня очень много работы.

— Вот иди и занимайся ею.

— А дальше?

— А что дальше? Дальше нам надо готовиться защищать свой дом, это ясно, — Маренн подошла к окну, взглянула на свежую зелень, распушившуюся на кустах сирени вокруг здания. — Эта весна будет особенной. Особенно жаркой, — она грустно улыбнулась.

— Защищать свой дом, — Джилл встала и подошла к ней. — В Грюнвальде?

— В Грюнвальде, здесь, на Беркаерштрассе, здесь тоже наш дом. В Шарите. Разве у нас есть что-нибудь другое? — Маренн повернулась и внимательно посмотрела на нее.

— Но бригадефюрер сказал, что мы, возможно, поедем в Версаль?

— Кто это поедет в Версаль? — Маренн с недоумением взглянула на нее.

— Мы с тобой, он так сказал.

— Вальтер желает нам добра, — она вздохнула. — Но ты сама согласна поехать в Версаль? Ты оставишь Ральфа? Он будет погибать здесь, в Берлине, а ты поедешь в Версаль? Ходить на танцы с каким-нибудь французским маки, а какая, собственно, разница? К тому же нас с таким же успехом могут повесить и в Версале. Там даже это проще сделать.

— Прости меня, мама, я не подумала, — Джилл растерянно пожала плечами. — Мы будем стрелять?

— Мы будем стрелять, иначе они расстреляют нас, и не надо впадать в панику.

— Я не умею. Так и не научилась.

— Женщины, дети, старики и вот такие очень хорошие девочки, как ты, — Маренн ласково прикоснулась к ее плечу, — будут находиться в надежном убежище. Стрелять им не придется.

— А ты? Ты будешь? — Джилл ждала, что она скажет, затаив дыхание.

— Я буду, — Маренн ответила совершенно спокойно. — До самого конца. До последней пули для себя и для тебя, если другого выхода не останется. Но это не значит, — она взяла Джилл за руку, — что сейчас надо все бросить и только ждать, когда это свершится. Возвращайся в приемную бригадефюрера и выполняй то, что тебе поручили, как обычно. Хорошо?

— Хорошо, мама, — Джилл кивнула и от волнения проглотила слюну.

— Пойдем, я тебя провожу.

24

— Они не выполнили мой приказ! — проходя мимо кабинета фюрера, она услышала его восклицания. — Они отступили раньше, до того, как им было позволено. И это дивизия, которая носит мое имя. Такого не было никогда. Они опозорили меня! Нарукавные ленты снять! Всех офицеров разжаловать, лишить всех наград! Всех! Вы слышите, Генрих, всех! — он обращался к Гиммлеру. — Не сметь больше именоваться «Лейбштандартом»! — фюрер пристукнул рукой по столу. — Так и сообщите Дитриху! Сегодня же! Немедленно!

— Фрау Ким, я жду вас, — Ева приоткрыла дверь своей комнаты. — Идите сюда. Я очень соскучилась по вас. Мне надо с вами посекретничать. Нам сейчас принесут кофе. Фрау Ким…

Но Маренн не шелохнулась. Она стояла в коридоре, точно оцепенев. Секретарь фюрера Траудль Юнге и его адъютант Гарри Менгесгаузен в недоумении смотрели на нее. Но она не обращала на них внимания, и на Еву — тоже. Она понимала, что что-то должна сделать, что-то очень важное. Но что? Что она может, отсюда из Берлина, когда он там, уже даже не на Балатоне, а где-то на подступах к Вене. Но отступиться, промолчать нельзя.

— Простите меня, фрейляйн, — она взглянула на Еву. — Я вам признательна за ваше приглашение, но мне надо срочно вернуться на Беркаерштрассе. Я заеду позже, если вы не возражаете?

— Я не возражаю, — Ева в недоумении пожала плечами, — я здесь, приезжайте, когда освободитесь. Я попрошу, чтобы нам приготовили пончики с апельсиновой начинкой. Фюрер не позволяет мне их есть, говорит, это портит фигуру, но мы ему не скажем, верно?

— Да, мы ему не скажем, я согласна, — Маренн заставила себя улыбнуться. — Я буду через два часа, — она быстро направилась к выходу.

— Я жду, — Ева махнула ей рукой и закрыла дверь.

Но вместо Беркаерштрассе она отправилась в Главное Имперское управление. Связаться с «Лейбштандартом» теперь можно было только отсюда, а для этого необходимо было получить санкцию руководства. Обращаться к Шелленбергу она не стала, она знала, что он обязательно выполнит ее просьбу. Но просить одного любовника срочно соединить ее по правительственной связи с другим. Она не могла себе это позволить, в этом было что-то, что противоречило ее правилам жизни. И потому она обратилась к Мюллеру.

— А Лиза права, кто-то там тебя зацепил, это точно, — тот как обычно усмехнулся, выслушав ее просьбу. — Ладно, иди на переговорный пункт, я позвоню.

Офицер спецсвязи передал ей трубку, она взяла ее и на какое-то мгновение растерялась, все слова, которые она произносила мысленно, направляясь сюда, мгновенно исчезли. Она забыла их. И потому, когда после небольшого потрескивания она услышала его голос так четко и ясно, словно он был не у Вены, а здесь, напротив нее, это знакомое «Пантера-1, слушаю», все, что она смогла выдавить из себя, это только его имя:

— Йохан.

И ради этого нужно было идти на личный переговорный пункт рейхсфюрера?

— Ким, ты в Берлине? — его голос сразу стал как-то светлее, моложе, ярче.

— Да, я здесь. Мне разрешили всего пять минут. Русские уже близко. Они стреляют из дальнобойной артиллерии каждый день.

Про что она говорит? Разве она об этом она хотела сказать? Но говорить по секретной государственной линии, когда тебя слушают связисты, гестапо, вообще кто только не слушает, о любви непросто.

— Мы, наверное, не придем, не успеем. И я не смогу сделать то, что я тебе обещал, я не могу оставить полк, но ничего не изменилось…

— В этом нет необходимости. Мне достаточно того, что есть.

Она вдруг собралась с духом, забыв обо всех, кто стоял вокруг.

— Я хочу сказать, что я приехала, и для меня тоже все осталось по-прежнему, как было там, в сторожке Золтана, того венгра. Я люблю тебя, я ношу твое кольцо и думаю о тебе постоянно, только о тебе. Я много знаю о войне, о долге, о чести, о верности. Но ради меня, если это будет зависеть от тебя, последнего шага не надо. Я прошу, не надо, — ее голос дрогнул. — Пока есть жизнь, есть надежда. Ты обещаешь мне?

— Обещаю. Я тоже тебя люблю. Тебе привезли цветы?

— Да, я была счастлива, спасибо. Это было так неожиданно, это принесло мне радость. Я знаю, тебе сейчас очень тяжело. Но как бы ни было трудно, отвратительно, горько, пожалуйста, помни обо мне, о шоколадном лосьоне с апельсинами и ванилью, обо всем, что я могла бы сказать тебе, что могла бы дать, — слеза покатилась по ее щеке, но она старалась, чтобы голос не дрожал. — О том, как могла бы целовать тебя, твои губы, твои плечи, о сторожке Золтана, обо всем, что было между нами…

Связист, открыв рот, смотрел на нее. Таких речей по личной связи рейхсфюрера, тем более от женщины, он никогда не слышал. Взглянув на него, она осеклась в смущении. Но что он мог знать, просидев всю войну за этим вот столом о том, что происходит там, когда отчаяние захлестывает, когда силы неравны, когда все рушится. Чем удержать, чем вдохновить, как сказать то, что важнее всего сейчас, важнее всего на свете.

— Счастливчик ты, Йохан, — неожиданно послышался голос Дитриха. — Тут вся дивизия послушала, точнее то, что от нее осталось. Вы молодец, фрау Ким, я всегда знал, что вы удивительная женщина.

— Я говорю то, что чувствую, — она ответила, преодолевая смущение. — Но я уверена, каждая из тех, кто ждет и любит, любая сказала бы так же. Во всяком случае, она так думает. Держитесь, Зепп, там, в моей родной Австрии, а мы в Берлине сделаем то, что сможем, в десять раз больше, чем сможем, и если Бог нас не помилует, мы примем все. Мы не сбежим, мы вас дождемся. Когда-нибудь дождемся. Обязательно. Только оставайтесь в живых.

— Скажи ей что-нибудь, Йохан, — голос Дитриха прозвучал как-то скованно, он тоже разволновался. — Я слушать не буду.

В трубке опять затрещало. Она испугалась, что связь прервется.

— Я приму тебя любого, с любым ранением, я ничего не боюсь, — проговорила она поспешно.

— Я люблю тебя, — она услышала его голос близко, рядом, ее окутало нежностью и теплом. — Я к тебе вернусь, Эсмеральда.

Связь отключилась. Маренн опустила голову, положила трубку на стол. Начальник группы связистов оберштурмфюрер СС вдруг встал, отошел к зашторенному окну, закурив сигарету.

— А моя не захотела ждать, — сказал неожиданно. — И ничего терпеть тоже. Я служил в дивизии «Дас Райх», был ранен под Сталинградом. Сказали, на фронт больше не годен, прислали сюда. А она говорит, раненый мне зачем? Здоровый нужен. Сына отдала в приют. Он сейчас у моей матери. Нашла другого, моего же товарища. Он в тылу, на складе служил, вот и непокалеченный. А вы, — он повернулся, Маренн подняла голову, в его глазах она увидела слезы. — Если бы не вы, я бы вообще не жил. Вы меня в Шарите на ноги поставили, не помните, наверное, сколько нас. Она вам в подметки не годится. Вы себе найти, кого угодно можете, а так говорите.

— Не надо отчаиваться, — Маренн подошла к нему. — Я вас помню. Сразу узнала, как только вошла. Проникающее ранение брюшной полости с повреждением селезенки. Делали три операции. Но все прошло удачно, верно?

— Верно. Благодаря вам, — он наклонился и поцеловал ее руку.

— Сейчас ничего не беспокоит? — она улыбнулась. — Я не могу не спросить, как доктор.

— В том месте ничего, — он пожал плечами. — Другое мучает. Сердце ноет.

— Не нужно, — она взяла его под локоть. — Всегда найдется та, которая любит и ждет. Надо только надеяться, не поддаваться плохим эмоциям. Найдется обязательно, я уверена. Правда. А ту, что ушла — забудьте, как бы ни было трудно. Ради сына, ради будущего.

— А оно есть, это будущее? — он пристально посмотрел на нее. Прямо в глаза.

— Вы же слышали, есть, — ответила она уверенно. — Пока мы есть, оно тоже есть всегда. Должно быть. Иначе нельзя.

25

— За своевременное раскрытие планов противника, а также за мужество и отвагу, проявленные при обороне города Будапешта, присвоить звание Героя Советского Союза гвардии старшему сержанту Косенко Михаилу Петровичу…

— Ура!

— Молчи, Прохорова, — командир батальона майор Иванцов сердито взглянул на снайпершу, — в строю стоишь или где? Дисциплину соблюдать надо! Никак тебя не научить! Не время еще кричать.

— Так я того…

— Ты дальше читай, товарищ майор, да погромче, — крикнул из строя Саблин, — а то уж невмоготу, вон расшумелись! — он махнул рукой, показывая вниз.

С заснеженной высоты перед ними открывалась широкая долина. По ней до скрытого легкой дымкой Дуная двигались войска. Танки — колоннами, в одиночку, цепями. За танками — пехота, на бронетранспортерах, грузовиках, пешком. В разных местах виднелись пушки, «катюши», минометы — одни уже стреляли, другие передвигались, третьи только выезжали на огневые позиции. И над всем, что стояло, двигалось и стреляло на земле, разносился мощный хул авиационных моторов. В густо-синем безоблачном небе проносились на Вену эскадрильи штурмовиков, неторопливо проплывали косяки бомбардировщиков; взмывали вверх, выписывая дуги, истребители.

Иванцов посмотрел вверх, подождал, когда самолеты с воем пройдут.

— Ты, Саблин, не умничай, без тебя знаю, — прикрикнул на разведчика, поправив фуражку. — Разговорчики мне. — Он снова заглянул в бумажку. — Ну, вот, как раз про тебя, — он взглянул на Наталью, — слушай. За мужество и отвагу… лейтенанту Голицыной Наталье Григорьевне…

— Тоже Героя Советского Союза, — добавил Саблин. — А еще Харламычу. И мне.

Все засмеялись.

— Тихо, — рассердился Иванцов. — Я бы ей и Героя дал. Но тут другое. Орден «Отечественной войны» второй степени, — он почесал затылок. — Пожадничали. Мы ж на первую представляли.

— Да это ясное дело, Степан Валерьяныч, — откликнулась Наталья, — я и не ожидала другого. Хорошо, что вообще дали.

— И еще в звании тебе повышение — старший лейтенант. Ну, иди сюда, чего стоишь? — он достал из полевой сумки коробочку с орденом. — Поздравляю.

— Ура!

— Служу Советскому Союзу!

— Не военный человек ты, Наталья, — майор обнял ее, похлопав по спине. — Но хороший, душевный человек, — он даже расчувствовался. — Ладно, остальное потом скажу.

Наталья вернулась в строй.

— Поздравляю, — шепнула Раиса.

— Саблин Василь Макарыч!

— Я!

— Орден Красной Звезды.

— Служу Советскому Союзу!

— Петров Владимир Иванович — орден Красной Звезды. Всех твоих разведчиков, Мишка, наградили за прорыв. Ну, нам тут с майором тоже по ордену, — скромно заметил он. — А всем остальным медали. «За отвагу!». Серебряковой Раисе Васильевне, Полянкину Ивану Харламовичу, и даже тебе, Прохорова Надежда Александровна, — он покачал головой. — Хоть я бы и не давал, попридержал бы маленько.

— Ура!

— Подожди, Прохорова, это еще не все, — майор сделал паузу. — Васильков и Кольцова Светлана награждены посмертно. Прошу почтить память, — сняв фуражку, опустил голову. Все замолчали. — Хороший парень был Сашка, — сказал через минуту Иванцов, — жаль, глупо погиб. Ну а про Светку, что говорить, малец без матери остался. Все. Вольно, разойдись! — махнул рукой и украдкой смахнул слезу, выступившую на глазах.

— Что, Прохорова, — Саблин поднял снайпершу, покружил под ее визг и поставил на место. — Ты не визжи, а кричи ура, теперь можно. Оглушила!

— Ну, Михаил Петрович, — Наталья подошла к Косенко, — поздравляю.

— Спасибо, Наталья Григорьевна, я тебе по самый конец жизни должник, — Косенко обнял ее, — вон она, главная моя награда, — показал на Раису. — Жива-здорова, ребенок-то шевелится уже. Если б не ты…

— А я решила, — Раиса подошла к ним, — как война закончится, в медицинский поступать буду.

— Как назовете, если дочка родится?

— Если дочка, я ее Наташей назову, в честь тебя.

— Нет, зачем? — Наталья смутилась. — Ты лучше Машей ее назови.

— А это в честь кого?

— А в честь той докторши, которая тебя спасла. Я-то что? Только рядом стояла.

— Маша? Мария значит, ну, это совсем по-нашему. У меня внучку Машей зовут.

— Вот домой еду, — Раиса грустно покачала головой. — Иванцов распишет нас с Мишей, обещал. Он с женой не записанный был, так что можно. А Степан Валерьяныч мне так в госпитале и сказал, не расписывайся, пока я не выйду. Сам распишу, без меня ни-ни. Вот и дождались. А потом — в Смоленск, с матерью Мишки знакомиться, с сынками его, ждут они уже, он им написал про меня. Буду им мамкой, — она улыбнулась. — Я решила, никакой разницы делать не буду никогда, вот как будто все трое мои, а не один.

— Правильно, — Наталья кивнула. — Ему приятно будет, и детям хорошо.

— Только вот уеду, — Раиса поморщилась. — Он же без меня по бабам пойдет.

— А то как же, — Саблин хмыкнул. — Сразу и поведем, как ты уедешь. А то скучно нам без него. В разведку за языком все вместе, а по бабам врозь.

— Помалкивай у меня, — прикрикнул на него Наталья. — Не волнуйся, Раиса, мы его по бабам не пустим. Не солидно как-то, Михал Петрович, — она взглянула на Косенко, который курил в стороне. Герой Советского Союза — и по бабам. Неприлично.

— Да, ладно вам, — он махнул рукой. — Никуда не денусь. Куда уж от вас денешься. Если только в разведку за языком. Чтоб не видеть.

— А скандал был в госпитале, — Харламыч затушил цигарку сапогом. — Аж этот, главный из Москвы, как его, Наталья?

— Бурденко.

— Вот-вот, Бурденко этот, генерал медицинской службы звонил, мол, почему нарушают его инструкции. Обещал жаловаться Верховному. Косенко чуть из автомата там по всем не полоснул, хорошо, Наталья его удержала. А то бы он сейчас не Героя получал, а лет двадцать в сибирском лагере. Пришлось генералу Шумилову самого маршала Толбухина привлекать. Но тот за своих горой встал. Мол, мой фронт, нечего указывать, сами разберемся. Он умеет, когда надо. И приказ издал, что раз Серебрякова Раиса выжила и даже ребенка ей сохранили, то всю медицинскую часть срочно организовать по-новому. Мы же, он сказал, своему солдату не враги, мы ж хотим, чтоб солдат поправлялся, а не гнил в госпитале. Мол, мазь запретить, и все делать по этому венгерскому методу. И того молоденького хирурга, который один согласился Раису резать под Натальины советы, сразу из лейтенантов — в полковники, чтоб всем этим занимался. Во как! Так что он к тебе, Наталья, приедет, чтоб обсудить, как лучше все делать.

— А я откуда знаю? — Наталья пожала плечами. — Мне что венгерская доктор сказала, то я и передала.

— А она откуда узнала?

— Из Америки.

— Так это ж наши союзники. Вот пусть к ним и обращается. Ты его туда направь, с новыми-то полномочиями. Прямо к их генералу, Эйзенхауэру. Пусть поделятся секретами и лекарствами заодно. Не все ж только тушенку «второй фронт» валять.

— Ты вот, Наталья, прибедняешься, — подошел Иванцов, поправил фуражку. — А я своей Марье Ивановне так и написал, живой только благодаря этой девице, не бросила, дотащила, вот хожу. Так она давеча ответ прислала, поклон тебе нижайший шлет.

— А моя Пелагея пишет, — подал голос Харламыч, — пусть в гости приезжает, всю жизнь на нее стирать и мыть буду, да еще детям завещаю.

— В гости с удовольствием после войны, но стирать зачем? — Наталья окончательно смутилась и покраснела. — Это уж совсем не нужно.

— Здесь один очень заинтересованный человек появился, — Раиса достала из кармана гимнастерки треугольник письма. — Догадайся, от кого?

— Я не знаю, — Наталья пожала плечами.

— Майор Аксенов, Сергей Николаевич. Забыла его? — Раиса прицокнула языком, вертя письмом у нее перед носом. — Я с ним в госпитале была. Очень смущался, когда просил тебе передать. Влюбился, наверное. Кстати, он теперь подполковник, в Москву поехал, но сказал, обязательно сюда вернется, перевод попросит. Чтоб с тобой быть, наверное.

— Но ты ерунду Раиса говоришь…

— Какую ерунду? Я все знаю. Я его расспросила. Он вдовец, оказывается. Жена и сын под бомбежкой в сорок первом погибли, когда в эвакуацию ехали. Он с тех пор один. Очень серьезный мужчина и собой недурен. Так что жди.

— Ой, Наташка! — Прохорова взвизгнула и присела.

— Ну что ты, Надежда, — Наталья окончательно смешалась, взяла письмо, спрятала в карман.

— А Наталью Григорьевну — качать! — крикнул Саблин. — За капитана, за майора, за всех! Ура!

Ее подхватили, подняли.

— Вы меня уроните! Опустите! — она смеялась, дух захватывало. — Вот косточки поломаю, где потом венгерскую докторшу искать, чтоб сращивала.

Эпилог

— Разве вы не знаете, Мари, что командир отвечает за все? — бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль сидел в плетеном кресле под цветущей глицинией на террасе ее прованского замка, а внизу колыхалось море, усеянное белыми барашками волн. Дул теплый ветер, раздувая волан ее зеленого шелкового платья и поля его белой летней шляпы. — Вы же не будете спорить с этим? — он пыхнул сигарой.

— Не буду, сэр.

— Разве ваш отец, не штандартенфюрер, не полковник, а маршал Франции, разве он не ответил?

— Он ответил, — она вздохнула, взглянув на море, — хотя его никто не судил. Напротив, его восхваляли, и даже история обратила свой взор в его сторону. Он был прав — таков вердикт на веки вечные. Но он ответил перед своей совестью и умер — таким тяжелым оказался груз этих ответов, Уинстон.

Черчилль кивнул и снова пыхнул сигарой.

На аллее появилась Джилл, в легком летнем платье и шляпе с лентами.

— Мама, мы с леди Клемми поедем на море, — крикнула она. Рандольф нас отвезет.

— Хорошо, дорогая.

— Скажите этому обормоту, — так Черчилль выразился о сыне, — пусть аккуратнее ведет на серпантине, у мамы кружится голова.

— Обязательно, милорд.

— Мы с вами пережили две страшные войны, — продолжила она, когда Джилл ушла, — одна из которых неизбежно породила другую. Я спрашиваю себя и хочу спросить вас, милорд, не достаточно ли уже ответов? Какие ответы мы ищем? Почему Йохан Пайпер и его солдаты исполняли приказы Адольфа Гитлера? Но почему французские артиллеристы исполнили приказ маршала Фоша стрелять по французским солдатам. Им было неизвестно, что немецкие войска идут на Париж, это было известно только генералитету. Но никто не отказался исполнять приказ. Они начали стрелять по своим, и они — молодцы. Они все правильно сделали. Но стрелять по своим, к тому же безоружным, стрелять в спину — это разве не преступление? Никто и никогда не ответил за то, что множество французских и английских солдат были убиты и изуродованы своими же всего за несколько месяцев до окончания войны. Никто. Победа все оправдала. Но мой отец — честный воин, и перед самим собой он был честен до конца. Он знал, что совершил преступление. Во имя Франции, во имя ее величия, во имя ее будущего. Но — преступление. И слава Франции стоит на преступлении. И ничего странного, что именно из этого преступления выросло другое преступление, которое мы так стремимся заклеймить сегодня, в первую очередь, чтобы оправдать себя, даже не за эту, еще за ту, первую войну, — нацизм. Мы знаем об этом, мы были свидетелями. Все смирились с этим, кроме меня, а еще кроме тех матерей и вдов, которые остались одни, и о них никто никогда не вспомнил, им не дали наград за их погибших мужчин, им не дали содержания. Они — жены, матери, дети преступников — это клеймо лежит на них и поныне. Вы знаете их имена? Может быть, их знает де Голль? Или еще какой-то французский государственный деятель? Их никто не знает. Только я. Я знаю каждого по имени. И от имени маршала Фоша посылаю им каждый год венок из лилий в день Победы в Первой мировой войне, как это принято у нас во Франции — посылать вдовам, матерям и детям победителей. И из своего благотворительного фонда плачу им пенсию. Я их прошу простить моего отца, чтобы там, где всему судья Господь, ему было бы легче оправдаться. И сейчас я посмела беспокоить вас и просить за офицеров «Лейбштандарта», осужденных по делу Мальмеди, потому что нам пора дать ответ на другой вопрос — будем ли мы дальше взращивать войну или мы посеем зерна мира. Вот главный вопрос, на который мы обязательно должны ответить. В первую очередь, себе и истории. И исходя из того, каков наш ответ, действовать. Чего мы хотим? Чтобы, воспользовавшись тем, как мы постоянно грызем друг друга, большевики все-таки доехали на своих танках до Атлантического океана, а возможно, пересекли и Ла-Манш? С них станется, народа хватит. Хотим ли мы, чтобы они запугивали нас ядерной бомбой и прочим ужасным оружием, которого у них в достатке. Хлеба нет, а этого в достатке. Или мы будем петь под дудку американцев, которые далеко и считают, что их не коснется, хотя это тоже далеко не так. Может быть, пришло время европейцам позаботиться о своем будущем?

— Я совершенно согласен с вами, Мари, — Черчилль отпил из бокала морс из ежевики. — Мы, англичане, стараемся не принимать участие во всех этих процессах, мы против них, прекрасно понимая, как это скажется на судьбе Европы. У нас, в Великобритании, немало желающих превратиться в лакеев США, но я категорически против этого. Я за старый порядок в мире, где Европа главенствовала, хотя теперь, после войны, удержать статус-кво очень трудно, американцы и русские все подмяли под себя. Я был против всего этого фарса в Нюрнберге и так называемое дело Мальмеди в Дахау мне тоже очень не нравится. Но американцы — вы должны понимать это, как психиатр, — в некотором смысле ничуть не лучше русских. Молодые нации, с ограниченной историей, они нуждаются в самоутверждении. Тем более, что применительно к ним — и к тем, и к другим — нация — это вообще понятие растяжимое. Так же, как и культура. Это не то, что Франция, Англия или та же Германия. Если бы там, у Мальмеди, поубивали англичан, американцев бы это даже устроило. Они любят, когда обижают их бывшую метрополию. Это дает им лишний повод почувствовать себя самостоятельными. То, что они творят на этом процессе, — бесчинство, это не входит ни в какие рамки демократического правосудия. Они попросту сводят счеты, не стесняясь, уверенные, что раз уж дело касается бывших нацистов, никто не посмеет им возразить. Я кое-что разузнал через своих людей и могу поделиться с вами. Как с сопредседателем Красного Креста. Клемми я уже показал — она пришла в ужас. Она на вашей стороне.

Он пододвинул Маренн папку, которую держал под рукой. Она раскрыла ее, пробежала взглядом документы и… побледнела. Рука ее задрожала.

— Но… если бы это творили большевики, я бы не удивилась, нисколько, — она произнесла, не узнавая собственного голоса. — Но американцы…

— Они открыто издеваются над своими пленниками, с большой изощренностью.

— Но самого Пайпера не было у Мальмеди. Он не знал, что там происходит. А Зепп Дитрих не знал тем более. Те, кто устроил там стрельбу, или точнее, позволил, чтобы этот инцидент состоялся, впоследствии были наказаны. Но вряд ли это — то событие, которое заслуживает смертной казни через повешение. Что можно сделать, Уинстон? — она неотрывно смотрела на него. — Скажите, я сделаю все. Если необходимо, я попытаюсь разыскать тех пленных, которые находились там и были свидетелями, взять у них показания. Я уверена, они скажут так, как было.

— Они не принимают никакие свидетельства в пользу Пайпера, — Черчилль покачал головой, — они их попросту отклоняют. Я же сказал вам, Мари, это месть. И здесь действуют только законы мести, никакого правосудия здесь нет.

— И мы будем спокойно взирать на это? — она вытащила из пачки сигарету с ментолом, закурила, чиркнув зажигалкой. — Пайпера там не было, никаких приказов он не отдавал. Я знаю наверняка. И вы знаете, Уинстон, откуда я это знаю. А то, что произошла стычка между военнопленными и охраной — разве это единичный случай?

— То, что вы доверились нам, Мари, мы с Клемми высоко оценили, — Черчилль снова пододвинул папку к себе. — Нас связывает много лет дружбы, общее прошлое, но если я верю вам, то только потому, что знаю наверняка ваши убеждения и знаю, что вы не из тех, кто их меняет, какие бы обстоятельства ни давили на вас. Встретьтесь с теми, с кем считаете нужным, это не помешает делу. Но действовать мы будем с другой стороны, — он сделал паузу, подумав, потом продолжил: — Вы понимаете, что сам я останусь в тени, я не могу пожертвовать своей репутацией, да это совершенно и не нужно. Слишком тяжелый вес в политике так же вреден, как и вес недостаточный. Всегда надо выбирать оптимальные пути и идти по дороге наименьших жертв. Моя супруга и ваша верная подруга Клемми вызвалась помочь нам обоим. Она инициирует через Красный Крест проверку деятельности этих следователей, она имеет такое право. Соответствует ли их деятельность международным конвенциям и как они соблюдают эти правила. Мы много требовали от нацистов, чтобы они соблюдали международные стандарты обращения с пленными. Что же теперь делаем сами? И когда окажется, что они эти самые стандарты не соблюдают, а даже грубо нарушают, вот тогда понадобится человек, который поставит им диагноз. Вы знаете, что как все незрелые нации, впрочем, как и люди, американцы очень боятся двух вещей — прессы и диагнозов. Прессу я подключу, это я могу сделать. Но кто поставит диагноз? Кто отважится? Для этого нужен опытный психиатр. Врач с мировым именем. Чтобы никто не мог подвергнуть сомнению его заключения. Только такого диагноза американцы испугаются и спустят дело на тормозах. Заведут какие-нибудь комиссии, которые начнут разбирательство, и все свернут. Они умеют обставиться оправданиями, мы знаем.

— Я поставлю им диагноз, — Маренн вздохнула. — Моя кандидатура подойдет, Уинстон?

— Я не знаю лучшей, Мари, — он кивнул. — Ваш авторитет в вашей сфере непререкаем. Но имейте в виду, вы наживете себе очень серьезных врагов. И последствия будут непредсказуемыми. Американцы не любят, когда их ловят за руку.

— Вы знаете, я не боюсь, Уинстон, — она слабо улыбнулась. — И то, что я чувствую в своем сердце, для меня неизмеримо важнее того, что подумают американцы. Скажу больше: я сделаю это с большим удовольствием. Если только кто-то позаботится о том, чтобы они, эти самые следователи, или их руководители, или еще кто-то, кто вообще забыл о нравственных основах христианской культуры и морали, попали бы ко мне на осмотр.

— Это сделает Клемми, — Черчилль пыхнул сигарой. — Эти следователи у вас будут. Это уж она устроит. Стукнуть Америку по носу — это в интересах Англии, я считаю. Не надо зарываться. Мне сказали, — он посмотрел на нее с интересом, — что именно вы, Мари, выступили перед президентом Австрийской Республики с ходатайством о том, чтобы ветеранам германского вермахта и СС разрешили официально носить боевые награды.

— Вы против этого, сэр? — она пожала плечами. — Мы, потомки монархов Австро-Венгрии, сейчас не имеем политического влияния, нам не надо идти на выборы, завоевывать симпатии населения. Когда-то народ призвал нас на трон, и мы правили тысячу лет, способствуя тому, что мир получил огромное количество музыкантов, композиторов, прекрасных произведений искусства, созданных в эти столетия. Мы были народу поводырями, пока он был мал и слеп. Когда народ вырос и захотел самостоятельности, мы уступили власть его представителям, отойдя в тень. Но на престол, которым мы владели в течение тысячи лет, Габсбургов помазал сам Господь. И хоть народ не очень вежливо, но попросил нас удалиться, Господь не снимал с нас ответственности за него. Зато теперь мы можем позволить свободно высказать свое мнение, которое никак не отразится на наших рейтингах, уже утвержденных историей навеки. Так получилось, что я осталась одна, самая близкая родственница последнего австрийского императора, великого императора Франца Иосифа, его правнучка. Ближе меня к престолу Габсбургов никого нет. Если бы Габсбургов сейчас снова позвали на трон, скорее всего, вспомнили бы обо мне. И я думаю, что будь жив мой прадед, он поступил бы так же. Он бы не стал делить свой народ на фашистов и антифашистов, он бы призвал к примирению во имя Австрии. А Господь разберется, кто прав, кто виноват. И если есть люди, которые служили в вермахте и в СС и защищали мою родную Австро-Венгрию от большевиков, почему им не носить награды, которые они получили за это? Они защищали ее ничуть с неменьшей стойкостью и упорством, чем мои предки защищали Вену от войск Османской порты. Особой разницы я не вижу. Я рада, что Президент принял меня и прислушался к моим соображениям, я признательна ему за это. Австрия стала первой и единственной пока страной, где бывших солдат и офицеров вермахта и СС не преследуют, они не стыдятся своего прошлого. Им возвращено уважение. Я полагаю, это достойно империи Габсбургов, которая была могучей и никогда не мелочилась.

— Это мысли монарха, Мари, — кивнул Черчилль. — Мудрого монарха, который мыслит критериями, которыми и должны размышлять короли, помазанники Божьи. Мы, политики, лишены возможности размышлять подобным образом. Мы должны думать о выборах, о коалициях. Если бы вы стали моей королевой, вы бы встали вровень с Елизаветой Тюдор и снова сделали бы Англию великой.

— Вы сделали ее великой, Уинстон, — она улыбнулась. — И мир не забудет никогда того, что вы сделали. Пока человечество существует, оно будет помнить то, что вы сделали. Что же касается меня, я могу только сказать то же, что сказала после окончания Первой мировой войны. Англия всегда может рассчитывать на меня. В любые времена, что бы ни происходило дальше.

— Благодарю вас, ваше высочество. Вы тоже можете рассчитывать на Англию. Я помогу тем людям, за которых вы просите. Я знаю наверняка: если вы просите за них, они стоят того, чтобы за них просили.

— Ты сказал Мари, что я согласна? — леди Клементина подошла к столу, села в свободное кресло. — Джилл и Рандольф все еще катаются на машине, а я уже — все, устала.

— Как море, Клемми?

— О, чудесно! Я обожаю ваш Прованс, Мари, всегда приезжаю к вам с удовольствием.

— Да, я сказал Мари, что моя леди согласна ей помочь, и помочь тем, за кого она просит, — Черчилль аккуратно обрезал кончик новой сигары.

— Это правда, — Клементина наклонилась, накрыв своей ладонью руку Маренн. — Я помогу вам, как вы много раз помогали нам. Уинстон не может действовать открыто, он слишком заметная фигура, мы сделаем это с вами вдвоем, а он подключит прессу. Нам очень много чего придется делать с вами вдвоем, Мари, чтобы мир стал чуточку добрее и лучше.

— Я уверен, вы преуспеете, — Черчилль кивнул, едва заметно улыбнувшись. — Еще быстрее, чем мы в большой тройке и все объединенные нации, вместе взятые.

Вечером, когда чета Черчиллей после ужина отправилась в отведенные им покои, она стояла на террасе, глядя, как большая белая птица кружится над волнами на фоне красного шара заходящего солнца. Она прижала к губам руку с тонким золотым кольцом, глаза туманили слезы. Джилл подошла сзади, положила руку ей на плечо.

— Мама, я хочу сказать, что все, что вы задумали с леди Клементиной, это очень опасно. На тебя все ополчатся. Это будет рой. Просто рой злобных остервенелых клеветников. Они обвинят тебя во всех грехах.

— Я знаю. Но для меня все это не в первый раз, и сейчас важнее, чем во все предыдущие.

Она повернулась. Джилл увидела ее слезы.

— Мама, ты плачешь?

— Я не могла ожидать этого, Джилл, — она схватилась руками за край террасы. — Я думала, Йохан всего лишь солдат, не охранник в лагере, не разведчик. Он был на фронте, у него не было времени налаживать связи с американской или английской разведкой, как это сделали Скорцени и Науйокс. Я думала, его спокойно отпустят к семье. Я не могла представить, что американцы способны на такое. Они приговорили его к смерти. За что? Что сделать и на кого надеяться? Мне надо было озаботиться этим раньше, — она сжала руки на груди. — Как всегда, надеяться я могу только на Англию. Даже не на родную Францию. Поэтому я и пригласила Уинстона и Клементину к себе. Тем более Клемми так любит теплое море.

Она снова посмотрела вниз на морскую гладь, потом продолжила:

— Они запирают их в «жаркой камере», где температура достигает шестидесяти градусов. Постоянно избивают, заставляют спать на собственных испражнениях, устраивают импровизированные приговоры и подготовку к повешению, выводят к виселице, а сами с женами пьют кофе, наблюдая за тем, как это происходит. Забивают под ногти гвозди, обливают ледяной водой, бесконечно унижают морально. И даже насилуют тех, кто моложе да симпатичнее. А в «Лейбштандарте», ты сама знаешь, почти все красавцы.

— Но это же какие-то извращения. Кто все это делает, мама? — Джилл с ужасом посмотрела на нее. — Большевики?

— В том-то и дело, что не большевики. Большевики сделают и похуже. Но и американцы не отстают, как ты видишь.

— За что?

— Ни за что, — она пожала плечами. — Право победителя. Ты никогда не слышала об этом?

— О праве победителя издеваться над побежденным? Никогда.

— Тем не менее это происходит. Я не хочу пугать тебя дальше, но все это на самом деле чудовищно.

— Мама, — Джилл взяла ее за руку. — Это кольцо, которое ты носишь, тебе подарил Йохан Пайпер? Я только сейчас догадалась. Я раньше думала, его подарил Отто. И те цветы в клинике, которые я видела, это все тоже от него…

— Нет, Отто мне ничего не дарил, — Маренн грустно улыбнулась. — Наверное, не считал нужным. Ни колец, ни цветов, никогда. Я никогда его не спрашивала, почему. Ты знаешь, спрашивать я не люблю. Наверное, он считал, что взял нас с тобой из лагеря, и это само собой все подразумевает. Мне в жизни только два раза дарили обручальное кольцо. Первый раз — граф де Трай, у нас была с ним официальная помолвка, об этом было объявлено. Когда он сделал то, с чем я не смогла примириться, я вернула ему кольцо и уехала. Мы уехали в Берлин. Это кольцо мне подарил Йохан. Перед моим отъездом из Венгрии. Я берегла его все это время.

— И что? — Джилл внимательно посмотрела на нее. — Я что-то не понимаю, мама. Ты отказала ему? Или как?

— Ты хочешь спросить, почему мы не были вместе? — Маренн опустила голову. — Мы были вместе. Мы были вместе в Арденнах и в Венгрии, и мы решили, что будем вместе всю жизнь. Это все случилось неожиданно, как с Генри. Так было только два раза в моей жизни. Так не бывает, когда хочешь. Так бывает, когда не хочешь и не ждешь. Больше того, если бы все сложилось иначе, у тебя был бы брат или сестра, — ее голос дрогнул.

— Но почему его или ее нет? — Джилл заглянула ей в лицо. — Почему, мама?

— Когда я ездила в лагерь с миссией Красного Креста, мы попали под бомбардировку. Меня отбросило взрывной волной, я сильно ударилась, когда упала. Дальше, я думаю, ты догадываешься. Война отняла у меня и это.

— Мама, я только сейчас начинаю понимать, — Джилл порывисто обняла ее, белая чайка пронзительно прокричала, проносясь мимо. — Я ничего не знала, мама. Ты так переживала, а я ничего не знала, я ничем не помогла тебе. Я даже не поняла ничего толком. Почему ты мне не сказала?

— Я не хотела расстраивать тебя. Тебе хватило и собственных переживаний, — Маренн ласково провела рукой по седым волосам дочери. — Погиб Ральф. Ты долго болела, с трудом поправилась.

— Если я правильно понимаю, — Джилл подняла голову и посмотрела ей в лицо, — ты и ему ничего не сказала об этом. Просто исчезла из его жизни, и все? Ты осталась в Берлине, он там, где-то в Австрии с остатками своего полка. Рейх пал. Мы приехали в Париж, ты стала снова носить свое прежнее имя и все. Все исчезло? Как будто ничего и не было?

— Ты хочешь сказать, что я предала наши чувства? — Маренн отстранила ее и уперлась руками в парапет террасы. Солнце почти совсем зашло, только тонкий фиолетовый край его еще виднелся из-за темного моря. — Это все непросто, Джилл. Очень непросто, — она вздохнула. — У него жена, которая ждала его много лет, маленькие дети. В общей сложности она прождала его больше десяти лет и сохранила их брак, она вырастила детей одна. Она заслужила, чтобы он вернулся к ней. Или нет? — Маренн пристально посмотрела на Джилл, та только неуверенно пожала плечами. — Возможно, кто-то и не стал бы считаться с этим, — продолжила она, отведя взгляд. — Но я видела слишком много страданий, чтобы так поступать.

— Но что он думает о тебе? — Джилл подошла и встала рядом, тоже глядя на закат. — Он ведь наверняка думает, что ты погибла.

— Да так, собственно, и было, — Маренн кивнула. — Фрау Ким Сэтерлэнд погибла, исчезла там, в Берлине.

— Но мама, это не так, — возразила Джилл. — Она не погибла для Отто, не погибла для Науйокса, для многих прочих прежних знакомых, с которыми ты встречаешься втайне, и они по-прежнему называют тебя так. Взять хотя бы Веру Эйхман или нашу дорогую фрау Ильзу Шелленберг. Да и как она могла погибнуть, если ты сама жива. Ты что-то решила для себя? Что?

— Я не хотела, чтобы он разрывал отношения с женой, — она произнесла тихо. — Он собирался подать рапорт рейхсфюреру о разводе. И он очень хотел, чтобы у нас родился малыш. Этого не произошло, я потеряла ребенка, и другого иметь уже наверняка бы не смогла. К тому же рухнуло государство, он оказался в плену. Даже не ожидая, что все обернется этим чудовищным процессом, человек должен знать, что у него есть дом, что его любят и ждут. Это очень важно, чтобы вынести все испытания. А теперь со всеми этими издевательствами, тем более.

— То есть ты согласилась на то, чтобы он считал тебя погибшей?

— Да, так лучше.

— Для кого? — Джилл взяла ее за руку, повернула к себе. — Мне кажется, мама, знать, что человек, которого любишь, погиб, это казнь пострашнее электрического стула или той виселицы, которой им сейчас угрожают.

— Но в этом нет ничего удивительного, — возразила Маренн и высвободила руку. — Тогда в Берлине погибали многие.

— Ты испугалась? Ты испугалась сказать, что потеряла ребенка и другого не будет? Неужели это самое важное?

— Если я не могу подарить того, что он хочет, зачем отбирать отца у троих детей? — ответила Маренн мягко. — Да, я не смогла бы нанести такой удар женщине, которая осталась в разгромленной стране одна с тремя детьми. А я в это время спокойно живу в Париже. Или вот прогуливаюсь по тенистым аллеям своего замка в Провансе не с кем-нибудь, а с бывшим премьер-министром Великобритании. Как ты себе все это представляешь? Я решила, что это не нужно.

— Ты решила за себя, — вздохнула Джилл. — Но не за него. Он ничего не знает о твоих прованских замках и о дружбе с Уинстоном, которая, возможно, спасет ему жизнь. Он помнит тебя другой. И если он так любил тебя, как только может мужчина любить женщину, со всей честью и страстью, что был готов ради тебя на все, на то, чтобы разрушить свою прежнюю жизнь, то каково ему было узнать, что тебя нет в живых? Это даже жестоко, мама. Он предложил тебе все, что у него было, свою жизнь, свою честь, свою любовь. Это очень благородно. Подумай, какой это был для него удар узнать, что ты погибла, а он ничего не сумел для тебя сделать, не смог тебя защитить. Что еще может желать мужчина, это защитить свою женщину, своих детей. Все навалилось разом — крушение рейха, плен, унижение, твоя смерть, потом все эти издевательства, наконец, смертный приговор, который если и удастся отменить, то с большим трудом. Если бы он знал, что ты жива, ему было бы легче. А так — я даже не представляю, — Джилл глубоко вздохнула. — Знаешь, мама, — продолжила она шепотом, в голосе чувствовались слезы, — если бы мне сейчас сказали, что Ральф жив, что у него другое имя, другая жизнь, пусть даже другая семья, я бы все равно побежала к нему, но это невозможно. Смерть безвозвратна, обратной дороги нет, — по ее бледной щеке скатилась слеза. Маренн обняла ее, прижимая ее голову к своему плечу. — Как страшна, как ужасна эта пустота, если любишь, а того человека нет. Я думаю, он чувствует то же, что и я. Совершенно то же, мама. Это невыносимо. Зачем ты сделала это? Ты только заставила его страдать еще сильнее.

— Девочка моя, но ты представь себе и другое, как бы мне тебе это объяснить? — она подняла голову Джилл, заглядывая ей в глаза. — Самая обычная женщина — не королева, не принцесса, не правнучка императора, не светило медицинской науки — ждала своего красавца мужа тринадцать лет. Она пережила все, даже то, что его приговорили к смерти. И вдруг появляется другая, вся в бриллиантах и мехах. Здравствуйте, я тоже люблю вашего мужа и хочу быть с ним. Может быть, кто-то может так сделать. Я не могу.

— Но мама, все, что от тебя требуется, это только дать знать, что ты жива, — воскликнула Джилл, смахивая рукой слезы. — Если бы он знал, что ты жива, он нашел бы выход, как сделать так, чтобы и она не была обижена, и вы оба были счастливы. Как ты не можешь понять: одно другого не заменяет! Там, может быть, есть жена, но если в сердце пусто, то пусто. Никто не заменит того, кого любишь. Я слишком хорошо знаю это. Да и дети тоже, они уже давно выросли, да они и так выросли бы. Зачем ты все решаешь в пользу них, ты реши за себя. А ты опять приносишь себя в жертву. Но только счастья не прибавится там, где его уже нет. И заново не появится — откуда?

— Возможно, ты и права, дорогая моя, — Маренн поцеловала Джилл в лоб. — Я испугалась и смалодушничала. Я подумала, так проще. Испугалась всей полноты чувств, к которым не привыкла. Конечно, если бы рейх существовал, большевиков отбили бы хотя бы от Берлина, все решилось бы быстро и легко. Я часто думала про себя, как это могло бы быть, — она склонила голову Джилл на свое плечо, обнимая ее за плечи. — Он бы обязательно приехал в Берлин. Объяснился с женой и своей семьей, — она вздохнула. — Не знаю, чтобы они ему сказали, но вряд ли они бы заставили его изменить решение. Потом бы приехал к нам в Грюнвальд. Я бы познакомила его с тобой. Я спрашивала себя, как бы она отнеслась к этому. Как бы ты отнеслась к этому, Джилл? — она взглянула в лицо дочери. — К тому, чтобы к нам приехал прямо с фронта штандартенфюрер СС, награжденный всеми высшими наградами, какие только были в рейхе, молодой, очень красивый, воспитанный и хорошо говорящий на трех языках и ничуть не хуже играющий на рояле. И я бы хотела, Джилл, чтобы ты позволила мне никогда с ним не расставаться. Что бы ты мне ответила? Признаюсь, я даже боялась думать тогда.

— Что бы я ответила? — Джилл улыбнулась, выпрямилась, поправила волосы. — Я бы сказала: я рада, мама. Все, что хорошо тебе, мама, хорошо и мне, ты же знаешь. Конечно, я никогда его не видела. Но мы бы нашли, о чем поговорить. А потом, наверное, подружились бы. Ведь он танкист, как и Штефан. Я бы вспомнила все, что Штефан рассказывал мне, и что-нибудь такое ему сказала про эти самые «тигры» и «пантеры», которые я увидела только в апреле сорок пятого в Берлине. Впрочем, что я скажу, мама, это все неважно, второстепенно. Главное — чтобы ты была счастлива. И ведь тогда Ральф тоже остался бы в живых, — у нее на лбу залегла глубокая морщина, Маренн снова обняла ее за плечи. — А у тебя есть его фото? — неожиданно спросила Джилл, оживившись. — Ты мне никогда не показывала. Покажи, познакомь нас, хотя бы заочно.

— Ну, пойдем, уже становится прохладно, — Маренн взяла ее за руку. — Подожди в гостиной. Я принесу.

Она поднялась в старый отцовский кабинет, где на полках стояли книги в тяжелых кожаных переплетах, взяла одну из них, раскрыла.

— Вот, — вернувшись в гостиную, протянула Джилл фотографию и смутилась, ожидая, что скажет дочь. — Это в Арденнах.

— Оберштурмбаннфюрер на «Королевском тигре»? — Джилл взглянула с любопытством и улыбнулась. — Мама, он красивый. Я жалею, что ты не пустила меня в Арденны тогда. Но очень рада, что ты туда поехала, и вы познакомились.

Она вернула фотографию Маренн.

— Да, он красивый, — Маренн взглянула сама, почувствовав, как больно сжалось сердце. — Но для мужчины это не самое главное. Разве наш граф де Трай не красив? Он еще красивее Йохана, но такой безалаберный. У Йохана железный стержень внутри, как был и у Генри. Такие мужчины вызывают во мне глубокие чувства, как выяснилось. Такие же, как и я, я тоже всегда иду до конца. Без компромиссов.

— Я вот представила сейчас, как он приехал бы к нам в Грюнвальд, и я увидела бы его в гостиной, — Джилл забралась с ногами на диван и закинула голову, зажмурив глаза. — В него, правда, можно влюбиться с первого взгляда. Я даже вижу, как он проходит в комнату и останавливается напротив камина. Наверное, он бы спросил меня: «Вы Джилл?». Нет, я бы сама сказала ему: «Здравствуйте, я Джилл».

— Нет, все было бы не так, — Маренн улыбнулась и села рядом с дочерью, глядя на фотографию Йохана. — Я бы не позволила вам знакомиться без меня. Даже если бы мне пришлось уехать из клиники ради этого. Ведь для меня очень важно, чтобы вы понравились друг другу сразу. Я бы сказала: «Йохан, вот моя дорогая дочка Джилл, та самая, которая звонит Дитриху по оперативной связи и спрашивает, что ей делать с письмами фрейляйн Браун».

— Он слышал, как я звонила тебе? — Джилл прижала палец к губам, Маренн кивнула. — И все, что я говорила тебе? — Маренн опять кивнула. — Все глупости?

— Нет, глупости он не слышал, конечно, я этого не позволила. Так что твои глупости ему еще только предстояло послушать. За столом в Грюнвальде, за который я бы обязательно вас усадила.

— Но это же было ночью…

Маренн опустила голову и промолчала.

— Ах да, я понимаю, — Джилл сообразила. — Прости меня, мама, я даже не могла подумать, что я так неудачно позвонила.

— Нет, почему же, — Маренн привлекла ее к себе. — Если бы ты не позвонила, мы бы не спасли фрау Ирму, вспомни об этом. Письма Евы могли и подождать, конечно.

— Да, а потом бы, — Джилл улеглась на диван, положив голову ей на колени, — наговорив глупостей вволю, я бы нашла предлог и поехала к Ральфу. Если бы он дежурил, я бы поехала к Ингрид или Зилке. А, может быть, меня бы вызвали на службу, — она искоса взглянула на Маренн. — Я бы договорилась, чтобы вы остались одни, вдвоем. И утром бы не торопилась приезжать. Да и вообще бы не приехала до обеда. Чтобы вы могли быть вместе и чувствовать себя свободно.

— Спасибо тебе, дорогая, — Маренн поцеловала ее в висок. — Но больше, чем один раз, я бы не позволила бы тебе это делать. Ты знаешь, как для меня важно, чтобы ты всегда чувствовала себя спокойно, вовремя ела, спала, как положено, и вообще ни в чем не чувствовала бы неудобств, что бы ни происходило в моей личной жизни. Ты для меня — главное. Так было всегда, так бы осталось даже тогда, если бы в нашей жизни появился Йохан. Не думаю, чтобы он возражал против этого. Да и когда ему рассиживать с нами особенно. У него дивизия, полк.

— А что же Отто? — вдруг спросила Джилл. — Он бы больше никогда не пришел к нам?

— Скорее всего, нет. Разве ты не слышала о Гретель Браун? Ты щадила меня, не говорила мне, но ты конечно же все слышала.

— Да, я слышала. Много раз и переживала об этом, — Джилл кивнула. — Но Ральф говорил, не обращай внимания, это все сплетни, это несерьезно. Не надо расстраивать маму.

— Конечно, я сама была виновата. Но когда мужчина, которого ты любишь, все еще любишь, несмотря ни на что, спит с другой женщиной, ты об этом знаешь и вынуждена с этой женщиной постоянно встречаться, это очень тяжело, Джилл. Я рада, что ты не узнала этого, и Ральф был порядочным человеком. Сама я испила эту горькую чашу сполна. Он отомстил мне за Вальтера, я почувствовала боль. Но если бы рейх просуществовал бы дальше, наше расставание было бы неизбежным. Встреча с Йоханом, его чувство ко мне помогли мне сделать этот шаг. Но я все равно бы это сделала, только мне было бы в десять раз труднее.

— А теперь?

— Что теперь? Он живет на другом континенте, приезжает ко мне крайне редко, и можно сказать, все осталось в прошлом.

— Ты знаешь, мне так часто снится Грюнвальд, — Джилл снова села рядом, сжав руками виски. — Наш дом, моя спальня, где мы часто бывали с Ральфом, когда ты уезжала. Что там теперь? Сохранился ли наш дом? Все мои любимые вещи, любимые платья, к которым я так привыкла, все осталось там.

— Не знаю, мне больно думать об этом, — Маренн вздохнула. — Наверняка, наш дом разграбили большевики. Платья, наверное, просто порвали. А мебель, скорее всего, забрали.

— Жалко. Мне так нравилась моя белая кровать. Здесь тоже все хорошо. Но все совсем не то.

— Это верно.

— Я помню, как ты мне сказала в Берлине, когда Ральф рассказал об отступлении армии Дитриха из Венгрии. Ты сказала: разве у нас есть что-то другое? Я даже не понимала тогда в полной мере, что другого у нас действительно нет. Материально, конечно, можно найти замену, но духовно, морально — нет. Все не то. Но это же относится не только к домам и вещам, образу жизни, к людям это тем более относится. Мама, — Джилл снова внимательно посмотрела на нее, потом взяла у нее фотографию Йохана. — Ты должна дать о себе знать. Зачем мучить человека пустотой? Зачем себя мучить пустотой? Даже если ты больше не любишь его, я не верю, что он тебя не любит. Но все-таки легче знать, что человек, которого любишь, жив, даже если он не чувствует к тебе прежнего.

— Кто тебе сказал, что я не чувствую? — Маренн встала и в волнении прошлась по комнате.

— Тогда почему ты молчишь? Может быть, еще не поздно. Ничего не поздно, пока вы оба живы. Ты боишься за меня? За то, что если ты напишешь ему в тюрьму письмо, или сделаешь еще что-то, и американцы узнают, кто ты, а значит, они узнают, кто я. Кем я была, кем была ты во время войны? А американцы — это не Уинстон Черчилль, с которым ты дружишь с юности. Ты этого боишься?

— И этого тоже, — Маренн кивнула. — Мне не хотелось бы доставлять тебе неприятности, тебе их и так хватает. Но и признаться, что я практически предала наши отношения, отказалась от них, это тоже очень нелегко, Джилл.

— Но ты не отказалась, не предала, — Джилл встала и подошла к ней. — Ты пожертвовала собой ради других, как и всегда. Ради меня, ради его детей, жены. Это разные вещи. Ты отошла в сторону, чтобы никому не мешать. Но дети выросли, во всяком случае, они не такие маленькие, я тоже вполне могу постоять за себя, не такая уж я беспомощная и слабая, война изменила и меня. И потом ты просто должна сказать, что ты жива Он сам решит, что делать дальше.

— Он тем более предпочтет остаться со своей семьей, Джилл, — Маренн с нежностью провела рукой по ее плечу. — Разве ты не понимаешь? Жена оставалась верной все эти годы, а я? Если я была жива, то что я делала в это время? Жила с другими мужчинами? И это правда. Ты сама знаешь, что жила. Хотя бы с Отто, опять с Отто, этого достаточно. Так зачем? Сказать, что изменила? Только лишний раз причинять боль.

— Мама, даже мне известно, — Джилл возразила решительно, — что для любви важно только одно, есть она или нет. Если она есть, совершенно безразлично, кто где был и кто с кем жил. Это повод для упреков на день или на два, да нет, даже короче, до первого поцелуя, до первой ночи, главное — это возможность снова быть вместе. Если нет — тогда начинаются все эти разговоры, которые заменяют чувства. Мама, ты должна сообщить, что ты жива, — Джилл повторила настойчиво.

— Я не смогу этого, Джилл, — она отрицательно покачала головой.

— Тогда смогу я.

— Я тебе запрещаю.

— Я позволю себе не послушаться тебя.

— Джилл, даже не смей. Послушай лучше меня, сядь, — она снова села на диван и усадила Джилл рядом. — Ты помнишь Пауля Красса? Молодого доктора из нашей клиники с весьма приятной внешностью. Я знакомила тебя с ним в апреле сорок пятого года? Вы несколько раз обедали вместе, насколько мне известно.

— Да, я помню, — Джилл рассеянно кивнула. — А что?

— Его недавно освободили из плена. Они хотели привлечь его к какому-то наспех слепленному делу эсэсовских врачей, потому что он одно время служил в концлагере, но материала не нашли, никто из заключенных ничего на него не показал, и это неудивительно. Так что им пришлось его отпустить. Но в Германии у него нет работы, никто не хочет брать из-за его прошлого. Это так же, как с Алексом Грабнером. После плена он не мог найти себе применение, это с его-то опытом, с его высочайшей квалификацией. Я рада, что пригласила Алекса в свою клинику, и они приехали с Маргарет и детьми. Так вот Пауля я тоже приглашаю работать к себе. Он приедет завтра. Ты бы хотела увидеться с ним?

— Но, мама, как ко всему этому отнесутся французы? Де Голль?

— Ну, конечно, де Голлю и его сподвижникам, невольным, кстати, вроде Мориса Тореза, это все очень не нравится. Но я отвечаю Шарлю и прочим важным государственным лицам так же, как когда-то отвечала рейхсфюреру. Мне нужны не политически благонадежные рекомендации, а хорошие врачи с опытом. А их найти не так-то просто. Кто может сравниться с Грабнером? Никто из американцев и французов даже рядом не встанет. И из англичан тоже. Мы теперь каждую неделю ездим в Индокитай. Алекс там просто не заменим, с его опытом лечения ожогов и осколочных ранений. Да, Эйзенхауэр тоже кривится — бывший штурмбаннфюрер СС. А куда денешься? Ради того, чтобы его солдаты выживали и возвращались в строй, он готов закрыть глаза. Надеюсь, Пауль тоже найдет свое место в жизни. И как-то развеет тебя. Ваша краткосрочная дружба продолжится. Я виделась с ним после освобождения. Он все так же красив, — Маренн улыбнулась. — Но повзрослел, конечно. Испытания накладывают отпечаток. У него никого нет. Родители умерли, брат погиб, он один. Он о тебе спрашивал, ты ему понравилась, я заметила. Как ты ко всему этому относишься? — Маренн внимательно посмотрела на дочь. — Ты не должна вечно носить траур, надо как-то дальше жить, Джилл.

— Но мама, я забуду Ральфа? Ты это хочешь сказать? — Джилл встала и отошла к окну.

— Ты никогда его не забудешь, — Маренн подошла сзади, обняла за плечи. — Мы не забудем того, что мы пережили. Но я хочу, чтобы ты была счастлива. Довольно уже слез. Слезы оставь мне.

— Но я совершенно не готова ко всему этому, — Джилл растерянно взглянула на нее и показала на волосы. — Он меня не узнает.

— Это как раз повод привести себя в порядок, — Маренн улыбнулась. — Значит, ты согласна? Прекрасно. Как только Уинстон и Клемми уедут, я приглашу Пауля сюда погостить, а сама поеду в Париж, там у меня накопилось много дел.

* * *

— Фрау Сэтерлэнд! Я так рад вас видеть!

Она сидела на скамейке в Парке Линкольна в Чикаго. У водоема с белыми лебедями и розовыми фламинго, подпрыгивая, резвились дети. Все было так же, как когда-то очень давно, до войны, когда по этим дорожкам такие же маленькие и веселые бегали ее дети, Штефан и Джилл — от леопарда к бегемоту, а потом от бегемота к жирафу. Но Штефана уже давно нет в живых, а Джилл тоже только чудом спаслась от смерти. И она приехала сюда, в этот город своей молодости, не для того, что вспоминать о прошлом — чтобы еще раз попытаться спасти будущее, то, которое на волосок от гибели, пусть даже не свое и не для себя, пусть для другой женщины и ее детей.

— Вот моя дочка, фрау Ким, видите, она бегает там, в голубом платье? Я назвал ее Ким, как и обещал вам в сорок четвертом. Ким Лэрри. Она вырастет и будет доктором, как вы, чтобы спасать жизни людей.

— Спасибо, Вирджил, — она улыбнулась. — Я возьму ее работать в свою клинику. Я собираюсь открыть филиал здесь, в Чикаго, в городе, где прошла моя молодость. Я и не думала, что вы запомните.

— Что вы, как я мог о вас забыть, вы же спасли мне жизнь. Не было бы меня, не было бы и ее, моей дочки. Ничего бы не было.

Бывший лейтенант американской армии Вирджил Лэрри, которого она спасла от пуль во время перестрелки при Мальмеди, раздобрел и слегка полысел, но она все равно сразу узнала его. А он — ее. Издалека. И заулыбался так, словно они действительно всю жизнь были близкими друзьями.

— Вы все такая же красивая и элегантная, — он с восхищением смотрел на нее. — А я, — он хлопнул себя рукой по животу, — слишком много ем. Все время говорю себе: Вирджил, надо бегать по утрам, соблюдать диету. Два дня следую правилам, а потом за старое.

— Присядьте, Вирджил, — она подвинулась, уступая ему место. — Я хочу, чтобы вы помогли мне.

— Это опять о том, что тогда случилось у Мальмеди? — он догадался сразу. — Я знаю того оберштурмбаннфюрера, который приезжал на «Королевском тигре» и весело разговаривал с вами. Его приговорили к смертной казни за то, что он якобы нас расстреливал. Но это было не так. Меня уже замучили со всем этим, — признался он, закуривая сигарету. — Люди из военной прокуратуры требовали, чтобы я написал, что этот самый оберштурмбаннфюрер, кажется Пайпер его фамилия, чуть ли не лично приказал произвести расстрел. Я им сказал, что ничего такого не видел и не слышал. И никакого оберштурмбаннфюрера толком — тоже. Если он и приезжал, так это было только в самом начале, задолго до того, как все началось. Потом нам оказывали медицинскую помощь, вас я не назвал, сказал, не знаю, кто именно, какие-то врачи. Им это очень не понравилось, фрау Ким. Но еще больше им не понравилось, когда я заявил, что все произошло ни с того ни с сего, как помешательство какое-то. Приехал этот унтер-офицер, или кто он был, что-то его задело, он начал палить. Наши ответили, оружие-то осталось, вот и понеслось. А оберштурмбаннфюрера при этом не было, вообще офицеров в высоких званиях не было. Вас-то я, конечно, за офицера считать не стал, врач и врач. Им только скажи, что была там дама оберштурмбаннфюрер по медицинской части, так они вас туда же, на эшафот потащат. А я живой, у меня дочка, а если бы не вы, уж давно бы в земле лежал, и Ким на свете никогда бы не было. А они мне говорят: ты вспомни хорошенько, был же этот Пайпер, командовал расстрелом. А я им говорю, что расстрела не было, перестрелка началась, и никакого Пайпера я не видел. Отказался им подтверждать. Так они мне пообещали, что у меня будут неприятности, и, правда, устроили кое-что, с работы пришлось уйти. Потом снова явились. А я уж совсем разозлился, говорю, что я живу в свободной стране, и никто меня не заставит говорить то, чего не было. Ведь если я скажу, как они просят, этого оберштурмбаннфюрера уж точно повесят. А у него, наверняка, такая же дочка, как у меня, или сынок, так что ж мне отправлять его на смерть, тем более что он совсем ни при чем. Он же не Гитлер, не сам все придумал, воевал, как я воевал.

— А если я попрошу вас, Вирджил, написать все так, как на самом деле было, вы напишите? — она внимательно посмотрела на него.

— Не только напишу, но и под присягой повторю, — уверенно сказал он. — Врать-то мне зачем, оправдывайся потом перед богом. А правду — пожалуйста, тут у меня совесть чиста.

— Ну, под присягой повторять от вас и не потребуют. А вот написать я вас попрошу, — сказала она. — Я отвезу ваши показания их адвокату, и мы заставим следователей приобщить их к делу.

— Я напишу, фрау Ким, — Вирджил улыбнулся. — Ради вас напишу. Вон она, моя Ким, бегает, — он снова взглянул на девочку. — И глазки у нее светлые, как у вас, а волосы темные пока, хочу, чтоб такими остались. Тоже как у вас. Каждый день благодарю Бога, что жив остался. И все вспоминаю, как вы тогда закрыли меня собой. И как перевязывали, как смотрели с сочувствием, а еще сказали, что тоже любите Чикаго и жили здесь со своими детьми.

— Спасибо, Вирджил, — она сжала его руку. — Я вам оставлю свой адрес, пишите мне письма в Париж. Все, все пишите. Как будет расти ваша Ким, я буду рада знать о ней каждую мелочь.

— Она обязательно будет доктором, я сделаю все, чтобы она выучилась. Я уже сейчас говорю ей, что самое главное — лечить людей, помогать им, делать так, чтобы им не было больно, чтобы они были счастливы.

— Я рада, что вы выполните мою просьбу, Вирджил, — она встала. — Мне нужно спешить на самолет. Пишите мне. И когда ваша дочь вырастет, пусть приезжает ко мне во Францию, я возьму ее к себе на кафедру.

* * *

Стройная женщина в элегантном черном костюме ждала его у главного входа центрального офиса компании «Порше», где он руководил отделом экспортных продаж. Когда он вышел, сразу направилась к нему. И почему-то кольнуло сердце, хотя женщина была совершенно незнакомой, и имя ее, которое ему передали, тоже совершенно не знакомо — фрейляйн Колер. Кто это? Молодая, стройная, с красивой модной стрижкой, явно обеспеченная, только совсем седая, седая до полной, безжизненной белизны. И в темных очках. Она подошла, сняла очки — глаза светлые, большие, в них словно застыла грусть.

— Это я спрашивала вас, — сказала сразу, без лишних вступлений, глядя прямо в лицо. — Я Джилл, — он уже догадался. — Я дочка фрау Ким. Здравствуйте.

По тому, как изменилось его лицо, как глубоко скрытая боль внезапно проступила, мгновенно изменив черты, она поняла, что приехала не напрасно.

— Здравствуйте, Джилл, — он ответил мягко, легко сжав ее руку. — Я давно хотел познакомиться с вами, еще во время войны. Я знаю, что ваша мать погибла в Берлине, — он опустил глаза, чтобы она не смогла прочесть во взгляде гораздо больше, чем ему хотелось бы. — Как вы?

Она не ответила на его вопрос. Точнее, не ответила на тот, который он задал вслух, зато ответила на другой, которые он многие годы задавал себе мысленно.

— Моя мать не погибла, — неожиданно сказала она. — Она жива. Она живет в Париже. И я приехала, чтобы сказать об этом.

Она видела, как он побледнел. Несколько мгновений он молча смотрел на нее, глаза потемнели. Потом, взяв себя в руки, пригласил.

— Прошу в машину.

Включив зажигание, опустил стекло, закурил сигарету. Сказать что-то было трудно. Не только ему, Джилл — тоже. Потом, выезжая со стоянки, спросил.

— Она замужем?

— Нет, она одна. Точнее, с нами, со мной, Натали и Клаусом.

— Фрейляйн Натали все-таки покинула свою прекрасную необъятную Родину? — он улыбнулся, немного успокоившись.

— Да, она приехала несколько лет назад. Они хотели ее арестовать, и она сбежала. Они сбежали вдвоем с сестрой. Ее сестра живет сейчас здесь, в Германии, в Гамбурге. А Натали с нами, она учится в университете и уже работает у мамы в клинике.

— А Клаус, кто это?

— Это сын Вальтера Шелленберга, — наступила пауза.

Джилл вдруг сообразила и исправилась.

— Это сын Вальтера Шелленберга и его жены, фрау Ильзы, это не мамин сын. Она взяла его к себе, когда фрау Ильзе от него отказалась, а Вальтер умер.

— Бригадефюрер умер?

— Да, в Италии. Клаус теперь один. Но совсем не жалеет о матери. Ему хорошо с нами.

— Я думаю.

— Мне кажется, я должна сказать вам, — Джилл продолжила через минуту. — Это многое прояснит. Я приехала не для того, чтобы звать вас с собой или хлопотать о маме.

— Нет? — он пристально взглянул на нее, тормозя перед светофором. — Мне бы хотелось, чтобы именно для этого.

— Она сказала мне, что у вас семья, и я ни в коей мере не желала бы нанести ущерб вашей жизни. Я только подумала, что, наверное, это очень трудно знать, что человек, которого любишь, которого любил, погиб. Пусть даже все осталось в прошлом. Мне знакома эта боль, эта пустота, — призналась она. — Мой жених, барон Ральф фон Фелькерзам, погиб в Берлине в конце апреля сорок пятого года. Когда бомба попала в здание на Беркаерштрассе, он закрыл меня собой. Его раздавило насмерть, а я осталась жива, — ее голос дрогнул. — Я осталась жива, — повторила она. — А его нет.

Он снова посмотрел на нее, теперь в его взгляде она прочла сочувствие.

— Все эти годы мама лечила меня, боролась за меня. Она поставила меня на ноги, но о себе ей некогда было подумать. Она была бы против того, чтобы я приехала сюда. Она даже не знает об этом.

— Она разлюбила меня? — вопрос прозвучал напряженно.

— Нет, напротив, — Джилл ответила поспешно. — Она вас любит. Она запретила мне разрушать вашу жизнь. Она говорит, после всего пережитого вы заслужили покой.

— Покой, — Йохан усмехнулся. — Если только покой. Но его тоже нет. Визенталь, еврейские организации, коммунисты, всяческого рода гуманисты — кто только ни цепляется ко мне теперь. Едва выберешься из одной навозной кучи, как сразу же попадаешь в другую. Семья — это тоже формальность. Слишком много испытаний, слишком долгая разлука. Тринадцать лет супружества на расстоянии — это немало, это способно уничтожить любой брак, даже если стараться сохранять его всеми силами. Дети не знают меня, они встретили меня враждебно, даже боятся, общий язык найти очень трудно. Жена тоже стала чужой. Но это произошло гораздо раньше. Пока был долг, пока нужно было выдержать, ждать, еще что-то держало наши отношения, теперь же осталась только форма, без содержания. Так что врозь даже легче, чем вместе. Вы говорите, она живет в Париже? — машина снова притормозила. — Я поеду к ней. Прямо сейчас.

— Ее сейчас нет, — Джилл покачала головой. — Вместе с леди Клемми, Клементиной Черчилль, они уехали на Ближний Восток. Гуманитарная миссия Красного Креста. Иначе она не позволила бы мне, — Джилл улыбнулась. — Она бы догадалась и удержала меня, нашла бы как удержать, она же психиатр. А так она знает, что я тоже должна ехать в командировку. И знает, что меня нет дома. Но я договорилась, чтобы командировку перенесли, и приехала сюда. Иначе просто не будет другой возможности.

— Она не хочет встречаться со мной? — он смотрел перед собой на дорогу.

— Я думаю, хочет. Очень хочет. Но тогда, в сорок пятом, случилось несчастье, — она запнулась. — Да, я скажу. Она может и не сказать.

— Какое несчастье? — он внимательно посмотрел на нее.

— Она потеряла ребенка. Вашего ребенка, — машина резко затормозила, сзади засигналили.

— Ребенка? Когда? — Йохан повернулся к ней.

— В апреле сорок пятого. Незадолго до того, как все случилось со мной. Она очень тяжело переживала. Но я ничего не знала, она ничего не говорила мне тогда, а я даже не догадывалась. Она все переживала сама, никому не жалуясь. Так было только тогда, когда погиб Штефан. Я никогда ее такой не видела. Я думаю, она просто боится признаться, что это произошло, и ей до сих пор больно. Она винит себя. Она всегда винит себя, и никого больше. И все переживает одна, оттолкнув всех, даже тех, кто мог бы ей помочь. Моя мама — очень сложный человек, — продолжила она, помолчав, — это от рождения, ведь она принадлежит к знатному старинному роду, у них много чего накопилось в наследственности, и оттого, что жизнь ей выпала тоже далеко не легкая. Она будет ездить с этими миссиями на Ближний Восток или еще куда-нибудь в Африку, и все эти дети арабов и папуасов будут совершенно счастливы, они будут здоровы, она их всех вылечит, у них будут самые лучшие в мире игрушки и самые вкусные конфеты. Но, приезжая домой в Париж, она сама будет закрывать двери и тихо плакать, одна в королевской спальне, но ничего не сделает для себя и никому не скажет, как ей плохо. И я решила, я должна сделать. Если не я, то кто?

— Так говорил о ней и доктор Виланд, — Йохан кивнул, глядя перед собой. — Он погиб в Австрии, наш добрый доктор Виланд, бомба угодила в госпиталь. Что ж, это все оригинально, фрейляйн Джилл, — он повернулся к ней, глаза блестели. — У меня был еще один ребенок, самый желанный, самый долгожданный из всех, которого я желал страстно, он погиб — я ничего об этом не знаю десять лет. Женщина, о которой я мечтал с юности, которую любил, с которой был обручен, которая ждала от меня ребенка, которую я считал погибшей, жива. Она живет в Париже и ездит на Ближний Восток с миссией Красного Креста. Я тоже ничего не знаю. А зачем? Ваша мать, фрейляйн Джилл, очень оригинальная женщина, — повторил он и отвернулся, закуривая сигарету.

— Я говорила ей, что это жестоко. Но она сказала…

— Что она сказала?

— Она сказала, что в тюрьме, пожалуй, лучше и не знать.

— Это конечно, — он кивнул. — Лучше не знать, что женщина, которую любишь, которую считаешь погибшей, на самом деле жива. Тогда и самому жить вроде как незачем, можно спокойно умереть. Коли уж приговорили — так и помирай. А ради чего жить?

— Нет, вы не правы, — Джилл покачала головой. — Она сделала все, что могла, чтобы добиться вашего освобождения. Сама она этого не скажет. Она даже призналась Черчиллю, что была у Мальмеди, она призналась ему, кем она была в годы войны, в какой организации служила.

— Ваша мать знакома с Черчиллем? — он усмехнулся. — Она не рассказывала.

— Нам повезло, — Джилл ответила очень серьезно, — что такой известный в мировой политике человек, такой влиятельный человек до сих пор верен дружбе, которая связывала их с мамой в юности и молодости.

— Нам тоже повезло, я так догадываюсь.

— Он когда-то приезжал сватать маму за английского принца Эдуарда. Она по отцу — де Монморанси, а по матери — фон Габсбург. Она, конечно, тоже не рассказала вам, — Джилл улыбнулась. — Но это не потому, что хотела скрыть. Просто она никогда не придавала этому значения. Она сделала все, что могла, чтобы добиться вашего освобождения. Она сама тоже этого не скажет. Она сделала все, даже больше, чем можно было себе представить, — повторила она. — Она просила Черчилля. Это она настояла на психологической экспертизе для этих следователей, леди Клемми инициировала расследование, а мама сделала выводы и передала заключение сенаторам, которых Уинстон ей указал. Оно оказалось настолько смелым и бескомпромиссным, что его засекретили, побоялись опубликовать. Им пришлось назначить сенатскую комиссию для расследования, так они испугались прослыть параноиками, ведь ее вердикт мало кто осмелится сегодня оспаривать — такой авторитет. Зато потом на нее обрушился шквал обвинений. Особенно усердствовали французы и американцы. Кем только ее ни называли: и пособницей Гитлера, и фашисткой подстилкой. Но мою маму не запугаешь. Она сказала французам, что если они и дальше будут поливать ее грязью, она очень легко распрощается с Францией, как она это сделала в девятнадцатом году, и вернет им их гражданство, которое они едва ни умоляли ее снова принять. Она так и сказала: возьмите свое гражданство назад, я много лет прекрасно обходилась и без него. Уедет в Австрию, где куда лояльнее относятся к ней и ее деятельности, где ее, можно сказать, боготворят, где она не просто известный врач, она — принцесса, последняя прямая наследница фон Габсбургов. Ну, на это французы не могут согласиться. Конечно, ведь у мамы почти все значительные международные премии: за мир, за заслуги перед человечеством, за гуманизм. Они сразу замолчали. А англичане и так молчали. Уинстон контролирует половину прессы, не позволит же он им клеймить свою жену, а заодно и ее ближайших подруг. Так что американцы остались одни, их поддержали только Советы. Так что все спустили на тормозах, как и говорил Уинстон. — Джилл помолчала, глядя в окно. — Она носит кольцо, которое вы ей подарили, — добавила через минуту. — Она всегда носила его, не снимая, с сорок пятого года. Носит и сейчас, — Джилл вздохнула.

— И ей нужен доктор Виланд, чтобы позвонил и сказал, что она уезжает в Берлин, потому что ее вызвал Мюллер. И дочка Джилл, которая через десять лет сообщит мне, что ее мать, оказывается, не погибла в Берлине, а живет в Париже и носит мое кольцо. Давайте адрес, — он снова повернулся к ней. — Давайте, Джилл, я приеду к ней в Париж, когда она вернется.

Джилл протянула ему визитную карточку. Он взглянул, приподнял бровь.

— Версаль?

— Да, мы там живем.

— В королевском дворце? — он улыбнулся.

— Нет, рядом. Если что-то изменится, перезвоните мне, — она протянула ему вторую карточку, свою. — В министерство. Я работаю в МИДе Франции. Только не домой, прошу. Иначе она все поймет и сбежит к каким-нибудь неграм. Их много, они всегда голодают, болеют, им постоянно нужна помощь. Как же там без мамы? Без моей мамы они точно не обойдутся. И опять все придется начинать сначала. Она всегда жертвовала собой. После падения рейха она часто задает себе вопрос: не лучше ли было бы, чтобы я осталась в Чикаго и там жила, не зная войны, ведь я ей не родная дочка. — Он кивнул. — Я не могу найти слов, чтобы сказать, как я ей благодарна за все, что она сделала для меня, что она моя единственная, любимая мама, — голос Джилл дрогнул, Йохан взял ее за руку. — Она никогда никому не отказывала в помощи. Никогда. И она всегда была очень преданной. Преданной нам со Штефаном. Преданной тем мужчинам, которые ее любили. Это, наверное, потому, что она правнучка императора. Это у них в крови, воспитано за тысячелетие — думать в первую очередь не о себе, а о том народе, который тебе доверился, о других людях. Заботиться о них. Она знала очень мало счастья. И ее предавали часто. Граф де Трай проиграл ее в карты, просто так, как вещь, пусть даже и драгоценную. Они были обручены, он хотел, чтобы она стала его женой, он и сейчас этого хочет. Что же касается Отто и их жизни в рейхе, они были вместе с тридцать восьмого года, и я долго не совсем понимала, что происходит. Не понимала, как ей трудно. В сорок первом году после очередной размолвки он сжег у нее на глазах несколько десятков ни в чем не повинных людей там, в России, просто загнал их в сарай и сжег.

— Я знаю, она говорила мне.

— А я не знала, — Джилл вздохнула. — Я очень долго не знала об этом. Мне рассказал Раух, адъютант Отто. Мама не обмолвилась ни словом и почти ничего не сказала, даже когда я спросила ее. Она ушла от них тогда, ушла далеко в лес, так что они насилу ее нашли. Но это только представить, — Джилл достала сигарету, Йохан дал ей прикурить. — Спасибо. Только представить — сжечь людей живьем на глазах моей мамы, которая всегда ценила жизнь любого человека выше, чем свою собственную. Это ее убило. Она хотела умереть. Она не хотела возвращаться в рейх, несмотря на то, что тогда был еще жив Штефан. Признаюсь, — Джилл кашлянула, — когда я узнала, я не поверила. Я не поверила, что Отто может так поступить. Он любил ее, с этим никто не будет спорить. Но потом я сама убедилась, что и как он может, — она замолчала.

— Он как-то обидел вас?

— Меня? — Джилл улыбнулась. — Меня никто никогда не только пальцем не тронул, даже не дунул на меня. Мама строго следила за этим. Она все принимала на себя. Он обидел ее. Да что там обидел? Он ее избил, когда узнал, что она провела ночь на вилле у Вальтера. Но тогда между ними еще толком ничего не было и могло бы не быть, так, случайный порыв, — Джилл помолчала. — Он не ударил — избил, вот подходящее слово. У нее все тело было в синяках, разбит глаз. Я испугалась тогда, что она вообще ослепнет, ведь у нее и так не очень хорошее зрение после того, как во время Первой мировой войны она побывала в газовой атаке. А для хирурга глаза — что может быть важнее, это так же важно, как и руки. Я была дома. Я пыталась защитить ее. Он оттолкнул меня, я тоже тогда упала, сильно ударилась, так что на следующий день вообще не смогла выйти на службу. А маму отвезли в Шарите, — Джилл снова помолчала. — У нее был сердечный приступ. Я думала, она ни за что не простит его. Но она его простила. Точнее, попыталась простить, даже сделала попытку порвать отношения с Вальтером, хотя это было для нее очень трудно. Отто же в ответ завел роман с Гретель Браун, — Джилл усмехнулась. — Он высоко оценил ее усилия. Это было словно издевательством. Я видела, как ей тяжело. К тому же погиб Штефан, все это произошло в момент их глубокой размолвки, она была совсем одна, она страшно переживала его смерть. Я не понимала до конца, — Джилл сокрушенно покачала головой, — не понимала. Меня все это пугало, но я думала — любовь, страсть, ревность. Но потом мы начали встречаться с Ральфом, даже обручились. У меня появилась собственная жизнь, собственные отношения. Я тоже встречалась с другими мужчинами, по работе и не по работе, просто так, и не всегда это доставляло Ральфу удовольствие. Но чтобы он когда-нибудь оскорбил меня, поднял на меня руку — такого не было никогда Это даже невозможно было себе представить. Тогда я осознала полностью, как маме тяжело. Отто и его давний товарищ штандартенфюрер Науйокс всегда считали, что раз они взяли маму с детьми из лагеря, то она должна быть им благодарна и все должна терпеть. Уже после войны они задумали свалить на нее делишки какого-то доктора-изувера из Аушвица.

— Вот как? — Йохан иронично приподнял бровь. — Это джентльмены, ничего не скажешь. Пропустили женщину вперед. Здесь можно.

— Да, да, — Джилл кивнула. — Какой-то Бруннер ставил эксперименты над евреями, и теперь он очень нужен американцам. Они решили, что все вполне можно свалить на мою маму, а Бруннер пусть остается на свободе. Это решил Науйокс, как она говорит, но я не верю, что Отто ничего об этом не знал. Ему самому надо было освободиться из плена любой ценой, Советы уже готовили ему виселицу. Он не стал брать на себя вину за весь свой полк, за всю дивизию, лишь бы всех остальных освободили, как это сделали вы. Мне мама рассказала об этом, она узнала из досье, которое ей показал Черчилль. Он просто закрыл глаза на то, что за его свободу заплатит любимая женщина, заплатит своей репутацией, своей свободной жизнью. Так сказать, любимая. А что? — Джилл пожала плечами. — Что такого особенного, взяли из лагеря, опять туда отправили, ну, пусть в другой, в американский, или того лучше, к большевикам. Главное, что они на свободе и делают, что вздумается. Получили индульгенцию за ее счет. Алик с тех пор ни разу не дал маме знать о себе. Как испарился.

— И что? Они обвинили ее? — Йохан пристально посмотрел на Джилл.

— Нет, — та отрицательно покачала головой. — Им не позволили. Еще был жив Вальтер. Он не позволил им сделать это. Это последнее, что он успел для нее сделать. На самом деле все остальное тоже сделал он. Он договаривался с рейхсфюрером об ее освобождении из лагеря. Он добился для нее звания и погон, он создал ей то высокое положение, которое она занимала в рейхе. Вальтер полюбил ее сразу и искренне любил всю жизнь. Я очень хотела, чтобы они были вместе, и никто бы им не мешал. Мама была бы счастлива с ним. Но фрау Ильза, бывшая жена Вальтера, начала мучить их сына Клауса. Один раз она в ярости чуть не выбросила его в окно, с пятого этажа. Хорошо, что Ральф присутствовал при этом и успел схватить малыша. Это очень подействовало на маму. И чтобы Клаусу стало лучше, мама решила порвать отношения с Вальтером. Хотя это все равно ничему не помогло. Клаус живет у нас, а о фрау Ильзе ни слуху ни духу — как всегда, устраивает свою жизнь. По сути, она всегда оставалась одна, — Джилл вздохнула. — Только она и я, мы вдвоем, и в последние годы к нам присоединился Ральф. Оттого, что он всегда заботился обо мне, маме стало легче. Но я очень хотела, чтобы в ее жизни появилось что-то настоящее, чтобы она была спокойна и счастлива. Я ничего не знала о вас, о ваших с ней отношениях. Когда она приехала из Арденн, она ничего мне не говорила, я даже не заметила ничего. Потом она уехала в Венгрию, а когда вернулась, была очень больна. Она вернулась не из Венгрии, она ездила по поручению Мюллера передавать узников эмиссарам Красного Креста, на обратном пути они попали под бомбежку, — лицо Йохана снова помрачнело, он опустил голову, закурил еще одну сигарету. — Я ждала ее дома, мне сказали, что она приедет. Когда она вошла, она была просто черная, совсем больная. Она ничего мне не сказала тогда, сослалась на усталость. Потом поехала к Мюллеру, потом в Шарите — время было такое, что и поговорить-то толком было некогда. Только недавно, много лет спустя, она сказала, что потеряла в тот день ребенка, вашего ребенка, еще одного ребенка, как когда-то потеряла Штефана. Только один был уже большой, а другой совсем крошка. Если бы она знала, что я нашла вас и собираюсь встретиться, она бы не позволила мне.

— Спасибо, что нашли меня, Джилл, — он с улыбкой посмотрел на нее. — Вы такая, как я себе и представлял. Я много раз думал о том, как мы бы познакомились с вами, как жили бы все вместе. К несчастью, война разрушила очень многое. Но не все. Кое-что нам еще осталось.

— Я тоже недавно представила, как мы бы познакомились, и мне это понравилось. Я поняла, что должна сделать это. Хотя мне и нелегко, я не скрываю, что часто нахожусь под ее влиянием, мне трудно ей перечить. Раньше я бы, наверное, струсила. Но война изменила и меня, я стала самостоятельной. Наверное, она оценит это.

— Обязательно.

— Так вы приедете к нам? — она взглянула на него, ожидая ответа.

— Я же сказал, что приеду. Как только она вернется, сразу приеду.

— Но это наш секрет.

— Конечно. Куда вас отвезти, Джилл? — он повернул ключ зажигания.

— На вокзал, — она вздохнула. — Мне надо как можно скорее вернуться в Париж, чтобы она ни о чем не догадалась.

* * *

Лихо прокатив по тисовой аллее, перед террасой остановился новенький темно-синий «бентли». Из машины вышел высокий молодой человек, светловолосый, загорелый, в элегантной спортивной одежде. Повернувшись к террасе, махнул рукой.

— Мама!

Маренн повернулась, наклонилась вперед.

— Клаус! Как машина?

— Замечательно, — он легко взбежал по мраморной лестнице. — Я так благодарен тебе, мама!

— Рандольф уверял меня, что это одна из самых лучших машин. Вполне соответствует своему названию «летящая шпора». Он сам на такой ездит. Только не гоняй сильно. Не бери с него пример.

Клаус сел за столик, налил себе апельсиновый сок.

— Тут тебе несколько раз уже звонила какая-то Анжелика, — насмешливо сообщила Джилл, поправляя широкополую белую шляпу, украшенную лентами в горох.

— Анжелика? — он удивился, щелкнув зажигалкой, закурил сигарету. — Не помню.

— Мама, ты понимаешь? — Джилл рассмеялась. — С такой машиной Анжелики просто гроздьями будут падать.

— Ну, это, наверное, та, с пляжа, я там нырял с аквалангом, а она загорала. Я обещал прокатить ее до Марселя. Ты разрешишь, мама? — он смущенно взглянул на Маренн.

— Твоя машина, что хочешь, то и делай, — Маренн пожала плечами и поправила бретель узкого черного платья — фирменного, от Шанель, — с глубоким декольте, подчеркивавшим ее красивую, высокую грудь и тонкую не по годам талию. — Но насчет Анжелик, Клаус, — она понизила голос, внимательно посмотрев на него, — я надеюсь, ты помнишь, главное — это учеба. Надо закончить университет.

— Конечно, мама, — он встал, наклонившись, чмокнул ее в щеку. — Я сейчас, только переоденусь.

Он быстро прошел в комнаты.

— Надо же, как он похож на Вальтера! — заметила Джилл, проводив его взглядом. — Я все время удивляюсь.

— Не просто похож — одно лицо, — вздохнула Маренн. — Я думаю, Вальтер был бы доволен.

— Он доволен, он же все видит, я верю в это, — Джилл кивнула. — Но «бентли» он бы не одобрил. Это слишком — такие подарки на день рождения. Вроде той обезьяны, которую ты купила ему в Берлине. Та была игрушкой для малыша, а «бентли» — игрушка для великовозрастного баловня.

Маренн улыбнулась. Ветер сменил направление. Темно-каштановее локоны, выбившиеся из прически, упали на грудь, она снова отбросила их назад.

— Он был несчастен в детстве, — сказала она, помолчав мгновение. — Надо дать ему хоть немного счастья, чтобы он обрел уверенность в себе. Для мужчины это очень важно.

— Ты психолог…

— Это моя профессия. Ты забыла? Одна из профессий.

— И за все годы фрау Ильзе ни разу не поинтересовалась, как живет Клаус, — Джилл качнула головой, глядя на море.

— А зачем? — Маренн пожала плечами. — Его же надо растить, тратить на него деньги, а ей хочется все тратить на себя. Правда, теперь она решила изобразить из себя заботливую мамочку…

— Неужели? — Джилл повернулась к ней. — Каким образом?

— Она написала мне письмо в прошлом году. Сын-то вырос, скоро начнет сам зарабатывать, он уже зарабатывает, хотя еще учится в университете. Вот и новый источник дохода, до самой смерти не надо волноваться, если как следует нажать ему на совесть, как она всегда нажимала Вальтеру. Она это умеет.

— И что, она устроила свою жизнь?

— Нет, жаловалась, все так же ей не везет, выходила замуж еще два раза, но денег нет. Спрашивала, как Клаус, не хочет ли с ней увидеться. Я отдала Клаусу ее письмо, дала ее адрес, сказала, пусть ответит, что считает нужным. И больше не спрашивала его. Не знаю, что он там ей ответил. Но она меня больше не беспокоила.

— Я ей написал, — Клаус снова подошел к столу, в темно-синей рубашке для гольфа и светлых брюках, еще налил себе сок, — что у меня только одна мама — это ты. Я так считал еще в Берлине, когда был жив папа, только боялся сказать. И пусть она больше ко мне не обращается.

— Но, Клаус, — Маренн с упреком покачала головой. — Жизнь — трудная штука, надо быть снисходительным.

— Я ничего не имею против нее. В том, что касается меня, мне она сделала только лучше, что отдала тебе, а не оставила при себе мучиться со всеми ее мужьями. Но я никогда не прощу ей, что это из-за нее папа умер так рано. Если бы на ее месте была ты, как бы тяжело он ни болел, он прожил бы еще лет десять, не меньше. А она только упрекала его, рыдала и ничего не делала, чтобы помочь, только сокращала его жизнь. Это она виновата.

— Тут трудно спорить, — согласилась Джилл. — Что верно, то верно.

— Мама, я поехал, — Клаус поцеловал Маренн в макушку. — Джилл, садись, прокачу вокруг замка. А то давай с нами в Марсель.

— Нет уж, — Джилл отмахнулась. — Ты пока на Анжеликах потренируйся. Научишься хорошо водить, тогда мы с мамой сядем. А так как-то рискованно.

Он засмеялся.

— Айстофель, за мной! — крикнул молодую резвую овчарку, дремавшую в тени, которую назвал в честь той, что давно умерла. Собака прыгнула в машину.

— Я так понимаю, ты приедешь поздно? — сказала вслед ему Маренн. — Я скажу, чтобы Женевьева оставила тебе ужин.

— Спасибо, мама!

Машина сорвалась с места, они уехали.

— Сколько этих чижиков, разных зверушек он носил в дом, — улыбнулась Джилл, глядя вслед. — Даже африканскую гадюку. Господи, я до сих пор вспоминаю с содроганием. И ты все ему разрешала. Однажды он заползла ко мне в постель, я большего ужаса никогда не испытывала.

— Я помню.

— А Женевьева вообще боялась ложиться спать. Хорошо, что он все-таки охладел к этой твари, и ее отдали в террариум. Я тоже люблю животных, но это было слишком. Очень мерзкая.

— Зато он рос счастливым, и если вспоминал отца, то, во всяком случае, больше не плакал. И видишь, он вполне счастлив сейчас. Натали не звонила из Парижа? — спросила Маренн, повернувшись к Джилл.

— Нет, пока, — ответила та. — Она сегодня первый раз ассистирует профессору Кабролю в университете. Мне звонил Пауль. Он сказал, что они с Алексом постарались ее подготовить, как следует. Она страшно волновалась. Всю ночь не спала.

— Я уверена, у нее все хорошо получится, — Маренн кивнула. — Пауль приедет к нам? — она внимательно посмотрела на Джилл.

— Да, он обещал. Они приедут вместе с Натали, когда все закончится. Я попросила, чтобы он не оставлял ее одну, может быть, какой-то совет или просто само осознание, что не одна, ее поддержит. Хотя с ней столько занимались, — Джилл вздохнула. — И ты, и Алекс. Тупица бы научилась все делать, а Натали очень способная. Я вообще не представляю, как она может все это делать. Я бы не смогла ни за что.

— Зато ты отличный переводчик, — Маренн накрыла рукой руку дочери. — Вы обе у меня умницы. Кстати, ты уже подобрала себе платья по каталогу Коко? — напомнила она.

Джилл отрицательно качнула головой.

— Нет еще, мама.

— Так поторопись, надо отослать ей. А то тетя Шанель опять будет ворчать, что мы задерживаем ей весь процесс. Это она умеет, ты знаешь.

— У твоей тети Шанель очень плохой характер.

— Ты кого-то ждешь, Джилл? — спросила она, заметив, что дочь украдкой смотрит на часы.

— Нет, мама, никого, — Джилл постаралась скрыть, что смутилась.

Маренн поднялась из-за стола.

— Я пойду, поработаю в кабинете. Ты еще побудешь здесь?

— Да, мама.

— Хорошо.

Когда Маренн ушла в комнаты, Джилл снова посмотрела на часы — остался всего час. Поезд, наверное, уже пришел. Главное — не показать волнения заранее. Главное — выдержать. Как будто ничего особенного и не должно произойти.

У ограды замка остановилась черная БМВ. Йохан вышел из машины. Джилл сбежала по лестнице с террасы, чтобы встретить его.

— Здравствуйте. Я просто места себе не находила, — призналась она. — В самый последний момент она решила ехать сюда из Парижа, я едва успела позвонить. Боялась, что она догадается. Потом переживала, как вы доберетесь до нас, я же не сказала, как доехать от Марселя.

— У меня большой опыт ориентирования на местности, — он улыбнулся. — Фрау дома?

— Да, она в кабинете, работает. Но скоро выйдет.

Он открыл заднюю дверцу, взял с сиденья большой букет белых роз.

— Да, вот такие я видела в Шарите, очень красивые, — Джилл радостно кивнула головой. — Я думала, это дарят те, кто лечился у нее. Я у нее спросила, а она мне — да, да, те, кто выздоровел. Мою маму правильно определили в Шестое управление к Вальтеру Шелленбергу. В разведке ей самое место, такая молчунья. Прошу, пойдемте, — она пригласила его в замок.

Ветер покачивал фиолетовые шапки глицинии, свисавшие с лиан, и доносил их сладковатый аромат. Внизу у террасы шумело, разбиваясь о камни, море. Маренн вышла на террасу. Йохан остановился около лестницы, глядя на нее. Она стояла к ним спиной. Она переоделась к вечеру, но платье было тоже черное, закрытое, с длинной застежкой-молнией на спине — безупречно стройная, точно натянутая струна, изящный музыкальный инструмент. Такая же, как почти пятнадцать лет назад, когда пела для американцев на БТРе в Арденнах — рождественский подарок генерала Брэдли. Ветер с моря шевелил длинные волосы, небрежно связанные в узел на затылке — так она делала в Берлине, так она делала на Балатоне, так делала всегда. Даже на расстоянии он ощутил волнующий аромат ее тела, шоколадный запах волос, чуть горький и сладкий одновременно. Такой же, как вся ее натура — и соблазнительная, и строгая. Этот аромат он помнил с юности, чувствовал его на поле боя, несмотря на дым и гарь, помнил в тюрьме. Теперь уже казалось, всю жизнь. Она смотрела на море.

— Неужели она ничего не ощущает? — Джилл пожала плечами. — Нет, я не поверю. Она знает. Мама, — позвала она. — Мама, повернись ко мне. Мама…

Маренн прижала к губам тонкую руку, чуть тронутую загаром. На безымянном пальце сверкнуло кольцо, его кольцо. Она повернулась. На бледных щеках блеснули слезы.

— Мама, — Джилл поспешно направилась к ней. — Мама, ты узнаешь? Это штандартенфюрер Пайпер.

— Я вижу, — прошептала она. — Ты все-таки сделала это, Джилл?

— Я не послушала тебя, мама, — Джилл подошла, обняла ее за плечи. — Я не могла тебя послушать.

— Спасибо, Джилл. Я хотела, чтобы ты это сделала, — Маренн с нежностью провела рукой по волосам дочери. — Но не могла заставить себя сказать тебе об этом.

— Правда, мама? — Джилл растерянно улыбнулась. — А я так волновалась. Ну, мама, — она тронула Маренн за руку. — Скажи же, как ты хотела сказать еще в сорок пятом. «Йохан, вот моя дорогая дочка Джилл, та самая, которая звонит Дитриху по оперативной связи и спрашивает, что ей делать с письмами фрейляйн Браун». Усаживать нас за стол и знакомить нет надобности, мы уже познакомились. Йохан все знает обо мне, а я кое-что знаю о нем. Но скажи хотя бы это.

— Хорошо, — Маренн произнесла едва слышно. — Йохан, вот моя дорогая дочка Джилл, та самая, которая звонит Дитриху по оперативной связи и спрашивает, что ей делать с письмами фрейляйн Браун.

— Здравствуй, Мари, — Йохан поднялся по ступеням и подошел к ней.

Джилл отошла в сторону. Сжав на груди тонкие пальцы, Маренн неотрывно смотрела, как он идет, словно сама всем своим существом проникала в каждое его движение, ловила его взгляд. Слезы текли по ее щекам. Она не нашла в себе силы ответить на его «Здравствуй, Мари», только едва заметно шевельнула губами. Он протянул ей розы. И она приняла их, едва прошептав, «спасибо».

— Я была… я… — она проговорила робко, все так же, глядя ему в лицо. — Я хотела…

— Я приехал, Мари, чтобы любить тебя, а не спрашивать, где ты была, что ты делала и что хотела, — ответил он, понизив голос. — Ты не поцелуешь меня, Мари? С тех пор как мы расстались на Балатоне, ты целовала меня только во сне. Но очень часто.

Одурманивающе сладко пахла глициния, золотая пыльца с цветков, обвивавших террасу, осыпалась ей на плечо. Она протянула к нему руки, он обхватил ее за талию, прижимая к себе, — долгий поцелуй, горячий и страстный. Ей на мгновение показалось, что время повернуло вспять. Они снова в Венгрии, в сторожке лесника Золтана, за окном идет дождь, но ей жарко от любви, жарко от взаимных чувств и ласк и упоительного счастья.

Джилл вышла с террасы в комнаты. Потом вернулась. Он все еще целовал ее. Джилл направилась к лестнице.

— Куда ты? — отстранившись от Йохана, Маренн посмотрела на нее.

— Я поеду к мадам Анне, мама.

— Но Анна может быть занята.

— Она ждет меня, мы с ней договорились! — Джилл рассмеялась, сбегая по ступеням к своей машине.

— Это просто заговор, как у доктора Виланда, — Маренн улыбнулась, качая головой.

— Мама, я же не зря работала в разведке. Кое-чему я научилась, — дочь открыла дверцу машины.

— Я только прошу тебя, — сказала Маренн ей вслед. — Не надо досаждать Анне весь вечер и всю ночь. Этот замок намного больше нашего дома в Грюнвальде. Но даже оттуда я не позволила бы тебе никуда уйти надолго. А здесь всем места хватит. Здесь есть комнаты, в которых я сама не бывала с детства.

— Хорошо, мама! — Джилл помахала рукой, машина отъехала.

Они остались вдвоем, он не выпускал ее из объятий.

— Ты приехал ко мне, сюда. Я даже не верю, — она опустила голову на его плечо.

— Я приехал во Францию, потому что одна французская женщина, Эсмеральда, постоянно живет в моем сердце. Она называла себя австрийкой, но была француженкой до кончиков ногтей. Идеальной француженкой, фантастической, как героиня романа Гюго. Она говорила, что выросла на юге Франции. Я никогда здесь не был, даже во время войны. Мне хотелось узнать, что это за воздух, который взрастил ее, которым она дышала. И, может быть, встретить ее саму. Я ее встретил, Эсмеральду.

— Эсмеральда состарилась, Йохан, — она грустно улыбнулась. — У нее появилось больше морщин.

— Неправда, — он поцеловал ее, осушая слезы на щеках. — Для меня ты такая же, какой была в сорок четвертом. После освобождения я встречал первое Рождество дома, но вспоминал Рождество в Арденнах, белый рояль, твой парадный мундир, распущенные волосы. Я помню твое тело, это самая главная память, которая сохранилась, она не подвластна людям, не подвластна времени. Она сохранится, пока я жив. В этом твоем огромном замке есть спальня? — он посмотрел ей в глаза.

— Конечно, есть, и не одна.

— Нам хватит одной. Пойдем туда.

В высокое распахнутое окно струился теплый бриз с моря, донося сладкий запах глициний и солоноватый привкус морских ракушек. Он повернул ее к себе спиной, взяв рукой тонкий замок молнии на спине.

— Это моя любимая молния, — проговорил тихо, целуя ее шею под волосами. — Я так давно мечтал ее расстегнуть, правда, на другом платье, но эта ничуть не хуже. Такая же длинная.

— Я не знала, что ты приедешь сегодня, — она закинула руку, гладя его по волосам. — Я догадывалась, что это вот-вот случится, все внутри меня ожидало, замерло в предчувствии. Но если бы я знала, что сегодня, я бы надела то. То есть точно такое же, как то.

— Чтобы его поскорее снять. Но это не имеет значения. Это тоже красивое. У тебя все красивое. И тело, и платья на нем, и мундиры.

Он осторожно дернул молнию, замок заскользил вниз. Он расстегивал медленно, целуя каждый сантиметр освобождающейся кожи от шеи до ягодиц, вдыхая аромат апельсина с ванилью и горький шоколад — аромат, круживший голову на Балатоне, тот, который он так часто, внушая себе сам, чувствовал в плену, и, казалось, она пришла, она стоит рядом. Благодаря которому он выжил, ради которого обещал ей выжить и вернуться к ней.

Платье спустилось, она перешагнула, отбросив его носком туфли в сторону. Так же медленно и осторожно, целуя и лаская ее, он расстегнул тонкий замок бюстгальтера. Снимал тонкие шелковые бретели, освобождал грудь, с наслаждением целуя теплую ложбинку между грудями и розово-коричневые упругие соски. Он столько раз вспоминал это в камере смертника, что даже показалось, что все было только вчера. И те же ощущения, за которые не страшно умереть, тот же аромат, та же горячая ответная ласка, то же чувство. Она отвечала на его ласку, на ощупь, ладонями и губами вспоминая сильные, широкие плечи, узкий торс, каждый шрам на теле, оставленный войной, мягкие коротко остриженные волосы. Ей вдруг показалось, что это не летний вечер опускается за окном, окутывая туманной дымкой море, а снова идет снег с дождем, барабаня в стекло в чулане сторожки венгерского лесника. Струи дождя текут по стеклу, она снова видит его долгий прощальный взгляд, тогда она думала — на месяц, а оказалось почти на пятнадцать лет, налет бомбардировщиков, мальчик, мечущийся по дороге, в страхе ищущий маму. Она стиснула веки, слезы покатились из глаз.

— Что ты? Что ты? — он целовал ее лицо. — Что?

— Я вспомнила Берлин тогда, — она открыла глаза, глядя на него. — Я думала, мы больше никогда не увидимся. Я потеряла нашего ребенка. Это было невыносимо.

— Вот видишь, — он провел рукой по ее щеке, поворачивая ее лицо к себе. — Ты считаешь, меня это не касается? Я даже не имею права знать, что ты ждала нашего ребенка и потеряла его? Почему? Кому так легче? Мне не легче, когда тебе нелегко. Может быть, ты все-таки позволишь мне сделать то, что я собирался сделать еще в сорок пятом — занять место мужчины в твоей жизни? Или будешь отталкивать, держать на расстоянии?

— Позволю, — она прижалась обнаженной грудью к его груди, словно хотела втиснуться в него, слиться воедино, прислонилась щекой к его щеке. — Я еще в Венгрии догадывалась, что беременна, но решила удостовериться сначала в Шарите, ведь уже и тогда возраст был у меня не юный, а все, что мне пришлось пережить в жизни, наложило отпечаток на здоровье. Поэтому я промолчала, я не хотела внушить надежду, которая была еще совсем призрачной, — она посмотрела ему в глаза. — Не потому, что я старалась скрыть, все решить сама. Ни в коем случае. Я знала, как ты хочешь этого ребенка, я сама его хотела, я думала все сделать наверняка.

— Вы попали под бомбардировку?

— Да, когда англичане уже забрали узников, и мы возвращались обратно в Берлин. Вся дорога была запружена беженцами, — он снова обнял ее ягодицы, подтянув к себе. — Налетели бомбардировщики, люди начали метаться в панике. Я увидела мальчика, он потерял маму. Они уже начали бомбить. Он бы погиб. Я побежала на дорогу, схватила его, и в этот момент невдалеке разорвалась бомба, меня отбросило волной, перевернуло раза четыре или пять, я даже не помню. Я сильно ударилась, упав в канаву, просто чудом ничего не сломала, и мальчик тоже остался цел. Через минуту я почувствовала боль и поняла, что теряю ребенка. Это было ужасно, — она опустила голову. — Может быть, какая-то другая женщина и выдержала бы, которая потяжелее весом, вес бы самортизировал, но я со своими костями, — она грустно усмехнулась, — нет. И если бы все произошло в Берлине, еще можно было бы успеть приехать в клинику, что-то сделать. Но на той дороге, запруженной беженцами, все пропало, — у нее задрожали плечи, он прижал ее к себе, целуя. — Мальчика, которого я спасла, звали Иоахим, — сказала она, сглотнув слюну, и вытерла пальцами выступившие слезы. — Я часто думала потом над этим, ведь случайных совпадений не бывает. Я поняла, что это знак. Нельзя разрушать чужую жизнь, меня наказали за это.

— Что-что? — он приподнял ее голову. — Разрушать жизнь? Это ты так подумала? Кто ее разрушил? Только не ты. Из-за тебя я пошел на фронт, я бомбардировал рейхсфюрера рапортами, чтобы он отпустил меня, он не хотел меня отпускать, он не понимал, что мне там нужно. Никто не понимал, Зигурд не понимала. Зачем? Только поженились, куда? Для чего? Зато я понимал это хорошо. Туда, к ней. Началась война, она будет на фронте, я тоже, мы оба там свободны. Я понял, что если я ничего не добьюсь, ты никогда меня не заметишь. Я шел на самые рискованные операции, чтобы добиться успеха, чтобы выделиться, чтобы ты слышала обо мне. Я ждал три года. Потом пятнадцать дней мы были с тобой вместе на Балатоне, и это были самые счастливые дни в моей жизни. Потом почти пятнадцать лет я думал, что тебя нет в живых и только в снах возвращался к прежнему счастью. По году за каждый день счастья.

Он помолчал. Она легла рядом, обнимая его за плечи, он поцеловал ее в висок.

— Особо бурных чувств с Зигурд у нас никогда не было. Она была товарищем, на которого указал рейхсфюрер, мы только два раза пообедали вместе, а он решил, вот это идеальная пара. Они устроили так, чтобы наши отношения состоялись. Так она стала моей женой. А любовь пронеслась мимо в черном отрытом «мерседесе», с флажками СС, в прямом и переносном смысле. Совсем другая любовь — известный врач, танцовщица, киноактриса, певица, сумасшедше красивая женщина. Зигурд стала женой. Но любовницей всегда была ты, — он повернулся к ней, лаская ее распущенные волосы. — Сначала в воображении, потом на самом деле. Мальчишкой в двадцать лет я состоял в свите рейхсфюрера, а ты вышла из подъезда в элегантном черном мундире. Волосы, вот эти чудные, темные волосы, яркие, блестящие, длинные, распущены ниже пояса, зеленые глаза блестят, в них просто горит жизнь. Рейхсфюрер как увидел эту прическу, побелел — обрезать, — он рассмеялся. — У всех просто сердце оборвалось, я почувствовал это. — Как же можно обрезать такую красоту, несмотря на все распоряжения расового отдела, что и какого цвета должно быть. И только Гейдрих позволил себе заметить, может, все-таки оставить. Тогда и рейхсфюрер что-то сообразил для себя и буркнул — оставьте, но причешитесь же наконец. Это же военная служба, а не подиум в Париже. Кстати, эта мысль ему понравилась. Сколько тебя потом фотографировали для журналов, плакатов, чтобы показывать иностранным дипломатам, в этом черном мундире, с распущенными волосами, волосы падают на серебряный погон. Если кого-то больше, то только фрау Райч. Я был на переговорах с Муссолини, когда вернулся из Франции в сороковом и еще некоторое время снова служил адъютантом. Он размахивал этим журналом перед носом фюрера и просто требовал, чтобы его с тобой познакомили. «Это настоящая римлянка, подайте мне!» Оказалось, тебя нет в Берлине, ты опять в каком-то дивизионном госпитале, он очень расстроился.

— Он потом все-таки познакомился со мной, — она слабо улыбнулась. — Когда Скорцени похитил его на Гран-Сассо и привез в Берлин. Он попросил, чтобы тот представил ему свою подругу, и он привел меня. Дуче охал, ахал, за столом объелозил мне руками все коленки, я просто не знала, куда деться от этой итальянской страсти.

— Я миллион раз смотрел фильм, где на стадионе ты идешь по самому краю, а в центре маршируют солдаты в парадных мундирах и касках, они в одну сторону, а ты как бы им навстречу проходишь сквозь строй в том же черном парадном мундире, с погоном оберштурмбаннфюрера. Волосы распущены, вьются, как флаг.

— Это Лени, — Маренн вздохнула. — Лени Рифеншталь. Она меня уговорила. Я упиралась долго, разве нет актрис? Но она сказала, что актрисы, конечно, есть, но никто так не смотрится в мундире, как ты, и потом, откуда им взять такие волосы? Прилепишь искусственные, будут заметны. А тут свои, родные, габсбургские, как у бабушки. Я все равно сопротивлялась, так она нажаловалась рейхсфюреру. Он сказал: фрау Ким, надо. Ну, я и пошла с этими солдатами. Пришлось. Потом меня еще хотели включить в какое-то кино, там надо было целоваться в постели с молодым офицером СС, я сказала: увольте. Для этого подойдет фрау Чехова, мало ли кто еще. Уж целоваться-то в постели они умеют. Тут и волосы не самое главное. Мундир — да, я согласна, мундир СС пойдет не каждой, надо иметь тонкую фигуру, красивые стройные ноги. Но в постели — как-нибудь без меня.

— Но все-таки снялась с этим шикарным блондином, который был больше похож на манекен рядом с тобой.

— Исключительно по приказу рейхсфюрера, — она засмеялась. — Единственный раз в жизни я получила такой приказ — лечь в постель перед кинокамерой, и чтобы мой мундир рядом болтался, чтоб все видели, какие в СС женщины. Скорцени чуть не убил меня тогда за это. Но что я могла сделать? Рейхсфюрер приказал, и сам приходил на съемку. А на просмотр они пришли всем штабом. Олендорф, Вольф, ваш Зепп Дитрих очень вовремя в Берлин заехал, чтобы посмотреть на меня. Я так полагаю, что при строгом контроле фрау Марты для рейхсфюрера это была единственная возможность увидеть меня в спальне без одежды. И еще вся Германия посмотрела вместе с ним. По счастью, только спиной, иначе я не согласилась.

— Но краешек груди там виден.

— Ты все заметил. Да, краешек виден. Краешка им хватило. Но на съемках рейхсфюрер видел и не спиной, конечно. Не знаю, с чем это было связано. Вальтер Шелленберг подал ему тогда рапорт о разводе, так рейхсфюрер решил поинтересоваться лично: а что там такого?

— А тогда ты села в машину, скрутила волосы в узел, так небрежно, одним жестом, как делаешь теперь, как делала много раз на Балатоне, закурила свою тонкую темно-коричневую сигарету с ментолом, лихо развернулась — ни одна женщина не водила машину, как ты — волосы распустились, и ты поехала в Шарите, волосы парусом развеваются сзади. От этого можно было потерять дар речи. Я смотрел, не отрываясь, на тебя. Ты стала моей мечтой. Ты не изменилась с тех пор. Мне было двадцать лет, я от тебя с ума сходил. И только когда мне стало тридцать, ты стала моей любовницей. Как добиться, чтобы зеленые глаза смотрели только на тебя и ни на кого больше? — он помолчал мгновение, глядя на нее. — Стать героем. Девять ранений, в том числе три тяжелых, ты ни разу не лечила меня, кто только ни лечил, но только не ты, мне не везло с этим. И вдруг в Арденнах ты приехала. И даже не как доктор, который где-то в госпитале, ты все время рядом, ела пирог, суп, улыбалась.

— Осколочное в затылочную часть, осколочное в бедро, осколочное в плечо и в коленном суставе, я все помню, — она поцеловала шрам на его плече.

— Откуда?

— Поинтересовалась в Берлине, когда вернулась из Арденн. От чего лечить, если придется, — она вздохнула. — Я не могла даже подумать. Я мучилась, страдала, а мне нужно было всего лишь приехать к Виланду, и я давно уже могла быть счастлива.

— Ты спасла меня не только от скучной адъютантской службы, от другого тоже, — неожиданно признался он.

— От гомосексуализма?

Он кивнул.

— Ты догадалась?

Теперь кивнула она.

— Ты мне сказал, что твой брат был гомосексуалистом и вынужден был застрелиться. Как говорил Мюллер, это мой контингент, я все знаю о них. Обычно это имеет наследственную природу. Если один брат гомосексуалист, то второй и третий тоже к этому имеют склонность. А если старший, то наверняка. Она может проявиться или нет, зависит от обстоятельств. А с твоей внешностью, я полагаю, от предложений не было отбоя, — она внимательно посмотрела на него.

— Это правда, — он наклонился, взял сигарету из пачки, чиркнув зажигалкой, закурил. — Брат развратил меня в детстве, так, в форме игры, я еще ничего не понимал. Но потом стал чувствовать тягу к мужчинам, я знал, что это нехорошо, это меня пугало. Я женился на Зигурд, чтобы преодолеть это, надеялся преодолеть. Но она холодная. Если бы не ты, то, возможно, моя карьера не состоялась бы и наклонности брата взяли верх. Только когда ты промчалась на «мерседесе», я ощутил такую тягу к женщине, что все остальное мне стало противно. Я понял, что я хочу. Особенно, когда начался наш роман. Хотя на фронте, — он помолчал, опустив голову, — иногда приходилось. Даже не иногда. Да, моя внешность не давала некоторым покоя. Удивлена? — он посмотрел ей в лицо.

— Нет, — она ответила совершенно спокойно. — Я поняла это. Я поняла, что кто-то есть. Проститутки, но было что-то еще, я почувствовала это.

— И это не вызвало у тебя презрения?

— Я же говорю, гомосексуалисты — это часть науки, которой я занималась и занимаюсь до сих пор, кстати. Я сразу вижу, кто и что собой представляет, кто действительно к женщине никогда не притронется, ему противна любовь с женщиной, и, конечно, он никогда не захочет иметь от нее детей. А кто — по обстоятельствам, по некой разбуженной в юности склонности, проявившейся не по его вине. По тому, как ты только смотрел на меня, я поняла, что если что-то и есть, то все это так, снять напряжение. И уж тем более по тому, как ты хотел ребенка. Жизнь жестока. Мне самой приходилось иногда поваляться в грязи, — она грустно улыбнулась. — Продавать себя — да, да. В Америке, когда я только туда приехала. Какие-то пьяные негры за центы скакали на моем императорском теле верхом, меня рвало от всего этого; я просто изошла этой рвотой с кровью, так мне было противно, но Штефану надо было есть. И я терпела. Это же не значит, что я стала проституткой.

— Я любил тебя, всегда. Только тебя я видел в фантазиях и в снах, и их было немало, от этого и Вестернхаген подвернулся, тебя же не было. Он всегда находил укромные места, где никто и не догадается. Мы курили, выпивали коньяк, потом тянули жребий, кто первым будет за мужчину, потом менялись ролями. Мне было отвратительно. Но в голове — только ты, только твое тело, столько всего твоего, столько этого бреда, что это надо было куда-то девать.

— Именно это я и поняла. Осторожно, — она высвободилась и снова села рядом, — ты мне плечо сломаешь. Вот как я быстро поставила тебе диагноз. Гомосексуализм — это тоже в первую очередь чувства, влечение, психология, а потом уже секс. Как между мужчиной и женщиной. Что же касается секса между мужчинами, это было и на Первой мировой войне. Мне было шестнадцать лет, когда я впервые это увидела в темном уголке штаба моего отца, между его адъютантами. Я сначала испугалась. Потом уж пугаться перестала. И, кстати, они оба были непрочь поразвлечься с дамами. А когда дам не было — друг с другом. Гомосексуалисты не получают по девять ран и не рвутся на опасные участки фронта, они испытывают недостаток мужества, а не его переизбыток. Из-за чего в определенных условиях появляются любовники мужского пола. То-то я заметила, что Вестернхаген куда-то исчез, когда я приехала. В Арденнах он был все время, кстати, поблизости от тебя, а на Балатоне его нет, то есть он где-то есть, но явно вне моего поля зрения. А на переднем плане — Франц Шлетт с его Ханнелорой, приставаниями к Натали, то есть полный натурал. Явно что-то поменялось.

— Я запретил ему вообще подходить ко мне близко, пока ты была на Балатоне, — он снова обнял ее, прижимая к себе. — Я очень не хотел, чтобы ты догадалась, что нас что-то связывает, что-то такое, что могло вызвать у тебя отвращение. Я боялся, ты подумаешь что-то, чего не было с моей стороны. Я знал, что ты психиатр, ты видишь и понимаешь больше, чем просто женщина. Когда ты уехала, Вестернхаген устроил мне сцену, я был удивлен. Это была ревность, и я понял, что у него это вполне серьезно. Мне не надо было соглашаться с самого начала. Но тяга к таким удовольствиям, запретным, а потому желанным, которую развил во мне брат, сыграла свою роль. Но я сказал ему, что все. Я люблю фрау Ким, возможно, она ждет от меня ребенка, я женюсь на ней, я хочу только этого, больше ничего. Это настоящая любовь, настоящий брак. Я не могу и не хочу ее оскорблять. Лучше я пойду к проститутке в Вене, если уж потребуется. Он начал пить, потом неожиданно для всех застрелился. Я переживал это. Это случилось в тот день, когда ты позвонила по связи рейхсфюрера, потому я немного сухо разговаривал с тобой, но я был потрясен. И Дитрих тоже знал, и тоже был потрясен, что все дошло до этого. Но ничего иного быть не могло, я не мог себе представить, как это все будет, как поддерживать с ним связь, даже если ты ничего не узнаешь.

— Его наверняка можно было бы вылечить. Я бы смогла это сделать.

Она наклонилась, поцеловала его в губы, перебросив длинные волнистые волосы на одну сторону.

— Как? Так же, как и меня? — он сжал ее руку.

— Нет. Обычными сеансами психотерапии, — она пожала плечами. — Просто что-то зациклило в психике, может быть, после ранения. Я помню, у него было серьезное ранение в голову. Ведь изначально ничего с ним такого не было, я уверена. Иначе как он оказался в СС? Его же проверяли и опытные психиатры, в том числе.

— Наверное, так. Но я потом уже мало думал о нем. В Австрии я постоянно думал о тебе, о том, как ты там, в Берлине. Как ты и Джилл. В плену я искал любую возможность, чтобы узнать о твоей судьбе. Я спрашивал всех, кто в этот момент был там. Я просил спрашивать своих друзей, и они помогали мне. Все, что мне удалось выяснить, что в последний раз тебя видели в фюрербункере 1 мая, когда было объявлено перемирие на один день. Ты прощалась с Магдой Геббельс, оттуда ты ушла в Шарите. А утром, когда перемирие закончилось, больницу захватили русские танки. Больше тебя никто не видел. Я понял, что они тебя убили. Мне что-то говорили, что ты ждала эмиссаров Красного Креста, но приехали они или нет, я не знал. Меня угнетало то, что они не только тебя убили, — он прижал ее к себе. — Они еще изнасиловали твое прекрасное тело, которое я так любил, которое было средоточием всех чувств, всей моей страсти к тебе. Это было невыносимо — думать об этом. Я думал об этом миллион раз, и в бессилии сжимал кулаки от бешенства. Это было мукой похлеще ожидания смертной казни. Я любил тебя тогда, любил потом все годы в тюрьме, я часто думал о тебе, думал о том, как ты погибла. И это примирило меня с моей собственной участью, — он отстранил ее, встал, подошел к окну, посмотрел на море. — Здесь красиво. Я думал, — продолжил через мгновение, закурив еще одну сигарету, — когда они казнят меня, мы встретимся с тобой, там, на небесах. И больше никого не будет, только мы вдвоем. Мне даже хотелось, чтобы это случилось поскорее. Когда я спрашивал себя, за что я терплю всю эту несправедливость, я знал ответ: за то, что я добился своего, я был с ней счастлив, я был ею любим и сам любил ее со страстью, не помня себя. Никого и ничего не помня. Хотя бы несколько ночей и дней. За эту страсть я и плачу теперь. Я не мог себе представить, что ты жива, и я ничего не знаю об этом. Как бы мне и не нужно знать. Я давно уже не надеялся на встречу.

Она поднялась на постели, протянув руку, тоже взяла сигарету.

— Джилл была права, мне надо было дать о себе знать, — она вздохнула, опустив голову.

Он подошел, щелкнув зажигалкой, дал ей прикурить. Потом сел на постель, опираясь спиной на стену, она повернулась, положила голову ему на колени.

— Почему, Мари? — он посмотрел ей в глаза. — Ты не поверила мне до конца?

— Я сама не смогла пойти до конца, — призналась она. — Наверное, впервые в жизни. Потеряв сначала взрослого сына, потом того, другого, который мог бы родиться, я побоялась разрушить чужое счастье.

— Какое счастье? — он провел рукой по ее волосам. — Зигурд знала еще в тридцать девятом, что ты мне очень нравишься, но Лина убедила ее, что это все молодость, ветер в голове, мальчишкам нравятся распущенные женщины, она так о тебе говорила, — Маренн слабо улыбнулась, кивнув. — С рождением первого ребенка все пройдет, он остепенится, забудет. Не прошло. Не забыл. И она почувствовала это. Когда я освободился, она долго молчала. Потом призналась, что даже в письмах ощущала это. «Я была тебе товарищем, все равно, что товарищем по оружию». Но в каждой строчке чувствовалась тоска, неизбывная тоска по другой, той, что разбудила не долг, а страсть. Тоска одинокого орла, который утратил подругу, но вынужден жить, чтобы выкормить птенцов. Он смотрит в синее небо, ловя каждый шорох, в слепой, безумной надежде, что она снова прилетит. Но ее нет. Я дождался, моя надежда все-таки сбылась.

Маренн вздрогнула, закрыла глаза. Он положил руку ей на грудь.

— Когда я смотрел на тебя в том кино, и потом в Арденнах, я думал, ее грудь ровно поместится в мою ладонь. И правда. Она точно по моей руке. Помещается в мою ладонь, — он слегка сжал ее, приподняв. Она открыла глаза.

— Я хотела вернуться к тебе в Австрию, — она приподнялась, прислонилась щекой к его груди. — Готовился приказ об эвакуации Шарите, мы с де Кринисом решили, что лучше всего эвакуироваться на юг Баварии, это зона наступления американцев. Я предполагала взять с собой Джилл, я знала, что — «Лейбштандарт» отступает от Вены. Я думала, это близко, мы сможем пробиться к нему, и будем вместе. Дальше — будь что будет. Но случилось это несчастье. Бомба попала на Беркаерштрассе, погиб Ральф, Джилл была тяжело ранена, практически на волосок от смерти. Это все решило окончательно, — она вздохнула. — Окончательно. Я уже не могла думать о том, кого я люблю, что лично мне надо. Я не думала о тебе, прости. Я думала только о ней, о том, как ее спасти. Все было очень плохо. Она лежала в Шарите, ее нельзя было трогать несколько дней, и я про себя думала только об одном, только бы ее состояние улучшилось до того, как большевики ворвутся в центр города, иначе все — смерть и для нее и для меня. Теперь Джилл совершенно здорова, она больше не жалуется на головные боли. Так что я спокойна, когда меня не станет, она будет жить здесь со своей семьей, я надеюсь. Я потеряла Штефана, я потеряла второго ребенка, которого хотела, которого уже любила. Потерять Джилл я уже не могла. Я не могла позволить, чтобы война отняла у меня последнее, — она помолчала, он, наклонившись, поцеловал ее волосы, щеку. — Когда русские пришли в Берлин, — она наклонилась, чтобы затушить сигарету в пепельнице, — мы с Джилл остались одни. Скорцени, Науйокс — все они уехали из Берлина. Они прятали какие-то документы, золото, организовали никому не нужный вервольф — идея Кальтенбруннера, а на самом деле уже обеспечивали себе послевоенное будущее. Я не сказала Отто, что полюбила другого, — она взглянула Йохану в лицо. — Мы с ним виделись после моего возвращения из Венгрии, но я так плохо чувствовала себя, что не могла с ним говорить. Просто отказала в близости, отказала навсегда. Ни о какой близости уже и речи быть не могло, все покатилось в пропасть. Я подумала, он будет защищать Берлин. Но ничего защищать они не собирались, — она грустно улыбнулась. — Защищала дивизия «Викинг», защищали другие, они уже были далеко, где-то в Альпах. Шелленберг был во Фленсбурге. Он вел переговоры с представителями Красного Креста и по моей просьбе дал знать леди Клемми, что я осталась в Шарите с тяжелораненой дочерью и психически неполноценными людьми, которые подлежат международной защите. Их было немало, целый этаж. Мне помогал Мюллер, его подруга Эльза Аккерман, Раух, — она помедлила, — он решил догнать Отто позже, чтобы все-таки помочь нам с Джилл как-то вырваться из Берлина, если Красный Крест опоздает. Потом Генрих тоже исчез, мы думали, что его убили. Лизу тяжело ранили, когда она пыталась проникнуть в свой дом, а там уже были большевики. Остался только Раух. Когда Йозеф и Магда покончили жизнь самоубийством, то есть их убили по их приказу, мы с Фрицем вернулись в Шарите. Там нас ждала Джилл, по счастью, она уже могла передвигаться сама, и Лиза, но она была без сознания. У нас было все, чтобы подороже продать свою жизнь — автоматы, гранаты. Рассчитывать нам было не на что, мы готовились умереть. И ждали, когда они придут в Шарите. Фриц мне сказал, что они на соседней улице. Как только перемирие кончилось, они пришли. Два танка и пехотинцы. Они уже были на первом этаже, и мы уже приготовили автоматы, но они остановились. И сами объявили, что не пойдут дальше. Леди Клемми — очень пунктуальная женщина. Она меня спасла, сама того не зная. Хотя ее эмиссары опаздывали, и большевики всячески задерживали их, она сообщила самому Жукову о своих намерениях. Клемми — крепкий орешек, она вроде меня, — Маренн улыбнулась. — Русские остановились на первом этаже, на второй они не поднялись. Раух вывел нас с Джилл тайком, ночью, через черный ход, мы еще долго скрывались в Берлине, потом все-таки вышли из города и добрались до швейцарской границы. Лиза осталась в Шарите. Эмиссары Красного Креста, прибывшие утром, взяли ее вместе с больными и ранеными. Она выжила, сейчас живет в Вюртемберге. Из Женевы мы приехали в Париж. Вальтер заранее подготовил нам с Джилл все документы. Там было отмечено, что мы обе находились в концлагере и нас освободили американцы. Это довольно в большой степени соответствовало истине, и именно это я имела в виду, когда выразила сомнения, что рейхсфюрер легко одобрит нашу женитьбу.

— Ты числилась заключенной концлагеря? — он приподнял бровь, взглянув на нее. — И носила погоны оберштумбаннфюрера СС?

— Напрокат, как я сама считала. Ты спрашивал, что он ответил Вальтеру Шелленбергу, когда тот подал рапорт? Он ему ответил: я вам разрешил жениться на польке, теперь вы хотите жениться на заключенной концлагеря. Не слишком ли, бригадефюрер? Тебе он мог сказать примерно то же.

— Но он же подписал рапорт Шелленберга.

— Да. Подписал. Рапорт о разводе. Вальтер настоял на этом. Рапорт о том, чтобы ему разрешили на мне жениться, он так и не подал, ведь в этом случае писать такую же бумагу надо было и мне, но я отговорила Вальтера от этого. А Мюллер сказал просто: прикажут освободить — освободим в два счета, но надо ли? И оказался прав. Если бы рейх существовал, мне бы пришлось еще кое-что сделать для Мюллера, чтобы он снизошел до этого освобождения, — она улыбнулась. — Съездить проверить какие-нибудь лагеря, все то, что я так не люблю, побеседовать там с врачами, которых я тоже не люблю, провести проверку. Он бы уж с меня содрал все, что захотел. Но в конце концов конечно, поставил бы подпись. Я даже не сомневаюсь. А рейхсфюрер подписал бы твой рапорт и о разводе и о женитьбе. И я очень надеюсь, мой тоже. Но если бы ты проявил терпение.

— Я проявлял терпение на пятнадцать лет, несколько месяцев я бы уж подождал точно, и никаким лагерем меня не испугаешь. Так, значит, они сделали себе документы? — он откинулся на подушку, потянув ее за собой. — То, что они тебе их сделали, это даже хорошо. Но и себе — наверняка. Все стали латиноамериканцами? Очень оригинально. Пока мы проливали кровь, сдерживая большевиков, они готовили себе безбедное послевоенное будущее.

— Что касается меня, — она приподнялась на локте, накручивая локоны своих волос ему на запястье, как делала на Балатоне. — Если бы не Джилл, то я и не просила бы никаких документов. Я их и так не просила. Мы готовились умереть в Берлине. Но Вальтер предложил мне помощь, и я приняла ее. Ради Джилл, ради того, чтобы потом помочь тем, кто помог мне.

— Я так понял, Раух, этот адъютант Скорцени, был там с тобой, в Берлине? — он внимательно посмотрел на нее, спросил намеренно равнодушно, но она еще с Арденн хорошо знала, это равнодушие — всего лишь маска ревности.

— Да, — она кивнула и, размотав волосы, легла рядом. — Но между нами ничего больше не было. О чем я могла думать, когда моя дочь умирает у меня на руках, а большевики сначала за три квартала, потом за два, потом они на соседней улице, а потом — на пороге твоего дома. И творят погромы. Кроме Рауха, мне не на кого было опереться, но он и сам хорошо понимал, что происходит. Он ни о чем не напомнил мне ни разу. Только благодаря ему нам удалось вырваться.

— А сам он? Я так понимаю, он жив, — он повернулся к ней.

— Да, он живет в Австрии. Тоже под другим именем, очень конспиративно. Они что-то делают, — ее красивые темные брови вздрогнули, она вздохнула, обнаженная грудь приподнялась, он положил руку сверху. — Я не знаю, что толком, и не хочу знать, все связано с какими-то секретами рейха. Я даже не спрашиваю. Ради собственной безопасности и ради безопасности Джилл. К моей медицине это не имеет отношения.

— Джилл сказала, ты одинока, плачешь по ночам.

— Да, плачу иногда, — Маренн вдруг резко села на постели. — Джилл не знает. Зачем ей знать? С ней они больше никогда не виделись. Фриц занимается деятельностью, за которую его могут в нынешних условиях привлечь к суду, это связано с их организацией ОДЕССа, с вашей организацией, как я понимаю. Но Джилл зачем это все? Ей только не хватает встретиться с такими следователями, которые допрашивали тебя и твоих товарищей по дивизии.

— Я говорю не о Джилл, — он не отступал. — Я говорю о тебе. Она сказала, ты носишь мое кольцо, всегда. Ты носишь мое кольцо и спишь с ним? — он усмехнулся. — Пока я нахожусь в тюрьме? Я уже говорил твоей дочери, ты — оригинальная женщина, Мари. Это любопытное открытие. Ради этого стоило сюда приехать.

Она встала, отбросив длинные волосы, сдернула со спинки кресла пеньюар из черного густого гипюра, надела его, подошла к окну. Море окутали темно-лиловые сумерки, ветер стих, вода едва заметно колыхалась у берега.

— Я решила, — сказала она, помолчав, и крепко сжала пальцами край подоконника, — что мы больше никогда с тобой не увидимся. Я так решила для себя. Ради твоей жены и детей, чтобы все смогли жить спокойной жизнью, которую вполне заслужили после долгих разлук, мучений, судов, приговоров. Раух один, он свободен, был и есть. Наша связь с ним никого не ущемляла.

— Вот как, не ущемляет, значит, — он тоже поднялся, подошел, встал за ее спиной. — Ты все решила за себя, а заодно и за меня? Десять лет я провел в лагере и в тюрьме, отвечая там за тех, кто, как ты говоришь, состряпал себе документы и устроился конспиративно, под другими именами, их как бы и не было вовсе, и они никогда не имели отношения к СС, ни в чем не виноваты, чистенькие. А я и мои товарищи по дивизии за них за всех отвечали на суде. Сначала мы проливали за них кровь, потом мы сидели за них в тюрьме, — щелкнула зажигалка, он закурил сигарету, — мы отдали войне и тюрьме молодость, здоровье, полжизни. Но они не просто устроились конспиративно, они устроились с комфортом, как оказывается, — он усмехнулся. — Они любили женщин, которых любили мы. Наши лучшие, наши самые любимые женщины достались им. И что очень странно, эти женщины спокойно позволяли им себя любить. Или, может быть, не странно? — он прикоснулся рукой к ее плечу, она вздрогнула. — Эти женщины даже не считали нужным морально поддержать нас в тюрьме, они просто исчезли с теми, кто устроился конспиративно, и продолжали жить дальше, как будто ничего и не было. Забавно. Мне писали в тюрьму мои бывшие солдаты, младшие офицеры, они пытались меня поддержать. Мои товарищи присылали помощь, подарки. Женщина, которую я любил с юности, которой бредил, не прислала ничего. Даже маленького письма с единственными словами, которых я ждал — жива, люблю, жду. Она позволила себя любить тем, кто устроился конспиративно, и не произнесла ни слова.

— Но Зигурд же не позволяла себе ничего такого, — она резко повернулась, сбросив его руку, пожалуй, впервые проявив гнев, так что ее глаза даже потемнели. — Она была тебе верна. Она тебя дождалась. При чем здесь я?

— Тсс, пантера с зелеными глазами, — он обнял ее за талию, привлек к себе и поцеловал в губы. — Настоящая Эсмеральда с непокорным характером. Какой у тебя темперамент! Совсем не нордический. Все молчит, молчит, холодная такая, не достучишься, а потом раз — и как вот эта зажигалка, огонь.

— Я предупреждала, у меня плохой характер. Для жизни, — она уже заметно смягчилась и вздохнула.

— И затухаешь быстро. Меня это устраивает. Пантера — это по моей части. Я воевал на «пантере», я все знаю об этих «зверушках». При чем здесь ты? — он повернул ее к себе спиной, обнимая за талию, целовал ее висок. — А ты еще что-то говорила Шлетту на Балатоне о том, что верность мужчин — эта химера. Даже Зигурд знает, при чем здесь ты. Даже она поняла без слов, хотя видела тебя пару раз когда-то еще до войны. Она поняла, откуда ветер дует, куда меня так тянет. Я сказал ей, что ты погибла, я сам так думал, и она успокоилась. А ты была жива, носила мое кольцо, спала все с тем же адъютантом, что в Арденнах, — его руки скользнули с талии наверх, сминая гипюр, — и это все длилось ни много ни мало почти десять лет. Все время, что я находился в тюрьме, где, кстати, твой адъютант в отличие даже от своего шефа Отто Скорцени вообще ни одного дня не был, сразу устроился конспиративно.

— Ему приказали…

— Это неважно. Он десять лет был твоим любовником. Этого ему, я надеюсь, никто не приказывал? Или это одно из последних распоряжений рейхсфюрера перед тем, как он покончил с собой? — он наклонился вперед, заглядывая ей в лицо. — Сомневаюсь. Ты отлично знала, что я нахожусь в тюрьме, и не дала о себе знать. Ради детей — весьма благородное оправдание. И никакой верности, все, что было, в пропасть, туда же, куда и рейх. Она все решила за меня. Она решила, что так проще. А что же Отто? Он, оказывается, так и не узнал, что мы решили с тобой быть вместе. Так и скрылся конспиративно, ничего не узнав. И я так понимаю, ничего не знает до сих пор. И наверняка приезжает к тебе частенько, считая тебя своей женой и оставаясь в полном неведении относительно твоей краткосрочной прогулки на Балатоне. Все это очень интересно, Мари. Джилл права, ты настоящая разведчица.

— Что касается Отто, — она резко отстранилась от него, глядя вниз, на море. — То за все эти годы он приезжал раза три или четыре. Я вообще не могу к нему поехать. И он действительно ничего не знает до сих пор. А для чего? По-моему, и так все ясно. Ты хочешь взять назад свое кольцо? — она повернулась к нему и протянула руку. — Снимай сам, как и надевал. Я не могу, — голос ее дрогнул, она отвернулась.

Он поднес ее руку к губам, поцеловал пальцы.

— Нет, Мари, я этого не хочу. Я не для этого сюда приехал. Джилл сказала, ты одна, но как только я вошел сегодня и увидел тебя, — он снова привлек ее к себе, — я понял, нет, она не одна, ей просто не позволят быть одной. Кто-нибудь обязательно вертится вокруг, как в Берлине, как в Арденнах, как везде и всегда. И мне легче знать, что ты жива, хотя и изменяешь мне, чем думать о том, что тебя убили и тебя давно уже нет на свете.

— В чем ты упрекаешь меня? — она опустила голову ему на плечо. — В том, что я сохранила твою семью, которая поддерживала тебя в самое трудное время? В том, что женщина, которая перенесла все лишения войны и послевоенного времени, пережила, что ее мужа приговорили к смерти, дождалась его наконец? Что дети увидели отца? Я спросила себя: что бы я чувствовала на ее месте, если бы мой муж, которого я любила, которому вырастила детей, которого поддерживала, как только могла, в несчастье, вернулся не ко мне, а к другой женщине, пусть знаменитой, красивой, богатой. Я чувствовала бы себя ужасно, я бы считала это несправедливым. И, несмотря на то, что я и знаменита, и красива, и богата, была и есть, мне приходилось бывать на этом месте не один раз. Это сильный удар, смертельный. Я знаю силу любви и красоты, и свою силу я тоже знаю. Я могла бы сделать так, чтобы всего этого не было. Но это было бы не по-человечески. Другое дело, — она отстранилась, и снова отойдя к окну, оперлась руками на подоконник, легкий бриз шевелил длинные темные локоны, — что, встретившись, пожив еще какое-то время, вы поняли, насколько изменились, что вас больше разделяет, чем объединяет. Но это уже не по моей вине. Я получила все, чтобы жить спокойно, и я жила. И я не могу сказать, что эта жизнь была счастливой. Я могла бы и не говорить, что я встречалась с Раухом. Могла бы сказать, что ждала тебя, но ты бы мне не поверил, не поверил бы в душе. Я не ждала. Я решила не ждать и не напоминать о себе. Ради твоего же покоя и благополучия. Страданий было и так достаточно. Я никогда не отрекаюсь от того, что делала. Да, мы встречались с Фрицем в Вене. Он был моим любовником. Я говорю об этом, чтобы не было упреков. Да, я не сказала Скорцени до сих пор о нашей любви. Зачем? Ему все это уже не интересно. И мне тоже, что важнее. Вальтер умер. О чем еще ты меня спросишь? Что ты еще мне скажешь? — она повернулась, в ее глазах блестели слезы. — Поцелуи, объятия, но этого разговора было не избежать. И это тот разговор, который подо всем подведет черту. А лгать я не буду, я никогда не лгала. Всех этих разговоров мне хватило с Отто. Тебе я скажу так же, как ему: да, я такая. Другой не буду. Не нравится, ищите кого-нибудь получше, возвращайтесь в семью. Не трогайте меня.

— Я знаю, что ты ходатайствовала о нашей судьбе перед Черчиллем, — он подошел, с нежностью обнял за плечи. — Его советы и помощь сыграли решающую роль.

— Опять сказала Джилл? — она не повернулась, у горизонта море отливало алым, и она неотрывно смотрела на эту полосу.

— Она сказала, что ты не скажешь.

— Да, это так. Ходатайствовала, но говорить не собиралась. Моя дочь сказала тебе правду, — добавила через мгновение, все также глядя вдаль. — Не о Черчилле, обо мне. Я действительно была одна. Как была одна в Берлине, пока мы не встретились в Арденнах. Никто не заменил мне твоего тепла, твоих прикосновений, твоей ласки. Сердце мое было пусто. Я приняла решение не напоминать о себе, но мне было очень нелегко это сделать. Я заставила себя, и осталась одна, хотя все они были, это верно. Но пустоту ничем не заполнишь, пустота — что может быть ужасней? Джилл говорила, что она ощущает пустоту после смерти Ральфа. Я чувствовала ее так же остро, отказавшись от собственного счастья. И плакала, и мучилась, все было так, никто мета не успокоил, пока ты не переступил этот порог. Скажешь, чтобы я больше не виделась с Фрицем? — чуть повернув голову, она посмотрела на него.

— Не скажу, — он еще теснее прижал ее к себе. — И упрекать тебя не стану больше. Сама прими решение, ладно? Я говорил тебе на Балатоне и скажу сейчас: я тебя ни с кем делить не буду. Ни с самим Скорцени, ни с его адъютантами. Это исключено, Эсмеральда. Все остальные вздыхатели отменяются.

— Делить и не придется, я согласна, — закинув голову, она с нежностью провела рукой по его волосам. — Только мне тебя, с твоей женой.

— Это недолго, — он вдруг помрачнел, разжав руки, встал рядом, глядя перед собой. — Зигурд тяжело больна. У нее рак. Так что скоро все решится само собой. Это неизлечимо.

— Рак? — Маренн внимательно посмотрела на него. — Какая стадия?

— Пока вторая. Но болезнь развивается быстро. Она очень плохо чувствует себя, иногда по целому дню не может подняться с постели. Мне жаль ее. Она всегда была прекрасной хозяйкой и заботливой матерью для моих детей. Она ничего хорошего не увидела от замужества. Муж любил другую, хотя был верен довольно долго, по причине того, что другая, — он взглянул на Маренн, — упрямо мучилась с другими, не желая увидеть очевидного. Но она все терпела, исполняя свой долг. Никогда ни в чем не упрекнула, ничем не выразила недовольства. Когда я освободился, она уже была больна, но точный диагноз поставили в прошлом году. Она умрет, — он отвернулся, вздохнув, Маренн молча стояла рядом. — Все идет к этому. Младшей дочке еще нет шестнадцати лет, ей будет плохо без матери, мать была для них всем, меня они знали мало, потому и особо теплых чувств не испытывают. Все идет к тому, что мы останемся вдвоем, а тебе останутся еще и мои дети, хотя бы младшая дочь.

— Я не возражаю, — Маренн прислонилась щекой к его плечу. — Я с радостью приму и всех троих, я давно уже это сказала. Но болезнь можно затормозить, ее надо затормозить. Надо попытаться добиться ремиссии. На второй стадии это еще возможно. Если удастся, то этот процесс стагнации может длиться до нескольких лет. Я помогу.

— Ты будешь ее лечить? — он снова обнял ее, прижимая к себе. — Врач сказал, безнадежно.

— Я не знаю таких диагнозов — безнадежно, — Маренн с насмешкой качнула головой. — Если бы я ставила такие диагнозы, половина личного состава дивизий СС уже лежала бы на кладбище, без всякой особой помощи большевиков. Конечно, я не онколог, я психиатр, военный хирург, нейрохирург. Онкология — это особая сфера, чрезвычайно сложная. Но я знаю, кто может добиться успеха, и я договорюсь о ее лечении.

— Это очень дорого стоит. Ты хочешь, чтобы она получала деньги от любовницы мужа? — в его голосе послышалась ирония.

— Ни в коем случае. Мы все оплатим из благотворительного фонда. За свою деятельность по спасению папуасов, над которой все время смеется Джилл, — Маренн улыбнулась, — я получила несколько крупных международных премий по полмиллиона долларов и даже по миллиону, так что папуасы весьма доходны, как над ними ни смейся. Все эти деньги пошли на благотворительность. У меня госпиталь для ветеранов Первой и Второй мировых войн, несколько благотворительных организаций, даже свой банк. Членам ваффен СС там также оказывается помощь, наравне с бывшими партизанами и подпольщиками, а также солдатами союзников. Им самим и членам их семей. Даже Нанетта, дочь Гиммлера, до сих пор приезжает ко мне и лечится в этом госпитале. Ей пришлось выйти замуж за еврея, чтобы от нее все отстали. Так что это все вполне реально.

— Что говорит по этому поводу де Голль? По поводу ветеранов ваффен СС? А заодно и Нанетты?

— Он мне ничего давно уже не говорит, как и рейхсфюрер когда-то. Он заинтересован, чтобы Франция получала как можно больше международных премий, слыла гуманной державой, имела вес в мире, и совсем не хочет, чтобы все это уплыло к Австрии, которая в любое время примет меня с распростертыми объятиями. Я прошу тебя, — добавила она через мгновение, — ничего не говори Зигурд о том, что я жива и мы снова встретились. Это надо как-то скрыть, постарайся, чтобы она не догадалась. Для такой болезни нужен покой, любой стресс снижает иммунитет, и болезнь прогрессирует. Она вообще может не пережить такое известие и уйти еще в этом году. Меня и так все устраивает.

— Хорошо, я ей не скажу.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Проехав по аллее от ворот, перед замком остановилась машина. Темно-синий «бентли». Маренн взглянула в окно. Клаус вышел из машины и поднялся по лестнице на террасу.

— Мама! Ты спишь?

Верх машины был откинут, на переднем сиденье рядом с водителем сидела симпатичная светловолосая девушка с модной короткой стрижкой и пила пепси-колу из банки. На заднем — немецкая овчарка.

— Я сейчас, подожди.

Маренн вышла из спальни на лестницу.

— Я так понимаю, ты ненадолго.

— Мама, мы едем в кино на ночной сеанс.

— С Анжеликой?

— Да, я хотел тебе сказать.

— Спасибо, что предупредил.

— А что это за розы? — войдя в гостиную, он увидел цветы в вазе.

— Это из сада.

— Мадам, он так и не поел, — из своей комнаты на первом этаже показалась Женевьева. — Я все разогрела, а он ни в какую. Ничего не ел с самого утра.

— Я не хочу, спасибо, — Клаус махнул рукой. — Ну, мы поехали, мама!

— Поезжай. Я только прошу тебя: не надо кормить Айстофеля чипсами и этой сладкой кукурузой, у него потом плохо с кишечником.

— Хорошо, мама!

— Но как же ужин, мадам? — растерянно спросила Женевьева.

— Не волнуйся, — Маренн улыбнулась. — Сейчас ему не нужно, он сыт другим. Зато потом приедет голодный, как волк, съест все, что ты приготовила, да еще нас впридачу, если мы вовремя не спрячемся. Это я как врач тебе говорю. Так что держи ужин теплым.

— Хорошо, мадам.

Маренн вернулась в спальню. Йохан лежал на постели, увидев ее, повернулся, затушив сигарету в пепельнице.

— Сын Вальтера?

— Да.

Она скинула пеньюар и легла рядом, он обнял ее.

— Он сделает тебя бабушкой еще скорее, чем твои девицы сподобятся, доделает то, что не успел Штефан, — он улыбнулся. — Девчонка ничего, симпатичная.

— Я сказала Клаусу так же, как когда-то Штефану, когда подошел возраст. Решишь жениться, приводи невесту, чтобы я познакомилась с ней, но до этого все развлечения — только не в моем доме. Я все понимаю, но это слишком. И пока главное — учеба. Надеюсь, он меня понял.

— Ты сделаешь это? — он приподнял ее, посмотрел прямо в глаза.

— Что?

— Как на Балатоне. Помнишь? Так только ты делала.

Она проследила за его взглядом, сообразила, улыбнулась.

— Да, конечно, с радостью.

За окном трещали цикады, волны ласково шелестели о камни. Он обнял ее. Подтянув к себе, страстно целовал в губы.

— Никто так не делал, как ты, — проговорил хрипло. — Даже те, для кого любовь — профессия.

— Я сделаю столько раз, сколько захочешь. Но дайте отдышаться, штандартенфюрер.

* * *

Еще не открывая глаз, он услышал крик птиц за окном — они носились над пляжем, выискивая добычу. С моря дул прохладный ветерок. Повернувшись, провел рукой по постели — пусто. Открыл глаза. Только белые розы разбросаны в беспорядке, те, которыми осыпал ее спящую, когда на несколько часов она задремала, отдав ему всю свою страсть и негу, накопившуюся за годы разлуки. Ветер шевелил прозрачные тюлевые портьеры. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Он услышал ее шаги, постукивание каблуков, приглушенное ковром. Потом послышалось знакомое постукивание машинки. Она оторвала бумагу.

— Спасибо, Жан, — приглушенно произнесла в трубку.

Он поднялся. Надел брюки, рубашку, не застегивая ее. Встал в проеме двери, прислонившись к косяку. Маренн сидела за столом, рассматривая снимки и графики, что-то отмечала карандашом. В узких американских джинсах, длинной широкой клетчатой рубашке, с небрежно закрученными в узел волосами. В пепельнице рядом дымилась темно-коричневая сигарета с золотым фильтром. Почувствовав, что он смотрит на нее, обернулась.

— С добрым утром!

— С добрым утром! — он подошел, обнял ее за плечи, взглянул на стол. — Ты говорила, мы проснемся вместе и будем смотреть на море. Я проснулся, а тебя нет. Ты опять смотришь какие-то рентгены и кардиограммы. Ты говорила, мы будем вдвоем, больше никого. А тут опять целая очередь больных.

— Что делать, — она откинула голову, прислонившись к нему. — Люди болеют, Йохан, борются за жизнь, я не могу отказать им в помощи. Болезням все равно, что происходит в моей жизни. Но ты вставал раньше, — она улыбнулась, повернув голову, поцеловала его торс. — Эти белые розы, совершенно свежие, которые лежали на моей груди. Я проснулась с их запахом. Так много. Я никогда не узнаю, откуда они берутся.

— Никогда.

— Я проснулась на белых лепестках. Я даже не могла мечтать, что придет такое время, когда меня снова будут осыпать белыми розами. Спасибо.

Он наклонился, поцеловал ее в губы, она ответила на его поцелуй. Потом, протянув руку, взял со стола фотографию в рамке. Прочел надпись.

— «Билл Смит. Буду помнить вечно, мэм». Что за Билл Смит? — он взглянул на нее с иронией. — Очередной английский лейтенант? Судя по обмундированию, военно-морская авиация США. Какой-то негр или индус, не пойму, — придерживая ее за плечи, он поднес фотографию, чтобы она тоже могла видеть. — У фрау появились фото американских военных. Это теперь твой типаж? Голубоглазые арийцы больше не в моде? Рейхсфюрер бы не одобрил такое лицо.

— Он помесь с индейцем.

— Ацтеки, инки, майя — это очень романтично, в твоем стиле.

— Красивый крепкий парень, глаза как шоколад, кожа цвета оливкового масла. Капитан американских ВВС.

— Мне даже страшно.

— У него было обожжено больше пятидесяти процентов тела, почти полная потеря зрения, памяти. Он был практически безнадежен, — она вздохнула. — Но я его вылечила. Он снова вернулся в строй.

— Ты ездишь во Вьетнам? Я вижу, ты в американской военной форме, — он присмотрелся. — Бригадный генерал?! Ты догнала меня по званию, — взяв сигарету из пепельницы, затянулся, потом отдал ей.

— Как и в рейхе, исключительно по медицинской части. Во Вьетнаме я бываю нечасто, — она с нежностью поцеловала его руку. — В основном на базе на Окинаве. Там находится госпиталь, куда привозят раненых. Я беру с собой Натали. Она смотрит, как и что я делаю, учится. Она очень способная. Джилл никогда бы не смогла стать хирургом. Наталья сможет, именно военным хирургом, как я.

— Я говорил, она на тебя похожа.

— Мне позвонил Эйзенхауэр. Сказал, что его морпехи здорово поджарились в Индокитае. Их надо перевернуть на другую сторону, чтобы они окончательно не подгорели. Это такой американский юмор. Вы — самый лучший военный хирург, у вас самый большой опыт, лучшая репутация. Соединенные Штаты могут на вас рассчитывать? Я сказала, да, все поняла, сэр. Собираю самолет и вылетаю. Он мне — о'кей, как это у них принято. Мы вас оформим бригадным генералом. Устроит? Я говорю — не нужно, мне и так хорошо. Но он все равно оформил.

— Теперь мне придется ждать тебя с войны? — он с нежностью провел рукой по ее волосам. — Никогда бы не подумал в сорок пятом.

— Почему с войны? Просто из госпиталя. А еще с Ближнего Востока и из Алжира. А еще из Африки, где постоянно дерутся папуасы.

— Я в курсе, папуасы — это твоя любовь, очень боевой народец. Просто какие-то скрытые арийцы. Но хорошо, что за них много платят.

— Это наша с Клемми тема. Мне звонит леди Клемми и говорит: Мари, мы должны продолжить дело герцогини Сэтерлэндской и выполнить свой долг. Вы со мной, Мари? Люди страдают, мы должны им помочь. И я отвечаю ей: конечно, Клемми, я всегда готова. Англия может на меня рассчитывать, как и Соединенные Штаты. Она начнет собирать благотворительные пожертвования, а я буду лечить этих папуасов, тогда как Уинстон все поддержит своим грандиозным авторитетом и напишет пару-тройку статей о политической ситуации в этой стране папуасов. Весь мир озаботится их проблемами, и все мы будем выглядеть очень убедительно в глазах мировой общественности, претендуя на очередную, например, Нобелевскую премию мира.

— И они, конечно, все влюблены в тебя…

— Кто, папуасы? Еще не хватает, чтобы ты ревновал к ним, — она ущипнула его за палец.

— Я надеюсь, Мари, — он посмотрел на нее с иронией, — ты не дашь мне поводов, хоть они и герои все подряд, как эти морпехи и летчики, — он кивнул на фотографии. — Целый госпиталь морпехов.

— У них есть девушки. На базах их хватает. Специально для того, чтобы морпехам было чем заняться в этом плане.

— Знаем мы этих девушек, — Йохан усмехнулся. — У нас они тоже были, только назывались по-другому — помощницы СС.

— Ох, штандартенфюрер. Откуда такие воспоминания?

— Не скажу. Сам не помню толком. Зачем? А как же страсть, о которой когда-то говорил доктор Виланд, наш милый доктор Виланд, как же любовь, та, настоящая, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Твои морпехи тоже о ней думают. Смотрят на тебя и думают обо всем этом, с ума можно сойти от ревности. Все так на тебя смотрели, а потом шли в бой. И эти смотрят. Не думаю, что в военно-полевой половой сфере с тех пор, как мы воевали, что-то сильно изменилось. Я вижу, ты и оделась по моде этих морпехов, чтобы им нравиться, — он провел рукой по ее рубашке, остановившись на груди. — Ты можешь позволить себе такую одежду, как когда-то могла позволить носить мундир СС.

— Это я скорее тянусь за Клаусом. Он носит, и мы с Джилл не отстаем. Моя давняя подруга Шанель сказала, что сделала мне джинсы и вышила собственноручно. Будете носить? Я говорю: Коко, сколько мне лет? Она говорит — это неважно, у французской женщины возраста нет, так говорил еще тот английский лейтенант, которого мы обе с ней любили, а он любил нас, по очереди. Генри до сих пор для нее — икона. Только скажи, что он был не прав в чем-то, она этого не позволит. Кроме того, говорит она, сестра Сэтерлэнд, если узнают, сколько вам лет, то узнают, сколько мне, а это недопустимо. Так что будете носить — и точка. Вот и ношу, чтобы никто не узнал, сколько лет, не мне, а самой Коко. А недавно она прислала мне платье, такое же, как черный тюльпан, но совершенно прозрачное и с разрезами от талии, так что его можно носить без нижнего белья. Я ей сказала, что у меня нет мужа, чтобы ему показывать. Она поморщилась, и сказала, что муж для этого не нужен, нужны любовники, а у тебя их целый полк.

— Что-что? — он пристально посмотрел на нее. — У тебя есть такое платье? Надевай немедленно.

— Зачем?

— Чтобы его снять поскорее, — он поднял ее со стула и, взяв за бедра, прижал к себе.

— Хорошо, надену к ужину.

— Нет, сейчас.

— Уговорил. Надену к завтраку, — она улыбнулась. — Завтракать будем в кровати, как я понимаю? Вот и надену. А пока, — она отстранилась от него, — пожалуйста, дайте мне закончить, штандартенфюрер, всего пять минут. Вон кофеварка, — она кивнула на столик перед окном, — я уже сварила кофе. Это срочно.

— Ладно, я помню, человек под наркозом. Штандартенфюрер, разворачиваемся и уезжаем.

— Да, примерно так, — она кивнула, снова усаживаясь за стол.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, то есть бригадный генерал, простите. Это звучит, Мари. Хотя и по медицинской части.

— Я согласна, — она кивнула. — Хорошо, что Эйзенхауэру не пришло в голову назначить меня каким-нибудь вице-адмиралом на авианосце, тоже по медицинской части. А то было бы совсем неудобно.

— Но это все еще впереди, — он налил кофе в чашку, закурив сигарету, сел в кресло напротив. — Ты так дойдешь до фельдмаршала, я думаю. По медицинской части. Мы все еще будем отдавать тебе честь, даже Зепп Дитрих. Так, как американцы воюют, они просидят во Вьетнаме еще лет пятнадцать, не меньше. Тебе как раз хватит для карьеры.

Она оторвалась от бумаг, посмотрела на него, улыбнулась.

— Почему не бундесвер? — спросила чуть погодя.

— Ты про меня? — он отпил кофе. — А что мне там делать, в этом бундесвере? Во-первых, нас туда вообще не берут, СС признано преступной организацией. А во-вторых, я не хочу служить этой полугермании, которая прислуживает американцам. К тому же генерала в отличие от тебя мне не дадут, а бегать у них капитаном-порученцем, как когда-то в юности при рейхсфюрере, — увольте. Особенно после всего, что пришлось пережить в плену. Великой Германии больше нет, есть две каких-то Германии, ни одна из которых не близка мне как Родина. Нет и культуры, которая была раньше. Я предпочел уйти в бизнес. Это почти как на войне — наступление, захват рынков, стратегия, тактика, есть, где развернуться. Раньше мы воевали за германскую армию — теперь за германские концерны. Почти ничего не изменилось.

— Я не сомневаюсь, что по сравнению с бывшими командирами СС все остальные участники этого бизнеса — просто мальчики, — она кивнула. — Мальчики для битья. Наступать вы умеете. И захватывать тоже. Города, деревни, красивых женщин, а теперь еще выгодные рынки сбыта и прибыль, как можно больше.

— Захватывать красивых женщин особенно приятно, — он допил кофе и положил ей руки на плечи. — А что, без военной формы я тебе не так нравлюсь? Магическая сила черного мундира?

— Ты мне нравишься, когда на тебе не то, что нет формы, когда вообще ничего нет, — она поставила подпись под каким-то документом.

— Это приятно слышать.

— Для тебя это сюрприз?

— Нет, но слышать приятно.

— Хотя в той черной форме вы все смотрелись великолепно. Американцы на Окинаве в своей выглядят намного хуже. Я вспоминаю фрау Аделаиду в Арденнах, которая называла их грязнулями, пустыми мешками.

— Ты платье ждать не будешь? — она сложила документы в папку и повернулась к нему.

— Не буду.

— И завтрака тоже?

— Завтрака — тем более.

Он поднял ее на руки, отнес в спальню. Уложив на осыпавшиеся лепестки роз, приник горячим поцелуем к губам.

— Если ты хочешь, мы еще можем это сделать, — сказал тихо, почти шепотом, глядя прямо в лицо.

— Что?

— Родить нашего ребенка.

— Ты сошел с ума, — от волнения ее длинные ресницы затрепетали, она отвернулась.

— Почему? Мне сорок лет, тебе немного больше, но с твоими медицинскими способностями, неужели нет? Я не верю.

— Это очень трудно, — она вздохнула. — Практически невозможно уже.

— Положись на меня. Я тебе это устрою. Конечно, с поездками на Ближний Восток и в Африку придется подождать, — увидев, как она разволновалась, он смягчил напор. — Пусть папуасы по тебе соскучатся. И морпехи заодно. Наш сын уже пойдет в университет, как Клаус теперь, а они все еще будут сидеть во Вьетнаме.

— Это сложно, Йохан, — она отстранилась от него. — У меня предельный возраст. Это было тяжело уже на Балатоне. Теперь боюсь, что естественным путем уже ничего не получится. Природа устроила все очень мудро, для себя, не для нас. У мужчины практически нет предела, у женщины — есть. И у меня есть, как бы молодо внешне я ни выглядела. Природу не обманешь.

— Я хочу иметь не еще детей, а хочу, чтобы у нас с тобой был общий ребенок. Хотя бы один, мне хватит. И о других женщинах — ни слова, — он снова привлек ее к себе. — Даже я знаю, что есть иные пути, которые могут обмануть природу. А для чего тогда медицина, как не для того, чтобы подправлять природу, если она неправа? Для чего вы, фрау доктор, так много учились и так много знаете? А для самого важного, для себя? Ты ставишь в строй безнадежно раненных и не можешь найти способа, как воплотить наше общее желание, нашу мечту, то, ради чего мы оба выжили. Или ты не хочешь иметь от меня ребенка? Больше не хочешь?

— Хочу. Если не от тебя, то от кого? — она ответила чуть слышно. — Но я пока ничего не знаю точно. В США сейчас проводят эксперименты, но это далеко не всегда удачно.

— Вот и обратись к Эйзенхауэру, как его бригадный генерал. Они тебе все сделают, им же надо переворачивать морпехов. Скажи, что фельдмаршала по медицине тебе уже не нужно, генерала достаточно. А с этим, если ничего не получится естественным путем, пусть они помогут. Ты им морпехов, а они тебе — нашего ребенка. По-моему, неплохая операция, — он наклонился, с нежностью целуя ее. — Что скажет бригадный генерал?

— Скажу, что операция, достойная наступления при Мальмеди, — она улыбнулась, отвечая на его ласку. — Американцы еще не знают, с кем они имеют дело.

— Это им знать необязательно. Мало ли кто отец. Их вообще не касается. Главное — мама и морпехи, которым необходима ее помощь.

— Я постараюсь, — она вздохнула.

— Постарайся, — он расстегнул пуговицы на ее рубашке. — На меня можешь рассчитывать. Во всем. Чтобы ты ни придумала. Надо было не пролетать на черном «мерседесе» мимо свиты рейхсфюрера в тридцать девятом году, скорее в Шарите, а взять с собой первого адъютанта и везти к себе домой или в гостиницу. И тогда бы все давно было: и дети, и любовь, и брак. Настоящее, не по приказу рейхсфюрера. Неужели ты не заметила, как адъютант на тебя смотрит?

— Не заметила. Даже не оглянулась, — она вздохнула и добавила с улыбкой: — Но я исправлюсь. Я постараюсь.

— Я понял, но пока постараюсь я.

* * *

— Пауль, ты только посмотри! — внизу послышался веселый голос Джилл. — Нет, надо было додуматься! Я не могу представить, чтобы такое было на самом деле! Натали, ты веришь?

Он еще тяжело дышал, лицо побледнело, покрывшись капельками пота, глаза, напротив, были почти черными.

— Что там?

— Не знаю, — Маренн пожала плечами. — Наверное, опять телевизор. Клаус привез это новшество, цветной телевизор. Теперь они каждый свободный час смотрят его, все, не только Клаус. Я же вообще не понимаю — как можно сидеть перед этой деревянной коробкой с экраном целыми часами, так запросто отвыкнешь двигаться. Я сейчас, подожди, — она закурила сигарету, дала ему. — Я так понимаю, приехали Пауль и Натали.

Поцеловав его, встала, натянула джинсы. Застегивая рубашку, взглянула на себя в зеркало.

— Кто это — Пауль? — он спросил, неотрывно наблюдая за ней.

Она несколько раз провела щеткой по волосам, обмахнула лицо пуховкой с пудрой.

— Пауль Красс — это доктор из клиники Шарите. Бывший гауптштурмфюрер СС, его должны были направить в дивизию «Дас Рейх», но вместо этого направили на службу в концентрационный лагерь, из-за того, что он помог еврейке, подруге детства, и это стало известно командованию. В лагере он и тратил понапрасну время и свои способности, а заодно терял блестящее образование, которое получил в школе Лангенбека в Берлине, пока я не приехала по поручению Мюллера передавать узников эмиссарам Красного Креста. Я забрала его в Берлин, теперь он работает в моей клинике в Париже, под руководством все того же Грабнера. Еще в Берлине он увлекся моей Джилл, — она повернулась. — Пытается ухаживать и сейчас за ней. Но, к моему сожалению, она не очень позволяет ему.

— Вот кто совсем не позволяет, так это твоя вторая дочка, Натали, — он приподнялся, стряхивая пепел в пепельницу, и улыбнулся. — Это такой же разведчик, как и ты.

— Откуда ты знаешь?

Она подошла, поставила колено на постель, он потянул ее за руку, привлекая к себе.

— От ее давнего поклонника, оберштурмбаннфюрера Шлетта. Он недавно получил от нее категорический отказ.

— Где Шлетт успел встретиться с Натали?

— Как где? В твоем госпитале для ветеранов. Он обратился в твою клинику из-за ранения, еще того, в голову, оно до сих пор его беспокоит. Тебя не было, ты как раз ездила на Ближний Восток. К своему большому удивлению и радости, в твоем кабинете он увидел фрейляйн Натали. Так что если бы фрейляйн Джилл не нашла меня, я бы сам тебя нашел. Франц мне сообщил о Натали, а уж сделать вывод, благодаря кому она оказалась в этой клинике и вообще во Франции, не составляет труда. Для этого не надо быть разведчиком.

— Она отказала Францу в помощи? — отстранив его, Маренн приподнялась на локте и посмотрела на него с недоумением. — Этого не может быть.

— Нет, не в помощи, — он снова уложил ее на свою руку, целуя ложбинку между грудями. — Помощь ему оказали, сделали все процедуры, назначили лечение. Фрейляйн Натали была очень с ним любезна. Но ты же знаешь Франца, — он рассмеялся, взглянув ей в лицо. — Так просто он не уйдет. Ханнелоре умерла, когда ему вынесли смертный приговор. Она даже не узнала, что приговор потом заменили пожизненным заключением. Детей забрала ее мать. Она и прежде его привечала не очень, а теперь и вовсе на порог не пускает, так как считает, что он виноват в смерти ее дочери. Он видел детей мельком, она их прячет, хочет, чтобы они вообще забыли об отце.

— Это жестоко…

— Ее это мало волнует. Так что Франц теперь один. У него остались только бывшие товарищи по службе, которые заполняют пустоту. Он не жалуется, но это чувствуется. Вот он и решил после курса лечения пригласить фрейляйн Натали в ресторан, немного отвлечься, поухаживать за ней. Но она — кремень, настоящая большевичка, хоть ты говоришь, что она дочка князя. Просто героиня для передовицы в их газете. Ее сразу как подменили. Она сказала ему, причем прямым текстом, — проваливай. Не уходите, извините, а проваливай отсюда. Наверное, у них в России принято, чтобы врач так обращался с пациентом. Получил процедуру — и проваливай. Тем более на благотворительной основе, бесплатно. И это кавалеру рыцарского креста, с мечами и дубовыми листьями, раненному тринадцать раз, лучшему артиллеристу Германии. Она тебе не рассказывала? — он посмотрел на нее с иронией. — Занимательная история.

— Нет, ничего не говорила, — Маренн пожала плечами. — Я удивлена. Это странно, — она села на постели.

— Нет, ну ты посмотри, это просто олимпийский чемпион какой-то! — снизу снова послышался веселый голос Джилл. — Они его в жизни не догонят, Натали, надо делать ставки, кто быстрее, давай, ты — за ваших, я — за наших.

— Смеется, — Маренн покачала головой. — Она не смеялась почти десять лет после войны. Только теперь, когда появился Пауль, она немного отвлеклась, и ей стало легче. Мне трудно с ними обеими, — призналась она. — Война для них оказалась слишком суровым испытанием. Они обе потеряли тех, кого любили, замкнулись в прошлом и никак не желают принять современную жизнь. Джилл так и не нашла общего языка с французами, с которыми работает в МИДе, старательно исполняет свои обязанности, но они для нее — чужие, все ее мысли обращены к разрушенному большевиками Берлину, к Ральфу, к тому, что случилось там. И Пауля она приняла пока только как друга. К сожалению, именно потому, что он оттуда — из прошлого. Что же касается Натали, тут все еще сложнее. Она очень щепетильная. Ни в чем не хочет меня стеснять. Сняла себе квартиру на Монмартре, старается жить отдельно, на собственные средства, хотя я и возражаю. Но она выросла совсем в других условиях, не то, что Джилл или даже Штефан. Она вообще не привыкла доверять людям. Она относится к ним с опаской. Видимо, это издержки гонений, которые ее семье довелось пережить. Мать рано умерла, она не видела в жизни ласки, потому и сама неласкова. И у нее сложные отношения с простой человеческой жизнью — с тем, как устроить ее, как распорядиться ей, как сделать так, чтобы быть счастливой. Она как бы абсолютно себе в этом отказывает. Я полагаю, что, несмотря на то, что она получила воспитание отличное от того, что большинство ее сограждан, она теперь живет в Лионе и изредка нас навещает, а Натали ездит к ней постоянно. Та действительность, в которой она жила, наложила на нее отпечаток. Их приучили, что у человека нет своего будущего, есть только будущее общественное, этот светлый коммунизм, и вообще есть все только общественное, ничего личного. Она точно заледеневшая вся, с ней надо проявить терпение. И она, конечно, скучает по Родине. По своей родине, которую любит, несмотря ни на что, хотя там не осталось никого из ее близких людей. Русские, я заметила, очень подвержены ностальгии, тоске по родине вообще, а не по какому-то конкретному селению, дому, городу. Им почему-то кажется, что их родина прекрасна, велика, добра к ним, но это — где-то там, — она улыбнулась, — не в действительности, конечно. В действительности она уродлива и зла. Но это неважно. В их фантазии она прекрасна. Так дети думают о своей нервной, злой матери или о слишком суровом отце. Он вообще хороший, он меня любит, но это в идеале, в моем воображении, и воображение постепенно заменяет действительность. Я поговорю с ней о Франце.

Она снова подошла к постели, наклонилась, целуя его.

— Пойду, распоряжусь о завтраке, а заодно узнаю, что там показывают.

— Иди, — он докурил сигарету, затушив ее в пепельнице. — Я тоже сейчас встану.

— Ой, мама, с добрым утром! — Джилл поднялась из кресла. — Тут показывают кино, очень смешно. Один партизан убегает от эсэсовцев.

— И что смешного? — Маренн пожала плечами, спускаясь вниз. — Доброе утро, Пауль. Натали.

— Здравствуйте, фрау, — доктор встал, целуя ей руку.

— Как ты? — Маренн наклонилась, поцеловав Натали в лоб. — Как прошла операция, все нормально? Как она справилась, Пауль?

— Отлично. Мне даже ничего не пришлось подсказывать ей. Профессор просил фрейляйн ассистировать ему в следующую среду, он был доволен.

— Молодец, я рада, — Маренн обняла Натали за плечи.

— Нет, мама, посмотри, — Джилл потянула ее за рукав, поворачивая к телевизору. — Мы с Натали даже поспорили, они его на втором круге поймают или на третьем, или он от них так и уйдет. Разрыв между ними все увеличивается. Эсэсовцы бегать не умеют — мама, ты видела такое? Нет, нет, — она опять засмеялась, — это просто цирк. Он к речке прибежал один. Он уже в лодке на середину реки отгреб, а их все еще нет. Ну, правильно, у нас обед по расписанию, даже если партизаны под ногами путаются. А вот самое интересное, вот они появились. Ты видишь?

— Вижу, вижу, — Маренн присела на поручень кресла, обняв дочь за плечи. — Вас от этого телевизора теперь не оторвать.

— Нет, ты смотри. Эсэсовцы появились наконец, партизан по ним уже соскучился. У них «Лейбштандарт» на рукаве написано, это они его в Италии ловят. Только пришито косо и не на том рукаве, но это мелочи, кто это понимает? Я только не понимаю, мама, что они за ним бегают, у них, что, машины нет? Чтобы у нас в Германии не было машины и все бегали пешком? Это только итальянцы могут придумать. И сами эсэсовцы на итальянцев смахивают, какие-то черные все и неаккуратные.

— Но это же артисты, Джилл, — Маренн провела рукой по волосам дочери. — Это режиссеры так представляют себе, как там все происходило. Клаус еще спит?

— Ага, — Джилл кивнула, неотрывно глядя на экран. — Спит.

— Он приехал под утро, мадам, — вошла Женевьева. — Один. Есть так и не стал. Сразу пошел в свою комнату. Прикажете подавать завтрак?

— Да, Женевьева, подавайте.

— Доброе утро.

Маренн повернулась, услышав голос Йохана. Он спустился по лестнице в гостиную.

— А вот и командиры «Лейбштандарта», — Маренн встала и пошла ему навстречу. — Не волнуйся, Джилл, нам сейчас все объяснят, как там было, с этими партизанами. Если что-то такое было, конечно.

— Ты о чем? — он обнял ее за талию, поцеловав в висок.

— Тут показывают кино, как твой «Лейбштандарт» в Италии партизан ловит…

— Но партизаны все коммунисты, конечно, — со смехом добавила Джилл. — Наши вон в упор стреляют из автоматов, а все никак попасть не могут, это они так «Капиталом» Маркса прикрылись, а наши так и не научились стрелять толком.

— Я бы этих партизан в жизни никогда не видел.

— Познакомься с Паулем, — она представила ему доктора. — Ну а это Натали, я надеюсь, ты узнаешь.

— Здравствуйте, фрейляйн лейтенант Красной армии. Я обещал вам, что мы еще встретимся, вы помните? — он протянул ей руку.

Наталья смотрела на него с явным удивлением, но пальцы слегка пожала, хотя сразу не нашлась, что ответить.

— Я тебя предупреждала, — шепнула ей Джилл. — Чего ты?

— Она не лейтенант, она обер-лейтенант, — ответила за Наталью Маренн. — Обе мои дочки в одном звании, только одна оберштурмфюрер, а другая обер-лейтенант, что, по сути, одно и то же.

— Вас повысили за то, что мы вывезли тех раненых?

— Да, но потом приказали арестовать, — Наталья грустно улыбнулась.

— Они выжили, ваши друзья?

— Да, все. Даже та женщина с тяжелым ранением брюшной полости. У нее родилась дочка, она назвала ее Мари в честь мамы, а муж, тот сержант, которого она любила, погиб в Австрии всего три недели спустя, как она уехала, немного до конца войны не дотянул. И он и все разведчики его. Их в ловушку загнали и сожгли живьем в доме, когда патроны кончились. Так что она осталась одна с тремя детьми, со своей дочкой и с его двумя от первого брака. Я с ней виделась потом после войны, очень трудно ей было. Но она все-таки медицинский закончила, стала доктором, детей одна вырастила. Все ей помогали, кто от роты, от батальона остался. Тот капитан, командир роты, потом майором стал, уговорил ее к нему в Тулу переехать, с жильем помог. Он после войны по партийной линии продвинулся, так что власть получил, вот и использовал ее, чтоб Раисе подсобить. Марью Ивановну свою приставил с детишками помочь. Незадолго до того, как мне уехать пришлось, Раиса мне письмо прислала, что кандидатскую степень в Москве защитила и скоро сама преподавать будет. Она все хотела делать, «как та венгерская докторша», — Наталья улыбнулась. — Как ты, мама. И сделала, но по советским меркам, больше не сделаешь, конечно.

— Ну а снайпер? — Йохан сел напротив. — Та, наверное, уже полковник и полный кавалер, как у вас называется?

— Надежда, как и ее мама, по учительской линии пошла. И, как это ни странно, преподает немецкий.

— Да, ну! Она же ни слова не понимала.

— Но больно ей понравилось, как я быстро на этом языке разговариваю. А еще заинтересовалась очень, что это такое «белокурые бестии» и «Лейбштандарт». Теперь сама все узнала. Тоже институт закончила, педагогический, учит детишек на селе, в колхозе. Прохорова — директор школы и самый уважаемый педагог.

— Жалко, мы ей тогда снотворное ввели, посмотрела бы, так и не мучилась вопросами.

— Что вы, — Наталья махнула рукой, — она бы нам все дело испортила. Орала бы. Она и сейчас орет, как мышь увидит, а тут — эсэсовцы. А майор Аксенов, — она опустила голову. — Его убили. В госпиталь доставили, жив еще был, но в нашем госпитале ничего не сделали, — она вздохнула. — Умер.

— Мадам, завтрак готов, — доложила Женевьева.

— Что ж, всех прошу за стол, — Маренн улыбнулась, направляясь в столовую. — Кроме Клауса. Его будить мы не станем. Пусть отсыпается. Айстофель — вперед, в твою миску тоже что-нибудь, наверняка, положили.

— Я пока не буду завтракать, мама, — Наталья поднялась с кресла и направилась на террасу.

— Что случилось? — Маренн взглянула на Йохана, тот только приподнял бровь.

— Хорошо. Джилл, — она повернулась к дочери. — Проводи Йохана и Пауля в столовую. Начинайте без меня, я подойду чуть позже. Мы прогуляемся с Натали. Расскажи им что-нибудь интересное.

— Я расскажу, не волнуйся, — Йохан, наклонившись, с нежностью поцеловал ее. — Вот про снайпера фрейляйн Прохорову.

* * *

Натали задумчиво шла по берегу моря.

Белые, обтесанные волнами камни скрипели под ее туфлями, ветер шевелил распущенные волосы. Море окутала дымка, где-то теряясь в ней, слышались приглушенные крики птиц и гудки пароходов.

— Натали, Йохан сказал мне, Франц Шлетт ухаживает за тобой, — Маренн подошла сзади и обняла за плечи.

Голубая гладь, прозрачная, как стекло, так что был виден каждый камушек на дне, стелилась от самых ног и уходила, казалось, в бесконечность, сливаясь с небом.

— После тюрьмы он остался один. Жена умерла от сердечного приступа, когда его приговорили к смерти. Он тебе говорил?

Наталья отрицательно покачала головой.

— Вот видишь, ты не знаешь. Детей он тоже не видит, их бабушка не позволяет им видеться с отцом. Он тебе нравится? По-моему, он интересный мужчина, высокий, в прекрасной форме, как все они, — она улыбнулась, — еще молодой, всего-то сорок лет. Я так понимаю, он к тебе неравнодушен. Почему ты его отталкиваешь?

Наталья молчала, глядя вдаль.

— Ты боишься предать память Штефана? — Маренн сама коснулась больной темы, больной не только для Натали, для нее — тоже, легче не стало с годами. — Но ты не можешь так жить, вспоминая только о нем, жизнь не должна на этом закончиться, должно быть что-то дальше.

— Со Шлеттом я видеться не буду, — Наталья ответила неожиданно резко.

— Почему? Он тебе не нравится?

— Нет, он красивый мужчина. Они все красивые — «Лейбштандарт», одним словом. Или как говорил наш дед Харламыч, «лейбстандарт», то есть самый высокий стандарт, высший класс, и по внешности, и по всему остальному. Но не для меня. Я уж как-нибудь одна, без них. Без их помощи, а уж тем более без их ухаживаний. Они нажаловались, что я грубо разговаривала с этим Шлеттом в клинике? — она посмотрела на Маренн и снова перевела взгляд на море.

— Почему нажаловались? — Маренн мягко взяла ее за руку. — Мне никто не жаловался. Просто Франц рассказал Йохану, а он сегодня сказал мне. Не специально, к слову, когда узнал, что ты приехала из Парижа. Без всякой обиды или зла. Они хорошо к тебе относятся.

— Мишу Косенко и его разведчиков в Австрии сжег этот самый «Лейбштандарт», — Наталья сказала, помолчав, — это я точно знаю. Может быть, тот же Шлетт и даже ваш красавец Йохан. Простите меня, я понимаю, что вы его любите. Но это так.

— Но и они же спасли ту раненую женщину, старика, снайпера, капитана и майора, — напомнила Маренн.

— Это они сделали ради вас. Что им стоило?

— Нет, это неверно, — Маренн возразила. — Не думаю, что если бы на месте Йохана оказался еще кто-то, пусть даже человек, который был бы настроен ко мне романтично, такая операция могла пройти. Даже, скорее всего, не могла. Всех раненых убили бы, забрали в плен, неужели стали бы возвращать русским? У меня была похожая ситуация, человек, которого я любила сильно, не меньше, чем Йохана, сжег у меня на глазах целую русскую деревню вместе с жителями, сжег их живьем, хотя я просила, умоляла, он ни в чем не уступил мне. Ты неправа, — она помолчала. — Потом, — добавила через мгновение. — А если бы вместо тех разведчиков в этом заброшенном доме оказались сами Шлетт и Йохан, эти разведчики что, оставили бы их в живых, позволили бы спокойно уйти? Не сожгли, может быть, но просто бы убили. Сожгли, потому что уже, наверное, боеприпасов не было, берегли.

— Я вам говорила, мадам Мари, еще на Балатоне, для меня между Штефаном и всеми этими Шлеттами есть разница. Есть разница между вами и ими. Я это сказала тогда, скажу и сейчас.

— То, что между мной и ими есть разница, я согласна. Но между Штефаном и ими? Какая? Даже я не знаю.

— Он не был национал-социалистом, вы его не так воспитали. У него не было никаких расовых предрассудков, ему совсем не мешали славяне. Он никого не хотел уничтожать. Штефан не стал бы стрелять в девчонок с косичками под Сталинградом, я все-таки убеждена в этом. А они стали бы. И Шлетт стал бы. И этот ваш Йохан Пайпер, которого Джилл превозносит, как главного героя рейха, — тоже. Стал бы. И стрелял. Не один раз.

— Я с тобой не спорю, стали бы, — Маренн снова обняла ее за плечи и привлекла к себе. — Тогда стали бы. Знаешь, Натали, жизнь — долгая и очень трудная штука, и она не знает черного и белого, она вся состоит из весьма размытых и нечетких красок. Ничего нельзя сказать точно, ни в чем нельзя быть до конца уверенным. Все переменчиво. И человек тоже. Жизнь часто ломает людей, переделывает их. Люди способны изменяться, ты никогда не замечала? Мне приходилось видеть ситуации и похуже, когда стреляли не в противника, с которым ведут войну, когда в спину стреляли по своим, безоружным, ничего не подозревавшим людям. И это делал не кто-нибудь, а мой приемный отец, человек, который значил для меня в жизни очень много. Ты так уверенно говоришь о Штефане, я очень признательна тебе за это. Но сама я так не уверена. Да, он не был национал-социалистом, да он вырос в другой среде, я воспитала его в традиционных европейских и христианских ценностях, как воспитывали меня. Но я все-таки не могу сказать с уверенностью, как ты, что он не стрелял бы. Среда, в которой он вращался, дивизия СС, одна из лучших, одна из самых знаменитых дивизий. Это наложило отпечаток. Это само по себе предъявляло требования, которым надо было соответствовать. Я никогда не слышала от него, что ему что-то неприятно, что ему что-то не нравится. Я бы заметила, если бы это было так и он скрывал это от меня. Его все устраивало, у него было много друзей в дивизии, его любили. Боюсь, что он стрелял бы. Как это ни грустно признать не только тебе, но даже мне. Мне даже еще более грустно. Да, мой сын пошел на войну, чтобы стрелять и убивать людей, никто его не заставлял, он сам хотел, хотел быть как отец, — она встала рядом с Натальей, тоже глядя на море. — И благородной войны не бывает. Она осталась в рыцарских сагах. Именно поэтому теперь я всеми силами борюсь за то, чтобы такая бойня, какую пришлось пережить нам, а мне пришлось пережить два раза, больше никогда не повторилась. Но все-таки нельзя вечно пенять за прошлое, — она посмотрела на Наталью. — Кто они были, Франц, Йохан, их товарищи? Молодые парни по двадцать, двадцать пять лет, которые всю свою сознательную жизнь слушали рейхсфюрера Гиммлера и доктора Геббельса. Те объясняли им мир так, как им хотелось, чтобы они представляли его. Разве в России теперь не поступают также? Это трагедия целого поколения очень способных, талантливых людей, которые были введены в заблуждение. Они понимали мир так. Но мир тоже не остался в долгу, как мы знаем. Пришло время, и он объяснил им, что он есть на самом деле. Это было жестоким разочарованием, ударом, который, возможно, далеко не все заслуживали. Сейчас, после всего, что они пережили, после поражения, я уверена, нет, они бы не стреляли. Сто раз подумали бы. Эти бы подумали. Другие — я не уверена. — Она сделала паузу. — Я вижу, что делают американцы во Вьетнаме, и говорю себе, вот этим еще не все понятно. Ты видела, как они сжигают джунгли напалмом, уничтожая все местное население, которое там прячется? Травят людей газом? Я такого не видела во время Второй мировой войны, да и во время Первой тоже. Я понимаю, это особая война, в которой нет линии фронта, и каждый житель — враг, но это ужасно. Какое там Мальмеди, это все — сплошное преступление. И Билл Смит тоже принимает в этом участие. Если не он сам, то такие как он, выпускники Вест Пойнта Да и сам он, конечно, тоже. Им тоже предстоит пройти свой путь и кое-что узнать, что уже узнали мы. И если ты хочешь знать мое мнение, то между Шлеттом и Биллом Смитом я бы все-таки выбрала первого. Но это твое дело. Во всяком случае, я не вижу смысла отказываться от ресторана. Возможно, там ты узнаешь больше о нем, чем здесь со мной. Но ты ничего не узнаешь, если не будешь разговаривать и просто оттолкнешь от себя. Всегда есть причина послушать, что тебе скажут.

— Но кто я для него, мама? — Наталья резко повернулась. — Я унтерменш, второсортная славянка.

— Не думаю, что он до сих пор так о тебе думает. Или вообще когда-то думал. Напротив, он пытался ухаживать за тобой еще на Балатоне, если я правильно помню. Я не думаю, что на этом надо зацикливаться, это вообще надо все забыть поскорее, чтобы не отравлять память. Договорились? — она улыбнулась и взяла Наталью за руку, та кивнула. — Пойдем завтракать.

Когда они вошли, Джилл смеялась.

Пауль поднялся и придвинул Натали стул. Маренн обошла стол и села рядом с Йоханом.

— Нет, мама, это я о фильме.

— И чем там закончилось?

Женевьева налила ей кофе.

— Благодарю. Партизана поймали?

— Как бы не так, мама, — Джилл передвинулась на самый краешек стула и понизила голос, точно сообщала секрет. — Ты помнишь, он на лодке уплыл на середину реки?

— Да, помню, — Маренн намазала на тост апельсиновый мармелад, — и что, утонул?

— Где там, — Джилл опять засмеялась. — Я же говорю, олимпийский чемпион. Он с лодки нырнул и с головой в воду спрятался. Они все ходят, ищут его, а он сидит себе и сидит, не захлебнулся. Где он там сидит — проверить никто не догадался. А потом — я была потрясена, Пауль, правда? — она повернулась к Крассу. — Вдруг откуда ни возьмись, советские разведчики приплывают.

— Как это приплывают?

— Ну, так, на лодках, чтобы его спасти. Просто целый отряд. Вся округа оккупирована дивизией «Лейбштандарт», а они плывут себе, веслами гребут, не торопятся, в этих их, как это называется, плащ-палатках, в пилоточках с красными звездам, без какого-то там камуфляжа. А зачем? Их и так никто не видит. Я спросила Йохана: может ли быть такое? Он молчит. Но я и сама понимаю, что не может.

— И как эти разведчики, спасли партизана? Пока командиры «Лейбштандарта» отсутствовали на совещании у Дитриха, — она с улыбкой посмотрела на Йохана, — других объяснений я тут не вижу.

— Да, нет, мама, они про него вообще забыли, даже не заметили.

— Вот как?

— Высадились на берег и залегли в кустах.

— Как американцы в Нормандии, — подсказал Красс.

— Вот-вот, примерно.

— А дальше?

— А дальше — все, мама, — Джилл пожала плечами, — фильм закончился. Красная армия пришла. Но разве большевики были в Италии да еще в сорок третьем году, как я поняла? Или это уже неважно?

— Мадам, я прошу прощения, — на лестницу вышла Женевьева. — Вас по телефону президент Эйзенхауэр.

— Не забудь, о чем мы говорили с тобой, — Йохан придержал ее за руку.

— Но не по телефону же, — она взглянула на него с нежным упреком.

— Ну, чтоб быстрее.

— Куда быстрее? Я сейчас иду, Женевьева.

* * *

Положив трубку в кабинете, она подошла к окну, глядя на море, на обсаженную оливковыми деревьями аллею, ведущую к пляжу. Дверь открылась. Йохан вошел. Подойдя к ней, прислонил к себе.

— Что президент? — спросил, целуя волосы, небрежно связанные в узел.

— Благодарит, он очень доволен, — она положила голову ему на плечо.

— Что Натали?

— Переживает. Я сейчас как раз думаю об этом. — Он обнял ее за талию. — Я ее понимаю, ей сложно. Но ничего не остается, как приспособиться к этой новой жизни, ведь она лучше, чем та, от которой она уехала. Нет, я не думаю, что она относится к Францу так, как говорит о нем.

— Плохо говорит? Он будет расстроен.

— Она говорит агрессивно. Но это от страха, от страха перемен, которые эта встреча может принести, она боится перемены. Она идеализирует Штефана. Не знаю, что было между ними, я ее не спрашиваю, и не считаю для себя возможным спрашивать, но совершенно ясно для меня, что кроме него, в ее жизни не было мужчин, и она боится.

— Боится, что ее сделают счастливой?

— Нет, боится, что они окажутся хуже Штефана. Боится разрушить идеал. Она вознесла его на очень большую высоту, даже я понимаю, что это слишком, он не был таким. И, кроме всего, она видела его мертвым, — она вздохнула. — Я не видела. И мне, конечно, в этом смысле легче. Он как будто просто уехал куда-то далеко, только писем почему-то не пишет и не звонит.

Йохан еще теснее прижал ее к себе, целуя в висок.

— Она боится разочарования. С чего ты взял, что Франц симпатизирует ей? — она повернула голову и посмотрела на него. — Может быть, все не стоит принимать так серьезно, и она права?

— Что его оттолкнула? Он сам сказал, что она ему нравится. Она его зацепила еще на Балатоне, когда дала по рукам, чтоб не подсаживал на БТР и не хватал, где не надо, — он улыбнулся. — Ты так никогда не делала. Разница между русской женщиной и французской, пусть даже австрийкой наполовину. Но немецкая женщина тоже так бы делать не стала. Она красивая, твоя фрейляйн Натали, на тебя похожа. Его Ханнелоре по сравнению с ней белая мышка, но он ее любил, это был счастливый брак. Не по приказу, по сердцу. Он переживал, когда ее не стало.

— Я думаю, Францу надо приехать еще раз. Но так, чтобы я тоже присутствовала при этом. Лишняя процедура ему не помешает, для профилактики. Она так сорвалась еще и потому, что, уезжая, я часто оставляю ее за себя, оставляю на нее все, чтобы она входила в курс дела, справлялась. Она очень переживает, боится что-то сделать не так, нервничает. Хотя я всегда на связи и дам совет. Но все равно, ответственность на нее давит. Шутка ли, звонят президенты, общественные деятели, Уинстон, Нобелевский комитет, Генеральный секретарь ООН, кто только ни звонит. И всем что-то надо отвечать, надо выглядеть достойно. У нее не хватает опыта. Но это все наладится со временем. А когда я буду в клинике, она успокоится и, вполне вероятно, отнесется по-другому к предложению Франца. И, может быть, даже ответит взаимностью. Во всяком случае, я была бы только рада.

* * *

Он гнал машину на полной скорости по обледеневшей дороге. Мелькали покрытые инеем лавандовые поля. Ветер выл, наклоняя одинокие деревья, изогнутые к югу. Приближалось Рождество. На Прованс обрушился мистраль. Небо было кобальтовым, необыкновенно высоким и чистым, его пронизывал голубоватый прозрачный свет — все облака и пыль унесло в море. На горизонте проносились блестящие очертания гор и холмов, покрытых ледяной коркой, точно усыпанные алмазной крошкой, от них исходило лучистое сияние. Только взгляни без темных очков — и глаза резало до слез. Сверкающее красное солнце клонилось к закату.

Когда он свернул к замку, неожиданно наступила ледяная ночь. Море было по-мышиному серым, неподвижным. На высоком, как купол, черном небе полыхали звезды, отражаясь в воде. Над самой кромкой у горизонта фонарем висела темно-желтая луна. Едва машина остановилась перед оградой, вдруг пошел сильный дождь с градом — ничто его не предвещало. Ворота распахнулись. Проехав по аллее, он затормозил. Навстречу, накинув плащ, с террасы спустилась Женевьева. В руках она держала зонт.

— Месье, в такую погоду…

Он вышел из машины, взял с заднего сиденья большой букет белых роз.

— Здравствуйте, Женевьева. Как мадам?

Не обращая внимания на дождь, быстро поднялся по ступеням, Женевьева едва поспевала за ним.

— Она в спальне, месье. Признаться, неважно. Нет, нет, не сюда, месье.

В широком холле домоправительница, едва успев прикрыть зонт, придержала его за руку.

— В противоположное крыло, прошу вас, месье. Когда мистраль, мадам ночует там. Здесь очень холодно, просто невозможно. Никакое отопление не помогает.

— Благодарю.

Он поднялся по лестнице. Вошел в небольшую комнату, которую показала Женевьева. Она была обита шоколадным бархатом, и, казалось, наполнена шоколадным ароматом, смешанным с апельсином и ванилью — от прекрасного тела своей хозяйки. Маренн лежала на широкой кровати с высокой золоченой резной спинкой, с двух сторон рядом приглушенно горели лампы под темно-коричневыми абажурами. Она была бледна, ресницы сомкнуты, брови чуть заметно вздрагивали, длинные темные волосы небрежно разбросаны на ослепительно белой постели. Она почувствовала, что он смотрит на нее. Открыла глаза.

— Это ты? — приподнялась, улыбнувшись. Он заметил, как устало осунулось ее лицо.

Ступая по мягкому ковру, он подошел, положил розы на постель.

— Это тебе. Здравствуй, — наклонился, целуя в губы.

— Спасибо. Я думала, ты приедешь завтра. Джилл сказала, что завтра приедешь.

— Она позвонила и сказала, что ты прилетела из Америки и тебе плохо. Я не стал ждать поезда и ехал на машине.

— В такую погоду? Это опасно, Йохан.

— Погода — это не препятствие, я давно уже ее не замечаю. Что с тобой? — он сел рядом, взяв ее руку. — Ты заболела?

— Да, я заболела, — она откинулась на подушку улыбаясь. — Но это очень приятная болезнь. Наша мечта сбудется, Йохан. Ты снова станешь отцом, а я — мамой.

— Получилось? — он поднял ее за плечи, глядя ей в глаза, лицо точно осветилось изнутри. — Все получилось?

— С четвертого раза — да, — она кивнула. — Теперь все зависит от моего организма, как я смогу справиться с этим. Правда, все очень секретно, на полном серьезе, они еще не готовы официально объявить о новом методе, это только эксперимент. Но я надеюсь. Эйзенхауэр приказал, чтобы они сделали все возможное, и они старались. Мейми, его жена, держала меня за руку, когда проходила операция. Она сказала, у нее счастливая рука. Они знают, что мой единственный сын давно умер. И очень хотят тоже, чтобы все вышло удачно.

— «Мистраль — ветер, туч застрельщик, мути тать, небес метельщик, воющий, как ты мне мил!»

— «Спляшем, точно менестрели меж распятьем и борделем, богом, миром — танец свой. Вместе и одной судьбою, воет воли дух с тобою, буря счастья моего», — она продолжила, проведя рукой по его волосам, спросила: — Ницше? Ты помнишь?

— Я любил читать в детстве.

— Да, да, Виктор Гюго, я знаю.

— Мистраль принес мне самую желанную новость. Самую драгоценную в жизни, — он обнял ее, прижимая к себе. — Я даже готов простить американцам весь этот процесс Мальмеди, за то, что они сейчас сделали. Больше того, любить их.

— Они даже сказали, что, скорее всего, будет мальчик, — она произнесла почти шепотом. — У нас будет сын.

— Это прекрасно. Мы назовем его Штефаном.

— Штефаном? — она вздрогнула, отстранилась, внимательно посмотрела на него.

— Да. Чтобы твой сын хоть как-то вернулся к тебе с войны. Ты же сама говорила, что не видела его мертвым. Он просто уехал далеко, а теперь вернется. Ты скажешь — Штефан, и он придет, представляешь? Он будет похож на того, я уверен. И пустота исчезнет. Война закончится для тебя, та война, которая забрала Штефана.

— Ты добивался этого для меня? — она едва могла совладать с волнением.

— Для себя тоже. Для меня счастье, что у женщины, которую я люблю всю жизнь, будет от меня сын. Но больше для тебя. Ты никогда не думала об этом?

— Думала, и не один раз, — призналась она, опуская голову на подушку, на глазах блеснули слезы. — Но опереться было не на кого, не было доверия, понимания. А одной уже просто не хватало сил.

— Положись на меня. Я тебе все устрою.

— Ты с самого начала хотел этого? — слезы все-таки покатились по щекам, как она ни пыталась их удержать.

Он наклонился, целуя ее лицо.

— Я подумал еще в Арденнах, когда ты мне рассказала, как он погиб. Это не просто родить ребенка, надо, чтобы в душе он заменил погибшего — тут нужны чувства, не меньшие, чем были к его отцу.

— Я бы никогда не догадалась, какие у штандартенфюрера мысли в голове, — она слабо улыбнулась. — Даже я, несмотря на то, что я психиатр. Ты останешься на Рождество? — она притянула его к себе, обнимая. — Натали обещала привезти Франца, чтобы он познакомился с Джилл, со мной он знаком, слава богу. Кажется, у них все наладилось. Она очень переменилась, я так рада.

— Наверное, нет, я не смогу, прости меня, — он помрачнел. — Зигурд в больнице, и мы с Эльке пойдем к ней. Она не может остаться одна на такой праздник. Только долго там быть нам не позволят, конечно.

— Привози Эльке сюда, — предложила она.

— Но…

— Ей совершенно не нужно знать о наших отношениях. Она даже ничего не заметит. Ей будет не до нас. Ко мне из Парижа обещал приехать Клаус. Я скажу, чтобы он поухаживал за ней. Он поссорился с Анжеликой и теперь говорит, что все француженки — легкомысленные. Ему пришло время познакомиться со своей немецкой девушкой, может быть, она понравится ему больше. Он на несколько лет старше, но это даже хорошо. У них одно происхождение, одно прошлое у их родителей, это важно, как выясняется. У Эльке уже есть поклонник?

— Какой поклонник, — он улыбнулся. — Она сидит при матери, боится от нее отойти. И только переживает, как долго мама будет болеть. Конечно, я не говорю ей, что мама уже не поправится никогда.

— Я говорила с доктором, который ее лечит, — Маренн села, опираясь на его руку. — Он сказал, что успех очевиден, ремиссия стойкая, метастазы остановились. Он предлагает провести еще одну операцию, чтобы вырезать пораженные участки, а потом снова пройти курс лечения. Тогда можно рассчитывать, что она проживет несколько лет вполне спокойно. Я думаю, надо соглашаться.

— Спасибо, — он привлек ее к себе, поцеловал в висок. — Мне доктор пока ничего не говорил, но когда скажет, я отвечу ему: да. Раз ты так считаешь.

— Что же касается Эльке, ей надо отвлечься, отойти от всей это грустной ситуации. Клаус покатает ее на своем «бентли». Я понимаю, машиной ее не удивишь, но когда возит папа — это одно, а когда молодой человек — совсем другое. Она уже большая, чтобы вести ее в зоопарк, как я когда-то мечтала в Берлине, — Маренн грустно улыбнулась. — У нее другие интересы. Но у нас есть свой зоопарк.

— Вот как?

— Да, Клаус по-прежнему собирает всяких зверушек со всей округи, благо места в замке достаточно, он ей покажет. Это же не просто зоопарк, это его зоопарк — здесь есть разница. Она все так же любит животных?

— Да, она их обожает.

— Я всегда говорю, что детей надо баловать, им надо позволять то, что им хочется, в меру, конечно. Они вырастут счастливыми, в их сердце будет больше светлого, чем темного.

— Ты будешь баловать нашего сына?

— А как же! Как баловала Штефана и Джилл, и даже Клауса. Я по-другому не умею. Но я не знаю, — она вздохнула и протянула руку, чтобы взять с ночного столика пачку сигарет.

— Стоп, — он удержал ее руку. — Я запрещаю тебе курить. Потерпишь. Я тоже не буду, чтобы тебя не смущать.

— Хорошо, — она согласилась с улыбкой. — Я только не знаю, как сказать об этом своим девочкам. Я бы хотела, конечно, чтобы они родили детей первыми. Так бы и было, если бы не война.

— В отличие от тебя у твоих девочек еще полно времени впереди, — он снова привлек ее к себе. — Им не нужен дедушка Эйзенхауэр, они справятся естественным путем, если захотят. А они захотят теперь, я уверен.

— Почему?

— Они же обезьянки. Они все делают, как ты. Ты у них — настоящий командир боевой группы, бригадный генерал, непререкаемый авторитет. Они тебе во всем подражают, обе. И в одежде, и в манерах, и в общении. И если они узнают, что у них появится маленький братик, они тоже поторопятся с этим. Так что я не исключаю, что ты станешь мамой и бабушкой едва ли не одновременно, как ты и говорила об этом на Балатоне, помнишь? Будешь нянчить двух, а то и трех малышей. Тем более, что Пауль и Франц вряд ли откажутся от удовольствия помочь им в этом.

— Это очень тонко, штандартенфюрер.

— Стратегия, — он помолчал, потом добавил с иронией: — Кому будет плохо, так это папуасам. Но и они потерпят. Пока тебя заменит фрейляйн Натали. Надо привыкать и к папуасам. Не только к Францу. Может взять его с собой, он тоже на них посмотрит с любопытством. Инфекциями его не испугаешь, тем более что возлюбленной в обязательном порядке придется сделать ему прививку, что его вряд ли расстроит. А меньше чем через год ты к ним вернешься. У них, как и у американцев во Вьетнаме, едва ли что-то изменится за это время. Блицкрига не ожидается ни там, ни там — это совершенно точно. Если только Франц не поможет дельным советом, но это вряд ли. Фрейляйн Натали теперь интересует его куда больше, чем боевые действия.

Content

Михель Гавен
БАЛАТОНСКИЙ ГАМБИТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Эпилог