Луиза Аллен

Невеста авантюриста

Это издание опубликовано с разрешения Harlequin Books S. A.

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Innocent Courtesan to Adventurer’s Bride Copyright © 2010 by Melanie Hilton

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Пролог

Лондон, 4 марта 1815 г.

– Моя дорогая мисс Селина Шелли, вы определенно вносите неоценимый вклад в дело. – Мистер Горпапье, что лежало перед ним, и лукаво улыбнулся.

Лина никогда не видела крокодила воочию, но сейчас, глядя на мистера Мейкписа, могла с легкостью представить это злое и неприятное животное.

– Я полагаю, вы имеете в виду, что я только пытаюсь внести вклад в дело, мистер Мейкпис. И очень надеюсь, что ведением счетов и хозяйства здесь, в «Голубой двери», я смогу возместить хотя бы часть того, чем обязана тетушке Кларе, которая так любезно приняла меня у себя. – Она подняла глаза и взглянула на закрытую дверь, что вела в смежную комнату, принадлежавшую ее тетушке. – А теперь мне действительно пора навестить ее и справиться о здоровье. Я как раз собиралась к ней, когда вы пришли.

– Я не уверен, что вам стоит делать это. – Улыбка мгновенно исчезла с его лица. – Мы ведь не хотим, чтобы и вы подхватили то же, чем больна ваша дражайшая тетушка, не правда ли?

– У нее хроническое заболевание желудка. Сомневаюсь, что этим можно заразиться. – Лина поднялась и направилась к двери. Она оказалась заперта.

– Сядьте, мисс Шелли.

Смутное ощущение беспокойства, которое казалось едва уловимым на фоне гораздо более сильного волнения о здоровье тетушки, вдруг пробежало по спине тревожной дрожью.

Около месяца тому назад Лина сбежала от своей бедной, несчастливой жизни в доме священника в графстве Суффолк и нашла спасение и убежище у своей тетушки. Лина знала о ней лишь по единственному письму, которое тетушка когда-то прислала ее матери, и для нее стало огромным потрясением обнаружить, что тетушка Клара, которая в ее воображении была уважаемой незамужней дамой, на самом деле оказалась мадам Деверилл, содержательницей одного из самых дорогих и роскошных борделей Лондона.

Но к этому времени Лина уже сожгла за собой все мосты; у нее не было пути назад к безопасной, но вместе с тем жалкой и ненавистной жизни в доме священника, назад к одному из всего двоих людей, которые ее любили, – к сестре, которую она покинула, малодушно сбежав прочь. Отец уже никогда не позволит ей даже ступить на порог родного дома, а скандал, в который она была втянута, мог бросить тень и на старшую сестру.

Лина совершила побег неожиданно, по внезапному велению сердца, хватаясь за последнюю, едва уловимую надежду на спасение, которой было для нее письмо, что она спрятала и хранила в тайне. Она была так бесконечно несчастна и чувствовала себя абсолютно в безвыходном положении, особенно после того, как еще одна ее любимая сестра покинула это место, а потому ни о чем, кроме побега, Лина думать не могла. Однако теперь, зная, что не должна была оставлять Беллу одну, она мучилась угрызениями совести.

Ее тетушка, изящно одетая и в целом весьма пленительного вида женщина, приняла ее, не выказав ни малейшего недовольства, и сразу же выделила ей комнату на верхнем этаже здания, среди частных апартаментов, окна которой выходили на крыши дворца Сент-Джеймс. Кроме того, с самого первого дня тетушка относилась к ней как к родной дочери. «Как же ей было вернуться?» – спрашивала тетушка Клара. Ведь отец ни за что не впустил бы ее назад. Белла была благоразумной, терпеливой девушкой, как говорила тетушка. Если бы она захотела, то тоже непременно уехала бы. Но, несмотря ни на какие уговоры и доводы, совесть по-прежнему терзала Лину.

Гордон Мейкпис стал тайным компаньоном в деле тетушки с тех пор, как несколько лет назад ее чуть не довел до полного банкротства кризис и финансовые сложности с хозяином, у которого она арендовала здание. Тогда его деньги спасли дело, и теперь оно процветало снова. Все это тетушка объяснила Лине, когда племянница стала настаивать на том, чтобы взять на себя какую-нибудь работу, кроме той, что служила непосредственным целям заведения. С тех пор каждый месяц Лина отсчитывала гинеи, составлявшие долю мистера Мейкписа в доходах их предприятия.

Он был загадочной фигурой и появлялся крайне редко до последних дней, а теперь, когда очередной приступ болезни подкосил мадам Деверилл, так что она не могла даже встать с постели, просто появился здесь и без объяснений взял на себя все ее обязанности.

– Почему вы не пускаете меня к тетушке? – настойчиво спрашивала Лина. – Вы не имеете права…

– Я вложил сюда немалую сумму денег; и так как мадам сейчас не в состоянии вести дела, то я хотел бы ознакомиться со счетами и документами. – Он взмахнул рукой, указав на стопку книг и тетрадей. – Я вижу, что далеко не все возможности были использованы, и огромные активы пропадали без дела. Я намерен взять дела в свои руки и навести порядок. Грядут большие перемены. – Это звучало как угроза, а не как предложение.

– Какие перемены? – спросила Лина. Тетушка наверняка скоро поправится, ведь так? Она не допустила бы, чтобы этот человек принимал решения.

– Существуют услуги, которые здесь не предлагают. Услуги, которые были бы очень востребованы и приносили бы высокую прибыль. – Он приподнял бровь и сделал паузу, словно предлагая ей задуматься над сказанным.

Однако Лина слушала очень внимательно, когда тетушка Клара по-своему объясняла ей подробности своего дела, так, чтобы даже самая невинная девушка, дочь священника, могла все понять. В «Голубой двери» продавали секс и удовольствия. Роскошный секс и исполнение самых смелых желаний, приправленных великолепной едой, превосходным вином и широким выбором развлечений.

– Но у меня здесь никогда не будет ни девственниц, – говорила мадам, – ни детей. Я никогда не стану насильно заставлять девушек заниматься этим. Я плачу им достойное жалованье и слежу, чтобы все они были здоровы. – И огонь, которым горели глаза тетушки, когда она произносила эту речь, дал понять Лине, что это было нечто большее, чем просто правила заведения. Она поняла, что когда-то очень давно кто-то заставил тетушку сделать что-то против ее воли, и это оставило в ее душе глубокий болезненный след.

Позднее, к собственному невероятному потрясению, она обнаружила, что и ее тетушка, и мать – обе в юности были куртизанками. Сначала смятение овладело ею настолько, что она не смогла вымолвить ни слова, но затем, все еще не в силах поверить, она все же осмелилась спросить о том, как это случилось.

– Мы влюбились в двух братьев, – начала рассказ тетя Клара, и в ее улыбке чувствовалась горечь воспоминаний. – Они соблазнили нас и бросили здесь, в районе Сент-Джеймс, куда мы наивно последовали за ними. Мы были юны, доверчивы, совершенно запутались и были влюблены, и очень скоро нас нашел и подобрал содержатель публичного дома. Мы повзрослели очень быстро, – добавила она, и взгляд ее был как будто устремлен назад, сквозь годы. – Мы откладывали деньги, у нас появились состоятельные «друзья», и я сумела открыть собственное заведение, которое постепенно превратилось в «Голубую дверь». Твоя мать, да благословит ее Господь, так никогда и не смогла привыкнуть к этому – она взяла в свои руки ведение хозяйства и счетов, то есть то, чем занимаешься сейчас ты.

Очень со многим в этом рассказе пришлось примириться, во многое поверить. Но один вопрос Лина все же задала.

– Но как же тогда мама встретила папу? – Благодаря моральным принципам преподобного отца Шелли, которым тот сам так неистово следовал, можно было быть абсолютно уверенным, что никогда в жизни он не ступал на порог ни одного борделя.

– Она встретила его в Грин-парке. Аннабель была всегда элегантно одета, как настоящая леди. Он споткнулся и подвернул лодыжку, а она остановилась и предложила ему помощь. Это была любовь с первого взгляда. В то время он еще не был таким фанатичным пуританином, в которого превратился потом, – презрительно хмыкнув, сказала тетя Клара. – Это произошло с ним позже. Безусловно, моя сестра никогда не говорила ему, кем была прежде. Он поверил ее рассказу, что я вдова, а она живет со мной и помогает вести хозяйство. Они поженились, и он увез ее в пустынные дебри Суффолка, потом у них родились три дочери, и затем, год за годом, он становился все более жестким и высокомерным, превращаясь в ханжу и лицемера. И любовь в жизни твоей матери постепенно сменилась ежедневным, бесконечным несчастьем. Интересно, – задумчиво сказала тетушка, – знал ли твой отец или, быть может, хотя бы что-то подозревал об истинном прошлом твоей матери? Нам никогда не узнать этого. А потом она встретила Ричарда Ловата, и они сбежали вместе. Она писала мне и была уверена, что ваш отец позволит всем вам приехать к ней, в конце концов, вы были еще совсем детьми. Однако он отказал. Аннабель не помнила себя от горя, но Ловат увез ее за границу, а спустя два года, в Италии, ее не стало. Думаю, она так и не смогла простить себе того, что оставила вас.

Лина почувствовала, что глаза ее застилает предательская пелена, и снова обратила взгляд на человека, который сидел по другую сторону письменного стола. Она покинула Беллу, точно так же, как когда-то ее мать оставила своих дочерей. Должно быть, теперь ей предстояло расплатиться за тот необдуманный, эгоистичный, почти панический порыв, поддавшись которому она совершила побег.

– И что же вы собираетесь делать? – стараясь скрыть свое душевное состояние, спросила Лина. Как и любой непорядочный человек, Гордон Мейкпис непременно захотел бы извлечь выгоду из ее страхов.

– Для начала ты должна осознать, что понадобятся определенные вложения. Вот, например, ты сама.

– Я? – С непониманием и одновременно с ужасом переспросила она.

– Ведь ты же девственница, не так ли? Что может представлять здесь наибольшую ценность, если не очаровательная, благовоспитанная юная леди?

– Нет! – воскликнула она и так резко поднялась, что стул с грохотом повалился на пол.

– А я говорю, да. Иначе я буду требовать немедленного возвращения всех моих вложений, и твоя тетушка будет вынуждена продать свое заведение, так как, я уверен, достаточным количеством наличных денег она не располагает. Я, несомненно, выкуплю ее долю, и тогда все эти капризные, избалованные девицы, что работают здесь, будут обслуживать всех клиентов без исключения и станут выполнять абсолютно все, что те пожелают. У меня есть еще немало идей, и все они также принесут неплохую выгоду.

Лина медленно обошла упавший стул. У нее пересохло в горле, а сердце бешено колотилось.

– И что же, вы… вы продадите меня на торгах тому, кто предложит самую высокую цену?

– О нет, нет. Я не стану выставлять тебя на аукцион. На тебя уже есть покупатель. Сэр Хамфри Толхерст.

– Мировой судья? – Но сэру Хамфри как минимум лет пятьдесят. Напыщенный и надменный, приходя сюда, он лишь играл в карты и с вожделением и сальным блеском в глазах разглядывал стройных девушек.

– Да, именно он. Я показал тебя ему еще на улице, и ты его совершенно очаровала. Он, безусловно, не хочет принимать участие в аукционах или прочей публичной деятельности, так как крайне дорожит своей частной жизнью. Учитывая это обстоятельство, мне удалось получить за тебя весьма неплохую цену. – Мейкпис ухмыльнулся. – Просто отличную цену.

– И что потом? – спросила Лина, удивившись собственной дерзости. Никогда прежде она не смотрела так смело в лицо опасности, быть может, только во время угрожающих приступов ярости своего отца. Она всегда была самой робкой из сестер, пугливой девочкой, которая тотчас убегала, если ей не удавалось спрятаться. Однако оказалось, что в исключительной ситуации она была способна оказывать сопротивление и бороться.

– Вы сможете продать мою девственность только один раз. – Ее утверждение было справедливым. Девушки рассказали ей все о возможных способах имитировать невинность, и могли поведать еще много такого, что потрясло бы ее до глубины души. Однако то, что они так открыто и с готовностью принимали эти странные финансовые взаимоотношения между мужчинами и женщинами, со всеми их непостижимыми проявлениями, добавило ей определенной жизненной мудрости и не позволяло более их осуждать.

– Это так, – сказал он. – Но благодаря этому я получу как раз ту необходимую сумму, которой мне не хватает на обстановку и оснащение моего заведения. Жестокие удовольствия сейчас на самом пике моды.

– Матушка Молл в этом настоящий специалист, – резко бросила Лина, повторяя слух, который ходил среди девушек. – Слишком серьезная конкуренция для заведения, предлагавшего телесные наказания в качестве удовольствия.

– О нет. Не для джентльменов, которым требуется порка или бичевание. Это будет предназначено для тех, кто сам хотел бы осуществлять наказание.

– Но девушки…

– Будут выполнять все, что им приказано, иначе немедленно уберутся отсюда и попадут на самое дно.

Лина стиснула зубы, чтобы они не стучали, выдавая ее волнение. Одна из девушек, Кэтти, показывала ей шрамы, которые остались на ее теле после жестокой порки в другом борделе. Ее насильно удерживали там, пока ей не удалось наконец сбежать, выбравшись в окно и спустившись по водосточной трубе.

– Я уйду отсюда, – сказала Лина, стараясь, чтобы ее голос и слова звучали как можно увереннее и убедительнее. – Я вернусь к отцу.

– В дом священника? – уточнил он, удивив и даже напугав ее своей осведомленностью. – Да-да, я позаботился о том, чтобы выяснить о тебе все до мельчайших деталей, мисс Селина. Там уже не осталось ни одной из твоих сестер, ты знала об этом? А твой полоумный папаша вычеркнул все ваши имена из семейной Библии и утверждает, что у него вообще никогда не было дочерей, по крайней мере, так сообщают мои люди.

Белла уехала? Но куда? Покинув дом, Лина скоро поняла, что ее письма сестре безжалостно уничтожались, так же как, должно быть, и письма Мег, которые она присылала, сбежав из дома. Но ей всегда казалось, что Белла оставалась рядом с отцом в безопасности. Благоразумная Белла, которая всегда так терпеливо вела хозяйство в доме деспота отца… Да благословит ее Господь, где бы она ни была. И пусть она будет счастлива, так же как Мег со своим Джеймсом, молодым офицером, с которым она сбежала шесть лет назад.

Он ухмыльнулся и продолжил покровительственным тоном:

– Ты сделаешь все, что я тебе скажу, моя девочка, или твоя немощная тетушка потеряет этот дом, а ее драгоценные девушки будут вынуждены зарабатывать на жизнь как заурядные шлюхи, коими, по сути, они и являются.

– Когда? – прошептала Лина.

Вокруг вдруг послышался грохот дверей, словно их захлопывали одну за другой, но этот шум существовал лишь в ее голове. Если бы, покидая это место, она могла волноваться только о самой себе, пусть ей и некуда было бежать, она стерпела бы все. Она готова была даже вернуться в Суффолк и, стоя на коленях, вымаливать прощение у своего отца. Даже такая участь казалась ей теперь лучше, чем то, что готовил для нее этот негодяй. Но если она сбежит, пострадает и ее тетушка, и девушки, которым придется рассчитывать лишь на милость этого хитрого, расчетливого животного. Лине казалось, что выхода больше нет.

– Завтра. В семь часов вечера за тобой пришлют экипаж. И ты будешь мила и обходительна с сэром Хамфри, а иначе я точно знаю, кто первым испытает все прелести телесных пыток.

Лина медленно приблизилась к двери, опасаясь поворачиваться к Мейкпису спиной. Дверная ручка повернулась, и наконец Лина оказалась снаружи. Однако она была там не одна. Прямо перед дверью в комнату ее тетушки стоял крупный, судя по всему, недюжинной силы мужчина, человек, которого она никогда прежде не видела.

Лина повернулась и неверным шагом направилась к комнате, которую делили Кэтти и Мириам. Девушки лежали на кровати и весело смеялись, перебирая и разглядывая коллекцию украшений Мириам. Как только Лина вошла, они подняли на нее глаза, и их улыбки тотчас замерли, едва они увидели ее побледневшее лицо.

– Что случилось, Лина, дорогая? – Кэтти ловко соскочила с кровати, и ее кудри, выкрашенные в ярко-рыжий цвет, подпрыгнули, словно пружинки.

– Мистер Мейкпис продал меня сэру Хамфри Толхерсту. – Лина услышала свой голос как будто со стороны. Он звучал так ровно и безучастно, что она едва узнала его. – Скажите мне, что нужно делать, чтобы как можно скорее покончить с этим? Пожалуйста, очень прошу вас, скажите!

Глава 1

Дрейкотт-Парк, северное побережье графства Норфолк, 24 апреля 1815 г.

– Он едет! – Джонни, молодой паренек, чистильщик обуви, спотыкаясь, вбежал в переднюю дверь. Рубашка его выбилась из брюк, а лицо раскраснелось оттого, что он во весь опор бежал со своего места у бельведера на вершине холма Флагштафф. Он взбирался сюда каждый день с тех пор, как прибыло известие о том, что наследник недавно почившего лорда Дрейкотта направляется к ним из Лондона.

Лина оставила рукоделие и вышла в зал. Тримбл, дворецкий, то и дело, щелкая пальцами, отправлял лакеев, чтобы они как можно скорее созвали всю остальную прислугу.

Последние четыре дня, что прошли с похорон лорда Дрейкотта, Лина никак не могла прийти в себя. Когда она сбежала из дома сэра Хамфри Толхерста, объятая ужасом, в полном отчаянии и преследуемая законом, тетушка отправила ее к своему старому другу, который жил в сельской местности, в полном уединении. Тетя Клара верила, что племянница будет там в безопасности. Но вот теперь ее престарелого защитника и покровителя не стало.

Лина расправила подол черного платья и постаралась успокоиться. Настал конец ее жизни в безопасном убежище. После побега из Лондона за ее голову была назначена награда, и ее повсюду разыскивали за кражу, которой она не совершала. Наследник направлялся сюда, чтобы завладеть тем, что принадлежало ему, и, без сомнения, чтобы избавиться от бесполезных нахлебников в своем доме. И что же будет с ней теперь?

– Где экипажи? Сколько их? – требовательно спрашивал дворецкий.

– Экипажей нет вовсе, мистер Тримбл, сэр. Только двое наездников и одна вьючная лошадь, сэр. Я видел, как они вошли в ворота на Кромер-Роуд. Они продвигаются медленно, а их лошади выглядят усталыми, сэр. Они прибудут не так скоро.

Стоит поторопиться. Собрать вещи и бежать! Но куда?..

* * *

Тетушка Клара, с побелевшими губами, бледным, изнуренным от мучительной болезни лицом, с усилием приподнялась на подушках, когда Лина не выдержала и разрыдалась, рассказывая свою историю.

– Он не обижал тебя? – прошептала она, и обе женщины украдкой взглянули на дверь. Безжалостный наемник Мейкписа мог вернуться в любую минуту. – Клянусь, Мейкписа это чрезвычайно расстроит.

– Нет, Толхерст не тронул меня и пальцем. – Это было единственным облегчением во всем этом кошмаре. – Он заставил меня раздеться, а сам наблюдал за мной. Затем он снял одежду с себя. – Лина на мгновение замолчала, с отвращением вспоминая обвисшие складки на его теле, дряблую кожу, испещренную старческими пигментными пятнами, и эту ужасающую часть тела, ниже живота. – И стал приближаться ко мне… А затем он шумно вздохнул, точно стараясь набрать побольше воздуха, глаза его выкатились из орбит, лицо покраснело, и он рухнул на пол. Я позвала на помощь, торопливо оделась и…

– Он был мертв? Ты уверена?

– О да! – Лина не сумела заставить себя прикоснуться к нему, но могла сказать совершенно точно, что он был мертв. Она в ужасе смотрела на его остекленевшие глаза, пытаясь справиться с лентами и подвязками. – А затем все они вошли в комнату – камердинер, дворецкий и младший сын, Реджинальд Толхерст. Мистер Толхерст опустился перед отцом на колени и пытался нащупать пульс. Потом он послал камердинера за доктором и велел дворецкому запереть меня в библиотеке. Он сказал, что пропал перстень с сапифром, принадлежавший его отцу.

– Сапфир Толхерста? Бог мой! – Тетушка не отрывала от нее глаз. – Неужели его не было на его руке, когда ты…

– Я не знаю! – Голос Лины задрожал, перешел на высокие ноты, и она едва успела остановить себя, пока он не превратился в крик. – Я не разглядывала его колец.

– Я слышала их разговор снаружи. Они говорили, что перстня не было ни в комнате, ни в сейфе, ни в шкатулке для драгоценностей. Дворецкий сказал, что перстень был на пальце сэра Хамфри, когда я приехала. Мистер Толхерст отправил лакея на Боу-стрит, в Главный магистрат. – Она была так взволнована, что говорила бессвязно и, казалось, не в состоянии остановиться. – Он сказал, что меня арестуют за кражу, что я, должно быть, выбросила перстень в окно своему сообщнику, который ждал там. Он сказал, что меня повесят как воровку и шлюху. – Она закрыла глаза и попыталась успокоиться. Ее тетушка больна, нужно было помнить об этом. Но ей было некуда больше пойти, никто на всем свете не помог бы ей, кроме нее. – Я выбралась в окно библиотеки и сбежала, – закончила рассказ Лина. – Я не знала, что еще сделать.

– Тебе нужно покинуть Лондон и не появляться здесь до тех пор, пока не будет выяснена вся правда, – решительно сказала тетя Клара. – Я отправлю тебя к Саймону Эшли, лорду Дрейкотту, в Норфолк. Он непременно примет тебя.

– Но если я пойду в магистрат с адвокатом, – сказала Лина, – быть может, тогда мне поверят? А если я сбегу…

– Ты живешь в борделе. Никто не поверит, что ты невиновна, и, когда тебя поймают, никто даже не попытается выяснить правду, – сказала тетушка, и в голосе ее слышалась вся бесконечная горечь от многолетнего несправедливого общения с законом. – Знаменитый сапфир Толхерста стоит не одну тысячу. Ты читала о той служанке, которую повесили две недели назад за кражу серебряной ложки? Через несколько дней после казни ложку нашли там, где хозяйка ее и потеряла, – за спинкой дивана. Если не поверили даже этой девушке, с хорошей репутацией и мягким нравом, то тебе не поверят и подавно. Помоги мне подняться.

– Но, тетушка…

– Поторопись, Лина. – Тетя Клара откинула одеяло и нетвердым шагом направилась к письменному столу. – Надень простое дорожное платье. Собери все самое необходимое и поспеши!..

* * *

– Мы не можем терять ни минуты, – торопил Тримбл.

Лина на мгновение зажмурилась. Все это происходило в настоящем, и нужно было сосредоточиться не на прошлом, а на опасности, что угрожала ей сейчас. Прислуга выстроилась под строгим взором дворецкого. Миссис Бишоп, повариха, возглавляла ряд служанок, а лакеи и мальчик-слуга выстроились по другую сторону от Тримбла. Прислуги в доме было немного – всего десять человек, но эксцентричному барону девяноста лет, ведущему затворнический образ жизни, большего и не требовалось. А где же встать ей, несчастной белой вороне?

– Мисс Хаддон? – Тримбл жестом велел ей выйти вперед. Использовать вымышленное имя было неудобно, но произносить настоящее – небезопасно. Представителям закона было известно ее подлинное имя.

Тримбл выглядел весьма напряженным. Лина улыбнулась, пытаясь хоть как-то ободрить и его, и себя саму. Прошло несколько дней с тех пор, как ее покровитель, почитатель первосортного коньяка, лобстеров и сигар, во сне отошел в мир иной. Все это время служащие его дома обращались с ней как с временной главой имения – гостьей дома лорда Дрейкотта, которая нуждалась в крыше над головой в связи с болезнью тетушки. Теперь же она заняла свое место и ожидала нового хозяина с внутренним трепетом и напускным спокойствием. Во что бы то ни стало ей нужно было убедить этого человека позволить ей остаться в этом доме, не объясняя, для чего и почему она здесь.

Наконец на подъезде к дому послышался стук копыт. Лина увидела вороную вьючную лошадь, затем показался всадник на серой лошади. Длинный плащ землистого цвета, высокие сапоги из мягкой кожи без шпор, волосы цвета красного дерева блестели из-под широкополой шляпы. Он спешился, легким прыжком покинув седло. Лина отметила, как непринужденны и грациозны были движения этого человека. С парадного крыльца послышались мужские голоса. Дворецкий распахнул двери. Новый лорд Дрейкотт прибыл.

– Добро пожаловать в Дрейкотт-Парк, милорд!

Тримбл поклонился и отступил назад. Лина опустила глаза, пытаясь взять себя в руки: она знала, что ей необходимо преодолеть природную стеснительность и страх быть пойманной, пока молодой Дрейкотт не начал подозревать, что ей есть что скрывать.

Развевающиеся полы его дорожного плаща заполнили дверной проем, он остановился, широко расставив ноги, что придавало его позе определенную уверенность и даже властность. Он был высоким, статным мужчиной. Взгляд Лины скользнул по его подбородку, темному от трехдневной щетины. Когда он снял тяжелые кожаные перчатки и хлопнул ими по плащу, стало очевидно, что землистый цвет его лицу придавала дорожная пыль, которой он был покрыт.

– Ваша светлость. – Тримбл тихо откашлялся, взяв у него перчатки и шляпу. – От имени всей прислуги позвольте выразить свои соболезнования в связи с безвременной кончиной вашего двоюродного дяди. Меня зовут Тримбл, милорд.

– Я вас помню, – сказал лорд Дрейкотт и широко улыбнулся, обнажив белые зубы. – Приятно снова видеть вас, Тримбл. Много лет прошло, не правда ли?

– Вы правы, милорд. А это… – Он обернулся и продолжил: – Это мисс Хаддон, гостья их светлости, лорда Дрейкотта, да будет земля ему пухом.

Лина тотчас присела в реверансе:

– Ваша светлость.

– Мое почтение, мисс Хаддон. Я не знал, что в нашей семье есть кровь Хаддонов. – Его голос звучал низко и глубоко, но в то же время мягко. В речи чувствовалась легкая иностранная интонация, а также довольно откровенное любопытство.

– Нет, между нами не было родственных связей. Лорд Дрейкотт был старинным другом моей тетушки, с которой я жила в последнее время. Когда мне было некуда пойти, он проявил необыкновенную доброту и приютил меня у себя. Последние семь недель я служила здесь экономкой.

– Все понятно. Мне жаль, что я не успел на похороны. Я получил печальное известие лишь на третий день его кончины. Мы собрались и приехали сюда верхом.

– Вы скакали верхом от самого Лондона? – От города до поместья было больше ста сорока миль. Слишком свежи еще были в памяти Лины воспоминания о бесконечно долгом путешествии в дилижансе.

– Да. – Казалось, его удивил ее вопрос, словно это было обычным делом для аристократов – отправляться в длительные путешествия верхом, а не в экипаже. – Мои лошади полны сил и привычны к большим расстояниям.

Барон повернулся и проследил взглядом за конюхами, уводившими животных. Лина в этот момент позволила себе смелость бросить на него мимолетный взгляд. Высокий рост, длинные волосы, смуглая кожа и острая линия подбородка, которая свидетельствовала о его худобе. От него исходила какая-то необыкновенная, очень естественная энергия, которая наполняла дом духом безграничной, необузданной свободы. Лина испытывала необычное беспокойство и желание действовать, словно этот дух захватил и ее.

– Уверен, ваша светлость, вам хотелось бы осмотреть свои комнаты и отдохнуть с дороги. Ваш… камердинер? – Тримбл помог хозяину снять тяжелый, покрытый пылью плащ.

– Грегор русский, и он мой товарищ, который путешествует вместе со мной, – пояснил лорд Дрейкотт и обернулся. – Я полагаю, один из лакеев может позаботиться о моей одежде.

Разглядывая его пыльные сапоги, Лина пыталась вспомнить, что старый лорд рассказывал о своем наследнике. «Большой любитель путешествовать, каким когда-то был и я. Единственный в нашей семье, в ком есть хоть какой-то внутренний стержень, – ворчал когда-то старик, говоря о нем. – Единственный, кто способен мыслить незаурядно и у кого на все есть свое собственное мнение. Этот негодяй умеет быть возмутителем всеобщего спокойствия. Потрясающий тип! Он иногда пишет мне, но ему хватает совести не интересоваться шансами получить мое наследство».

Впрочем, это был уже совсем не парень. Это был мужчина. У нее внутри все сжалось, когда он двинулся с места, подошел ближе и встал прямо перед ней. Лина заставила себя на секунду посмотреть ему в лицо и удивилась, каким доверчивым, вероятно, мог быть этот человек. Зеленые глаза, довольно холодные и настороженные, особенно в сравнении с его теплой, открытой улыбкой. Ее страх постепенно уступал место лишь некоторой настороженности. Его взгляд, изучающий ее лицо, не был безразличным, он был испытующим, разумным и мужественным, так что она буквально через мгновение отвела глаза и постаралась сосредоточиться на мочке его уха, пока он не успел прочитать все ее чувства и мысли, которые были видны, словно в открытой книге. Нет, он отнюдь не легковерен.

– Надеюсь, покои, что мы подготовили для вас, окажутся приемлемыми. – Лина изо всех сил старалась вести себя как экономка. Эта роль показалась ей самой подходящей и к тому же безопасной. – Мы… Я, как могла, старалась навести чистоту. Однако у старого лорда Дрейкотта было весьма своеобразное представление об уюте.

Она очень старалась привести все в порядок после похорон, однако скоро оставила попытки превратить комнату в нечто похожее на традиционную спальню. Повсюду, на всех горизонтальных поверхностях, стояли стопки книг, свитки с картами, а также множество всевозможных склянок и баночек. Из папок и коробок высыпались разнообразные бумаги и документы, которые, как она полагала, лучше не трогать до приезда наследника и его стряпчего. Полки, столы и даже немалая часть пола были уставлены нераспечатанными коробками с древними артефактами и высохшими остатками материалов для химических экспериментов, которыми барон занимался в молодости.

Соседние покои, которые в былые времена занимала леди Дрейкотт, почившая сорок лет тому назад, сейчас была полна образцов работы таксидермиста, изъеденных молью, вычурных ваз с изображением сцен эротического характера и различных склянок с химикатами.

– Мое представление об уюте и удобстве также очень причудливо. Я могу спать и на досках, мисс Хаддон, и мне не раз приходилось это делать, – с иронией сказал он, подчеркнуто растягивая слова. – Не присоединитесь ли вы ко мне за ужином сегодня вечером?

– Я лишь экономка, ваша светлость. Сомневаюсь, что это позволительно…

– Вы ведь были гостьей моего дядюшки, не так ли, мисс Хаддон? А значит, теперь и моя. В таком случае это не просто позволительно, но даже вполне соответствует случаю. – Он определенно не привык, чтобы ему возражали.

– Благодарю вас, сэр.

«Теперь и моя». Действительно ли было в этой фразе что-то собственническое, или это лишь разыгралось ее воображение? Так или иначе, ей было нужно его расположение, одобрение ее присутствия в его доме, по крайней мере до тех пор, пока тетушка Клара не известит ее о том, что она может вернуться. И все же совесть напоминала о себе. Он будет, сам того не зная, помогать человеку, укрывающемуся от закона. Старый барон знал всю правду о Лине, новый же хозяин имел полное право выгнать ее на улицу, а то и вызвать местных представителей магистрата, если обнаружится, кто она.

Квин с интересом изучал лицо юной женщины, которое она, отвернувшись, старалась спрятать. Почему и зачем его двоюродный дядя вдруг приютил эту маленькую монашку? Волосы стянуты в тугой узел, черное платье от шеи до лодыжек, грустные глаза… Старик Саймон никогда не был известен актами благотворительности, напротив, за ним давно и твердо закрепилась репутация нарушителя общественного спокойствия, и, даже когда ему было уже за семьдесят, он не обходил вниманием дорогие и весьма непристойные удовольствия. Была ли эта девушка его дочерью, плодом его сладострастного приключения, последнего перед бегством от привычной реальности и уединением в загородном поместье?

Нет, конечно же нет. Острый подбородок мог быть его чертой, но не голубые глаза и светлые волосы. Она не могла быть родной дочерью Саймона.

– С нетерпением жду ужина, мисс Хаддон, – сказал он.

Она ответила ему реверансом, не отрывая глаз от шейного платка.

– В котором часу вы бы хотели поужинать, ваша светлость?

– В семь часов, если это будет удобно, мисс Хаддон.

Вслушиваясь в шелест ее платья, он нахмурился. Последний год он провел на Востоке, в регионе, где шелк был основным товаром, предметом производства и потребления и где все в нем знали толк. Это был шелест дорогого высококачественного материала, и теперь, когда он вновь взглянул на ее однотонное черное платье, по переливам материи безошибочно определил блеск превосходного шелка. Скромное платье было изящно скроено и сшито из ткани, больше подходящей для бального платья, чем для проведения будней в загородном доме, тем более в качестве прислуги.

Квин обратил внимание и на ее гладко уложенные волосы цвета янтарного меда, и на длинные, пушистые ресницы, что то и дело вздрагивали, точно крылышки робкой птицы, скрывая ее удивительные голубые глаза. Она сделала еще шаг, и он ощутил смешанный аромат пряностей и цитрусов, едва уловимый, но вместе с тем яркий. Нет, она определенно не монашка, и к тому же не просто обыкновенная экономка. Она явно волновалась в его присутствии, возможно, даже боялась его. Он мог прочесть настороженность в ее глазах с такой же легкостью, как если бы это была молодая необъезженная кобылица. Все это было довольно загадочно, а оттого возбуждающе.

– Ваша светлость? – Тримбл ждал своего нового хозяина.

Квин тотчас развернулся и, широко шагая по отполированному мраморному полу, последовал к лестнице. На ступенях он остановился и обернулся. Мисс Хаддон шла по коридору, ее движения были легки и деликатны, как и благоухание ее духов; шелк соблазнительно облегал плавные линии ее бедер и тонкую талию. Это вынужденное возвращение в Англию обещало быть более увлекательным, чем он предполагал, решил Квин, стремительно поднимаясь по лестнице вслед за дворецким и вдохновенно перепрыгивая через ступени.

Глава 2

– Этот язычник, слуга нового хозяина, был здесь и что-то вынюхивал! – негодуя, воскликнула миссис Бишоп, повариха, когда Лина появилась на кухне в половине седьмого вечера, чтобы убедиться, что все готово.

– Я уверена, он не язычник, – попыталась успокоить ее Лина. – Грегор, как мне кажется, возможно, исповедует православие, но в любом случае он наверняка христианин.

Миссис Бишоп была вынуждена выполнять обязанности экономки целых полтора года с тех пор, как последнюю довольно грубо выгнал старый лорд Дрейкотт, а потому с радостью приняла Лину.

– У него такой сильный акцент, что я не могу разобрать ни слова из того, что он говорит, – пылко жаловалась повариха.

– Наверное, он просто хотел поужинать, – предположила Лина.

– А где Тримбл разместил его? Кстати говоря, я почти уверена, что он не слуга. Лорд Дрейкотт назвал его своим товарищем, с которым они вместе путешествовали.

– Мистер Тримбл выделил ему комнату в мансарде, но он покосился на нее с видимым недовольством.

– Это лучшее, на что он может рассчитывать в настоящее время, если не хочет поселиться в чулане, – сказала Лина. – По крайней мере, там чистота и порядок, чего нельзя сказать о гостевых комнатах и покоях хозяев этого дома. Вы принесли им горячей воды?

– Горячая вода! – Повариха вдруг густо покраснела и ударила ковшом по столешнице. – Они опустошили весь котел! Его светлость увидел в комнате лорда этот сарко… как он называется, и сказал, что из него выйдет отличная ванна. Он наполнил его горячей водой, вы можете себе представить? Они разделись донага и оба забрались туда, как рассказывал лакей, после того как омылись водой во дворе.

– Это уж слишком! – воскликнула Лина. Мысль о лорде Дрейкотте, обнаженном, под звенящими струями воды, показалась ей возмутительной, но чрезвычайно волнующей. Она была потрясена до глубины души.

– Все лакеи то и дело бегали вверх и вниз по лестнице с ведрами воды. Они велели Тримблу увести всех женщин, а затем, капая водой, побрели через весь дом к своему сарко…

– Саркофагу, – договорила за нее Лина. Его светлость, старый лорд Дрейкотт, хранил в своей спальне большой мраморный гроб. Было чрезвычайно удивительно, что барон не стал настаивать на том, чтобы его похоронили именно в нем. – И что же, они забрались в него вместе? – Сосуд, несомненно, был достаточно велик, чтобы в нем уместилось двое мужчин.

– Даже не знаю, как и рассказывать дальше! – таинственно сказала повариха. – Вы же не думаете, что он один из этих… ну, вы понимаете, из этих… женоподобных… ведь нет?

– Нет, – уверенно ответила Лина. – Кем бы ни был этот новый лорд Дрейкотт, я не думаю, что его привлекают мужчины. Он много времени провел на Востоке, вполне возможно, там принимают ванну несколько иначе. Я уверена, что очень скоро он обживется и превратится в традиционного члена английского высшего общества, – попыталась успокоить повариху Лина. Впрочем, бродить по дому нагим и мокрым… Нет, ни в коем случае, не стоило даже думать об этом.

Эти длинные, мускулистые ноги, эти широкие плечи… Да, к молодому лорду ее влекло не только любопытство. Подобных мужчин в ее жизни встречалось очень немного, что отчасти объясняло столь неожиданные ощущения.

Звон колокола, возвестившего об ужине, разнесся по всему дому и заставил взволнованное сердце Лины биться чаще. Она улыбнулась поварихе и заторопилась вверх по лестнице. Тримбл придержал дверь в столовую, чтобы она могла войти.

– Его светлость только что спустился, мисс Лина. – Он едва заметно приподнял брови, намереваясь, очевидно, таким образом придать особый смысл своим словам.

И уже через мгновение стало понятно, что именно он вкладывал в этот жест. Лорд Дрейкотт внимательно разглядывал портрет своего двоюродного дяди, висящий над камином. Казалось, двое мужчин наконец встретились лицом к лицу и оценивали друг друга. Впечатление от этой сцены было особенно ярким оттого, что Саймон Эшли был запечатлен на этом полотне как раз в возрасте своего внучатого племянника.

Человек на портрете носил напудренный парик и широкополый камзол из роскошного синего шелка. Запястья обрамляли пышные манжеты, пальцы были унизаны дорогими перстнями. Весь облик его излучал мужественность, глаза, освещенные пытливым умом, казалось, заглядывали в душу. В последние недели Лина часто смотрела на портрет и каждый раз думала, каким был этот живой и полный энергии человек, пока старость не оставила от него ничего, кроме силы духа.

Теперь она словно воочию видела это, ибо сходство старого барона с его наследником было поразительным. Кроме того, молодой лорд Дрейкотт тоже в своем роде был щеголем. Длинные черные брюки были заправлены в голенища мягких темно-красных замшевых сапог, из-под длинного жилета темно-зеленого шелка была видна белоснежная батистовая рубашка с вышитым воротником и глубоким вырезом. Лина готова была поклясться, что не издала ни звука, подойдя к столовой, но едва оправилась от потрясения, как лорд Дрейкотт обернулся. Она на мгновение зажмурилась, напуганная неожиданным движением в затененной задней части столовой. Грегор тоже, обернувшись, взглянул на нее. Лицо его было совершенно бесстрастным. Он был одет точно так же, как барон, за исключением того, что все на нем, кроме белой рубашки, было темно-синего цвета, а волосы коротко острижены.

– Мисс Хаддон. – Лорд Дрейкотт сделал шаг вперед. – Надеюсь, вы простите мое экстравагантное одеяние; у меня при себе нет европейского костюма, подходящего к такому случаю, как сейчас.

– Конечно, милорд. – Кто стал бы возражать против торжественного ужина с героем сказки из «Тысячи и одной ночи» или поэмы о Чайльд Гарольде? Она чувствовала себя жалкой невзрачной птичкой рядом с великолепным павлином.

Он встал со своего кресла во главе стола и проводил ее к месту по правую руку от себя. Грегор встал позади лорда.

– Я объяснил Грегору, что было бы маловероятно, если бы вы решили отравить мою еду, а значит, нет нужды пробовать ее первому, – заметил лорд Дрейкотт, усаживаясь за стол.

– Прошу прощения, милорд, неужели в вашей жизни были подобные прецеденты?

– Их было достаточно, чтобы я стал осторожным и подозрительным, – ответил он и задумчиво посмотрел на нее. – Мисс Хаддон, вам действительно необходимо называть меня «милорд»? Каждый раз, когда вы произносите это, я на мгновение задумываюсь, к кому вы обращаетесь.

– Я уверена, вы скоро привыкнете к своему титулу, к тому же это обращение наиболее соответствует правилам приличия, милорд! – заявила Лина, рассматривая вышитый манжет рубашки, а потом и загорелую кисть лорда с массивным золотым перстнем на среднем пальце.

– Думаю, мы могли бы оставить эти скучные правилам приличия, – предложил он. – Меня зовут Джонатан Квин Эшли. Никто не называет меня Джонатан, но полагаю, вы сочтете, что обращение Квин не вполне соответствует правилам приличия. – Лина чувствовала, что он с иронией в очередной раз упомянул приличия. – Тогда зовите меня Эшли, это моя фамилия. А как же зовут вас?

– Селина, ми… Эшли. Впрочем, нет, я думаю, мое положение не позволяет мне так обращаться к вам.

– Какое положение? Вы же гостья. Разве я не прав, Тримбл? – Он чуть повысил голос, обращаясь к дворецкому, что стоял возле буфета, покровительственно наблюдая за происходящим.

– О, вы совершенно правы, милорд. Кроме того, я буду нем, как рыба.

– Вот это очень соответствует приличиям. Так, Селина, теперь нам предстоит избавиться от обычая раскланиваться и рассыпаться в витиеватых приветствиях, не так ли?

Она подняла глаза и взглянула на него. Нет, он отнюдь не флиртовал с нею; он обращался к ней в дружеской манере и, казалось, искренне, без заискиваний и непристойных намеков. Она, без сомнения, выглядела как безупречная экономка, а значит, была в полной безопасности от возможных ухаживаний с его стороны.

– Если вы так пожелаете, Эшли.

Он кивнул, удовлетворенный исходом беседы, и наконец принялся за суп. Лина воспользовалась тем, что он на какое-то время сосредоточился на еде, и украдкой рассматривала его строгий и волевой профиль. Она пришла к выводу, что он кажется человеком умным, а также чувствительным и восприимчивым. Как печально, что он, должно быть, был пятым сыном в семье, а значит, все его братья уже умерли, так как иначе они были бы первыми претендентами на наследство.

– У вас было много старших братьев и сестер? – с сочувствием поинтересовалась она.

Он тотчас понял, что она имела в виду.

– Нет, у меня не было ни братьев, ни сестер. Квин – это девичья фамилия моей матушки, а не производное от квинтет. – Неотступный взгляд зеленых глаз снова коснулся ее лица, и она тотчас потупила взор. Она почти физически ощутила, что он смотрит на нее именно как на женщину.

– А у вас есть братья или сестры?

– У меня две сестры – Маргарет и Арабелла, – неожиданно призналась Лина. – Однако Мег уехала из страны вместе со своим мужем, который находится на военной службе на Пиренейском полуострове, а где сейчас Белла, я и вовсе не знаю.

– Значит, вы остались совсем одна? А как же ваша тетушка? – Его, казалось, совсем не удивило то, что у нее не было семьи. Безусловно, ей стоило ожидать, что он станет расспрашивать о ее происхождении.

– Она тяжело заболела и больше не может обеспечивать мне кров и крышу над головой. – Лина ждала, что он спросит, чем она собирается заниматься, когда он наймет настоящую экономку. Она не имела ни малейшего представления, что ответить на этот вопрос, но, к ее удивлению, Эшли просто кивнул и снова вернулся к еде, которая исчезала с его тарелки с огромной скоростью.

– Еще рыбы, ваша светлость? – Лакей Майкл наклонился с серебряным подносом.

– Да, благодарю. Простите мой безудержный аппетит, Селина. Мы не останавливались от самого Лондона, только на кружечку эля.

Она не могла оторвать взгляд от невозмутимого человека, стоящего у барона за спиной.

– Что ж, можно попробовать предложить, – сказал Квин Эшли, словно читая ее мысли. – Грегор, поешьте!

Он пробормотал что-то в ответ на языке, непонятном Лине. Квин пожал плечами:

– Чертов упрямец. Сказал, что поест позже.

– Если экономка может обедать с вами за одним столом, то я не вижу причин, почему этого не может сделать ваш спутник, – сказала Лина. – Майкл, накройте, пожалуйста, для мистера Грегора.

– Ты слышал, Грегор? – Его, судя по всему, совсем не обидело то, что она отдавала приказания. – Леди хочет, чтобы ты отужинал вместе с нами. Неужели ты оскорбишь ее своим отказом?

Мужчина пробормотал что-то на своем языке, после чего Эшли громко рассмеялся и сел за столом напротив нее. «Леди», – повторила она про себя.

Майкл принес к столу отбивные котлеты из мяса молодого барашка. Теперь, когда к ужину присоединился еще один изрядно проголодавшийся мужчина, ей оставалось только надеяться, что еды хватит на всех.

– Завтра я должен послать за адвокатом моего дядюшки. Я полагаю, его последняя воля еще не была озвучена? – Эшли отодвинул полупустой бокал Лины и, взяв другой, наполнил его красным вином.

– Нет. Мистер Хаверс сказал, что сначала мы должны найти и дождаться вас. Похоже, он думал, что это займет определенное время.

– Дядя послал за мной, и я приехал, как только получил письмо. В нем была просьба первым делом обратиться к мистеру Хаверсу и попросить его прибыть в дом при первой же возможности. – Эшли снова занялся котлетами.

– Он послал за вами? Но ведь он умер во сне, и, несмотря на его возраст, это случилось весьма неожиданно. – Доктор напророчил, что он будет жить как минимум лет до ста.

– Год назад он написал мне, что я должен вернуться, чтобы разобраться с делами, как он выразился. Письмо шло ко мне целых десять месяцев, а затем, получив его, я отправился сюда. Старик все рассчитал верно, хоть раз в жизни. Я был бы рад встретиться с ним еще хоть раз, я был многим ему обязан, однако нам обоим не нравилось, когда я проводил здесь слишком много времени.

– Но здесь так красиво, – возразила Лина. Едва приехав сюда, она буквально влюбилась в необузданное седое море, что бурлило за холмом, поросшим лесом и укрывавшим этот дом от свободолюбивых ветров; в крутые тропинки, что вели через лес на противоположной стороне долины и живописный парк; в просторы небес, предела которым, казалось, не было вовсе.

– Красиво? Надеюсь, найдется немало людей, кто разделит ваше мнение, так как я намерен продать поместье как можно скорее.

– Продать? Но вы не можете… Ах, прошу прощения. – Она отвела глаза, как только Эшли поднял голову, чтобы взглянуть на нее. – Безусловно, это не мое дело.

– А вы, судя по всему, очень привязались к этому месту, – заметил он.

– Здесь чудесно, – равнодушно произнесла она.

– Вы думаете о том, что будет с вами, – сказал он ровным, сухим тоном. Он готов был предсказать реакцию, а потому сразу продолжил: – Мой дядя оставил достаточно провизии для прислуги и писал мне, что обсудил это с ними. Я убежден, что он позаботился и о вас, Селина.

Все, на что она была способна, – это улыбаться и кивать своему собеседнику. «Ну конечно же нет! Он даже не знал о моем существовании, когда писал вам, и даже если бы знал, я не имею к нему никакого отношения, ни родственного, ни какого-либо другого», – думала она.

– Я позабочусь о вас, Селина, – сказал Эшли, и его глубокий, невозмутимый голос придал его обещанию невероятную весомость, почувствовав которую она с волнением взглянула на него, но тотчас отвела глаза: он пристально смотрел на нее.

Точно в дымке забытья, она решила, что должна во что бы то ни стало очаровать его. И почему эта мысль не пришла ей в голову раньше? Лина отпила еще вина. Оно было чрезвычайно вкусным и к тому же обладало приятным расслабляющим действием. И теперь все казалось гораздо понятнее и яснее.

Своей попыткой соблазнить барона она ступала на скользкий, опасный путь, в котором самое главное было вовремя остановиться, чтобы он почувствовал к ней возвышенные, благородные чувства, ответственность за ее судьбу, но не успел по-настоящему влюбиться. Где была эта граница, ей пока неведомо.

Кэтти и Мириам были ближе всего Лине по возрасту, да и, пожалуй, являлись единственными ее подругами среди куртизанок в «Голубой двери». И вот однажды зимним вечером, когда за окном было уже темно и мела непроглядная метель, а оттого и дела шли плохо, они сидели все вместе и забавлялись, пытаясь обучить Лину флиртовать с мужчинами.

Девушки научили Лину, как использовать веер, взгляды и оттенки голоса, чтобы заманить мужчину в ловушку.

Никогда прежде у нее не было повода воспользоваться этим уроком, но теперь представилась возможность опробовать совет своих подруг. Мимолетный взгляд из-под томно опущенных ресниц должен был оказать чарующее действие. Она испробовала это.

– Благодарю вас. Я не сомневаюсь, что вы не оставите меня в беде.

Грегор издал странный глухой звук, должно быть подавив смех. Она тотчас вспыхнула румянцем и опустила взгляд, устремив его в свою тарелку.

– Можете на меня рассчитывать, – сказал Эшли, понизив голос, так что от его глубоких, бархатных ноток по телу Лины пробежала трепетная дрожь.

– Я оставлю вас, джентльмены, чтобы вы могли насладиться сыром и портвейном, – сказала она, поднимаясь из-за стола с учтивой улыбкой. Едва она встала, комната как будто слегка поплыла перед глазами. – Хорошего вам сна. – Она встретилась взглядом с Эшли, но пожалела об этом.

Атмосфера неожиданно стала душной, напряженной, пронизанной какими-то странными чувствами, непонятными даже ей самой. Все, чего ей сейчас хотелось, – это оказаться в своей уединенной и безопасной комнате, где она могла бы поразмышлять о том, хватит ли ее способностей для того, чтобы подчинить своей воле такого человека, как Квин Эшли.

Глава 3

– Что ты думаешь об этой монашке? – Квин уютно устроился в постели под тяжелым балдахином и наблюдал, как Грегор проверяет двери, окна и портьеры, проводя свой обязательный ритуал по поиску возможного неприятеля или убийцы, а также любых путей к отступлению. – Прекрати, Грегор. Если начнется пожар, я выберусь через окно. Я не думаю, что в этом доме нам может угрожать что-то, кроме экспонатов из коллекции моего дядюшки. А когда мы доберемся до Лондона, то угрозой скорее станут пистолеты, чем нож неприятеля в непроглядную полночь.

– Монашка? – Грегор обернулся, оставив детальное обследование большого платяного шкафа. Он действительно говорил по-английски с сильным акцентом, но в его поведении сейчас не было ни высокомерия, ни нежелания оставаться здесь, ни каких-либо признаков подобострастия по отношению к собеседнику. – Она далеко не монашка.

– Нет? – Квин жестами изобразил ее строго убранные волосы, провел руками вдоль тела, словно повторяя контуры ее фигуры, затем взмахом руки подрисовал мантилью над головой. – Тогда кто же она? Я, черт возьми, не берусь сказать это.

– Она источник неприятностей, – сквозь зубы проговорил Грегор. Удовлетворенный своим тщательным обследованием комнаты, он наконец устроился в массивном резном кресле. – Она девственница. От них всегда сплошные неприятности.

– Ты полагаешь, она невинна? – Квин оперся на локти и, сделав усилие, приподнялся на кровати, сдвинув с места свое длинное тело, и с интересом посмотрел на собеседника.

– Она смотрит на вас так, словно не имеет представления, что с вами делать, однако с удовольствием и любопытством выяснила бы это, если бы ей представилась такая возможность, – подытожил русский.

Квин хмыкнул и с радостью снова упал на мягкие подушки.

– Как бы то ни было, я чертовски устал. Она всего лишь боится, что я выгоню ее из этого дома, вот и все. И к тому же не привыкла к таким, как мы, друг мой. Не стоило предлагать ей вино.

– Разве вы не хотите заполучить ее? А я бы, пожалуй, не отказался.

– Что ж, тогда предложи ей свою защиту и покровительство. – Квин закрыл глаза и про себя отметил, что уже очень поздно, а он слишком утомлен, чтобы спускаться вниз и изучать библиотеку. В конце концов, все те же книги и завтра будут на своих местах. Что же до женщин, эта блондинка, пожалуй, заинтриговала его, пробудив в нем настоящие мужские мысли и желания, однако и она завтра по-прежнему будет здесь. Женщины, как правило, не исчезали из его компании, и эта не должна была стать исключением.

А сейчас было самое время сполна насладиться тем, что ты чист, сытно накормлен и можешь с комфортом отдохнуть. Прошло примерно две недели с тех пор, как он в последний раз был с женщиной, но долгожданные удовольствия обычно еще слаще, так как позволяют насладиться еще и предвкушением. Подобно мести. И жажда этого здесь, в доме дядюшки, была еще сильнее.

Лондон смог бы обеспечить ему и то и другое.

– Она боится меня, хотя и отчаянно старается это скрыть, – заметил Грегор довольно громко, сводя на нет очередную попытку друга погрузиться в сон. – Ее глаза… я видел в них страх, когда она смотрела на меня. Я люблю, когда женщины послушны и угодливы.

– А меня она не боится?

– Она… – он пытался подобрать нужное слово, – стережет, нет… похожее слово?

– Остерегается?

– Да, – сказал он по-русски. – Остерегается вас. Она удивлена и даже озадачена, вы не такой, каким в ее представлении должен быть настоящий аристократ. К тому же вы, безусловно, привлекательнее меня, поэтому в основном она смотрит на вас.

Квин протянул руку, схватил подушку и резко бросил ее в Грегора.

– Отправляйся в постель, и хватит думать о женщинах, – сказал Квин. – Тебе отвели хорошую комнату?

– Комнату для прислуги, в мансарде. Но она вполне подойдет.

– Ты уверен? – Квин приоткрыл один глаз и оглядел побитый молью балдахин над головой. – Я могу позвонить в колокольчик и попросить, чтобы тебе предоставили роскошные апартаменты, вроде моих. Я думаю, им понадобится не больше пары часов, чтобы расчистить дорогу к кровати.

– Возможно, завтра. Сегодня мы причинили им уже достаточно беспокойства, – сказал Грегор, поднявшись, и от души потянулся. – Доброй ночи, ваша светлость. – Он закрыл за собой дверь, и в тот же миг в нее ударилась вторая подушка.

Буквально минуту Квин лежал спокойно, затем, проворчав что-то себе под нос, поднялся, снял с себя одежду, небрежно бросил ее на спинку стула, задул свечи подле кровати и буквально рухнул спиной на постель, даже не откинув покрывал.

Англия. Все та же Англия спустя десять лет, и вот теперь бесчестный, позорящий свой род мистер Эшли – четвертый барон Дрейкотт Клейборнский, новый барон графства Норфолк. Ему достался титул, которого он не хотел; поместье, до которого ему не было никакого дела; и, без сомнения, длинный список долгов, которые, по большому счету, никак не повлияли бы на его состояние. Но все бесконечные опасности и неудобства, что были его бессменными спутниками в течение двух месяцев путешествий, нищета и бедственное положение во время пересечения Ла-Манша, где их застал беспощадный шторм, хаос, царивший в Лондоне, его зловоние и нечистоты – все это стоило того, чтобы принять этот дом как бесценное сокровище. К тому же был во всем этом и еще один дополнительный интерес, которым он воспользовался бы, обустроившись в Лондоне.

Месть. Квин с наслаждением думал об этом. Ложь, высокомерие и трусость – три качества, которые он не допускал и не терпел в людях, три греха, которые был твердо намерен наказать. Это не касалось напрямую его самого, ему были несвойственны эти черты. Однако Саймон переживал о том, чтобы защитить своего внучатого племянника, и он планировал воздать ему за это должное.

Он ждал этого возмездия десять лет, и теперь его мечты могли подождать. Натянув на себя покрывало и постепенно отдаваясь сну, он вспомнил еще кое-что, что он, кажется, унаследовал, кроме титула, имения и счетов. Эта маленькая осторожная скромница была крайне интригующей загадкой, потому что, кем бы она ни являлась, она определенно не была экономкой, он готов был поставить на это свои дуэльные пистолеты Мэнтона. Впрочем, они ему, пожалуй, еще понадобятся.

* * *

При свете дня, когда рассудок взял верх над эмоциями, что управляли ею вчера, Лина уже сожалела о том, что согласилась обращаться к лорду по имени, а также была обеспокоена тем, как были восприняты ее неумелые попытки флирта. Да и два бокала хмельного вина были неосмотрительной крайностью с ее стороны. К завтраку Лина не вышла, но сразу после она почти столкнулась с мужчинами на выходе из столовой.

– Доброе утро, ми… Эшли. Послание мистеру Хаверсу отправлено. Я полагаю, его прибытия можно ожидать около десяти часов.

– Так скоро? А что, если в его расписании уже были какие-то дела на сегодня?

– Если у него и были назначены какие-то встречи, то он отменит их. Ваше дело сейчас имеет для него и всех нас первостепенную важность, – ответила Лина. – Мистер Армстронг, представитель местного отделения Лондонского банка вашего дядюшки, доктор Мэссингберд, его личный врач, и преподобный Перрин прибудут вскоре за ним. Первые визиты ожидаются уже завтра. – Эшли покачал головой, и Лина тотчас добавила, поправляя белый фартук экономки: – Повариха уже готовит печенье и мелет кофе.

– Я не азартный человек, – начал Эшли, – но готов поставить гинею против вашего нелепого фартука, что мне не нанесут ни одного частного визита.

– Но почему же?

– Потому, моя дорогая мисс Хаддон, что меня, как правило, не принимают в уважаемом обществе. Так что, уверяю вас, нам с вами достанется много печенья, – заметил он с долей иронии.

– Интересно, что вы такого сделали, что они стали избегать вас?

– Соблазнил старшую дочь графа Шерингема и беременной оставил ее, – прямо сказал Эшли. – Граф – крупный землевладелец, фигура важная в наших местах. Его сын, виконт Лэнгдаун, лишь служит исполнителем его распоряжений.

Лина смотрела на него открыв рот, а он улыбнулся, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Она смотрела, не отрывая глаз от двери, словно ожидая, что Эшли снова появится и скажет ей, что все это просто плохая шутка, но он не возвращался. Вдруг у нее за спиной послышался тихий кашель.

– Тримбл? – Лина повернулась к дворецкому. – Наверняка его светлость… наверняка это не может быть правдой, ведь так?

Дворецкий выглядел настороженным.

– Возможно, мне лучше было бы рассказать вам об этом, мисс Хаддон. – Он приоткрыл дверь в гостиную, пропуская ее вперед. – Здесь нас не потревожат.

Она вошла вслед за ним и закрыла дверь.

– Он сказал, что совершил что-то ужасное…

– Да, действительно, отказаться жениться на беременной невесте – поступок, не достойный джентльмена, – сказал он тихим, безразличным голосом.

Лина опустилась в кресло и в ужасе посмотрела на дворецкого, отказываясь верить, что Квин Эшли бессердечный соблазнитель, негодяй и распутник.

– Те, кто работает здесь давно, знают эту историю, – продолжил дворецкий, присаживаясь на край стула. – Его светлость, покойный барон, рассказал нам, как все было. Насколько я помню, мистер Эшли бросил свою беременную невесту десять лет назад. Учитывая, что ее брат публично угрожал мистеру Эшли, что высечет его, а затем кастрирует, его дядюшка счел, что разумнее всего в этой ситуации будет отправить непредусмотрительного племянника за границу, и чем скорее, тем лучше. Послушавшись дядюшку, он, судя по всему, вскоре решил, что жизнь путешественника ему по душе, и возвращался в родные места крайне редко.

Лина горько вздохнула, сожалея, что у нее нет брата, умело владеющего плетью, который мог бы встать на ее защиту.

– Впрочем, он не был отцом ее ребенка, – поспешил добавить Тримбл, – уверяю вас, мисс Хаддон, я не позволил бы вам остаться в этом доме, если бы это было так.

– Отчего же тогда она не вышла замуж за мужчину, ответственного за…

– Мистер Эшли в то время был очаровательным, но вместе с тем еще совсем неопытным юношей, – продолжал Тримбл, избежав прямого ответа на вопрос. – Прилежный, уравновешенный молодой человек, заинтересованный наукой. На уме у него были лишь книги. А потому непонятно было, почему столь красивая девушка, не знающая отбоя от кавалеров, вдруг ухватилась за ничем не примечательного наследника скромных владений барона.

– Потому что ей было необходимо как можно скорее найти доверчивого мужа?

– Совершенно точно, мисс Хаддон. Родители девицы, узнав о ее положении, велели ей незамедлительно соблазнить его, а мистер Эшли легкомысленно влюбился и позволил ей заманить себя в капкан. Изъян их плана состоял в том, что они выбрали чересчур романтичного и идеалистичного молодого человека, который сумел противостоять своей страстной невесте. Как после он рассказывал своему дяде, когда она решила доказать ему свою безграничную любовь, пожертвовав своей невинностью, он проявил благородство и отказался обесчестить свою нареченную невесту.

– И тогда он понял, что происходит?

– Нет, как говорил он сам, пока она не сбросила с себя одежду и не устроила скандал. Ее отец, когда любые отговорки и оправдания были бесполезны, предложил мистеру Эшли солидное приданое, чтобы он женился на его дочери. Он отказался, разорвал помолвку, а они, в свою очередь, приписали ему отцовство и объявили бессердечным совратителем невинной девушки.

– Неужели упомянуть настоящего отца было совсем невозможно?

– Они даже не смогли узнать, который из конюхов графа был отцом ребенка!

– Бедная девочка, – едва слышно проговорила Лина. – И чем же это кончилось?

– Представления не имею. Полагаю, ее выдали замуж за какого-нибудь ирландского лорда, который чрезвычайно нуждался в деньгах, пообещав ему огромное приданое.

– Но мистер Эшли взял вину на себя и не выдал позор этой девушки и этим разрушил свою репутацию…

– Вы правы. Он бросил вызов лорду Лэнгдауну, который отказался встретиться с ним, а вместо этого снова угрожал плетью. Его светлость пытался вмешаться, но был втянут в скандал, и таким образом, они очернили и его имя. Теперь вы понимаете, мисс Хаддон, почему мы не ждем визитеров?

– Но ведь они наверняка успели обо всем позабыть, разве не так? – Ей отчаянно не хотелось думать, что Эшли будет изгнан по несправедливому обвинению, что было выдвинуто против него целых десять лет назад, когда его единственным грехом было то, что он отказался принести себя в благородную жертву.

– Они могли бы обо всем забыть, если бы не тот факт, что, оказавшись за границей, мистер Эшли начал стремительно уничтожать в себе остатки той невинности, что еще были в нем, а вместе с ними и то, что осталось от его репутации, – сказал Тримбл абсолютно безучастным голосом. – Одни только научные журналы были рады печатать его статьи, что он присылал из самых разных экзотических частей света, но его светлость, как правило, предпочитал со злорадством читать мне истории из скандальных изданий. И скажу я вам, далеко не все исследования мистера Эшли носили глубоко научный характер.

– Истории какого рода? – спросила Лина. Ею двигало то же безумное любопытство, которое не позволило не заметить шум подъезжавшего экипажа.

– Я едва ли решился бы пересказывать их незамужней девушке, – сказал дворецкий. – Думаю, достаточно будет сказать, что на их фоне подвиги лорда Байрона кажутся невинными шалостями. Но я абсолютно уверен, что в собственном доме, где незамужняя леди находится под его защитой, нам нечего бояться, и нет причин сомневаться в благородном поведении его светлости, – торжественно произнес Тримбл.

«По крайней мере, мне не нужно опасаться за свою репутацию, находясь под его защитой, так как весь мир и без того уверен в том, что я распутная девка и воровка драгоценностей», – с горечью подумала Лина.

Вдруг прозвенел дверной колокольчик.

– Должно быть, это мистер Хаверс, – сказал дворецкий и вышел из комнаты.

Лина сжала кулачки, ей совсем не хотелось встречаться со стряпчим, человеком, который наверняка ежедневно получает свежие лондонские газеты. А описание беглой Селины Шелли было в каждой из них, в этом она не сомневалась.

На пороге снова появился Тримбл:

– Его светлость попросил всю прислугу немедленно собраться в столовой, чтобы присутствовать при прочтении последней воли его дядюшки, мисс Хаддон.

– Но он ведь говорил не обо мне. – Лина не сдвинулась с места. – Я никоим образом не могу быть заинтересована в этом документе. Это совершенно меня не касается.

– Он велел быть всем, мисс Хаддон.

– Что ж, хорошо. – Быть может, ей удастся проскользнуть последней и сесть позади Питера, самого крупного из лакеев.

Лина устроилась так, чтобы видеть лорда Дрейкотта и Грегора, который безучастно стоял за его спиной. Барон постукивал пальцами по краю стола и смотрел на портрет своего дядюшки, что висел прямо напротив.

– Что ж, если все собрались, – оживленно произнес незнакомый мужской голос, прервав ее фантазии, – я зачитаю завещание Саймона Августа Тримейна Эшли, третьего барона Дрейкотта. «Генри Тримблу, в знак признательности за многие годы верной и безупречной службы, передается в пожизненное владение Коверт-коттедж, назначается ежегодная пенсия в семьдесят фунтов, а также предоставляются любые предметы моего гардероба, которые он пожелает взять для себя, дрова для отапливания жилья и запасы провизии из поместья, услуги садовника для его собственных нужд, а также чучело медведя, которым он всегда восхищался».

Лина видела, как затылок и шея Тримбла побагровели то ли от избытка чувств, то ли при мысли об огромном чучеле медведя.

– «Мэри Элизе Бишоп, в знак признательности за ее…»

И это повторялось снова и снова и продолжалось, казалось, бесконечно. Наследство досталось каждому, вплоть до лакея самого низшего чина, и было оно одновременно щедрым и своеобразным, под стать его эксцентричному распорядителю. Предусматривалось и денежное пожертвование в пользу церкви, «дабы стало возможным заменить теноровый колокол, что дал трещину и в течение долгих лет превращал каждое мое воскресное утро в невообразимый кошмар». Сотня фунтов вдовам рыбаков, потерявших своих мужей у этих безжалостных берегов. Часть книг он передавал своим коллегам-ученым и, наконец, «вся моя оставшаяся собственность и само имение, нигде более не упомянутое в данном документе, переходит моему внучатому племяннику и наследнику Джонатану Квину Эшли».

– Имеется, однако, и добавление, внесенное пятью неделями позднее. – Стряпчий прочистил горло. – «Юной леди, проживающей в данный момент в моем доме в качестве гостьи, переходит резиденция Дрейкотт-Парк, вместе со всеми расходами, на период в шесть месяцев со дня моей смерти, и с этой же даты ей назначается выплата суммы в тысячу фунтов, в память доброй дружбы и теплой привязанности, что я питал к ее тетушке.

Дальнейшим я сообщаю, что мой внучатый племянник, Джонатан Квин Эшли, унаследует мои книги, карты, рукописи и бумаги, а также документы, только в том случае, если будет сохранять поместье Дрейкотт-Холл в своем владении в течение срока не менее шести месяцев либо до тех пор, пока не закончит публикацию моих мемуаров, издание которых так и осталось незавершенным, что, впрочем, займет больше времени. Если же это условие не будет выполнено, то все бумаги, книги и прочее перейдут в безраздельное пользование Эшмоловской библиотеки в Оксфорде». Этим заканчивается завещание. – Мистер Хаверс сложил документ, и в полной, почти осязаемой тишине, раздался шелест плотной бумаги.

Глава 4

Лина потрясенно смотрела на загадочно улыбающийся портрет. Кров и деньги, о которых она не могла и мечтать, которых хватило бы на то, чтобы начать совершенно новую, самостоятельную жизнь, какой бы дорогой она ни решила пойти. Это был последний щедрый подарок старика, чье живое воображение и чувство искреннего сострадания позволили протянуть руку помощи совершенно незнакомому человеку, а безграничное великодушие – достойно почтить память старой дружбы и любви.

– Спасибо, – прошептала она.

– Могут ли быть нарушены условия завещания? – На этот раз в голосе Квина Эшли не было ни нотки иронии или веселости. – Я не намерен владеть этим домом и имением ни днем дольше, чем мне понадобится, чтобы собрать все книги и бумаги и выставить имение на продажу.

– Нет, ваша светлость, условия нарушены быть не могут, – сказал стряпчий с непоколебимой твердостью. – Кроме того, я должен подчеркнуть, что юная леди имеет право оставаться в этом доме еще шесть месяцев, а значит, вы не сможете выставлять имение на торги, пока она не найдет другого места жительства.

– Теперь, если позволите, я попрошу воспользоваться одной из комнат, чтобы наедине поговорить с каждым, кто получил хоть какую-то часть наследства его светлости.

– Можете использовать кабинет, – сказал Эшли.

Несмотря на значительное расстояние, что разделяло их, Лина отчетливо видела, что лицо лорда оставалось бесстрастным, однако смирить гнев, которым пылали его глаза, ему не удалось. Он поймал ее испытующий взгляд, и она почувствовала, будто только что повернулся ключ в замке, заперев в клетке разъяренного тигра. Она с силой вжалась в спинку стула в невольной попытке отступить, и поперечные планки буквально впились ей в спину.

– О чем, черт возьми, думал этот старый дьявол? – возмущенно воскликнул Квин, как только дверь за ними захлопнулась.

– Он хотел быть уверен, что его мемуары будут опубликованы, ваша светлость, – спокойно ответил мистер Хаверс. – Я убежден, ваш дядюшка полагал, что по прошествии лет на них смогут взглянуть иначе, особенно если бы вы имели возможность дополнить их своей, без сомнения, увлекательной историей путешествий и своими записями.

– А что за вздор насчет этой девушки? Неужели она приходится ему родной дочерью? Она совершенно на него не похожа.

– Я полагаю, это не так. Уверен, это был его искренний благородный жест в память его привязанности к ее тетушке. Кстати говоря, как зовут эту юную особу? Лорд Дрейкотт отказался мне назвать ее имя, чем, надо признаться, немало удивил меня.

– Ее фамилия Хаддон.

Хаверс сделал запись в своих бумагах.

– Мне жаль, ваша светлость. Но боюсь, вы вынуждены будете обременить себя этим имением и к тому же самой мисс Хаддон на срок не меньше шести месяцев, в противном случае вы лишитесь библиотеки.

Квин положил ладони на письменный стол и, опустив голову, смотрел вниз на потертую поверхность стола, обитую красной сафьяновой кожей. Он был намерен распродать имение, перевезти в свой дом в городе все, что хотел сохранить, и, окончательно переехав, обустроиться в Лондоне. Это необычное сочетание весьма успешного продвижения его дел и перспектива осуществления такой долгожданной мести всему уважаемому обществу рождало в нем чувство сладостного предвкушения.

У него были достойные причины, чтобы перенести центр своей деятельности из Константинополя в Лондон, а также весомые основания заняться торговлей и наукой. Теперь же он был вынужден отдавать свое внимание и своим восточным владениям на побережье, и мемуарам своего дядюшки, и своей истинной цели, что ждала его в Лондоне.

Это приводило его в бешенство, однако он держал себя в руках. Стратегия действий дядюшки Саймона была, как всегда, продумана до мелочей. Не было никакого смысла изнурять себя тщетными попытками обойти его волю; ему оставалось только смириться с тем, что он застрял в Дрейкотт-Парк до самой осени. Кроме того, теперь его связывала еще и ответственность за эту нервическую и кокетливую юную девицу, которая своим поведением приводила его в некоторое замешательство. Наконец он решил оставить ее здесь на эти полгода, чтобы она следила за порядком.

– Что ж, я оставлю тебе его, – произнес Квин, как только ему удалось смирить свой гнев. – Вы можете воспользоваться письменным столом, мистер Хаверс. С кем бы вы хотели поговорить первым?

– Думаю, мисс Хаддон. Благодарю, ваша светлость.

Селина сидела на одном из твердых, необитых стульев в пустом зале, спина ее была строго выпрямлена, руки лежали на коленях. Нелепый фартук исчез, густые светлые волосы были убраны в частую черную сеточку. Сейчас она походила на обитательницу монастыря еще больше, чем прежде.

Едва увидев его, она тотчас поднялась со стула.

– Хаверс хочет поговорить с вами первой, Селина.

– Я прошу прощения, ваша светлость, за то, что вы не можете осуществить свои первоначальные намерения, за груз моего присутствия здесь и за то, что размер вашего наследства оказался меньше оттого, что часть его перешла и мне.

Все это звучало как хорошо подготовленная речь.

– Деньги не составляют никакой проблемы, Селина. Это было решением моего дяди и его правом поступать так, как ему угодно, а ваше присутствие в имении ни в коей мере не тягостно мне. Если и кажется, что я несколько недоволен последними распоряжениями своего дядюшки, то исключительно потому, что из-за них были расстроены мои планы.

– Благодарю вас. Очень благородно с вашей стороны ободрить меня, – сказала она, но голос ее звучал безучастно. – Вы будете чувствовать себя здесь неловко, если ваши соседи так и не нанесут вам визита. – Она залилась румянцем, а глаза ее, как и прежде, были опущены. – Тримбл поведал мне эту скандальную историю. Это возмутительно и просто невероятно, что с молодым человеком могли так обойтись!

– То есть вы считаете меня невиновной стороной? – Квин почувствовал раздражение, обнаружив, что ее ответ имеет для него значение.

– Безусловно. Тримбл не стал бы лгать, если речь идет о подобных вещах. Было так великодушно с вашей стороны не раскрыть тайну отцовства ее ребенка.

Эшли пожал плечами.

– Я был юным, не в меру романтичным идиотом, – сказал Квин, заметив ее взгляд из-под опущенных век. – Не стоит обманывать себя, Селина, полагая, что я святой. Вся эта напыщенная позиция высокой морали имела место лишь до того славного момента, когда вдали от двойных стандартов нашей страны я наконец познал все радости плотских удовольствий.

– Зачем вы говорите мне об этом? – резко спросила она.

– Не сомневаюсь, вы услышите еще немало цветистых рассказов от наших уважаемых соседей. Я думал, будет лучше, если я смогу предупредить и предостеречь вас.

– Понятно, – сказала Селина. – Я верю вам, Эшли.

Это признание было для него своего рода ударом. Он отнюдь не был намерен завоевывать доверие этой девушки, он хотел ее заинтриговать, вызвать интерес, однако, если она действительно доверилась ему, тогда стоило отнестись к этому с уважением. И возможно, он был готов на это – в конце концов, она находилась под крышей его дома, под его защитой. И раз она так легко ему поверила, то, быть может, и правда была непорочной девственницей.

– Я вовсе не говорил, что вы должны доверять мне, – сказал он, стараясь расстроить ее, отомстив таким образом за то, что она нарушила его спокойствие. Лина подняла голову, и взгляд ее голубых глаз устремился, казалось, в глубины души. – Я просто хотел поставить все точки над «i» и положить конец разговорам об этой части моей биографии.

– Конечно. – Ее испытующий взгляд наконец скользнул вниз. – Так происходит всегда, обо всем должна позаботиться сама женщина, а если вдруг ее настигли несчастье и позор, то виновата в этом только она сама, поскольку не была достаточно бдительна в вопросах собственной чести. Прошу прощения, ваша светлость. Мистер Хаверс, должно быть, уже ждет.

Она развернулась и пошла прочь, и в этот момент шелковый подол ее платья, взметнувшись, коснулся его ног. Квин тотчас стиснул зубы, захваченный врасплох неожиданным приступом желания. Он распахнул дверь, размашистым шагом устремился в конюшни и теперь, когда против воли думал о ней, был зол на себя еще больше, чем когда просто говорил с нею.

«Как это глупо». Ругая себя, Лина постучала в дверь и вошла внутрь. Эшли привлекал, притягивал, он завораживал ее, и это было смертельно опасно. Одно лишь легкое прикосновение его губ к руке – и голова пошла кругом, смущение овладело ею, и перехватило дыхание. Это оказалось еще хуже, чем вино.

– Мисс Хаддон. – Стряпчий, встречая ее, поднялся со стула. – Пожалуйста, присаживайтесь. Уверен, это не займет много времени.

Лина опустилась на предложенный ей стул и сложила руки на коленях, изо всех сил стараясь выглядеть кроткой, скромной юной девушкой, а не беглой куртизанкой.

– Что ж, позвольте узнать ваше имя.

– Лина, – сказала она и внимательно смотрела, как он аккуратно выводит в своих бумагах «Лина Хаддон».

– В какой банк вы бы хотели, чтобы вам были переведены деньги, мисс Хаддон?

– Но у меня нет банковского счета. – Она не знала, будет ли противозаконно открыть счет на вымышленное имя. Возможно, ей понадобятся документы, подтверждающие, кто она на самом деле. Впрочем, за шесть месяцев ее настоящее имя наверняка будет раскрыто. А ее и вовсе повесят.

Лина старалась сдержать нервную дрожь, которая неумолимо овладевала ее телом.

– Я должна что-нибудь придумать. А могла бы я получить какую-то часть наличными? – Суммы, которую она запросит, должно быть достаточно для того, чтобы организовать побег отсюда, и как можно дальше, но все же ее размер не должен вызвать никаких подозрений у мистера Хаверса. – Двадцать пять фунтов, к примеру, было бы довольно.

– Боюсь, что деньги будут доступны вам только по истечении шести месяцев, мисс Хаддон. – Потом он добавил: – Но все ваши повседневные расходы будут оплачены, включая покупку необходимой одежды, а также деньги на мелкие расходы.

«О нет», – подумала Лина, ведь она не сможет выбраться отсюда и найти себе новое убежище, если у нее не будет денег. Если бы у нее была тысяча фунтов, она смогла бы нанять следователя, агента, который связался бы с ее тетушкой, адвоката, а также при необходимости бежать за границу. Но теперь, без средств, она будет вынуждена остаться здесь, иначе тетушка не сможет узнать, где ее найти. Кроме того, она должна помочь тетушке Кларе одолеть Мейкписа, она не может просто сбежать, оставив ее одну без поддержки.

– Да, да, конечно, должно быть, я просто неправильно поняла. – Ей придется остаться здесь, под защитой человека, который может оказаться отнюдь не благородным покровителем, а, напротив, весьма опасным типом. – Спасибо, мистер Хаверс.

– Вам спасибо, мисс Хаддон. Не будете ли вы так любезны, не пригласите ли ко мне Тримбла?

Лина передала то, что просил Хаверс, и, поддавшись порыву, взбежала вверх по лестнице, надела плащ и известила Майкла:

– Если кто-нибудь будет меня спрашивать, то я ушла прогуляться до холма Флагштафф.

– Его светлость велел подготовить гостевую спальню для Грегора, – сказал лакей. – Должен признаться, мисс Хаддон, я в некотором замешательстве.

– Этот человек не прочь подурачиться… Что ж, подготовьте для него красную спальню, – велела Лина.

– Но ведь это…

– Да, та самая комната, где мы храним наиболее ужасные образцы искусства таксидермии, включая чучело крокодила. Именно так. Пришло время продемонстрировать мистеру Грегору, что он не единственный в этом доме, кто обладает чувством юмора.

Она все еще улыбалась, когда выходила через арку на конный двор и оглянулась на звук голосов. Грегор гладил морду серой лошади, а Квин Эшли осматривал ее копыта. Лина ничего не понимала в лошадях, но, когда она видела перед собой что-то по-настоящему прекрасное, она чувствовала это. И это животное, с его вытянутой мордой, большими темными глазами, длинным белым хвостом и гривой и строгой, волевой осанкой, было по-настоящему великолепным.

Эшли и Грегор, должно быть, осматривали лошадь после долгого путешествия, как предположила Лина, увидев в задней части двора уже вычищенного и столь же статного вороного коня и крепкую гнедую лошадь. Она облокотилась на арку и наблюдала. Мужчины легко и непосредственно разговаривали между собой, время от времени отпуская замечания, зачастую даже не доводя до конца предложений и все равно понимая друг друга. Лина вспомнила, как точно так же, весело и непринужденно, общались и они с сестрами, Беллой и Мег. Они были так близки, что одного-двух слов, невзначай брошенной фразы или улыбки было достаточно, чтобы разделить сокровенные мысли и чувства друг друга.

«Где же ты? – вопрошала она, обращая в никуда свою безмолвную мольбу, ответа на которую получить ей было не суждено. – Надеюсь, у вас все хорошо, вы в безопасности и счастливы». Выбегая из-под сводчатого прохода, она клялась себе, что если когда-нибудь ей удастся выбраться из этой переделки, то она потратит свою часть наследства на то, чтобы отыскать своих сестер и поскорее покинуть общество этих мужчин и убежать подальше от их ветреной, беспечной дружбы.

Она шла все быстрее, затем побежала и остановилась, только чтобы открыть чугунные ворота в парк, потом, замедлив шаг, пошла по густо заросшей тропе, что вела вверх по горной гряде, отделявшей парк от моря и укрывавшей его поросшие лесом склоны от бесконечных холодных ветров.

Лина взбиралась вверх, почти не замечая ни встревоженных криков галок и ворон, ни промелькнувшей сойки, что пролетела ей наперерез, блеснув ярким оперением. Если она так и не сумеет дождаться, когда с нее снимут обвинения в подлом воровстве, то что же ей делать тогда? Тетушка Клара была к ней так добра, так великодушна, что теперь казалась предательством даже мысль о том, чтобы оставить «Голубую дверь», но в то же время она едва ли сможет провести остаток жизни в стенах борделя.

Быть может, тетя Клара мечтала, что однажды она передаст Лине свои полномочия и та возьмет в свои руки управление ее заведением. Лина не смогла сдержать улыбку при мысли о девственнице в роли хозяйки подобного заведения. Нужно было признать, что, как бы Лина ни любила свою тетушку, как ни дружна была с девушками, работавшими у нее, она и представить себе не могла подобной жизни, ведь, даже став временным пристанищем, это место могло уничтожить ее репутацию.

Тяжело дыша, она наконец достигла вершины холма. Прямо перед ней, опираясь на прочные деревянные колонны, стоял величественный бельведер, когда-то построенный лишь для того, чтобы добавить к территории поместья еще двести футов, а также обозначить живописное место, откуда открывался обзор для тех, кому хватило сил взойти так высоко. Одной рукой Лина подобрала юбки, чтобы не мешали движению, а другой крепко взялась за шаткие перила и стала подниматься по ступеням.

Дойдя до вершины, она облокотилась о поручни и обратила свой взор в сторону моря. Дул сильный свежий ветер. Он овевал лицо и приносил с собой солоноватый запах океана, и Лина стянула с головы тугую повязку, освободила волосы от шпилек и распустила, их тотчас взметнуло дуновение бриза.

Нет, она не могла ни оставаться в борделе вечно, ни бежать прочь в одиночестве, для этого у нее было слишком мало жизненного опыта. И ей совсем не хотелось приобретать подобный опыт, тем более после того кошмара, что она пережила с сэром Хамфри Толхерстом. Лине становилось страшно и дурно при мысли, что мужчина прикасается к ней и делает то, что ему хочется, а ей приходится изображать удовольствие и притворяться, будто ей приятно, скрывая нежелание и отвращение.

Но теперь, если ей удастся выбраться из своего тайного укрытия, у нее будут средства на то, чтобы найти для себя маленький домик на то время, пока она будет искать своих сестер.

– Забавно, я искал маленькую скромную монашку, а когда наконец нашел, она сорвала с себя монашеский платок.

Лина обернулась и увидела Квина Эшли, который поднимался на верхние ступени лестницы.

Затем до нее вдруг дошел смысл его слов.

– Да как вы смеете! Как смеете вы называть меня монашкой!

Но ведь она не сопротивлялась и даже не отдернула руки, когда этот человек целовал ее пальцы, она лишь стояла замерев и, исполненная трепетного страха и блаженства, наслаждалась этими мгновениями. Мысль о собственной недостойной слабости разозлила ее еще сильнее. Ее длинные распущенные волосы развевались вокруг плеч светлым блестящим облаком, отчасти застилая глаза, и она решительным движением отбросила их назад.

– Вы… вы распутник и негодяй…

Но он схватил ее за запястья прежде, чем она успела ударить его.

– Вы действительно хотите оскорбить меня, Селина? Тогда вам придется как следует постараться, так как я охотно соглашусь с тем, что я распутник, а негодяй… что ж, если это слово срывается с таких прелестных губ, как ваши, то я готов принять и его. А теперь идите ко мне, боюсь, вам придется расширить свой словарный запас. – И он притянул ее к себе, склонился и прильнул поцелуем к ее устам.

Глава 5

Никогда прежде мужчина не целовал Селину в губы. Сэр Хамфри был слишком занят неудержимым желанием поскорее раздеть ее, чтобы тратить время на излишние прелюдии, а потому ей не с чем было сравнить этот поцелуй. Не было у нее и каких-либо ожиданий, которые могли бы оправдаться или, напротив, опечалить разочарованием. Она старалась держать себя в руках и сохранять спокойствие, чтобы высвободиться, как только Эшли ослабит хватку, но ей вдруг отказал здравый смысл, а руки и все тело перестали слушаться в тот самый миг, когда его жаркие уста коснулись ее губ.

Тепло и настойчивость мягких губ Эшли безмерно взволновали ее, но его неожиданный поступок без ее согласия вызвал гнев, и все же она чувствовала его близость и прикосновения языка к влажным краешкам ее рта, она даже разгадала отчаянные попытки заставить ее разомкнуть губы. Впрочем, она была непреклонна, стараясь не сделать этого, даже когда уже вдыхала пряный аромат его дыхания, смешанный со свежими запахами весеннего леса, окружавшего их, и терпким привкусом морского бриза. К стыду своему, Лина поняла, что сопротивляться ей вовсе и не хотелось.

Наконец Эшли отпустил ее запястья и одну ладонь прижал к ее спине, другую руку запустил в ее густые волосы и с наслаждением ощутил, как пальцы утонули в мягком шелке локонов. Потом у него вдруг вырвался тихий, хрипловатый стон удовольствия, оттого что ему удалось удачно изменить положение и повернуться спиной к перилам, Селина же тотчас оказалась в его крепких объятиях и снова почувствовала настойчивые движения его языка, старающегося проникнуть меж сомкнутых губ.

Она испытывала странное, новое для себя ощущение. Ее пронзала дрожь, переполняло томление и неодолимое желание, и зов внутреннего голоса «Остановись!» терялся в шумном и частом биении сердца и в тумане, который обволакивал все ее существо. Лина чуть разжала губы, и язык Квина в тот же миг ворвался в тепло ее рта. Ее охватил жар от столь непристойного, как ей казалось, вторжения, и на мгновение она замерла, не в силах ответить ему. Впрочем, ее тело прекрасно знало, как действовать; ее собственный язык стал двигаться, сплетаясь с его языком, и вкус Эшли вдруг стал острее всех прочих чувств.

Он был охвачен возбуждением; она чувствовала, как к ней прижимается его твердая плоть, жаждущая нежности и тепла ее тела. Приступ тревоги и даже испуга вдруг вспыхнул в ней, но тотчас утонул в потоке новых ощущений. Руки Эшли скользили по ее телу, одна медленно спускалась, все сильнее прижимая ее к себе, другая пробиралась между их телами, чтобы обнять ладонью его грудь.

Длинные, умелые пальцы нашли край ее корсажа, скользнули под него и коснулись упругого выступающего соска. Вспышка яркого, обжигающего огня пронзила все ее тело от нежного прикосновения кончиков его пальцев. Такое действие потрясло Селину.

Точно в тумане, она понимала, что еще мгновение – и она потеряет всякий здравый смысл, полностью поддавшись воле своей неискушенной, несдержанной чувственности и искусному соблазнению Эшли. «Мы были так невинны… – Слова ее тетушки зазвучали в голове Лины. – Мы были невинны, нас соблазнили и разрушили нашу жизнь».

«Нет, остановись. Остановись немедленно». Она резким движением высвободилась из его объятий и стремительно побежала вниз по лестнице, не обращая внимания на то, что ступени были скользкие, а перила слишком старые, чтобы служить надежной опорой.

Она была уже почти в самом низу, когда вдруг потеряла равновесие и упала за шесть ступеней до конца лестницы, болезненно ударившись об острые деревянные края, приземлившись на уже пострадавшее бедро. Ей было больно до слез, но она была полна решимости не позволить себе расплакаться прямо у него на глазах, и она отчаянно старалась отдышаться, сдерживая слезы и проверяя, все ли кости у нее целы. Эшли устремился вниз по лестнице даже быстрее, чем она, перепрыгивая через ступени, резко остановился, взворошив мокрую листву, и склонился над ней, сжавшейся в неловкий комок у подножия лестницы.

– Черт возьми, что вы творите! Падение с такой лестницы может быть смертельным. Не шевелитесь. – Он опустился возле нее на колени. – Я же сказал, не шевелитесь. Где вам больно?

– Я взбиралась по этим ступеням вверх и вниз не один десяток раз, – возразила Лина. – Они опасны, только когда спасаешься бегством от распутника! Это вы во всем виноваты.

– Не было никакой нужды бежать от меня, простого «нет» было бы вполне достаточно. Здесь больно? – Он взял ее правую лодыжку, которая казалась такой хрупкой в его большой ладони, и с нежностью ощупывал ее.

– Да. – Она говорила отрывисто, стараясь стерпеть боль. – Больно везде. И уберите руку. Простого «нет» вы бы даже не заметили, я уверена в этом! Помешать вам смог бы только удар увесистого молота.

Он присел на корточки возле нее и улыбнулся, решив дождаться, пока она выплеснет весь свой гнев.

– Ваша нога изящна и прелестна, и все же необходимо проверить, цела ли она, – сказал он, и она поспешно оправила юбку, опустив ее на должную высоту.

Сам он, судя по всему, не испытывал ни малейшего стыда за то, что только что сделал, так как теперь развязал шнурки и снял с нее ботинки.

– Так, вы можете пошевелить пальцами? Хорошо. Покрутите стопой. Теперь ваши руки – пальцы, запястья. Отлично, ничего не сломано. – Он с легкостью снова надел на нее ботинки и ловко зашнуровал их, затем поднялся на ноги и протянул ей руки. – Поднимайтесь. Что с вами? – спросил он, когда она вскрикнула от боли, едва он обвил ее рукой, чтобы помочь идти.

– Мои ребра… По последним ступеням я буквально проехала, – с раздражением объяснила Селина. – К тому же мой… то есть моя… в общем, я неудачно приземлилась.

– Понятно. Будет лучше, если я отнесу вас к дому. – Эшли наклонился и подхватил ее на руки, прежде чем она успела воспротивиться. – И не думайте сопротивляться, иначе я уроню вас, и вы снова приземлитесь на вашу… на ту часть тела, которой вы только что так больно ударились.

Лина в мгновение ока очутилась у его груди, и все, что ей оставалось сделать, – это обнять его за шею одной рукой. В романтических романах, если героиня вдруг падает в уверенные, властные объятия героя, ее охватывает ураган чувств, которые описываются, как правило, как радостные, восхитительные, способные унести на седьмое небо от восторга.

Однако ничего подобного не происходит, если от падения болит все тело и тебя переполняют гнев и смущение, а мужчина, который так ловко подхватил тебя на руки, вовсе не благородный и безупречный герой, спешащий на спасение героини, а, напротив, персонаж резко отрицательный, скрывающий черты развратника и подлеца за маской остроумия и очарования.

– Это целиком и полностью на вашей совести, милорд, – резко сказала она так близко к его уху, что он даже вздрогнул.

На его мочке она заметила темную точку и, поняв, что ухо проколото для ношения серьги, была искренне потрясена. По крайней мере, ему хватило порядочности не выставлять этого напоказ здесь, среди английского общества. Совсем не о таком первом поцелуе и первом романтическом свидании мечтала Лина. В нем не было ни капли нежности; он вызывал неприятное чувство стыда за возникшие бурные желания и возбуждал своей беззастенчивостью.

– Неужели? Я вовсе не приказывал вам бросаться стремглав по этой злосчастной лестнице.

– Я убегала из-за вашего нападения.

– Это вы напали на меня, – возразил он. – Вы укусили меня.

– Сначала вы меня поцеловали.

– Я лишь пытался вас поцеловать, – поправил ее Эшли. – И это было весьма приятно, по крайней мере до определенного момента. – Этот негодяй еще и улыбался. – Кроме того, вы пытались меня ударить.

– Лорд Дрейкотт, – сказала Лина со всей серьезностью, на которую была способна, хотя и знала, что едва ли может произвести особенно суровое впечатление. – Прежде всего вам не стоило и пытаться поцеловать меня.

Если бы только он был похож на сэра Хамфри Толхерста или любого другого из завсегдатаев «Голубой двери», тогда наверняка он вселял бы в нее ужас. Но этот человек был привлекателен, полон обаяния.

Впрочем, дьявол, как любил говорить ее отец, надевает маску самого очарования, когда искушает неосторожного, доверчивого грешника.

– Я знаю. Но перед вами было абсолютно невозможно устоять. Я был весьма заинтригован образом скромной монашки, но когда она вдруг превратилась в своенравную валькирию, с горящим взглядом и волнами светлых волос, развевающихся на ветру, я потерял самообладание.

– Кто такая валькирия? – спросила Лина, подозревая, что это может быть еще одно из уклончивых названий для падшей женщины.

– Это героиня скандинавской мифологии, которая реет на крылатом коне над полем битвы и, собирая павших воинов, возвращает их в Валгаллу, обитель богов. Впрочем, не принимайте близко к сердцу эти древние легенды, лучше скажите: почему вы так рассердились, когда я назвал вас монашкой?

– Потому что… – Лина вдруг поняла, что не в силах объяснить ему этого. – А почему вы меня так назвали?

– Простые платья, неизменно строгая линия выреза, тщательно убранные волосы и опущенный взгляд. Вот и образ безупречной юной монашки. Я полагаю, это была ваша идея сделать так, чтобы выглядеть старше своих лет и как можно больше походить на экономку.

– Ах, я… Я подумала, что это будет самым подходящим вариантом.

– Думаю, дядюшка Саймон не захотел бы, чтобы по нему носили траур, – с уверенностью произнес Эшли. Вдруг он оступился, но одним ловким движением вновь вернул себе равновесие и устойчивость, несмотря на груз, который нес в руках. Лина снова подумала о том, что он силен. – И в самом деле, я, пожалуй, прикажу запретить траур во всем поместье. И вы сможете носить свои прелестные нарядные платья.

– Я только что все их выкрасила в черный цвет, – сказала Лина, собравшись с силами и открыв глаза.

– Ну так купите новые, – беззаботным тоном посоветовал Эшли. – Сейчас вы можете себе это позволить.

– Да, пожалуй, могу. Мистер Хаверс сказал, что мне полагаются деньги на мелкие расходы. Тем не менее в любом случае я остаюсь экономкой.

– А мне нужна экономка? – спросил он. – Разве вы не можете вести себя как хозяйка дома и давать указания прислуге касательно того, что необходимо сделать?

«Хозяйка дома?» – про себя изумилась она. Неожиданный подтекст и косвенный намек, скрывавшийся в этой фразе, заставил Лину залиться румянцем.

– Ваша светлость, пожалуйста, поставьте меня на землю, – попросила Лина, когда они добрались до границы леса и дальнейший путь их проходил по ровной земле. – Будет крайне неудобно, если кто-нибудь из прислуги увидит меня в таком положении.

Не заставив себя ждать, он выполнил ее просьбу и осторожно поставил на ноги. Ее тело тотчас пронзила резкая боль, особенно в местах ушибов. Однако она стерпела молча, иначе он вновь подхватил бы ее на руки.

– Если мне не нужно будет выполнять никакую работу, я буду чувствовать себя приживалкой, бессовестно живущей за ваш счет.

Он аккуратно поддерживал ее, так что она опиралась на его большие руки, стоя при этом чересчур близко к нему. Она почувствовала, что его дыхание было слегка неровным, точно взволнованным, и по спине ее пробежала легкая дрожь. Что же было причиной его учащенного дыхания? Долгая дорога с нею на руках? Едва ли, ведь он был очень силен. Нет, наверняка он все еще был возбужден поцелуем и объятием.

– Вы будете жить за счет наследства Саймона. А в качестве экономки я вас увольняю, но вы можете сохранить за собой должность помощницы, если хотите. – Он неторопливо шел в направлении дома, и Лина семенила рядом с ним, стараясь не прихрамывать.

– Чьей помощницей?

– Моей, на то время, пока я здесь. Мне будет одиноко, поскольку никто из местных жителей не готов принимать меня у себя. – Он говорил искренне, совсем не стараясь вызвать жалость или сочувствие.

– Но есть же Грегор.

– Он вернется в Лондон, как только мы отберем часть необходимых книг и документов. Он откроет в городе дом, наймет прислугу, займется переговорами с нашими деловыми партнерами.

– Я думала, вы никогда не возвращались в Англию, – с сомнением сказала она. – Как же вы…

– Это никак не мешало мне приобретать собственность и вкладывать свой капитал в бизнес в этой стране. У меня есть здесь свои агенты, адвокаты и клиенты. Всю библиотеку, как только она станет моей, я перешлю отсюда в свой дом в Мейфэре. – Она подняла глаза и обнаружила, что он вдруг стал чрезвычайно серьезен. – Я полагаю, что в будущем стану проводить в Лондоне гораздо больше времени, посещая библиотеки, ученые сообщества, Британский музей.

– Но разве вы не путешественник по натуре?

– Между прочим, я еще и писатель. Настало время, когда я должен взяться за дело. Мне нужно больше писать, больше времени проводить в обществе, в полезных беседах, иначе я закончу как мой дражайший дядюшка и буду вынужден хитростью заставлять кого-нибудь завершить мой труд после моей смерти.

– То есть вы действительно ученый, – сказала Лина. Она была искренне удивлена; несмотря на то что рассказывал ей Тримбл, она не воспринимала всерьез его занятие наукой. – А я думала, вы лишь…

– Распутник? Да, признаю, я любитель приключений и авантюрист. Но, кроме того, я путешествую и занимаюсь торговлей. Все мы многогранны и что-то скрываем в себе, не так ли? Вы кажетесь кроткой, и мягкой, и скромной, но тем не менее сопротивляетесь и ругаетесь, словно ведьма, если вывести вас из себя. А еще вы целуетесь как… – Они снова приблизились к конному двору, и он остановился. – И кстати, вы так и не ответили на мой вопрос. Почему вы так сердитесь, когда я называю вас монашкой?

– Потому что… – Лина почувствовала, как краска румянца снова заливает ее лицо. – Потому что это слово используется и в другом, не вполне пристойном значении, – невнятно пробормотала она и, несмотря на боль от ушибов, почти побежала от него, свернула за угол и поспешно вошла в дом через черный ход.

– Непристойное? – Квин в изумлении смотрел вслед Селине. Да, надо признать, он действительно не был в стране уже долгое время, но, когда он был здесь в последний раз, единственным непристойным значением женской обители, или монастыря, был бордель. Он развернулся и направился во двор, где Грегор, стоя на небольшой ступенчатой подставке, вел беседу со старшим конюхом.

– Добрый день, ваша светлость. – Мужчина, как он вспомнил, по имени Дженкс привычным жестом поправил челку. – Я как раз рассказывал этому джентльмену об охотничьих лошадях его светлости, старого барона. Печален был тот день, когда он решил продать их. У вас пара отличных верховых лошадей. Чистокровная арабская, насколько я вижу.

– Да, рост и экстерьер они унаследовали от охотничьих, а выносливость от арабских жеребцов. Они братья. Скажите мне, Дженкс, я недавно пришел к выводу, что не был в Англии так долго, что, должно быть, начал забывать язык. Какие существуют переносные значения для слов «монашка» и «монастырь»?

Мужчина с недоверием взглянул на него, затем ухмыльнулся:

– Видите ли, ваша светлость, единственным значением, которое известно мне, является наименование определенного заведения, если вы понимаете, о чем я, и девушек, которые в нем служат. Эдакий кроличий садок.

– Вы хотите сказать – бордель, ведь так? Да, именно так понимал это и я.

Что ж, это вполне объясняло неистовый гнев Селины, однако оставляло непонятным, откуда могла благородная молодая леди знать эти слова. Грегор сохранял невозмутимое выражение лица, что, очевидно, стоило ему немалых усилий.

– Спасибо, Дженкс. Я действительно не был здесь слишком давно.

– А ты расслабься, а то у тебя такой растерянный вид, – сказал он Грегору, как только они отошли достаточно далеко, так что конюх уже не мог их слышать. – Я прекрасно знал о существовании этого значения, просто думал, быть может, есть еще какое-то, которое мне неизвестно.

– Отличный термин для борделя, – серьезно отметил Грегор. – Этот ваш английский презабавный язык. Пожалуй, я отыщу один в Лондоне и схожу на исповедь к какой-нибудь милой монашке. Жаль, что вы все еще в немилости общества, друг мой, иначе вы могли бы устроить мне экскурсию, а я тоже мог бы поохотиться на девушек из высшего общества.

– Это займет некоторое время. Сначала мне придется принимать приглашения от любого, кто осмелится мне его предложить, – сказал Квин. – А затем, позднее, я стану вхож в общество и перееду. – Он думал об этом еще во время их долгого путешествия в Англию. – Мы сможем повеселиться и в обществе менее благородных, но зато более отчаянных дам.

– «Олмак»? – с надеждой спросил Грегор. – Я много слышал об этом клубе. Там бывает много юных девственниц. К тому же богатых.

– Двери «Олмака» закрыты для нас обоих, – заверил его Квин. – Но я бы заплатил кругленькую сумму, чтобы увидеть тебя там, эдакого большого злого волка среди невинных, беспомощных овечек. Нет, они не пустят нас и на порог… по крайней мере пока. Однако новый лорд Дрейкотт, с прочной репутацией путешественника и ученого, пожалуй, мог бы проникнуть в мир людей науки, многие из которых являются весьма влиятельными членами общества. Затем, чтобы сохранить свое место в этом чудесном узком кругу, ему останется лишь положиться на собственный ум и деньги и наслаждаться приятным обществом дам и сладкой, долгожданной местью.

Это, должно быть, забавно. Шумное роскошное возвращение, очень далекое от возвращения раскаявшегося грешника, ставшего на путь исправления. Напротив, к ним вернется человек, исполненный ненависти за несправедливое изгнание.

И на этот раз, если кто-то из жен и дочерей аристократов захочет втянуть его в какую-то историю, он не станет колебаться ни секунды и согласится на все, что они ему предложат. Внезапно, едва он подумал об этом, приступ отвращения к себе окутал его дурманом. Ведь когда-то он был безупречным юным англичанином: галантным, любезным, порядочным и честным. «Дурак, – подумал он. – Только посмотри, до чего ты докатился». Невинность, потерянная однажды, утрачена навсегда – теперь он только тот, кем сделала его жизнь, результат тяжелого выбора и жестоких разочарований.

Тем не менее он не был намерен входить в общество Норфолка. Он должен был завершить мемуары дядюшки Саймона, перебрать его книги и бумаги, а кроме того, существовала еще и загадочная и пленительная мисс Хаддон… И что же с ней делать? Квин задавался этим вопросом, поднимаясь наверх, чтобы принять ванну перед запоздалым обедом. Ответ зависел от того, кем она была на самом деле. Юной невинной девушкой или кем-то другим?

Тот поцелуй на смотровой площадке, наверху, среди деревьев, был приятным и сладким, однако то, чем он закончился, не только принесло боль и разочарование, но и несколько сбило с толку. Он провел кончиком языка по пересохшим губам, пытаясь заставить себя думать об этом холодно и рационально, так как воспоминание о горячих прикосновениях губ Селины, ее податливом теле, острых зубках было чрезвычайно живым, а оттого безмерно возбуждало.

Она повела себя не как потрясенная случившимся девственница, думал он, стараясь не обращать внимания на тяжесть внизу живота, принимая холодную ванну. Она сопротивлялась буквально мгновение, но он решил, что это результат удивления или негодования. В ее действиях были осознанность и огонь неуемной страсти, а также доля расчетливой хитрости, позволившей ей заманить его в свой плен, а потом укусить и сбежать. Несомненно, она злилась на него, но в то же время позволила ему нести ее на руках, спокойно и с интересом беседовала с ним.

Прошлой ночью она, кажется, была несколько пьяна и флиртовала – была ли это ее игривая шалость или невинность и безыскусная наивность в наивысшем ее проявлении?

Загадка Селины Хаддон определенно оставалась столь же интригующей. Квин провел пальцами по волосам, вздохнул и, увидев свое отражение в зеркале, усмехнулся. Казалось, ему было просто необходимо еще раз поцеловать мисс Хаддон, если он хотел выяснить о ней еще хоть что-то.

– Похоже, вы чрезвычайно довольны собой, – заметил Грегор, появившись в двери чуть дальше по коридору, а Квин тотчас захлопнул свою. – Вы видели комнату, которую выделила мне ваша маленькая девственница?

– Она не моя маленькая, пока что, – сказал Квин, наблюдая, как русский входит в комнату позади него. – Черт возьми, это музей?

Кровать стояла словно в тесном зоопарке, переполненном чучелами всевозможных цветов и размеров, покрытыми перьями, мехом и чешуей.

– Похоже на то. – Грегор оттолкнул тяжелым сапогом чучело аллигатора. – У мисс Селины, оказывается, есть чувство юмора.

– Она сделала это в наказание за то, что ты дразнил своим поведением всю прислугу. – Квин огляделся. – Выбери для себя другую комнату.

– Быть может, заставить ее думать, что ей удалось напугать меня этими созданиями? – усмехнулся его собеседник. – Нет, пожалуй, я лучше щедро отблагодарю ее. Возможно, ей хотелось бы развлечься в этой обстановке. Наверное, ей понравилось бы.

– Руки прочь от нее. – Квин говорил негромко и мягко, но Грегор жестом показал, что сдается.

– Я отнюдь не собираюсь вторгаться в охотничьи угодья моего господина.

– Если еще раз я услышу эту чепуху, вроде «моего господина», дам тебе хорошую затрещину, – возмутился Квин, когда они уже подошли к лестнице. – Кроме того, я вовсе не на охоте.

«Лжец», – подумал он, когда они подходили к столовой, где Селина уже сидела за столом. Ее волосы снова были убраны в тугой узел. Лишь несколько непослушных прядей выбились из прически и лежали милыми завитками на висках и затылке. Ее щеки горели румянцем, она подняла глаза и встретила его взгляд, ответив едва заметной озорной и непокорной искоркой во взоре. «О да, я на охоте, и она знает об этом. Но кто же моя добыча? Маленькая лань или коварная дикая кошка? Это вопрос непростой».

Глава 6

Как и предсказывала Лина, вслед за стряпчим на следующий день прибыл доктор Массингберд, терапевт, затем мистер Армстронг из банка и, наконец, преподобный Перрин, который, по наблюдению лакея Майкла, провожавшего его в кабинет, выглядел так, словно сел на раскаленную кочергу.

Никому из них не понадобилось присылать приглашение. Доктор Массингберд, казалось, был безмерно счастлив нанести визит джентльмену, который предложил ему великолепного амонтильядо, а также мог поделиться впечатлениями о Пиренейском полуострове, где сам доктор когда-то служил военным врачом. Мистер Армстронг, в отличие от предыдущего гостя, имел вид человека, прибывшего исключительно ради исполнения служебных обязанностей представителя банка. Священник же, казалось, едва появившись на пороге, был готов произносить молитвы и заклинания, изгоняющие злого духа.

Увидев посетителей, Лина поняла, что Квин не преувеличивал, описывая свою репутацию среди местных жителей. Кроме того, она вдруг осознала, что в мыслях своих называет его не лорд Дрейкотт и даже не Эшли, а просто Квин, словно они были давно и близко знакомы. Она продолжала находить всевозможные предлоги, чтобы пройти через зал, и не спускала глаз с двери кабинета, затаив дыхание ожидая, что оттуда выбежит или священник в крайней степени негодования от соседства с таким грешником, как, несомненно, сделал бы ее отец, или разъяренный Квин, с трудом вытерпевший высокопарную лекцию о его распутстве и необходимости стать на путь истинный.

Однако не случилось ни того ни другого.

Она поправляла цветы в вазе на столе в главном зале, когда наконец появился викарий; теперь он выглядел несколько менее сурово, чем по прибытии.

– Мистер Перрин. – Она присела в приветственном реверансе, держа в руках вечнозеленые стебли.

– Мисс Хаддон. Надеюсь, мы с вами встретимся в церкви в воскресенье, как обычно?

– Безусловно, сэр. – Она посещала службу каждое воскресенье с тех пор, как приехала сюда.

Священник улыбнулся ей и одобряюще закивал:

– Вот и чудесно. Мисс Хаддон, сейчас, когда обстоятельства так изменились, не могу не поинтересоваться, есть ли какая-нибудь порядочная женщина, которая могла бы составить вам компанию в этом доме?

– Миссис Бишоп, сэр.

– Хм. Она хорошая женщина, но я бы посоветовал, чтобы рядом была настоящая леди.

– Благодарю вас за заботу, но я чувствую себя вполне… спокойно, учитывая сложившиеся обстоятельства, сэр.

Это едва ли было правдой, но столь откровенно предлагая завести порядочную компаньонку, он, казалось, старался предусмотреть весьма определенную опасность.

– Если мне понадобится женская помощь, я уверена, что смогу попросить совета у миссис Бишоп.

– Конечно, сможете, мисс Хаддон. Быть может, вы хотели бы вступить в дамский кружок шитья подушек для молитвы?

– Да, с удовольствием, но, боюсь, я не слишком хорошо умею шить. – Шить Лина умела великолепно, но в свое время она сшила слишком много подушек для молитв в приходе своего отца в Мартинсдене, чтобы иметь желание снова вернуться к этому занятию.

Тримбл поднес викарию его широкополую шляпу, перчатки и трость и проводил его до двери, так что Лина теперь осталась наедине с собой и задумалась о том, что, кажется, они приняли всех посетителей, которых ожидали.

– Разве не забавно, должно быть, проводить время в дамском кружке шитья подушечек для молитв? – Дверь кабинета отворилась, и перед Линой предстал Квин, стоявший облокотившись о дверной откос.

– Вы подслушивали у замочной скважины, – сурово сказала Лина, стараясь скрыть тот факт, что руки ее внезапно задрожали и она стала отчаянно заталкивать стебли и листья в вазу.

– Естественно. Вы только подумайте, сколько интересных сплетен вы могли бы собрать в таком клубе.

– За всю свою оставшуюся жизнь я надеюсь не сшить больше ни единой подушки для молитв, – пылко сказала она, о чем чуть было не пожалела, так как в его зеленых глазах появилось недоумение. – Моя тетушка очень набожна, – поторопилась объяснить она, скрестив пальцы, спрятанные в складках юбки, а затем смела в свою корзинку цветочные украшения и ленты со стола и снова занялась вазой.

– Нет необходимости так спешить, Селина. Я не собираюсь бросаться на вас прямо на полу в этом зале.

– Или где бы то ни было, милорд, так как у меня в руках опасное оружие, – смело возразила она, положив в корзинку перочинный нож.

– Значит, я все еще не прощен?

– Вы просите у меня прощения, милорд? Если вам действительно жаль, то я, безусловно, прощаю вас.

– Но мне совсем не жаль, – мягко сказал Квин. – Жаль лишь того, что для нас обоих этот опыт не принес даже удовлетворения.

– Если вы ничуть не раскаиваетесь, то даже не надейтесь на прощение.

«Я говорю как папа!» – подумала она.

– Я пристыжен, Селина. – В его зеленых глазах чувствовалась насмешка, а слова звучали неискренне. – Как ваши ушибы и синяки? И та часть, которой вы ударились особенно сильно?

– Мои синяки приобретают разную окраску, и пока как будто болит все тело, милорд. – Лина легким движением повесила корзинку на руку. – Прошу прощения, но мне нужно заняться вазами в столовой.

– Почему вы снова стали обращаться ко мне «милорд»? – спросил Квин. Он выпрямился и теперь стоял, опершись одной рукой о дверной откос, уверенно и неотрывно глядя на нее.

Лина надеялась, что румянец не выдаст в очередной раз ее переживаний.

– После вчерашнего дня мне сложно обращаться к вам как-либо иначе.

– Значит, ваш язык создает между нами барьер, выбирая более официальные выражения, – сказал он. – А как вы называете меня в своих мыслях, интересно было бы узнать? – Теперь она уже определенно горела румянцем, чего он никак не мог не заметить, и в уголках его глаз уже появились лукавые морщинки, и губы дрогнули в коварной и самодовольной улыбке. – Быть может, просто Квин?

Тут ей на помощь пришли уроки флирта. Лина опустила ресницы, взмахнула рукой и с притворной застенчивостью сказала:

– Ах, право, я не могу вам сказать… милорд.

Как она и надеялась, он подумал, будто она ответила несерьезно и посмеялась над ним. Его ухмылка постепенно превратилась в широкую улыбку, и он покачал головой, не отрывая глаз от Лины.

– Викарий считает, что вам следовало бы обзавестись компаньонкой. Он, очевидно, уверен, что этот дом – истинная обитель греха.

– Он пытался выяснить, нет ли у меня достойной помощницы, но я сказала, что есть миссис Бишоп, и этого вполне достаточно. – С этими словами она вошла в столовую и закрыла за собой дверь. Войдет ли он вслед за ней? Нет, она услышала стук шагов по гулкому мрамору, удалявшихся в сторону передней двери.

Лина остановилась и невидящим взглядом смотрела на пустую вазу, подготовленную для того, чтобы заполнить ее цветами. Она вдруг поняла, что встречи с Квином, нечаянные или нет, приносят ей огромное удовольствие. Ей нравилась его откровенность, его манера шутливо поддразнивать, всякое отсутствие фальши и лицемерия, даже несмотря на то, что она опасалась его и боялась собственной реакции на его небезопасное очарование. Квин, без сомнения, был первым взрослым мужчиной, кроме ее отца, к которому она осмелилась подойти так близко, к тому же он был привлекательным, мужественным и зрелым, умным, обаятельным и свободным от предрассудков и условностей. Если бы потребовалось отыскать физическое воплощение искушения, то им, пожалуй, и был бы Квин Эшли.

Селина начала заниматься цветами и украшением и невольно выпрямила еще ноющую от боли спину, словно это придавало ей решимости. Квин Эшли был бы серьезным соблазном, перед которым едва ли устояла бы и опытная светская дама, не говоря уже о ней.

Лине довольно успешно удавалось избегать нечаянных встреч и столкновений с Квином. Она появлялась за обедом и ужином, вела отвлеченные, повседневные беседы, категорически отказывалась обращать внимание на двусмысленные или колкие, насмешливые замечания, а прогулки предпринимала только тогда, когда была уверена, что Квин и Грегор заняты в библиотеке.

Длинные столы на массивных ножках были расставлены там, где мужчины раскладывали и сортировали бумаги и документы, принося их из разных уголков дома. Казалось довольно странным, что лорд Дрейкотт, порой столь веселый и озорной, мог быть так погружен в научную деятельность. Он должен проводить все свое время с лошадьми и ружьями, за картами и бренди, думала она с некоторым раздражением, так как его настоящее занятие противоречило ее весьма однозначному мнению о нем.

Уже через четыре дня после той встречи в бельведере жизнь в поместье Дрейкотт-Парк приобрела определенный порядок, столь размеренный и предсказуемый, что Лина почти начинала мечтать о настойчивых поцелуях Квина, пылких прикосновениях его губ, его сильных руках. Теперь же казалось, будто она действительно живет в обществе ученого джентльмена и его помощника.

Пятый день выпал на воскресенье. Лина надела свое платье, которое со дня ее приезда в Дрейкотт-Парк стало платьем для посещения церкви. Когда-то оно было белым, но Лина выкрасила его в светло-серый тон и, надевая, подвязывала под грудь ленту насыщенно-фиолетового цвета. С белыми манжетами и тонким белым кружевным воротничком оно выглядело строгим, но в то же время красивым, как ей казалось. Волосы были заплетены в косу и убраны высоко на затылок, как учила ее тетушка. Дополняли весь ее образ простые жемчужные серьги, золотое распятие, строгие черные лайковые ботильоны и шляпка, также украшенная фиолетовой лентой.

Лина взяла свой молитвенник и спустилась к завтраку. Она решила, что будет правильнее присоединиться к мужчинам в маленькой столовой, вместо того чтобы, как обычно, наспех завтракать тостами с чаем на кухне.

Едва она вошла, они оба поднялись, приветствуя ее.

– Доброе утро. Чудесный сегодня день, не правда ли? – Затем она вдруг заметила, что оба они одеты в чистые, безупречно отглаженные и весьма традиционные фраки, брюки и ботфорты. К тому же оба не отводили от нее глаз.

– Селина, доброе утро. Я вижу, все мы одеты подобающе для посещения церкви.

Так вот почему они так на нее смотрели. Сегодня она впервые надела свой самый нарядный, воскресный туалет.

– Вы тоже идете в церковь?

Ей и в голову не могло прийти, что они станут посещать службу. Грегор – потому, что, как она поняла, не принадлежал к протестантской вере, а Квина ей и вовсе было слишком сложно представить смиренно сидящим на церковной скамье и внимающим словам проповедника, в то время как на него устремлены взгляды всех прихожан, чьи мысли заняты исключительно его прошлыми и настоящими грехами.

– Мы считаем необходимым посещать религиозные службы всех сообществ, в которых находимся, – пояснил Квин. – Если, конечно, там не приветствуются люди неверующие, что тоже имеет место в некоторых частях света. Соблюдение религиозных канонов, как правило, имеет большое значение внутри той или иной общины, – добавил он так невозмутимо, словно они обсуждали диету или одежду.

– Так, значит, вы неверующий? – спросила Лина, потрясенная тем, что он рассматривал церковных прихожан как некую абстрактную общину.

– Я скептик. Безусловно, дух дядюшки не являлся мне, чтобы сообщить, что оба мы были не правы и я должен немедля раскаяться и изменить образ мыслей и жизни.

К невероятному удивлению самой Лины, образ призрака старого Саймона, пришедшего в спальню, принесшего зловещие предсказания и призыв к раскаянию, и самого Квина, в испуге вскочившего с постели, отчего-то так рассмешил ее, что она чуть не рассмеялась вслух. Лина изо всех сил старалась сохранить серьезный вид.

– Здесь очаровательная, уютная церковь, а проповеди мистера Перрина бывают весьма интересны. – Несмотря на свою суровую внешность, викарий обладал приятным чувством юмора, а также искренне переживал и заботился о своей пастве, что всегда восхищало Лину.

– Для представителей поместья выделено отдельное место для молитвы?

– Нет. Для нас, то есть для вас, отведена скамья в стороне от других, однако все они довольно изящны и милы, эдакие средневековые скамьи с резными спинками, но не отделенные друг от друга перегородками.

Вошел Тримбл, неся на серебряном подносе свежую газету.

– Вот наконец и пресса, ваша светлость. Пятничный выпуск «Морнинг кроникл» только что доставлен из Лондона. Что произошло с выпуском «Таймс», я, к сожалению, не могу сказать точно, но уверен, что виноваты какие-то неполадки на почте. Я непременно выясню, в чем дело. Надеюсь, эти две газеты вам подходят?

– Да, это то, что надо. Спасибо, Тримбл.

Лина смотрела на сложенную пополам газету, лежавшую возле тарелки Квина. Если бы это была «Таймс», она бы и не подумала волноваться – сенсационные преступления давностью в несколько недель наверняка не появились бы там. Но «Кроникл» всегда освещала всевозможные криминальные истории и не оставляла их до тех пор, пока к ним не пропадал интерес, а значит, был шанс, что и в этой газете может упоминаться беглая Селина Шелли.

Квин пока не выказывал никакого желания тотчас же взяться за газету, да и Грегор лишь вскользь взглянул на нее.

– Прошу прощения… могу я ненадолго взять газету? Дело в том, что… в этом выпуске может быть одно объявление, которое я хотела бы найти.

– Конечно. – Квин протянул ей газету и спокойно продолжил есть свою яичницу с ветчиной.

Первая страница, как всегда, была целиком посвящена объявлениям. На двух внутренних страницах подобных заметок не было, однако краем глаза она увидела, что там содержались международные и судебные новости. Последняя же страница пестрила множеством небольших статей. Пожар в Кентиш-Таун… протесты против использования молотилок… необъяснимое происшествие с пешеходом в Ньюкасле… сапфир Толхерста.

Это объявление занимало лишь несколько сантиметров, но Лине показалось, будто оно напечатано ярко-красным шрифтом. «Сэр Джордж Толхерст, недавно приобретший титул баронета после трагической гибели своего отца, сэра Хамфри Толхерста, назначил вознаграждение в сто гиней за любую информацию, которая будет полезной в поиске мисс Селины Шелли, молодой девушки сомнительного поведения, которая сняла перстень со знаменитым сапфиром Толхерста с пальца умирающего баронета, после того как обманом проникла в дом на Дьюк-стрит. Мисс Шелли – изящная, на вид благовоспитанная и благородная юная девушка, среднего роста, с прямыми длинными светлыми волосами и голубыми глазами».

Лина положила «Кроникл» возле своей тарелки. Сердце неистово билось, и пульс стучался в висках, а сама она отчаянно боролась с паническим желанием схватить газету и бежать прочь.

– Еще кофе? – Она подняла кофейник, который Майкл только что снова наполнил напитком, и поднесла его к чашке Квина.

– О нет!

Она вздрогнула, кофе расплескался и пролился прямо на сложенную газету.

– Простите.

Квин наклонился и взял кофейник у нее из рук.

– Он был очень тяжелый, а рука, кажется, все еще болит после вчерашнего падения. О господи, газета! – Лина схватила салфетку и стала торопливыми движениями промакивать кофейное пятно, невольно стирая свеженапечатанные буквы. – Ну вот, кажется, я только все испортила!

– Позвольте мне, мисс Хаддон. – Тримбл взял газету и расправил ее. – Она постепенно высохнет, ваша светлость. Правда, теперь в ней дырка, но все остальное вполне можно будет прочесть.

– Вы не обожглись? – Квин, казалось, был больше обеспокоен состоянием Лины, чем неприятностью со своей газетой. – Нет? Но неужели ваши ушибы до сих пор так болят? Грегор, ты должен одолжить Селине свою баночку с медвежьим жиром. Отличное средство, уверяю вас.

– Благодарю вас, но я думаю, цветов арники будет вполне достаточно. Нам скоро нужно будет отправляться, – добавила она, бросив взгляд на часы. – Экипаж вот-вот будет у дверей.

Дженкс прибыл с четырехместной коляской с открытым верхом, так чтобы они могли насладиться солнечной погодой. Успешно уничтожив предательское объявление, Лина почувствовала прилив сил и хорошего настроения, так что теперь ей хотелось петь и танцевать от радости. Колокола уже звонили, и среди них слышался и теноровый колокол с трещиной, который так раздражал Саймона тем, что портил стройный хор.

– Послушайте, – сказала она. – Вот тот самый колокол, который заменят благодаря той части наследства, что выделил на это барон. – Они выехали за ворота и остановились на небольшой аккуратной лужайке возле церкви.

Лина сошла со ступенек коляски, поглощенная поиском молитвенника в своей сумочке, затем расправила складки платья. Затем она вдруг заметила, что изменился звук вокруг нее, и она подняла глаза. Люди кругом стояли маленькими группами и постепенно замолкали при виде их компании, кроме того, их лица были сосредоточенными и недоброжелательными.

«Итак, мельница запущена и уже перемалывает старые истории в сплетни, влияя на впечатления и мнение людей», – подумала она. Среди пришедших были люди, с которыми, как ей казалось, ее объединяли теплые душевные отношения и с которыми она собиралась, по обыкновению, обменяться улыбками, приветствиями и последними местными новостями и которые теперь настороженно и неприветливо смотрели на нее. Они обдавали ее холодом тех же суровых, осуждающих взглядов, что предназначались и обоим мужчинам, впервые приехавшим сюда. И надо признаться, все это было гораздо серьезнее и неприятнее, чем она опасалась.

«Ну что ж, мы еще посмотрим», – подумала Лина. Внутри она буквально дрожала от страха – неодобрение, тем более столь единодушное, всегда вселяло в нее ужас, но она взяла себя в руки, гордо приподняла подбородок, расправила плечи и заставила себя подойти к семейству мистера и миссис Уиллетс.

Миссис Уиллетс повела себя очень дружелюбно, когда Лина, усталая и смущенная, впервые сошла с дилижанса в Шерингеме. Тогда Лина заговорила с новой гувернанткой семьи Уиллетс, которую встречала сама миссис Уиллетс, приехавшая в экипаже, и после того, как мисс Греггс что-то шепнула ей на ухо, хозяйка с радостью поприветствовала гостью лорда Дрейкотта и предложила подвести ее до места назначения. Однако сейчас сам сквайр лишь натянуто улыбнулся, поприветствовав ее, его супруга бросила в ее сторону уничтожающий взгляд, а их дочери поспешно спрятались за отцом.

– Доброе утро, – с улыбкой сказала Лина. – Вы еще не встречались с лордом Дрейкоттом? Он очень надеется, что средства, выделенные его покойным дядюшкой на восстановление треснувшего колокола, как можно скорее пойдут в дело. Разве не чудесно будет вновь услышать стройный перезвон колоколов?

– Э-э-э… нет. – Мистер Уиллетс выглядел встревоженным. – То есть да, конечно. Доброе утро, милорд. – Он поклонился, и Квин склонил голову в ответ.

– Мистер Уиллетс. Мадам. Позвольте представить вам мистера Васильева.

Грегор отвесил поклон, миссис Уиллетс с возмущением взглянула на Лину, а девочки захихикали. Лина, стиснув зубы, улыбнулась и направилась к следующей группе людей, что увенчалось тем же самым сомнительным успехом: настороженная любезность со стороны мужчин, плохо скрытая враждебность со стороны дам и ни намека на попытку представить своих дочерей.

«Быть может, он не заметил, – подумала она. – Возможно, он полагает, что это поведение, характерное для английского деревенского общества». Затем, дойдя до крыльца церкви, она обернулась и увидела лицо Квина. Он улыбался, но глаза его были подобны двум холодным осколкам зеленоватого льда.

Глава 7

«Что ж, по крайней мере, никто не плюнул мне на сапоги», – подумал Квин, идя вслед за Линой. Она не заслужила такого отношения к себе этих лицемерных педантов, которые избегали и его дядю. Он догнал ее у самого крыльца и, склонившись к ней, прошептал на ушко:

– Не переживайте.

– Я не ожидала, что они поведут себя вот так, – едва слышно ответила она ему. – Простите. Я полагала, что они порядочные люди.

– А вот они уверены, что я непорядочный человек. По крайней мере, самые осведомленные из них, – сказал он, но, подняв на нее глаза, был потрясен, заметив пылкий укор в ее взгляде.

– Не говорите так! Они обязаны уважать вас, даже если вы им не нравитесь. У вас здесь есть определенные обязательства и значимость. Теперь эти люди в вашем владении.

– Ненадолго, – возразил он. – Я был бы так же рад избавиться от них, как и они от меня. – Он обнажил зубы в тщетной попытке улыбнуться, и священник, который торопился им навстречу, чтобы сопроводить их к скамье для молитвы, заметно вздрогнул.

– Доброе утро, мистер Бэвин, – сказала Лина. Она сделала шаг навстречу церковнослужителю, и Квин увидел, что тот сразу расслабился. – Как сегодня ваш ревматизм? Вы выглядите очень энергичным, если позволите заметить.

«Она так обходительна и добра», – подумал Квин, обратив внимание на сияющий вид священника.

– Гораздо лучше благодаря настойке, что вы прислали мне, мисс Хаддон. Она действительно очень помогла.

Он шел вдоль прохода между рядами и остановился возле них, когда они рассаживались на скамье справа от него. Легкая дрожь пробежала по спине и шее Квина, и он понял, что за ним внимательно наблюдает множество людей, заполняющих церковь. Что ж, если им это так интересно, то пусть смотрят.

Селина стояла на коленях, склонив голову и сложив у груди руки. Он наблюдал за ней краем глаза; итак, она приняла на себя обязанности хозяйки дома, присматривающей за местными больными. Она говорила, что ее тетушка очень набожна. Интересно, это у нее она переняла желание заботиться о приходе?

Он облокотился на спинку жесткой скамьи, рядом с молча сидящим Грегором, и задумался о случае, что произошел сегодня утром, за завтраком, об этой неприятности с газетой и пролитым кофе. Вот только была ли эта неприятность случайной? Во время падения она не ударялась той рукой, в которой был кофейник, и он не верил, что она болела так сильно, что Лина не смогла удержать его.

Раздались первые звуки органа, и прихожане поднялись и с единодушным шорохом стали искать свои молитвенники, чтобы исполнить первый гимн. Квин не хотел показывать виду, но понимал, что Селина никак не может найти нужную страницу. «Черт возьми», – подумал он, так она нервничала из-за предстоящего визита в церковь, и именно поэтому за завтраком у нее дрожали руки, а сейчас, когда ее самые худшие страхи по поводу дурного приема подтвердились, все ее тело била дрожь волнения.

Квин протянул руку, забрал сборник гимнов из ее обмякших пальцев и открыл нужную страницу:

– Вот, возьмите.

Она бросила в его сторону благодарную улыбку и начала петь чистым контральто.

Сидевший рядом Грегор, прослушав первый стих гимна, присоединился к пению, своим грохочущим басом соперничая с самим органом. Селина с удивлением посмотрела на него, поймала взгляд Квина и прикусила губу, чтобы не позволить себе улыбнуться. Однако он улыбнулся ей в ответ и наклонился, чтобы снова найти нужную ей страницу в молитвеннике.

Теперь он вдруг понял, что единственной ошибкой того поцелуя в бельведере было неверно выбранное время. Он поторопился. Чувствовать мисс Хаддон в своих объятиях было так чудесно, а вкус ее губ он с наслаждением вспоминал еще не один день спустя, но он повел себя с нею дурно, неправильно. Он не понимал ее тогда, впрочем, становилось очевидно, что не понимал и теперь.

Наконец гимн закончился, и все сели. Невнятно пробормотав «спасибо», Селина забрала молитвенник из его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, но Квин не сделал и попытки убрать ладонь и наслаждался ощущением ее нежной кожи и тонких пальцев, которые на миг словно переплелись с его собственными. Она отдернула руку и молитвенник и устремила взор вперед, однако щеки ее зарделись. Он заметил, что она больше не дрожала.

Проповедь преподобного Перрина была, как и обещала Селина, очень благоразумна, познавательна и даже в определенные моменты отличалась остроумием. Однако встреча с прихожанами, когда все снова вышли из церкви на солнечный свет, была ничуть не лучше утренней, несмотря на духовное просветление, которое предполагала воскресная служба. Люди поворачивались к ним спиной, сутулились, словно стараясь остаться незамеченными, а те, кого они не успели встретить перед службой, сторонились, будто намеренно избегая необходимости говорить с ними.

Грегор, как и всегда, когда был уверен, что Квину угрожает опасность, шел позади него, почти прижимаясь к его спине и вынуждая тем самым Селину выглядывать из-за его плеча. Квин подумал о том, что, если человек непривычен к присутствию Грегора, у него неизбежно создалось бы впечатление, что за ним следует огромный медведь. Он даже издавал звуки, подобные тихому, но грозному рычанию, хотя сам Грегор едва ли осознавал это.

– Все в порядке, Грегор, – сказал он. – Эти безобидные деревенские жители вряд ли поднимут бунт и бросятся на нас с вилами и острыми садовыми ножами.

Русский что-то сказал, и Селина прошептала:

– Что он сказал?

– Это было непроизносимое ругательство относительно происхождения всех здесь присутствующих, включающее в себя несколько неестественные действия и осла.

– Это было ужасно! – воскликнула Селина, как только экипаж тронулся. – Вы только подумайте, ведь в воскресный день они должны были хотя бы придерживаться хороших манер!

– Граф Шерингем весьма именитый аристократ в этих местах, – успокаивающе сказал Квин. – Все они приняли его сторону.

Однако по-настоящему его злило то, что из-за них переживала и была расстроена Селина. Теперь он думал, что ему не стоило посещать церковь, тогда и она не подверглась бы этому унизительному приему.

Мысль о том, что ему небезразличны ее чувства, поразила его. Что это могло значить, если эта женщина, с ее тайнами и своим незваным вторжением в его жизнь, так заинтересовала его? Еще неделю назад он бы просто пожал плечами и тотчас забыл об этом. Но Селина…

– Грегор, почему, охраняя лорда Дрейкотта, вы встаете так близко к его спине? – спросила она, прерывая его размышления. – А по прибытии в поместье вы проверяли все замки и окна. Тримбл рассказал мне.

Нет, только не это! Он отнюдь не хотел говорить или даже думать об этом. Но Квин слишком поздно ткнул локтем Грегора в ребра и не успел остановить его.

– Квин спас мне жизнь, выкупив меня, – просто объяснил он. – Теперь я охраняю его жизнь.

– Выкупил вас? – Лина ошеломленно смотрела на Грегора. – Хотите сказать, что вы были рабом? Но ведь это ужасно, это незаконно! Как вы могли? – задыхаясь, воскликнула она, повернувшись к Квину. – Это просто варварство!

– Что ж, полагаю, я мог оставить его умирать, – нарочито растягивая слова, сказал Квин. – Это шокировало бы вас меньше? Он был христианином и, попав в плен к туркам, стал их рабом. Он не слишком хорошо понимал их… приказы. – К ее изумлению, русский улыбнулся Квину. – Поэтому они избивали его до полусмерти, что было единственным способом присмирить его, а потом продали. – Он между делом пожал плечами так, словно рассказывал о выборе нового работника на ярмарке рабочей силы.

– Меня и еще одну девушку, которая была ранена. А после он освободил меня, – заявил Грегор. – И вот теперь, когда у меня есть деньги и я могу вернуть свой долг, я понимаю, что он не возьмет этих денег, а потому пытаюсь отплатить ему, охраняя его жизнь, к которой он относится так беззаботно.

– Ты стоил очень недорого, – сказал Квин таким тоном, будто уже устал от этого разговора. – Это было бы просто оскорблением просить, чтобы ты вернул эту сумму. К тому же ты уже успел спасти мою жизнь с полдюжины раз.

– А вы мою. Так что я по-прежнему в долгу.

Слушая их, Лина поняла, что это было еще одним загадочным проявлением мужской чести и достоинства. Ей становилось немного не по себе, когда она смотрела на массивную, твердую и непоколебимую, точно скала, фигуру Грегора. Что же они могли сотворить с этой громадой, чтобы довести до полусмерти? И каким нужно быть человеком, чтобы выкупить такое жалкое, измученное создание и вернуть его к жизни? «Должно быть, он хороший человек, – подумала она. – Но он едва ли поблагодарил бы меня, скажи я ему об этом. К тому же мужчина, спасший другого мужчину, несмотря ни на что, может представлять опасность для женщины. И кстати, что он сделал с раненой женщиной, которую упомянул Грегор? Кажется, ни один из них не имел желания говорить о ней».

– Что ж, приятно слышать, что, давая приют рабу, мы не нарушаем закона, – спокойно заметила Лина. – А что же случилось с девушкой?

– Теперь она свободна, – так же невозмутимо ответил Квин, давая понять, что не намерен продолжать разговор на эту тему.

Лина не имела представления, как ей логично продолжить беседу о необыкновенной истории Грегора, чтобы не выказать при этом излишних эмоций, способных выдать ее переживания.

– Надеюсь, вы не будете против скромного, бесхитростного обеда. Покойный лорд Дрейкотт имел обыкновение давать прислуге время на отдых после воскресного завтрака и до ужина, так что в нашем распоряжении только холодные закуски.

– Нет, я вовсе не возражаю против такого обеда, – ответил Квин, а экипаж тем временем остановился перед домом, и Грегор ловко выпрыгнул из него. – Не согласитесь ли вы прогуляться со мной по саду?

Едва заметным движением головы он указал на своего неизменного спутника. Интересно, о чем же хотел лорд Дрейкотт поговорить с ней наедине?

– Безусловно, милорд, – сказала она, хотя ее мысли все еще были заняты враждебным приемом прихожан и ужасающей историей Грегора.

Она проследовала за ним через небольшие ворота, и они попали в когда-то самую нарядную часть сада.

– Сады уже давно заброшены. – Они стояли и с грустью взирали на грубо скошенную траву и кустарники, разросшиеся до бесформенных зарослей. – Боюсь, его светлость не слишком интересовался этой частью поместья.

– Вы понимаете что-нибудь в садоводстве? – спросил Квин и, осторожно взяв ее под локоть, направил к обветшалому летнему домику. – Полагаю, я должен привести все это в порядок, прежде чем продавать поместье, однако, хотя я и могу прочесть вам множество примеров персидской поэзии, воспевающей прекрасные сады, но проку от этого никакого, особенно когда речь идет о северном побережье Норфолка, которое круглый год овевают холодные ветры. Я очень сомневаюсь, что когда-нибудь нам доведется отдохнуть здесь под тенью раскидистой пальмы, наслаждаясь сочными ягодами винограда.

Он отряхнул от пыли и листьев скамью в летнем домике и жестом предложил ей присесть.

– Садоводство? Нет, едва ли я понимаю что-нибудь в этом. – Лина старалась отогнать от себя картину, которую Квин только что обрисовал; этот образ был слишком близок к тому, каким она видела в своих фантазиях восточный гарем. Интересно, ее он представлял при этом в летящих, полупрозрачных шелках? – Но я могу поговорить с садовником, если вы пожелаете, и узнать, что можно сделать, чтобы это место выглядело более ухоженным. Видите ли, здесь, к сожалению, только один садовник.

– Скажите ему, чтобы он нанял себе помощников, – сказал Квин. Он сел рядом с ней, совершенно не заботясь о своем изысканном фраке, несмотря на то что скамья была покрыта мхом. – Спасибо вам, Селина.

– Да за что же? Нет ничего сложного в том, чтобы поговорить с садовником. Напротив, это может быть даже интересно. Я же вам говорила, я была бы рада быть полезной.

– Я говорю совсем не об этом. – Он наклонился, опершись локтями на колени и сосредоточенно глядя на свои сцепленные ладони. – Спасибо, что так самозабвенно защищали меня там, в церкви. Мне жаль, если мое присутствие заставило вас испытать стыд перед своими друзьями.

– Они мне не друзья, – сказала она, а про себя подумала: «Все мои друзья остались в лондонском борделе, а где мои любимые сестры, я и вовсе не знаю». – Они лишь знакомые, не более того.

– Вам пришлось оставить в прошлом много друзей? – спросил Квин, своим неожиданным вопросом заставив ее буквально подпрыгнуть. Он выпрямился и посмотрел на нее, и во взгляде его был не просто вопрос, а скорее попытка разгадать какую-то тайну.

– Нет, я потеряла лишь несколько близких друзей. Мы жили неподалеку. Ну и своих сестер, конечно.

– Я полагаю, когда у вас будут деньги, вы захотите вернуться к ним? – спросил Квин и протянул руку, чтобы коснуться ее кисти.

Лина заставила себя успокоиться и позволила ему сделать это. Если она начнет сопротивляться, он может подумать, что она поддалась панике, а это, возможно, доставит ему еще большее удовольствие. Однако он лишь перевернул руку и стал рассматривать ее ладонь.

«Немного флирта, – подсказывал внутренний голос. – Будь уверена в себе и легкомысленна. Не позволяй ему почувствовать твое беспокойство или заметить, какое действие он оказывает на тебя. Если ему нравится охотиться на девственниц, запутай след».

– Вы так хотите поскорее избавиться от меня, милорд? – спросила она, чуть надув губы.

Он опустил взгляд на ее губы, и Лина, разволновавшись, торопливо облизнула их.

– Нет, что вы, вы совершенно очаровательно дополняете своим обществом жизнь в поместье, – сказал Квин и снова сосредоточился на ее ладони. Он провел пальцем по тонкой линии, которая огибала основание ее большого пальца, и она вздрогнула, стараясь не поддаться порыву и не сомкнуть ладонь, заключив в плен его пальцы. – Какая длинная линия жизни! Вы только посмотрите на все эти приключения. – Кончик его пальца нежно касался ее ладони то тут, то там, где прочие, более короткие линии, вплетались в одну основную.

– Вы умеете читать по ладони?

– Меня научила одна прелестная цыганка. – Квин замешкался, но потом раскрыл перед ней свою левую ладонь. – Видите этот разрыв в линии жизни? Уверен, она сказала бы, что это тот самый разрыв, который она оправдала, ударив меня ножом в спину и оставив умирать.

– И что же случилось? – Пальцы Лины невольно сомкнулись, пылко сжав руку Квина.

– Грегор, как всегда, появился вовремя. Мы были тогда в Константинополе, и он на несколько дней отправился по торговым делам, оставив меня с моей новой возлюбленной. Он примчался обратно, ворвался внутрь и обнаружил меня, истекающего кровью на великолепном восточном шерстяном ковре. Он остановил кровотечение и отправился за нею, чтобы вернуть мое золото.

– А что стало с цыганкой? Что он с ней сделал?

– Об этом я его не спрашивал, – сказал Квин. – Этот случай научил меня никогда не доверять женщине, даже если она раздета.

– И где же она прятала нож? – спросила Лина, твердо решив не показывать своего изумления, каков бы ни был ответ.

– В своих волосах, – с грустью улыбнулся Квин. – Вот, например, вы могли бы спрятать в своей шляпке пару дуэльных пистолетов.

– Быть может, я так и сделала. – Она замолчала, заполнив мгновение тишины многозначительной недосказанностью. – Но у меня нет ни малейшего намерения демонстрировать их вам, Квин.

Его имя нечаянно сорвалось с языка, и она в тот же миг прикусила губу, словно стараясь поймать его, но было слишком поздно.

– У вас немало тайн, Селина, – заметил он.

– Уверена, не больше, чем у вашей цыганки, милорд. Однако они не столь смертоносны. – «Впрочем, я убила человека, – подумала она про себя. – Хотя орудием убийства была его собственная неумеренная похоть». – Так вы прочтете мою судьбу? Потому что в противном случае мне придется попросить вас отпустить мою руку, чтобы я могла пойти и выяснить, накрыт ли стол к обеду. – Она была довольна тем, как непринужденно ей удавалось говорить, и той озорной ноткой, что слышалась в ее голосе.

– Что ж, позвольте взглянуть. – Он приподнял ее ладонь, чтобы изучить подробнее, и, невольно склонившись, они вдруг оказались ближе друг к другу. – Очень сильная, уверенная линия жизни. Вот здесь. – Он коснулся определенной точки и нахмурился. – Возможно, какой-то рискованный момент в вашей жизни. – Его голос зазвучал более озадаченно. – Я думаю, это произойдет довольно скоро. Вы должны быть осторожны, если, конечно, верите в подобные вещи. Линия головы, разума прямая – вы честны и умны, но, быть может, слишком подвержены влиянию собственных чувств. Ах, ну конечно! Видите свою линию сердца? – Он прочертил линию чуть ниже пальцев. – Вы впечатлительны и способны любить – именно эти черты порой берут верх над холодным рассудком. Но вместе с тем, – он провел пальцем по возвышению у основания большого пальца, – ваш холм Венеры… могу сказать, что вы еще и страстная натура.

Квин поднес ее руку к губам и коснулся ими мягкого холмика на ее ладони, и по спине ее пробежала трепетная дрожь.

– Что ж, благодарю вас, милорд.

Он отпустил ее руку, и она встала.

– Еще минуту назад я был просто Квин, – сказал он, вставая.

– А я была чересчур легкомысленна, – пробормотала она, бросив взгляд в сторону из-под опущенных ресниц. – Увидимся за обедом, милорд.

Глава 8

«Она замужняя женщина, сбежавшая от своего супруга», – решил Квин во вторник утром, когда снимал с себя пропитанную потом одежду. Они с Грегором только что фехтовали на деревянных рапирах, и его мышцы еще немного болели после напряженной работы. Он наклонился под струю, что полилась из большого насоса, стоявшего в конюшне, и шумно вздохнул, когда холодная вода окатила его разгоряченное тело. Это могло быть единственным объяснением, которое казалось разумным и логичным, для многочисленных загадок этой женщины. Он был погружен в мысли и спорил сам с собой, с силой растирая кожу мылом.

Селина остерегалась мужчин и в то же время владела определенного рода уловками и приемами, а также умела вести непринужденную беседу за столом. Она уверенно и даже смело обращалась с прислугой и немногочисленными посетителями, а также хорошо разбиралась в ведении домашнего хозяйства. Быть может, муж избивал ее? Или силой заставил ее выйти за него замуж?

Его не отпускала интригующая загадка Селины. Большие подозрения с самого начала вызвала у него ее тетушка, которой – в чем он был почти уверен – не существовало вовсе. Каким-то образом, должно быть, судьба свела Селину с Саймоном, и старый вздорный черт дал ей убежище под своей крышей. Возможно, ему нравилась мысль о том, что он скрывает у себя чужую жену. Это объясняло еще и то, что в своем дополнении к завещанию он не упоминал ее имени – указание вымышленного имени сделало бы его недействительным, а сбежавшая жена наверняка жила не под своим настоящим именем.

– Мы опаздываем, – сказал Грегор, когда часы пробили полдень. – Вода скоро остынет.

– Тогда пойдем скорее. – Квин подхватил свою одежду и сошел с каменного уступка. Горячая ванна повсюду, от Северной Африки и до Ближнего Востока, была роскошью, которой ему мучительно не хватало, но возможность полежать в теплой воде, в огромном мраморном саркофаге, особенно после интенсивной тренировки, была неплохой тому заменой.

Дверь в кухню была закрыта, учитывая, что этот ежедневный обряд вызывал смущение у женской половины обитателей дома, и они с Грегором пробирались на первый этаж по черной лестнице, прежде чем попасть в пустынный коридор перед спальней.

– Послушай, я разработал теорию, – начал Квин, понизив голос, когда они шли вперед, оставляя мокрые следы на старом полу из досок каштанового дерева. – Я пришел к выводу, что Сели…

Вдруг дверь перед ними отворилась, и, прервав его на полуслове, из комнаты вышла Лина. Она шла, склонив голову над внушительной стопкой белья, которое несла в руках, и, не успев остановиться, тотчас столкнулась с Квином, и все трое словно остолбенели. Белье полетело во все стороны, будто крупные снежные хлопья во время вьюги, Квин от неожиданности выронил все свои вещи, однако почувствовал, как Грегор, словно заранее продумав подобную ситуацию, прижал рубашку к его талии, чтобы не нарушить хотя бы основных приличий, а может быть, тем самым спас положение.

Оставшись с пустыми руками, Квин и Селина какое-то мгновение не отрываясь смотрели друг на друга. Внезапно он понял, что старается поймать взгляд девушки, чтобы заставить ее не смотреть вниз, однако она, должно быть неосознанно, и вовсе опустилась на колени, чтобы собрать разбросанное белье. Квин тотчас сделал то же самое; это было самым безопасным выходом, учитывая, что его тело начинало весьма бурно и недвусмысленно реагировать на образы, которые родились в его воображении при виде женского нижнего белья. Он схватил ближайший предмет одежды, что попался под руку, и прикрыл им свои чресла.

Селина собрала в узел остальные вещи, поднялась и стремглав ринулась в ту дверь, из которой только что появилась, щеки ее пылали румянцем, а глаза были широко открыты и полны изумления. Дверь хлопнула прямо перед ними, а Грегор наконец не выдержал и взорвался смехом.

Квин взглянул вниз; предмет его смущения был скрыт совсем неподходящей по размеру тонкой, легкомысленной вещицей с кружевами и шелковыми лентами. Грегор вытер слезы, что выступили от неудержимого приступа смеха.

– Голубые ленточки вам не очень идут, – все еще едва дыша, проговорил он.

– Селину это отнюдь не потрясло, – сказал Квин, взбираясь в остывающую ванну, и погрузился в воду по самый подбородок. – Да, она была удивлена тем, что столкнулась с нами так неожиданно, она разволновалась, но не испытала потрясения. Совсем не так повела бы себя юная девственница, столкнувшись с двумя обнаженными мужчинами.

– Вы правы, – согласился Грегор, немного успокоившись и устроившись в другом конце ванны. – Как раз перед тем, как открылась дверь, вы говорили…

– Я думаю, что она замужем, но сбежала от своего благоверного, – поделился своим предположением Квин. – Она реагирует на мужчин не как невинная, но и не ведет себя как распутная девица.

– Вы расскажете Хаверсу? – Грегор задумчиво потирал подбородок.

– Нет. – Квин полностью погрузился в воду и тут же снова показался над поверхностью. – По английским законам деньги замужней женщины принадлежат ее мужу. Если она сбежала от какого-то негодяя, который избивал ее, то последним, кому Саймон хотел бы передать деньги, был бы этот человек.

– И что же тогда вы собираетесь с ней делать?

– Я еще думаю об этом. – Однако он уже знал, как именно поступит. Он был намерен дать Селине карт-бланш и сделать ее хозяйкой здесь и своей возлюбленной. Помимо всего прочего, это избавило бы его от необходимости искать даму сердца в Лондоне. Теперь ему оставалось только выбрать верный момент для того, чтобы преподнести все это ей.

* * *

Лина сидела на краю постели и перекладывала свое помятое белье. Не то чтобы ей никогда не приходилось видеть обнаженных мужчин – их можно было время от времени встретить в коридорах «Голубой двери», бегущими от преследования одной или двух девушек, которые звонко хихикали и старались снова загнать их в спальню.

Но впечатление от встречи с этими двумя огромными мужчинами, да еще так близко, было… Она не сразу нашла нужное слово. Ошеломительным. Они оба были великолепны, хотя сначала она просто оцепенела при виде широкого упругого торса Грегора. Она увидела его первым, увидела белые полосы рубцов, оставшихся от жестокого избиения плетью, и тотчас отпрянула, заметив, что Квин пытается поймать ее взгляд.

Но она, не обратив на него внимания, опустилась на колени и стала собирать разбросанное белье, и только тогда вдруг поняла, почему он так настойчиво старался удержать ее взгляд, он не хотел, чтобы она смотрела вниз. От этих воспоминаний ее бросило в жар, и она обмахивалась корсетом, который держала в руке. Не было никакого смысла отрицать тот факт, что ей непреодолимо хотелось прикоснуться к Квину, провести ладонями по этим рельефным мускулам, широким плечам и стройным бедрам. Какой была на ощупь его кожа? Его блестящие темные волосы? Без одежды он был настолько не похож на Толхерста, что они, пожалуй, могли бы принадлежать к разным видам.

И она поняла, что теперь у нее есть еще один секрет от него, желание. Что бы она почувствовала, как бы повела себя, если бы Мейкпис попытался продать ее Квину? Он воспользовался бы искусством соблазнения, применил бы свое очарование, вскружил бы голову своим великолепным телом и отточенным умением заманить женщину к себе в постель.

«Это небезопасно, – сказала она себе и снова стала собирать разбросанную одежду. – Этот сладостный путь наслаждений ведет к погибели, я видела это собственными глазами». Как легко было быть добродетельной, пока не подкралось греховное искушение!

* * *

– Сегодня чудесный вечер, – заметил Квин, когда с десертом было покончено.

Лина замерла, держа в руке салфетку. Она уже собиралась встать и уйти из-за стола, оставив их с мужскими разговорами и портвейном или странным маслянистым ликером, который Майкл каждый вечер приносил из ледяного хранилища и который ей никогда не предлагали.

– Светит полная луна, ветер стих, и мне даже кажется, я слышу пение соловьев. Не хотите ли прогуляться по саду, Селина?

Она бросила взгляд на Грегора. «Мы все?» По обоюдному безмолвному соглашению никто не проронил ни слова о той непредвиденной ситуации, что имела место у дверей ее спальни, и после несколько напряженного начала трапезы вскоре все расслабились и, как обычно, вели любезную непринужденную беседу.

– Нет, нет, увольте, – сказал Грегор. – Я пойду собирать вещи. Завтра уезжаю в Лондон.

О нет! Она знала, что он планировал предпринять эту поездку, но осознание того, что уже завтра она останется наедине с Квином, не на шутку встревожило ее.

– Я даже не знаю.

Она не доверяла Квину, полагая, что он станет соблазнять ее, она не доверяла себе, боясь, что не сможет противостоять искушению. Квин улыбнулся ей одним только теплым взором, и это было первое неосторожное выражение чувств, которое он позволил себе с момента неудачной попытки прикрыть свою наготу изящной сорочкой.

И снова искушение. Если она будет осмотрительной и очень осторожной, то, возможно, от этой милой прогулки действительно не случится никакого вреда. Он не станет целовать ее против воли, она была уверена… почти уверена в этом.

– Впрочем, было бы очень приятно, – наконец сказала она, и ее собственный голос показался ей чересчур строгим и неестественным. – Только ненадолго.

Квин накинул ей на плечи шаль, едва коснувшись пальцами ее платья, и открыл перед ней высокую дверь, ведущую на террасу. Ветер был мягким и несильным и приносил лишь ароматы зелени и листвы из глубины сада, а запах моря оставался где-то далеко. Мелодичные птичьи трели, казалось, разливались, словно тягучее ароматное масло, услаждая слух и чувства.

– Как чудесно! – промурлыкала Лина, когда Квин взял ее под руку и повел на ровную лужайку.

Какое-то время они шли молча, ничем не нарушая тишины. Она подумала о том, что с ним легко, и тотчас резким движением выпрямила голову, почувствовав, что она предательски клонится к его плечу, словно в нем скрыт неведомый магнит.

Но даже красота пейзажа, посеребренного лунным светом, не могла надолго унять тревог, что мучили ее. «Грегор собирается в Лондон. Не услышит ли он там что-нибудь о сапфире Толхерста? Не прочтет ли объявление о розыске светловолосой молодой девушки по имени Селина? И почему до сих пор так и нет вестей от тетушки Клары?»

– Что он вам сделал? – спросил Квин таким невозмутимым тоном, словно говорил о погоде.

– Кто? – Лина почувствовала, что она в опасности.

– Ваш муж.

– Мой… – «Он думает, что я замужем?» – Мой муж?

– Да. Я полагаю, он и есть тот человек, от которого вы сбежали и скрываетесь. – Квин плотнее прижал к себе ее руку. – Сначала я никак не мог разобраться в вас, Селина. Вы не невинны, но и определенно не распущенны. Затем я понял, что вы, должно быть, замужем.

– Ах вот что… И что же заставило вас думать, будто я скрываюсь от кого-то?

– Интуиция. Я и сам был в бегах и скрывался, а этого, как правило, достаточно, чтобы почувствовать, когда кто-то другой делает то же. Он избивал вас? Или принуждал? – Голос Квина звучал сдержанно, но она услышала скрытые нотки гнева, и на сердце у нее стало теплее.

– Он принуждал меня, – сказала она, стараясь придерживаться как можно ближе к истинному положению дел. – Он был вдвое старше меня и… – Она не смогла сдержать дрожи, пробежавшей по телу при воспоминании.

– И старик Саймон приютил вас.

– Да. Он некогда знал мою тетушку, а она сейчас нездорова. Я не могла оставаться у нее, и она написала ему обо мне.

– Хаддон не ваше настоящее имя?

Она замотала головой.

– Так как же вас зовут?

Она отреагировала так же.

– Вы не доверитесь мне? Нет, полагаю, нет; я прошу у вас слишком многого, если вы действительно так напуганы мужчиной. Но я надеюсь хотя бы на чуточку доверия с вашей стороны, Селина.

Они дошли до края лужайки, где под раскидистым дубом стояла скамья.

– Присядем ненадолго?

Не проронив ни слова, она позволила отвести ее к скамье, думая лишь о том, к чему все это приведет. Квин сел подле нее и взял ее за руку.

– Я подумал, быть может, вы согласитесь стать моей возлюбленной.

Увлекшись разговором о ее жизненных сложностях, Лина позабыла о непосредственной опасности.

– Нет! – Она вскочила, резко высвободив руку. Она ожидала, что Квин предпримет осторожные попытки соблазнить ее, но столь откровенный вопрос ошеломил ее. – Да как вы смеете? Вы хотите разрушить мою жизнь? – Разволновавшись, она сделала несколько шагов прочь, но затем в порыве повернулась к нему, как раз когда он поднялся со скамьи. – Глупый вопрос! Ну конечно, вы хотите.

– Вы разрушили свою жизнь, когда сбежали от мужа, – прямо сказал Квин.

– В этом не было моей вины, – возразила Лина.

Квин пожал плечами:

– Боюсь, мир видит это в несколько ином свете.

– Так же как и вы, я полагаю.

– Я принимаю мир таким, какой он есть.

Он оперся плечом на опору беседки, увитой розами. Он был так близко и так далеко от нее. В лунном свете, среди пения соловьев, в экзотических восточных одеяниях он был подобен герою «Тысячи и одной ночи».

– Нет, это не так, – возразила она. – Вы заставляете мир быть таким, каким он нужен вам. Вы отказались следовать традиционным устоям, подчиниться тому, чего от вас ожидали, и жениться на дочери лорда Шерингема. Где бы вы ни появились, там тотчас рождаются возмутительные слухи и сплетни. У вас нет чувства ответственности ни за что и ни за кого, кроме Грегора, насколько я успела заметить. Мужчины нередко ведут себя подобным образом, и это считается романтичным и обворожительным, – продолжала она. – Стоит женщине выказать хотя бы сотую часть такой независимости, и она тотчас приобретает широкую репутацию скандальной, никчемной падшей женщины.

– Я сказал лишь, что мир сочтет вашу жизнь разрушенной, – в ответ на ее тираду заявил Квин. – Я вовсе не говорил, что я считаю вас никчемной или распущенной.

– Но я непременно стала бы такой, проведи с вами хоть одну ночь.

– Я очень на это надеюсь, – сказал он с откровенной улыбкой, не заметить которую даже в лунном свете было невозможно.

– Бог мой! Вы невыносимы! Я не собираюсь спать с вами. У меня и так уже достаточно проблем, не хватало еще быть вашей любовницей.

– Мы еще не обсуждали условий, – сказал он и, скрестив руки на груди, с улыбкой смотрел на нее сверху вниз. Судя по всему, негодование оказалось проигрышной тактикой, так как его это, очевидно, только подзадоривало. Впрочем, это происходило в большинстве случаев. – Вы еще можете передумать.

– Здесь нечего обсуждать.

– Я буду очень и очень щедр.

– Если бы я сказала «да», то мы могли бы решать, стану я дешевой шлюхой или дорогой куртизанкой. Но поскольку я не собираюсь становиться никакой шлюхой вовсе, то этот вопрос теряет всякий практический смысл.

– Не стоит употреблять это слово, Селина. – Квин, нахмурившись, сурово посмотрел на нее. Ну вот, кажется, и она преуспела в своей задаче пощекотать ему нервы, не так ли? Быть может, в конце концов, и он был не вполне искренен. – Я ведь попросил вас быть моей любовницей, а не дарить свою благосклонность всем моим знакомым.

Они стояли чересчур близко друг к другу, а потому она чувствовала себя некомфортно, даже несмотря на то, что он стоял спокойно, просто сложив руки на груди.

– То есть финансовые договоренности, о которых вы упомянули, не делают меня шлюхой?

Лина представления не имела, как ей хватает выдержки, чтобы стоять перед ним и вести этот спор, метко отвечая на каждую его реплику. Видимо, во времена своего отчаянного бегства из дома викария она и приобрела этот несгибаемый стержень, который позволял ей стоять на своем до последнего и достойно вести любой спор и борьбу.

– Брак – это тоже своего рода финансовая сделка, – заметил Квин.

Лина оставила свои мысли и снова сосредоточилась на человеке, стоявшем перед ней.

– Или, быть может, вы вышли замуж по любви? Что-то не похоже на то.

– У меня не было выбора, когда я совершила этот поступок, – подавленно проговорила она. «Но он у меня был; я могла вновь убежать, но я осталась и попыталась сделать хоть что-то для своей тетушки и ее девушек. Нет, я больше не маленькая, беспомощная мышь…» – Меня заставили, угрожая при этом другим, дорогим мне людям. А замужество – это вещь постоянная и неизменная, по крайней мере, так должно быть. Ведь от этого зависит безопасность и благополучие детей…

Она почувствовала, что голос ее теряет уверенность при мысли о той хрупкой защите, которую дало ей самой замужество ее матери.

– И что я должна буду делать, когда вы снова уедете за границу или просто устанете от меня? Вероятно, мне придется искать другого мужчину.

– У вас уже есть определенное наследство. Я же позабочусь о том, чтобы, когда мы расстанемся, вам никогда не пришлось бы посвящать себя какому бы то ни было мужчине, если только сами этого не захотите. Я не обещаю вам роскоши, Селина, но я обеспечу вам независимость, если вы и сами будете вести себя благоразумно.

– Но почему я? – Селина озвучила свой вопрос, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и мягко, не выдавая тот гнев, что кипел в ней, но предназначался ему лишь в той же мере, что и ей самой, за ту глупую фантазию, в которой она смела вообразить, будто нравится ему.

Этот вопрос определенно вывел его из равновесия, и в первый раз Лина увидела Квина Эшли растерянным. Как правило, женщины не спрашивают «почему?», когда мужчина вроде него останавливает на них свой выбор; они лишь восторженно улыбаются и говорят «да».

– Вы очень привлекательная женщина, – произнес он после минутного раздумья. – Вы мне нравитесь, и я думал… что тоже не противен вам.

– К тому же это так удобно, – сказала Лина, с улыбкой довершив его объяснение.

– Да, и это тоже. – Квин, должно быть, заметил весьма откровенную ловушку и обошел ее с присущей ему легкостью. – Если в делах такого рода вообще может идти речь об удобстве. На мой взгляд, единственное, что имеет значение, – это взаимная симпатия.

– Тогда это необыкновенная удача, что вы так привлекательны и обворожительны, так опытны и изысканны в манерах, милорд, – тихо проговорила Лина. – Однако я не считаю, что это умаляет тот факт, что вы находите возможным воспользоваться моим шатким положением ради удовлетворения собственных желаний.

– Черт возьми, Селина. – Он выпрямился, нахмурился и сделал шаг ей навстречу.

– Вы можете считать меня наивной мечтательницей, милорд, – сказала она, отступая от него, – но я действительно не смогла бы быть к человеку более благосклонной, будь у него эффектная внешность, бесконечное очарование и опыт. Или деньги. Все, чего я хочу от мужчины, чтобы он любил меня и был ко мне искренне привязан, чтобы видел во мне личность, а не нечто удобное или полезное в данный момент жизни.

– Вы хотите, чтобы я признался вам в любви? Вы это хотите от меня услышать? – настаивал Квин. – Что ж, если ложь позволит вам легче согласиться, то будет вам ложь, Селина. Вот только я был уверен, что вы искренны и всегда честны с собой.

– Теперь вы обижаете меня и оскорбляете мои чувства, – проговорила она сквозь зубы. – Что бы вы ни сказали, ничто не заставило бы меня поверить в то, что вы меня любите, и что бы вы ни сделали, ничто не заставит меня лечь к вам в постель. Теперь вам понятно?

– А вы не боитесь, что я разыщу вашего мужа и стану угрожать вам этим? – спросил он. – Похоже, вы хотите заставить меня найти для вас самые неприятные мотивы.

– Нет, я не боюсь, – сказала Лина. – Подобным поведением вы оскорбили бы чувство собственного достоинства, а вы ни за что не стали бы делать того, что могло бы понизить вашу самооценку, не так ли?

Она решительно развернулась и пошла прочь, сердце ее бешено билось, и она едва могла вздохнуть от напряжения. Абсолютная тишина у нее за спиной казалась более пугающей, чем любая вспышка самого неистового гнева.

Глава 9

Квин наблюдал за впечатляющим отступлением Селины, и в нем боролись пылкое негодование и недоверие. Из всех самых безумных, самодовольных и нерациональных женщин, с которыми он терпел неудачи, она казалась самой худшей. А какая между тем у нее была альтернатива? Приползти на коленях к своему старому мужу в надежде на прощение? Нет, вряд ли она пойдет на это, если он был жесток с нею. Она расстелила постель, и если она была не готова оказаться в ней с ним, то выбор ее был крайне ограничен.

Она же не нашла ничего лучше, чем сказать, что согласится переспать с ним, только если он признается ей в нежной привязанности, затем оскорбила его, когда он отказался от этого абсурда, а в довершение всего с презрением осмеяла его чувство юмора.

«Единственное, что заслуживает эта миссис Селина, так это выяснить, кто она на самом деле», – думал Квин, быстрым решительным шагом удаляясь через лужайку в сторону конюшен. Напоминание о том, что она представляет собой, заставило бы ее осознать, как ей повезло получить столь щедрое предложение от человека твердых принципов, который был бы способен и готов защитить ее.

«Впрочем, нет, – сказал он сам себе уже минуту спустя, пнув попавшуюся под ноги скребницу. – Это лишь подтвердило бы все то, что она думает обо мне».

Он щелкнул языком, и Сокол тотчас высунул голову из-за перегородки своего стойла, приветствуя хозяина радостным ржанием.

– Ты думаешь, я негодяй? – спросил он коня, едва теплая, мягкая морда уткнулась в его ладонь. – Много ли от тебя толку, приятель, ты ведь скажешь мне что угодно за угощение, ведь так?

Сокол фыркнул, вскинул голову и посмотрел на него своими темными глубокими глазами.

– А если я расскажу все это Грегору, он посмеется надо мной и посоветует ближайший публичный дом, чтобы унять свой пыл.

– Ваша светлость? – Это был Дженкс. Его рубаха была наспех наброшена и выбилась из брюк, а в руках было ружье. – Простите, ваша светлость, я не сразу понял, что это вы. Этот конь доставляет много хлопот, он не позволил мне запереть дверь, чтобы ничто не угрожало лошадям.

– Я не хотел беспокоить вас, Дженкс. И простите за поведение Сокола. Он не привык к закрытым дверям и к тому, что ему не позволено свободно бегать, где ему захочется. Если вас это успокоит, то могу сказать, что он, скорее всего, забьет до полусмерти любого глупца, который попытается выкрасть его.

Жеребец прижался мордой к его руке, и Квин убрал длинные пряди челки с его лба.

– Я выведу его на часок. Возвращайтесь в постель и спокойно спите до самого утра.

* * *

Лина сидела на кровати, поджав ноги и обхватив их руками. Она положила голову на колени и пыталась разобраться в своих мыслях и чувствах.

«Я хочу его, а он всего лишь надменный, бесчувственный распутник. Я больше не та маленькая напуганная мышь, какой была. Я смелая и сильная… наверное. Ему нет до меня никакого дела, ему нужно только мое тело. Но разве это имеет какое-то значение, если я тоже хочу его? Подобные рассуждения и меня превращают в распутную девицу. Впрочем, почему это должно сделать меня такой? Теперь я могу бороться и постоять за себя. Я уже противостояла Квину, и у меня хватило на это сил. Если в конце концов я скажу «да», то я рискую до конца своих дней быть запятнана тем, что была близка с мужчиной. С другой стороны, неужели мне придется прожить всю оставшуюся жизнь, так и не познав сладости любви? Пожалуй, я так и отправлюсь на виселицу, не узнав, что это такое. Бог мой, виселица!» Вот о чем ей действительно следовало беспокоиться. А если так, то почему бы не заняться любовью с Квином?

«И только подумай, что тебе никогда не представится случай доказать свою невиновность, – сказала себе Лина, опершись спиной на подушки. – Просто так сдаться? Никогда».

По закону, Квин был обязан позволить ей оставаться здесь, так что она никуда не уедет, нравится ему это или нет. Его светлость может уехать и в Норидж, если ему понадобится изысканный бордель, где он сможет удовлетворить свои желания.

Она наклонилась и задула свечу. Теперь комнату освещал только лунный свет, что струился из окна. Лина закрыла газа и заставила себя думать о Белле и Мег. Иногда, если она очень старалась, ей удавалось вызвать сон, в котором все они снова были вместе, радовались и звонко смеялись, и конец у этого сна был неизменно счастливым. Она почувствовала, как веки ее постепенно отяжелели и стали опускаться.

* * *

Квин остановился на верху лестницы и, одной рукой держась за резную балясину, другой стянул с ног сапоги. Не покрытый ковром пол в коридоре нещадно скрипел, а Грегор, который всегда был начеку и боялся вторжения наемного убийцы не меньше того же императора, обладал слухом как у летучей мыши. Он тотчас бы выбежал из своей комнаты, чтобы выяснить, что тут происходит и что тут делает Квин в столь поздний час, учитывая, что все, чего он хотел до этого, – спать.

Он мчался верхом во весь опор и ускакал очень далеко, через весь парк, к линии побережья и сквозь топи до самого моря. При свете дня он бы отвел Сокола к морю, чтобы тот мог побегать в прибрежных волнах, но сейчас он не мог рисковать, ведь берег был чужой и неизведанный, а незнакомые течения могли быть опасны, как бы ярко ни светила луна.

Теперь, когда все тревоги и волнения сменила усталость, Сокол спокойно дремал в своем стойле, Квин тоже испытывал приятное утомление, плечи немного ныли от того, что пришлось удерживать полного сил жеребца и после досуха вытирать его. Зато в мыслях теперь наконец воцарилась ясность. Итак, Селина не испытывала к нему желания, по крайней мере за деньги, а он не был готов отплатить ей какой-либо эмоциональной привязанностью. Вся эта ситуация несколько затягивалась, поскольку вот уже несколько дней при каждой встрече с ним она хмурилась и ощетинивалась, точно испуганный еж.

Квин едва слышно что-то недовольно пробормотал. «Все это очень плохо». На какое-то время ему было необходимо смириться с воздержанием, ведь, как бы то ни было, он не мог отправиться в Норидж на поиски женщины, а ей, похоже, придется жить с ним, пока он будет наблюдать за ней и ждать ее постепенного отступления.

Он крался по коридору, в одной руке держа свои сапоги. Пробираясь мимо комнаты Грегора, он услышал громкий храп и ухмыльнулся, а проходя возле покоев Селины, замер.

Из-за двери не было слышно храпа или сопения, но доносился глухой стук, тяжелое, хриплое дыхание и звуки борьбы. Квин поставил на пол обувь, вынул клинок из ножен, вшитых в левый сапог, и со скрипом отворил дверь.

Лунный свет лился прямо на постель, и какое-то мгновение он даже не мог разобрать, что происходит перед ним. Но затем он увидел, что это Селина, запутанная в простынях, она металась, вцепившись себе в горло и отчаянно перебирая босыми ногами. Он подбежал к кровати и схватил ее за руки, в тот же миг поняв, что простыня обвилась вокруг ее шеи и душила ее.

– Тише, тише, давайте я.

Он бросил клинок на столик у кровати и взялся за простыню, стараясь найти ее угол и освободить Селину. Она отчаянно боролась, глаза ее метались, веки вздрагивали в ужасе ночного кошмара. Она до крови впивалась ногтями в тыльную сторону его ладоней, так что он едва слышно застонал от боли.

Квин дернул за полотно, освободив ее горло, наконец нашел край и окончательно сорвал простыню. Селина упала на спину, хватая ртом воздух, а пальцы ее крепко сдавили его запястья.

– Нет! Вы не можете… я невинна… я ни в чем не виновна… Нет!

– Селина! – Он встряхнул ее сильнее, чем хотел, но верно рассчитать силу мешали руки, которые она по-прежнему крепко держала. – Проснитесь, вам привиделся кошмар.

Она открыла глаза. Они были большими и темными на фоне бледного лица. Затем она вдруг закричала, и, поскольку руки его были скованы, у Квина оставался только один способ заставить ее замолчать. Он ее поцеловал.

Он чувствовал, как тело Селины пронзило неистовое напряжение, и она прогнулась, чтобы сбросить его; он ощущал, как она отчаянно трепетала и рвалась на свободу, невольно прижимаясь грудью к его груди, но потом вдруг ослабела и перестала сопротивляться. Квин поднял голову и посмотрел на распростертую в постели фигуру. Этот обморок не был уловкой, она действительно была без сознания, а постель после отчаянной борьбы выглядела так, словно… словно он надругался над нею.

Квин с трудом подавил чувство тошноты, поднялся и разжег огонь. Только после того, как зажег пару свечей, он смог сполна оценить урон. Его руки, расцарапанные ее ногтями, уже не кровоточили, но на ее сорочке остались следы его крови. Поднеся ближе подсвечник, он увидел красные полосы там, где простыня обвилась вокруг ее шеи. Постельное белье было беспорядочно сбито и спутанно, а ноги обнажены выше колен.

Он не мог позвать на помощь служанку, так как не имел ни малейшей надежды хоть как-то объяснить все это, но и оставить ее одну он тоже не мог. Он снял свой шейный платок, разорвал его на полоски и замотал ими руки, чтобы не испачкать кровью все вокруг. Затем он поднял обмякшее тело Селины с постели и положил ее на оттоманку. Он спустил ее сорочку по ногам, нашел одеяло и, постелив его на пол, аккуратно положил на него Селину. Потом он застелил кровать. Слава богу, на ней не осталось следов крови.

Однако со следами на шее и кровавыми пятнами на ночной сорочке он сделать уже ничего не мог. Квин снова поднял Селину на руки и отнес ее обратно в постель и после этого вдруг понял, что не может просто оставить ее спать до утра, чтобы она проснулась одна и обнаружила себя в таком состоянии. Он планировал пробыть с ней до самого ее пробуждения. Когда он опускал Селину на кровать, она зашевелилась, прошептала что-то неразборчивое, и ее руки вдруг потянулись к нему и крепко обвили его шею.

И что теперь? Он едва ли мог лечь вместе с ней; если она проснется и обнаружит его в своей постели, то определенно впадет в безутешную истерику. Она уютно уткнулась головой в его плечо, прижалась к нему, такая слабая, беззащитная и погруженная в глубокий сон после изнурительного ночного кошмара. Черт возьми! Квин присел на оттоманку, прислонился спиной к изголовью и, вытянув ноги, постарался устроить Селину у себя на руках так, чтобы ей было как можно удобнее. Ночь обещала быть очень долгой.

Квин проснулся от тихого звука, словно кто-то скребся в дверь. Он протянул было руку, чтобы взять нож, но обнаружил, что скован чьим-то телом. Селина! Воспоминание о прошедшей ночи воскресло с ужасающей четкостью, как только дверь приоткрылась и в ней появилась рука, сжимающая его сапоги. Затем некто осторожно поставил их на пол внутри комнаты. Грегор. Он тихонько присвистнул, а потом в дверном проеме возникла и его голова. Выражение его лица становилось все более недоуменным и комичным, по мере того как он переводил взгляд с кровати на оттоманку. Затем он озадаченно нахмурился, увидев перевязанные кисти рук Квина.

– Уходи, – произнес Квин одними лишь губами, не издав ни звука.

Брови незваного гостя удивленно приподнялись, и сам он лукаво улыбнулся.

– Пока, – тоже беззвучно ответил он и закрыл за собой дверь так же тихо, как до этого открыл ее.

Квин откинул голову на резную спинку оттоманки и устремил свой утомленный взор на потолок, залитый светом утренней зари. Грегор уже отбыл в Лондон, думая о нем бог знает что, а Селина должна была вот-вот проснуться. Она уже начинала шевелиться, и губы ее почти касались его шеи, которая оказалась обнажена после того, как он сорвал с себя шейный платок.

Он пытался пошевелить затекшими конечностями, стараясь перенести вес тела на другую сторону, и даже вздрогнул, сгибая затекшие руки. «Черт возьми, а это больно». Кроме того, ему необходимо было придумать и объяснение для своих ран. Как он и думал, едва Селина проснулась, ее нежные, еще сонные движения тотчас превратились в напряжение и настороженность от осознания того, что она в его объятиях. Поверит ли она ему?

Селина очнулась ото сна, в котором была в безопасности и под надежной защитой. «Какое блаженство!» – думала она, еще видя во сне крепкие руки, обнимающие ее и ласково прижимающие к сильному телу мужчины. Но наконец она окончательно проснулась и обнаружила, что и наяву был мужчина, и его руки действительно обнимали ее, прижимая к широкой груди, и она определенно лежала на коленях мужчины, и все это далеко не сон. Она тотчас сжалась в один напряженный мускул, попыталась высвободиться и даже открыла рот, чтобы закричать, но голос сорвался, и ее охватил приступ дурноты и боли.

– Пустите меня!

Она стала бить мужчину кулаками в грудь, и он отпустил ее, хотя одной рукой по-прежнему придерживал ее, так как, встав, она заметно пошатнулась.

– Квин, – почти равнодушно произнесла она. – Я должна была догадаться. Неужели вы не способны принять ответ «нет»?

– Вам приснился страшный сон, – сказал он, сохраняя суровое выражение лица. Все это отнюдь не казалось ему забавным, и о каких-либо желаниях у него не было сейчас и мысли, только напряжение, усталость и темные круги у него под глазами. – Ваша шея была обвита простыней, вы задыхались и пытались освободиться. – Он протянул руку и осторожно коснулся ее шеи. – Вот, остались следы.

Она посмотрела вниз и увидела свою сорочку, перепачканную кровью.

– О господи!

– Это моя кровь. – Он поднял кисти рук, обмотанные импровизированными повязками, которые тоже были в крови. – Вы отчаянно сопротивлялись.

Он не стал противиться, когда она, оттолкнув его, сделала несколько шагов к краю постели и без сил упала на нее. Она видела, что ее пальцы тоже испачканы кровью вокруг ногтей. Она царапала его, впивалась в его кожу.

– Сон?

– Должно быть, вы думали, что кто-то пытается задушить вас, – сказал Квин. Он сидел, опершись локтями на колени и стараясь держать израненные руки на весу, не касаясь ими тела.

Лина провела рукой по своему горлу. «Нет, не задушить – повесить». Ей снилось, что она в тюрьме Ньюгейт, в камере для приговоренных к смерти. Ее вывели наружу, сняли кандалы, возвели на эшафот и теперь вот-вот должны были одним резким движением столкнуть в пустое, безвременье…

– Селина!

Он бросился к ней, подхватил за плечи и осторожно удерживал, в то время как у нее перед глазами вся комната поплыла и пошла кругом.

– Простите, со мной уже все в порядке.

Он отпустил ее, проклиная про себя собственную слабость.

– Да, я помню. Я звала на помощь? – Должно быть, она кричала, если Квин услышал ее из своей комнаты.

– Я возвращался с конной прогулки. Видите ли, мне не спалось, – ровным тоном, как бы между делом, сказал он, но она почувствовала, что к лицу приливает румянец. – И, идя мимо, я услышал, что из вашей комнаты доносился шум, и подумал, что кто-то напал на вас. Но вы запутались в простынях, которые уже туго стянули ваше горло, и отчаянно старались от них избавиться. Я попытался освободить вас, а вы… – Было видно, что ему несколько неудобно. – Едва успокоились после кошмара, как потеряли сознание. Я хотел положить вас обратно в постель, но вы прижались ко мне, и… вместо этого мы оказались на кушетке. Я подумал, что вам бы не понравилось проснуться в постели со мной.

– Ваши руки, – сказала Лина. Ее голос срывался на хрипоту, а слова давались с болью в горле. – Позвольте взглянуть.

– Не стоит, все в порядке.

– Нет, не все в порядке. Я поранила вас, причинила вам боль, а между тем вы пытались мне помочь. И только теперь я начинаю понимать, что произошло, и предполагаю самое худшее. – Собрав все свои силы, она поднялась и подошла к столику для умывания и налила в широкую вазу воды из кувшина. – Холодная вода успокоит боль. Подойдите и опустите туда руки, пусть эти повязки отмокнут, а затем мы их снимем. – Квин и с места не сдвинулся, чтобы подойти к ней, тогда она обернулась и посмотрела на него. – Простите меня.

– Не за что. – Он поднялся и подошел к ней. – И не нужно немедленно превращать меня в честного, добропорядочного джентльмена лишь потому, что вам удалось провести ночь в моих объятиях и при этом остаться в полной безопасности. Я предпочитаю, чтобы мои женщины были в сознании.

– Вы стараетесь напугать или неприятно поразить меня? – спросила Лина, чувствуя, что ей хочется улыбнуться ему. – Просто после вчерашнего вечера… О господи, вы только взгляните на свои руки! Квин, простите, мне так жаль. Должно быть, останутся рубцы. Кроме того, как вы станете объяснять их появление? Люди могут подумать…

– Что я пытался надругаться над женщиной? – Он смотрел вниз, в воду, в то время как старался отделаться от самодельных повязок. – Прошлой ночью я катался верхом и обнаружил лису, попавшую в капкан. Я пытался освободить ее, но она яростно сопротивлялась и нанесла мне эти раны. Такое объяснение подойдет?

– Да, вполне, – согласилась Лина и стала сосредоточенно искать что-то в ящике стола. – Это звучит убедительно. Вот, у меня есть лечебная мазь и вата. Если вы высушите руки, я осторожно нанесу мазь, а затем найду какое-нибудь старое, мягкое полотно и разорву его на повязки.

Когда она вернулась в комнату с самым мягким полотном из тех, что нашла, Квин подсушивал свои раны, легко прикасаясь кусочками ваты к рваным царапинам, оставленным ее ногтями.

– Идите сюда. Садитесь. – Она нанесла мазь на вату, взяла его правую кисть и аккуратно прижала целебную повязку к ранам, затем повторила то же с левой рукой. – Вот так. Я думаю, вы сможете держать поводья или перо и даже надеть перчатки, если у вас найдутся те, что размером побольше.

– А как же вы? – Квин протянул руку и приподнял ее подбородок. – У вас на шее тоже весьма интригующие отметины, и в моем воображении, к сожалению, не возникает ни единого безобидного объяснения их появлению, кроме правды, в которую, боюсь, никто не поверит.

Лина отошла и взяла карманное зеркальце. Легкое прикосновение Квина к ее подбородку оказалось невероятно приятным, как, впрочем, и любое его прикосновение, подумала она с отчего-то печальным выражением лица. Ее шея выглядела точно так, будто кто-то пытался ее задушить.

– Я сделаю вид, будто у меня болит горло, – предложила она. – И обмотаю его теплой тканью. Не думаю, что сами следы будут видны из-под высоких воротников моих платьев, а когда через несколько дней краснота спадет, я смогу благополучно выздороветь и снять с горла повязку.

– Отправляйтесь в постель, – сказал Квин, поднимая емкость с водой. – Я вылью все это и принесу вазу назад. А как насчет вашей сорочки?

– Хм… носовое кровотечение, – с легкостью выдумала Лина и снова заглянула в ящик, чтобы отыскать подходящую фланелевую материю и чистую ночную сорочку. – У нас здесь определенно самое невезучее поместье. Надеюсь, Грегор отправится в путь без неприятностей.

– Он уже уехал, – сказал Квин и, проявляя грацию и ловкость опытного жонглера, попытался открыть дверь, при этом не уронить сосуд с водой и в то же время еще и забрать свои сапоги, стоявшие на полу. – Когда вернусь, я постучу в дверь.

Лина торопливо переоделась, обмотала горло фланелевым шарфом, который оказался очень мягким и уютным, и поспешила забраться в постель. Откуда Квин узнал, что Грегор уже уехал? Значит ли это, что русский знает о том, что Квин был в ее комнате? Впрочем, эта мысль встревожила ее гораздо меньше, чем должна была. Раздался стук в дверь, за ним последовала почтительная пауза, после которой Квин открыл дверь и внес пустую емкость.

– Мне нужно поторопиться и как можно скорее попасть в свою постель, прежде чем Питер принесет мой утренний чай, – заметил он. Он задержался, уже стоя в дверном проеме, оглянулся, и губы его дрогнули в улыбке. – Для завершения образа вам не хватает лишь кружевного чепца. Вы похожи на бабушку Красной Шапочки, ожидающую прихода волка.

Лина еще туже затянула свой старомодный фланелевый шарф.

– Я отлично осведомлена о возможной опасности, которую стоит ожидать от голодных волков, милорд.

Квин усмехнулся.

– Да, я заметил, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Глава 10

Лина предполагала, что события прошлого вечера и ночи станут причиной некоторой неловкости в их отношениях с Квином, поскольку в спальне им довелось пережить определенную близость. Но необходимость продолжать играть свои роли перед прислугой лишь усугубляла сложность их и без того запутанных взаимоотношений.

За завтраком, увидев перебинтованные руки Квина, Лина не забыла поинтересоваться, что с ним произошло, и вынудила его во всех подробностях рассказать о том, как, не жалея сил, он старался освободить лису. Было непросто говорить с искренним удивлением в голосе, тем более что горло болело и изнутри и снаружи. Прислуга принесла ей к чаю меду и пообещала рецепт надежного средства от воспаления горла, который знала покойная матушка Тримбла.

– Не думаю, что простуда свалит меня с ног, – ответила она Квину, когда тот довольно убедительно поинтересовался ее здоровьем и посоветовал отдыхать в постели. Ей, пожалуй, следовало обращаться к нему с прохладной сдержанностью, но это было невыполнимо, ведь она была так благодарна ему за спасение от удушающего кошмара, ценой своих болезненно израненных рук. – Думаю, я прогуляюсь до Верхнего Клейборна и займусь покупками, – сказала она. – Быть может, свежий воздух благотворно подействует на мое горло.

– Позволите мне сопроводить вас? – спросил Квин, когда лакей покинул комнату с подносом, полным пустых тарелок. – Я могу возобновить свои попытки посягнуть на вашу добродетель, к примеру, при свете дня для разнообразия.

– Вы… – Лина опустила ложку теплого молока с медом, которую уже собиралась отправить в рот. – Прошлой ночью вы вели себя безупречно, а сегодня вновь говорите, что хотите сделать меня своей любовницей.

– Безусловно. – Квин смотрел на нее из-под опущенных век, скрывая озорной огонек в глазах и то, что ее негодование его забавляло. – Если бы я был во власти неудержимой страсти, тогда я, наверное, попытался бы воспользоваться положением прошлой ночью, что было бы, согласитесь, недостойно джентльмена. – Он замолчал, словно ожидая ответа, но Лина не попалась на его удочку. – Как видите, я полностью контролирую себя, и по-прежнему полон решимости достичь с вами взаимопонимания и согласия. – Он снова сделал паузу, чтобы выслушать ее возражения, но она лишь продолжала смотреть на него. – И вовсе не потому, моя дорогая Селина, что с вами мне это удобно.

– Если вы не гонитесь за удобством, милорд, – сказала она с милой улыбкой, как только лакей вошел в столовую с горячим кофейником, полным свежего кофе, – тогда я советую вам совершить путешествие в Норидж. Уверена, там достаточно мест, где вы в изобилии сможете получить то, что ищете.

– Возможно, но отнюдь не в том качестве, как хотелось бы, – ответил Квин.

Ответить на это действительно было невозможно, по крайней мере не в присутствии прислуги. Интересно, что бы сказал Квин, если бы узнал, что опытная замужняя женщина, по его представлению, которой он сделал предложение, на самом деле была девственницей с чисто теоретическими и далекими от реальности знаниями о навыках любви?

Однако уже час спустя, поменяв фланелевый шарф на тонкий шелковый и идя по парку, Лина думала о том, что существуют навыки любви, а есть умение любить. Квин, без всякого сомнения, имел немало опыта и навыков любви, но столь же очевидно было то, что не имел он никакого намерения или желания искать свою единственную, настоящую любовь, а ведь именно любовь была тем самым, ради чего стоило бы идти на риск и заниматься любовью, решила она.

Без этого женщина была слишком уязвима. Ведь после никто больше не захочет взять ее замуж, и, возможно, у нее останется ребенок, а если женщине хватит глупости еще и влюбиться в этого мужчину, то к тому же будет разбито и ее сердце. Стоит только посмотреть на судьбу ее матушки и тетушки Клары – разбитые, обманутые и покинутые. Единственное, что им оставалось, было торговать собой, и у них не осталось даже детей. Одного факта потерянной девственности было достаточно, чтобы разрушить жизнь.

* * *

Прогулка помогла избавиться от последних воспоминаний о ночном кошмаре и горького осадка, что остался после него, и к тому времени, когда Лина пришла в лавку Морстона, она чувствовала себя гораздо лучше. В этом магазине продавалось все – от шнурков для ботинок до булавок, чернил и почтового воска, принадлежностей для шитья и табака. Кроме того, он являлся и приемным пунктом, куда приходила вся почта, а также хранилищем для всех лондонских газет, о чем ей напомнила миссис Уиллетс, которую она встретила у самых дверей и за которой позади послушно семенили ее дочери. В корзине супруги сквайра лежала свернутая газета, а на самом ее верху был ясно виден заголовок «Морнинг кроникл».

– Мисс Хаддон.

– Миссис Уиллетс. – Лина любезно улыбнулась. Теперь, когда стало очевидно, что прибытие в эти места Квина не разожгло никакого нового громкого скандала, способного потрясти все окрестности и их жителей, возможно, у нее был шанс навести мосты и снова наладить отношения с соседями.

– Позволите задержать вас на пару слов. Анна, Джун, возвращайтесь домой без меня. – Лину взяли под руку и отвели за угол магазина, а потом и в узкую улочку, защищенную от ветра и посторонних глаз. – Мисс Хаддон, теперь, когда вы считаете для себя приемлемым связываться с новым лордом Дрейкоттом, я вынуждена просить вас не приближаться более ни к моим дочерям, ни ко мне лично.

– Что значит – связываться? Миссис Уиллетс, его светлость, покойный лорд Дрейкотт, принял меня в своем доме. И я продолжаю жить здесь согласно условиям его завещания, а вовсе не потому, что связываюсь с его племянником, как вы изволили выразиться, подразумевая, должно быть, безнравственное поведение с моей стороны.

– Да, именно это я и подразумевала. Вы проживаете в одном доме с закоренелым развратником, не имея при себе даже компаньонки. – Лицо миссис Уиллетс раскраснелось, а голос стал резким и пронзительным от праведного гнева, что переполнял ее. – Я понять не могу, как в прошлое воскресенье вам хватило наглости представить его благочестивым прихожанам.

– Моя совесть чиста, и я испытываю уважение к лорду Дрейкотту, а потому, учитывая, что он незаурядный и почтенный член местного сообщества, я сочла это своим долгом, – возразила Лина.

– Своим долгом? Да это же смешно! В таком случае я считаю своим долгом оберегать всех уважаемых женщин и девушек нашего прихода, мисс Хаддон. Кроме того, хочу сказать, что и вам не место среди нас, вы позорите нас, порочная женщина.

– И что же вы сделаете, миссис Уиллетс? Забросаете меня камнями здесь, на этой дороге? Ваши громкие обвинения говорят гораздо больше о вашем собственном скудоумии и неумении быть милосердной, чем о моих моральных принципах. Всего вам доброго.

Лина приподняла подол юбки и, гордо подняв голову, прошла мимо оскорбленной дамы, а затем свернула в магазин.

– Доброе утро, мистер Лукас. У вас есть широкая голубая атласная лента?

На какое-то мгновение она подумала, что он откажется обслуживать ее, но продавец выдвинул ящик и положил его на прилавок. В тот день в церковном дворе он, кажется, повернулся к лорду Дрейкотту спиной, однако основную часть своих доходов он получал именно за счет покупок обитателей поместья, а потому она подозревала, что он не станет рисковать своей прибылью, даже если супруга сквайра этого не одобрит.

Лина сняла шляпку, чтобы он мог подобрать нужный оттенок и снять потертую окантовку, которая украшала шляпку прежде. Одна из лент подходила безупречно, и Лина, взяв ее, вышла на улицу, чтобы приложить к шляпке и взглянуть на нее при солнечном свете.

Миссис Уиллетс с пылким осуждением смотрела на нее с противоположной стороны улицы, где вела беседу с одной из своих ближайших подруг. Вероятно, показаться на людях без головного убора было еще одним признаком безнравственности. По-прежнему сохраняя достоинство и гордый вид, Лина вернулась в лавку и купила около двух метров атласной ленты, а также почтовый воск, о котором просил Тримбл. Мистер Лукас упаковал покупки, а Лина расплатилась и вышла на улицу, не обращая никакого внимания на женщин, не сводящих с нее недоброжелательных взглядов.

Ах, если бы только она могла выяснить, как обстоят дела в Лондоне! Стало ли тетушке Кларе лучше или, быть может, хуже? Удалось ли ей найти кого-нибудь, кто смог бы очистить честное имя Лины? Затем ей в голову вдруг пришла идея. Миссис Голдинг, служившая поварихой в «Голубой двери», временно жила в доме своей дочери, за пределами центральной, фешенебельной лондонской улицы Стренд. Она умела читать, всегда была искренне предана своей работодательнице и дружелюбно относилась к Лине. Письмо, адресованное ей, с вложенным внутрь посланием для тетушки Клары могло быть доставлено так, что никто не смог бы ни о чем догадаться.

Теперь, когда ею завладела эта идея, она не могла ждать ни минуты. Лина, позабыв обо всем, бросилась бежать; она мчалась, шляпку ее сдуло ветром с головы, и теперь она висела у нее за спиной, волосы выбивались из прически, но ей не было до этого никакого дела. Задыхаясь от быстрого бега, она остановилась у передней двери как раз в тот момент, когда она открылась и из дома вышел Квин.

Она столкнулась с ним, а он улыбнулся в ответ, взял ее за талию своими перевязанными руками, приподнял над землей и рассмеялся, увидев ее раскрасневшееся и возбужденное лицо.

– Поставьте меня немедленно, – стараясь отдышаться, проговорила она и тоже засмеялась. Но он лишь стремительно развернулся, так что она описала в воздухе круг, а ее волосы летели за ней блестящей пушистой гривой.

– У вас такой вид, будто вы потеряли фартинг, а нашли гинею, – озорно сказал он ей, наконец остановившись и осторожно опустив ее на землю.

– Я решила написать письмо. – Лина чувствовала, что веселое настроение отступает и постепенно сменяется странным чувством, не понятным ей самой.

Должно быть, Квин увидел что-то в ее лице, так как тоже как будто приходил в себя, и, хотя по-прежнему держал ее за талию, все же подошел ближе и заглянул ей в глаза пристально и серьезно.

Затем он неожиданно наклонился и кратко, целомудренно поцеловал ее в чуть раскрытые губы.

– О чем я только думаю – ведь я стою рядом с прекрасной девушкой, не свожу с нее глаз и даже не пытаюсь поцеловать? Должно быть, я теряю хватку. – Однако его шутливый тон противоречил его серьезному выражению лица и тонкой морщинке между темными прямыми бровями, говорившей о его беспокойстве. Затем он вдруг отпустил ее и быстрым шагом удалился в сторону конюшен. Оставшись одна, Лина коснулась кончиками пальцев своих губ и почувствовала, как часто бьется ее сердце.

В ее комнате не было писчей бумаги, так что она привела себя в порядок после стремительного возвращения домой, убедилась, что шарф скрывает красные отметины на ее шее, и отправилась в кабинет. Дверь не была заперта, и Лина предположила, что в таком случае на виду не должно оказаться ничего такого, что Квин хотел бы скрыть от чужих глаз, но она была поражена, увидев огромные, высокие стопки бумаг, занимавшие все без исключения горизонтальные поверхности.

Все они были аккуратно сложены, классифицированы и отмечены разноцветными закладками, которые были видны повсюду, и она взглянула на стопки, сгорая от любопытства и желания узнать, что в них. Синие закладки, как она поняла уже спустя несколько минут, отмечали мемуары старика Саймона, из которых в одной небольшой стопке страницы были испещрены четкими, яркими, аккуратными черными буквами, а в той, что стояла рядом и была гораздо более внушительных размеров, желтеющие листы были исписаны более тонким и менее твердым почерком.

Другие кипы бумаг, с зелеными закладками, относились к делам имения, и, наконец, небольшая часть документов была отмечена красными ярлычками. «Турецкий суд; торговля и перевозки; религиозные обряды; гаремы и положение женщины», – читала Лина, проходя вдоль длинных столов и разглядывая записи. И в конце концов, обойдя всю комнату, она пришла к выводу, что Квин Эшли был организованным, эрудированным, жадным до новых знаний и очень трудолюбивым человеком.

Она села за письменный стол и положила перед собой чистый лист бумаги, но прежде, чем обмакнуть перо в чернила, на мгновение задумалась. Она отвергла Квина, считая его дилетантом, искателем приключений и острых ощущений, почитателем восточной роскоши, а оказалось, что все это было совершенно несправедливо. Он был прав, когда говорил, что у него много граней, и теперь ей было интересно, знает ли она хотя бы одну из них. Кто он, настоящий Квин Эшли? Безжалостный негодяй, который оказался к тому же ученым и путешественником, или ученый, который ценит плотские удовольствия и считает лицемерием притворяться, будто чужд им?

«Но разве это имеет значение для меня? – подумала она и, неожиданно приняв решение, обмакнула перо в чернила. – Он не настолько беспринципен, чтобы принуждать меня, а если мне вдруг станет не по себе, что ж, тогда придется быть с ним твердой и постоянно держать при себе одну из служанок».

Вложив одно письмо в другое, она запечатала конверты, воспользовавшись печатью, что была в коробочке на столе. Было ли это достаточно безопасно и надежно? Здесь были воск и тяжелая старая печать, которая, решила Лина, посмотрев на отпечаток, совсем не походила на фамильный герб Дрейкоттов. А значит, она не сможет быть уликой или путеводной нитью, если письмо будет перехвачено. Она растопила два кусочка воска и придавила их печатью, а затем отправилась к Тримблу, чтобы тот приказал одному из конюхов приготовить двуколку к поездке. Она попросит, чтобы ее отвезли в Хольт, а не в Кромер, который располагался ближе, и там отправит свое письмо на достаточном удалении от дома. И ей оставалось только молить Бога, чтобы поскорее пришли какие-нибудь вести.

Следующие четыре дня прошли без особых событий и новостей. Без помощи Грегора Квин проводил больше времени в библиотеке, а Лина, с его благословения, выбросила все самые ветхие, изъеденные молью образцы искусства таксидермии. В воскресенье они отправились в церковь и были категорически отвергнуты.

Грегор прислал отчет, сообщавший о том, что оба дома в хорошем состоянии, по крайней мере, эту часть Квин зачитал за завтраком. Остальное содержание письма Квин читал про себя, время от времени лукаво улыбаясь, так что Лина пришла к выводу, что Грегор с энтузиазмом изучает все забавы и удовольствия, которыми полон Лондон.

Для Лины письма по-прежнему не было. Возможно, успокаивала она себя, сообщить приходилось очень о многом, а тетушка Клара пишет очень обстоятельно и неторопливо, но на пятый день ожидания ей стало совсем тяжело сохранять бодрость духа, и Квин это заметил.

Вызвать ее улыбку остротами не удавалось. На отчаянные попытки флиртовать с нею Лина отвечала резко и холодно и была постоянно так погружена в себя, что раз или два на полпути в столовую вспоминала, что забыла обернуть шею шарфом, скрывавшим подозрительные следы, и поспешно возвращалась в свою комнату.

– Его светлость велели передать вам свои комплименты и узнать, не присоединитесь ли вы к нему в кабинете за чаем, мисс Хаддон.

Лина подняла голову, оторвавшись от шитья, и, увидев в дверях Тримбла, улыбнулась дворецкому:

– Благодарю вас, да, я присоединюсь к нему.

Лина сложила полотно, поднялась и вышла из комнаты вслед за Тримблом.

Она налила себе чаю, отрезала кусок пирога и задала по меньшей мере три разумных и логичных вопроса о том, как продвигаются мемуары. Она была уверена, что делает все правильно, пока Квин наконец не сказал:

– Что происходит? Вы были так счастливы еще несколько дней назад. Дело в ваших сестрах? Письмо предназначалось им?

– Нет. – Лина покачала головой, но была тронута тем, что он помнил о существовании Мег и Беллы. – Нет, это не имеет к ним отношения. Просто у меня не лучшее расположение духа, вот и все.

– Простите… – Квин прервался, услышав шорох гравия под колесами подъезжающего по дорожке экипажа. – Похоже, у нас посетитель. – Он подошел к двери кабинета и слегка приоткрыл ее. – Давайте посмотрим, хотим мы быть дома или все-таки нас нет.

Было слышно, как Тримбл приветствует посетителя, и по его голосу можно было догадаться, что это не был кто-то из знакомых ему людей.

– Я уточню, принимает ли его светлость. Как мне вас представить?

В ответ послышался громкий глубокий, но неразборчивый бас, а потом тихо и четко добавили:

– …с Боу-стрит. Вот мой ордер[1].

Лина тотчас с шумом вскочила на ноги и уронила кусок пирога. Квин в тот же миг закрыл дверь, через всю комнату подбежал к ней и взял ее за руку:

– Не пугайте меня! Неужели они здесь из-за вас?

Она кивнула. У нее настолько пересохло во рту, что она не в силах была даже прошептать «да». Бежать было некуда, особенно сейчас, когда на ее предплечье твердо лежала рука Квина, а у дверей стоял полицейский.

– Скорее за ту ширму. – Он кивнул в сторону задней части комнаты, где стояла старая, потертая складная ширма из выделанной испанской кожи, к которой он прикалывал булавками разнообразные карты и списки. Пока она стояла, не сводя с него глаз, он схватил свою чашку и блюдце и запер их в ящике, затем сдвинул маленький столик, за которым она сидела, и погрузился в глубокое удобное кресло. – Идите же.

– Спасибо, – прошептала Лина. – Большое спасибо.

Он покачал головой, глядя на нее. Лицо его было мрачным. Дверь начала отворяться, и она побежала прятаться.

– Ваша светлость, прибыл человек с Боу-стрит, – сообщил Тримбл, а она тем временем устраивалась за углом, подбирая юбки и стараясь прижать их к себе как можно плотнее.

– Только не говорите, что Грегора арестовали за какие-то проделки, – сказал Квин. В интонации его была нарочитая протяжность, за которой, как она уже успела выяснить, могли скрываться очень разнообразные чувства.

– Не могу сказать, ваша светлость.

– Что ж, тогда проводите его ко мне.

– Милорд. – Голос был уверенный, принадлежал мужчине средних лет и отличался резко выраженным лондонским выговором.

Лина противостояла искушению подсмотреть сквозь щель в месте соединения створок ширмы.

– Присаживайтесь. – Тон Квина звучал любезно, однако в его голосе слышались нотки, свидетельствовавшие о том, что если все это пустая суматоха, поднятая из-за пустяка, то он предпочел бы избежать беспокойства. – Чем я могу быть вам полезен… – Послышался шелест бумаг. – Инчболд?

– Здесь проживает молодая девушка, милорд?

– Их здесь несколько. Шесть служанок – они работают по дому и на кухне, несколько прачек, а также те, кто служит вне дома, – одна девушка следит за домашней птицей, одна коровница…

– Нет, я имею в виду девушку, которая могла бы вести себя как леди, – сказал Инчболд. – Ей примерно двадцать с небольшим лет, светлые волосы, голубые глаза. В общем, весьма очаровательная особа. Взгляните, милорд, вот набросок портрета.

– Что ж, безусловно, есть определенное сходство с одной юной леди, проживающей здесь со мной, – с готовностью признал Квин спустя мгновение, в течение которого он, должно быть, изучал портрет.

Лина до боли укусила свой кулак, чтобы подавить вздох испуга. Он собирался выдать ее. В этом тесном углу она была в верной ловушке.

– А почему вы спрашиваете?

– Эта женщина разыскивается за совершение тяжкого преступления, милорд. А именно за кражу сапфира Толхерста, который она сняла с пальца самого сэра Хамфри, только что отошедшего в мир иной. Исходя из того, что мы знаем, она же и убила его, хотя это и выглядит как сердечный приступ. Впрочем, уже за одну только кражу полагается повешение, милорд.

– Боже праведный!

За восклицанием Квина последовала такая тишина, что Лина подумала, что полицейский услышит, как бьется ее сердце. Она отчаянно вцепилась пальцами в край стола, на который оперлась, чтобы не упасть, теряя сознание. Сквозь нарастающий гул, звучащий в ее ушах, она слышала, как Квин сказал:

– Да, это действительно очень серьезно. Вы можете полностью рассчитывать на мое содействие, Инчболд.

Глава 11

Квин определенно планировал ее выдать. Лина решила, что не станет рыдать и сопротивляться, на нее снисходило пугающее, леденящее спокойствие. Если они увидят, что она не оказывает сопротивление, то, быть может, у нее останется хоть какая-то надежда совершить побег позднее. Впрочем, реакция Квина поразила и ранила ее, точно острый нож.

– Как зовут эту женщину? – спросил Квин.

– Селина Шелли, милорд.

– О, кажется, у нас некоторое несоответствие. Юную девушку, живущую здесь, зовут Селина Хаддон.

– Это вымышленное имя, милорд, – уверенно сказал полицейский. – Видите ли, они так делают – имя оставляют свое, а фамилию берут чужую. Отличный ход, но тем не менее она остается воровкой и шлюхой. Эта женщина вышла из одного из самых лучших домов с дурной репутацией, под названием «Голубая дверь», что возле Сент-Джеймсского дворца.

Прежде чем Квин заговорил, в комнате воцарилась минутная тишина.

– Где и когда произошла эта кража?

– В Лондоне, милорд. В доме сэра Хамфри, при свете дня. Пятого марта сего года.

– Если вы не сможете объяснить, как одна и та же женщина может находиться одновременно в двух местах, которые к тому же разделяет Ла-Манш, то вам придется признать, что у нас не та Селина, которая вам нужна, Инчболд. Я согласен, что обе они, должно быть, кисейные барышни, но та прелестная маленькая леди, что находится у меня на содержании, четвертого числа этого месяца большую часть дня провела вместе со мной в теплой постели в Кале, что на севере Франции.

– По нашим сведениям, эта молодая особа здесь, и прибыла она в Дрейкотт-Парк одна со станции, милорд.

– Так и есть. – Лина вдруг открыла глаза и обнаружила, что снова может дышать. Что бы Квин ни делал, но, судя по всему, он не собирался передавать ее в руки властей, по крайней мере не сейчас. – У меня появились срочные дела в Кале, но я знал, что состояние здоровья дядюшки ухудшилось, а потому отправил ее сюда раньше себя. Эта проказница истратила на новую шляпку все деньги, что я дал ей на экипаж, а потому ей и пришлось добираться дилижансом.

– Вы отправили свою любовницу в дом своего дядюшки, милорд?

– Он плохо себя чувствовал, и я знал, что ей удастся его подбодрить, – лаконично пояснил Квин.

– Я полагаю, у нее есть документы, чтобы подтвердить свою личность, милорд? – спросил Инчболд.

– Вот уж не думаю. – Казалось, что, сказав это, Квин пожал плечами. – У женщин такого рода обычно нет документов. По крайней мере, паспорта нет точно. Я обнаружил ее на рыбацком судне, принадлежавшем одним из моих знакомых. Но почему вы спрашиваете? Неужели вы не верите моему слову, Инчболд? Или вы думаете, я не смогу узнать женщину, обществом которой наслаждался недели напролет? – Милые, шутливые нотки в его голосе теперь сменились холодным негодованием джентльмена, чьи слова безосновательно подвергались сомнению человеком более низкого происхождения.

– Нет, нет, ни в коем случае, милорд. Если вы говорите, что эта женщина была с вами…

– Я сказал, что в этот день она была на пути из Франции, – резко поправил его Квин. – Она, возможно, могла бы быть к этому причастна, если бы все это произошло ранним утром следующего дня.

– Совершенно верно, милорд. – Очевидно, полицейский был напуган. – Нет, это случилось после полудня. А могу я поговорить с этой женщиной? Ну, вы понимаете, чтобы полностью удовлетворить расследованием свое начальство.

– Несомненно. Но только когда она вернется. Ей отчего-то нравится совершать долгие пешие прогулки по деревенским окрестностям. Возвращайтесь после ужина, Инчболд, и вы сможете обсудить с ней все, что вам угодно.

– Ваша светлость. – Судя по интонации, полицейский уже поднялся со стула и направлялся к двери. – Благодарю вас за содействие.

Послышалось, как закрылась передняя дверь, и экипаж, отъезжая, снова зашуршал гравием. Лина по-прежнему оставалась в своем укрытии, не зная, способны ли удержать ее собственные ноги. Она слышала, как Квин позвонил в колокольчик, и через несколько минут дверь вновь отворилась.

– Тримбл, немедленно позовите сюда Дженкса. И еще, Тримбл, никто, слышите, никто из прислуги не должен говорить с этой ищейкой или отвечать на вопросы прочих незнакомцев, иначе им грозит немедленное увольнение. Это понятно?

– Я прослежу за этим, ваша светлость.

Квин подошел к ширме и остановился.

– Оставайтесь там же. – Голос его прозвучал резко и холодно.

Лина невольно вздрогнула и подчинилась и стала прислушиваться к шагам Квина. Он ходил из угла в угол, пока не послышался стук в дверь.

– А, Дженкс. Эта коляска, которая только что отъехала. Я хочу, чтобы вы проследили за ней, посмотрите, куда она приедет, и присоединится ли кто-нибудь к этому человеку. Сделайте все возможное, чтобы остаться незамеченным. Когда удостоверитесь, что он прибыл на место, немедленно возвращайтесь ко мне.

– Да, милорд. Он появился здесь не к добру, не так ли? Ничего, мы положим этому конец.

– Теперь вы можете выйти, – сказал Квин, когда в комнате снова стало тихо. – Держитесь подальше от окна.

– Спасибо. – Лина отошла в дальнюю часть комнаты и, дрожа всем телом, села на твердый стул с высокой спинкой. – Огромное вам спасибо. Я думала…

– А я думал, что вы говорите мне правду, а вы, оказывается, практически представительница древнейшей профессии из сент-джеймсского борделя. – Он стоял перед ней в угрожающей позе и выглядел взбешенным. – Я только что дал слово офицеру, представителю закона, что вас здесь нет. А теперь потрудитесь рассказать мне всю правду, иначе я верну его сюда в мгновение ока, так что вы не успеете и произнести слово «виселица».

– Я не крала этого сапфира. И я не проститутка.

– И вы, конечно, ничего не слышали о борделе «Голубая дверь» и никогда не встречали этого Толхерста?

– Я там живу. – Брови Квина удивленно поднялись. – И я была в его спальне, когда он умер. Но я ничего не крала.

– Как вы оказались здесь?

– Моя тетушка – владелица «Голубой двери». Она больна, и она отправила меня к лорду Дрейкотту, потому что когда-то, много лет тому назад, они были знакомы. Я рассказала ему правду. А тетушка была уверена, что мне никто не поверит. Квин, если они все еще не нашли того, кто украл сапфир, то меня повесят.

– И учитывая этот факт, вы сочли возможным сделать меня соучастником? – сурово и мрачно сказал он. – Что ж, нам, пожалуй, лучше удостовериться, что Инчболд мне поверил, не так ли? Пойдемте наверх.

– Зачем? – Лина не сдвинулась с места.

– Быть может, чтобы перед ужином я мог получить некоторое вознаграждение за свою ложь?

Она почувствовала, что неумолимо бледнеет.

– Да нет же, ничего такого, что могло бы доставить мне удовольствие. Просто там мы сможем подготовить достаточно убедительное представление к тому времени, когда Инчболд вернется сюда. Я надеюсь, вы сможете войти в роль.

– Представления не имею. Но я постараюсь.

Борясь с нервной дрожью, Лина последовала за ним из кабинета и наверх.

Квин остановился возле ее спальни.

– Покажите мне свою одежду.

Без лишних вопросов Лина отворила дверь и открыла перед ним большой гардеробный шкаф и его массивные ящики.

– Наденьте это, – сказал Квин, доставая темно-синее шелковое платье, одно из тех, что она не успела перекрасить.

– Мне нужна служанка, чтобы зашнуровать корсет. – Лина потянулась за колокольчиком.

– Положите его на место. Справитесь и с моей помощью. Чем меньше прислуги будет втянуто в это дело, тем лучше. Я не хочу рисковать еще и их безопасностью. – Он, не церемонясь, взял ее за плечо, развернул спиной к себе и начал расстегивать крючки ее платья.

– Квин! Вы не можете раздевать меня!

– Почему нет? Или вы чувствуете себя комфортно, только когда в этом участвуют деньги? – спросил он.

– Я? Нет, совсем нет. – Лина послушно отпустила платье и, тотчас схватив другое, торопливо натянула его через голову, чувствуя лишь прохладное прикосновение ткани и равнодушный взгляд его изумрудных глаз.

Он с абсолютным безразличием затянул шнуровку ее корсажа и повернул ее лицом к себе.

– Пожалуй, подойдет, – сказал он и, дернув за шнуровку, на свой вкус поправил широкий вырез платья.

Лина испуганно вздохнула, едва посмотрев вниз, – ее грудь откровенно возвышалась округлыми холмиками над краем тугого шелкового корсажа.

– Вот так лучше, – подытожил Квин. – У вас есть грим для лица?

– Нет, я же говорила, что…

– Пойдемте в мою комнату. Портрет, несомненно, чертовски хорош, – сказал Квин, крепко держа ее за руку и стремительно уводя вдаль по коридору. – Однако девушка на нем выглядит в точности как вы сейчас – огромные невинные голубые глаза, волосы убраны строго и аккуратно. В чем заключался его замысел? Быть может, ему нравилось делать вид, что он ищет невинную девушку?

– Да, но…

– Тогда мы сделаем все, чтобы с этого момента вы не выглядели невинной барышней. Мы найдем истинную Селину под маской добродетели и целомудрия. Садитесь.

Он усадил ее на высокий стул перед туалетным столиком возле окна и начал что-то тщательно искать в комоде. Вернулся от него он с маленькой коробочкой. Он открыл ее, и Лина увидела, что шкатулка заполнена множеством крохотных баночек, тюбиков, кистей и маленьких губок.

– Макияж? – Лина не могла скрыть изумления.

– Время от времени все мы оказываемся в ситуациях, когда выглядеть уважаемым жителем западной страны делается просто небезопасно, – сказал Квин. – Сидите смирно и спокойно. – Он начал обмакивать кисти и смешивать цвета, набирая по капле красителей из разных склянок.

Лина сидела, подобно манекену, лишь послушно поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, открывая и закрывая глаза, когда он просил об этом.

– Не плачьте, – довольно резко сказал Квин, проводя тонкой кистью у самого глаза.

– Я не плачу, – ответила Лина, проглотив ком, вставший в горле. Он был безмерно зол на нее. Да, конечно, он злился и, к сожалению, имел на это право. Что они сделают с ним, если их обман раскроется?

– Ну вот, – сказал он наконец и, взяв ее за плечи, развернул лицом к зеркалу.

Лина, не сдержавшись, ахнула. Женщина, смотревшая прямо на нее, была ею самой и одновременно совсем другим человеком. Легкие тени, нанесенные на лицо, сделали его уже, подняли линию скул. Ее нос теперь казался немного короче, а глаза темнее.

– Я выгляжу старше, – сказала она, мгновенно забыв о своих страхах, увлеченная своим новым образом.

– Вы выглядите иначе, и все же этого недостаточно. Драгоценности.

– У меня их не слишком много, – отважилась сообщить она.

– Я заметил. – Он достал обтянутую кожей коробочку. – Оставили все, когда торопились скрыться, не так ли? Здесь должно найтись что-нибудь достаточно изысканное, чтобы выглядеть убедительным. Вот, например. – Он протянул ей изящные серьги с большими розовыми жемчужинами неправильной формы, свисающими, точно блестящие капельки, пару золотых браслетов, инкрустированных еще более яркими розовыми жемчужинами, и тонкую золотую цепочку.

– Они прекрасны, – сказала Лина, взяв серьги и разглядывая необычные жемчужины. – Но только они не идут к синему.

– Во именно. Они будут выглядеть безвкусно и вульгарно, – подтвердил Квин, застегивая цепочку на ее шее и располагая ее так, чтобы она, извиваясь, ниспадала прямо между ее грудями. – Если же вы наденете их сейчас, то создастся впечатление женщины, которая решила продемонстрировать щедрый подарок своего любовника, невзирая на недопустимое сочетание и тонкости вкуса.

– Понятно, – кивнула Лина. – Итак, я не отхожу от вас ни на шаг, беззастенчиво флиртую, но в то же время весьма откровенно оцениваю и самого Инчболда, но затем оставляю эту затею, словно решив, что он не заслуживает моего внимания. Я, надувая губки, точно готова расплакаться, если вы уделяете мне недостаточно внимания, и не имею ни малейшего понятия о том, что здесь происходит.

– Абсолютно точно, – сказал Квин, окинув ее саркастическим взглядом. – Можно подумать, вы только этим и занимались всю жизнь.

– Это не так. Квин, я должна объяснить вам…

– Хорошо, у вас будет шанс сделать это позже, если мы не окажемся в местной тюрьме уже к полуночи. – Едва он сказал это, как прозвучал колокол, возвестивший об ужине. – Мне нужно переодеться. А вам лучше пойти и сделать прическу. И чем меньше она будет похожа на ту, что была в тот злосчастный день, тем лучше. А потом спускайтесь в гостиную и ни в коем случае не говорите с прислугой: не хочу впутывать их во все это.

Лина открыла было рот, чтобы возразить, чтобы хоть как-то заставить его понять, но Квин уже расстегивал пуговицы своего камзола одной рукой и стягивал шейный платок другой. Она поняла, что попытка будет тщетной, а потому оставила ее и ушла.

Тримбл подмигнул ей, встретив на лестнице, а Майкл стал откровенно разглядывать ее и лишь через несколько мгновений взял себя в руки и попытался скрыть изумление. Не обмолвившись ни с кем словом, Лина горделиво вошла в гостиную и заняла свое место, пытаясь понять, что же все-таки на уме у Квина.

Он определенно не поверил ей, но тем не менее не передал ее Инчболду. Почему? Она боролась с желанием встать и метаться из угла в угол, точно тигрица в клетке, и уговаривать себя, что нужно довериться Квину. «Ты наблюдательна и умна, – говорила она себе. – Вспомни о тех женщинах, подумай о том, чему тебя учили девочки, какими уловками и приемами флирта делились с тобой. Представь, что ты куртизанка. Стань ею в своей голове».

Когда Квин вошел в комнату, она тотчас встала и с улыбкой направилась к нему.

– Как чудесно вы сегодня выглядите, – игриво сказала она, бросая на него взгляды из-под опущенных угольно-черных ресниц. Она положила правую руку ему на предплечье и провела ладонью по темно-зеленому шелку его сюртука. – Инчболд никогда ни о чем не догадается.

Квин повернулся, чтобы подойти вместе с ней к софе, и в этот момент длинные полы сюртука на секунду распахнулись. К его поясу, что плотно стягивал талию, был прикреплен кинжал. Лина взглянула вниз и увидела, что небольшой клинок, который он обычно прятал в своем сапоге, по-прежнему на месте, а прижавшись к нему, она почувствовала и твердые очертания пистолета.

– Вы вооружены?

– Да. И женщина, роль которой вы исполняете, непременно отпустила бы непристойное замечание, делая комплимент моему великолепному оружию, – добавил он.

– Уверена, у вас очень большой и мощный пистолет, – тут же ответила Лина, широко раскрыв подчеркнутые макияжем глаза.

– И не поддавайтесь соблазну рассмеяться, произнося это.

– Никогда я еще не была так далека от того, чтобы рассмеяться, – заверила его Лина, и в тот же миг из прихожей снова раздался звон колокола, зовущего к ужину.

Пока Майкл подавал Лине стул, Квин подошел к окнам и отпер каждое из них. Она заметила и как, подойдя к двери в задней части комнаты, он повернул ее ручку. «Должно быть, он обеспечивает нам путь к отступлению на случай крайней необходимости», – подумала Лина, и новый приступ страха охватил ее, отдавшись болью в животе.

Ужин прошел словно во сне. Лина заставляла себя при любом удобном случае бросать неоднозначные взгляды в сторону Квина, улыбаться и кивать в ответ на все его высказывания, держать свое мнение при себе, бурно жестикулировать, не упуская возможности коснуться своего откровенного декольте.

Он отвечал ей долгими взглядами, которые пробуждали румянец на ее щеках.

Казалось, что ужин длится целую вечность, но наконец он подошел к концу, и Лина сделала движения подняться из-за стола.

– Нет, останьтесь, – вдруг сказал он. – Наш посетитель очень скоро будет здесь.

Лакей поставил графины на стол и стал ждать распоряжений.

– Пока вы свободны. Как только мистер Инчболд прибудет, сообщите об этом.

Лакей вышел, оставив их наедине, и Лина закрыла глаза в попытке хоть немного отдохнуть от постоянного напряжения и усердной актерской игры.

– Подойдите сюда, – сказал Квин, доставая из кармана крошечную баночку и открывая крышку. Он окунул в нее указательный палец, а когда достал, кончик пальца был ярко-красным. – Надуйте губки, Селина.

Нехотя, но послушно она стояла рядом с ним, пока он осторожно касался ее губ, придавая им цвет, точно рисуя замысловатую картину. Прикосновения были уверенными и волнующими, а крем словно ласкал ее губы, плавно растекаясь по пухлой нижней губе и нежно очерчивая верхнюю.

– Вот так.

Через открытое окно стук колес подъезжающего экипажа отчетливо послышался даже сквозь плотные портьеры. Лина попыталась сделать шаг назад, чтобы вернуться к своему месту, но Квин взял ее за руку и поднялся со стула.

– Всего один завершающий штрих, – едва слышно проговорил он, склонился над ней и в поцелуе прильнул к ее ярким, сочным губам.

Глава 12

Лина буквально задохнулась от неожиданности, попыталась отстраниться, но оказалась в крепких объятиях, которые не оставили ей свободы движений, и все, что она могла сделать, – это лишь прогнуться ему навстречу, невольно прижавшись к твердой плоти, выдававшей очевидное возбуждение Квина. Его губы приникли к ее устам, его язык с непоколебимой уверенностью пробивался между ее накрашенных губ в рот, обжигающий взволнованным частым дыханием. Даже если бы он вспомнил сейчас, что она способна укусить его, то в эти секунды, казалось, его это совсем не заботило.

Лина хотела остановить его, она была напугана собственной реакцией, потоком совершенно неуправляемого, незнакомого чувства, охватившего ее, и все же, когда Квин начал отстраняться, она обняла его за шею, чтобы снова притянуть к себе.

– О нет, моя пылкая маленькая девственница, – сказал он, и голос его звучал довольно сухо, а в глазах была насмешка. – Сейчас у нас нет на это времени. – Он взял со стола салфетку, провел ею вокруг губ Лины, затем вытер тыльной стороной ладони свой рот, но намеренно оставил предательское пятнышко на щеке. Квин развернул ее лицом к большому зеркалу, висевшему над камином, и Лина увидела, как они выглядят вместе. Ее губы припухли и горели от помады и поцелуев. Глаза Квина под тяжелыми веками светились ярким огнем возбуждения и готовности к отчаянным действиям. – Что ж, по-моему, то, что надо.

Он снова опустился на стул и, притянув ее к себе, усадил на колени.

– Готовы?

– После такого? – Лина, не отрываясь, смотрела в его зеленые глаза, которые были так близко, и старалась дышать как можно спокойнее.

– Притворитесь, будто хотите соблазном выманить у меня огромный великолепный бриллиант, что я храню в этой комнате, – предложил Квин, переходя на шепот из-за того, что отворилась дверь.

– Мистер Инчболд, ваша светлость.

Лина не смела поднять глаза на Тримбла, но она была абсолютно уверена, что дворецкий безупречно овладел голосом, хотя, увидев их, готов был вот-вот запнуться.

– Будьте любезны, проводите его сюда. – Квин поднял голову от ее обнаженного плеча, запах которого с удовольствием вдыхал, и подтолкнул Лину, чтобы она встала. – Идите и присядьте пока вон там, будьте хорошей девочкой. У вас уже есть этот жемчуг, а бриллиант я продаю.

Лина резко развернулась, зашуршав шелковыми юбками, и села, радуясь, что ее стул оказался так близко. Подперев подбородок рукой, она через весь длинный стол стала неотрывно смотреть на дверь в комнату.

Инчболд был крепким мужчиной, не очень высоким, но широким в плечах. Лицо его как будто говорило о том, что он побывал во множестве драк и переделок и не прочь поучаствовать в них еще. Он был одет как деревенский житель среднего достатка: опрятный, в чистой добротной одежде простого покроя, но почему-то с оттопыренными карманами, и в ботинках, которые, казалось, были буквально отлиты по его большим ногам.

– Милорд. Мисс Селина.

Он бросил на нее взгляд, чтобы увидеть, как она отреагирует на имя. Лина лениво подняла на него глаза, словно неспешно оценивая, и просто кивнула в ответ.

– Присаживайтесь, Инчболд. – Квин указал ему на стул напротив Селины.

Для такого человека, как Инчболд, приглашение сесть за стол могло многое означать. Лина подумала, что, быть может, Квин хотел смутить полицейского, но тот лишь кивнул, поблагодарив, и уселся на широкий, обитый атласом стул. «Опытный, такого нелегко напугать», – решила Селина и вся сжалась.

Квин налил два бокала портвейна и один из них передал гостю.

– Так вот, это мисс Хаддон. И что же, вы собираетесь сказать мне, что она похожа на ведьму, способную находиться одновременно в двух местах?

Инчболд запустил руку во внутренний карман пиджака и, достав оттуда лист бумаги, неторопливо расправил его и положил на стол, разгладив большой тяжелой ладонью.

– Лакей, который в тот день впустил эту самую Шелли в дом, оказался еще и неплохим художником, – сказал он. – По-моему, сходство неоспоримо, по всем параметрам.

Лина бросила взгляд на рисунок, написанный углем и пастелью. Автору удалось очень тонко уловить и передать ее черты.

– И кто говорит, что это я? – с раздражением спросила она, стараясь как можно более точно передать интонации претенциозных членов лондонского общества, которые использовала Доринда, одна из девушек в «Голубой двери».

– Сведения, которые мы получили благодаря заметке в «Морнинг кроникл», – сказал Инчболд, продолжая смотреть на рисунок и время от времени переводя взгляд на Лину.

«Миссис Уиллетс, – думала она. – И все-таки это миссис Уиллетс, а не мое письмо к миссис Голдинг».

– Мы узнали, что вас…

Квин угрожающе прочистил горло.

– …что эту Шелли видели в Бель-Саваж, на станции Ладгейт-Хилл. Так что сложилось впечатление, что она собиралась взять экипаж до Нориджа.

– Или до Бата, или до Бристоля, или до Кембриджа, или…

– Да, мисс, вы правы. – Полицейский не спускал с нее глаз, и взгляд его был крайне недоброжелателен. – Есть лишь вероятность, что она взяла экипаж до Нориджа, поскольку один уважаемый местный источник сообщил, что здесь появилась некая загадочная особа женского пола, что и вызвало у нас интерес.

– Кого вы называете загадочной особой? – с возмущением спросила Лина.

– Конечно же вас, моя дорогая. Вы так же загадочны, как и все женщины на этом свете, – сказал Квин и, протянув руку, с собственническим видом провел пальцем по ее щеке.

Лина прильнула к его ладони, точно кошка, жаждущая ласки, и Инчболд нахмурился еще сильнее.

– Вы, должно быть, знаете Лондон, не так ли, мисс?

– Конечно, знаю. – Она вздернула подбородок и окинула его дерзким, вызывающим взглядом. Черт возьми, а это довольно страшно, но в то же время азартно и весело. Она даже не успела подумать о Квине.

– Тогда вы наверняка знаете заведение под названием «Голубая дверь»?

– Все девушки знают о нем. Говорят, роскошное местечко. Впрочем, меня ничто подобное не интересует, я предпочитаю быть независимой. Да будет вам известно, у меня есть молодой человек, мой и только мой.

– А что вы делали во Франции?

– Мой предыдущий кавалер всегда мечтал побывать в Париже, мы ведь сейчас не воюем с ними. Так вот, он проиграл все свои деньги в Пале-Рояль, кажется, в «двадцать одно». В общем, он меня выгнал.

– А я ее подобрал, – продолжил Квин. – Я убежден, что из игорного дома можно уходить только с деньгами в кармане и красивой девушкой под руку. – Он взял рисунок и снова посмотрел на него, затем на Лину, и так несколько раз. – Инчболд, да, она блондинка, у нее голубые глаза, как и у большинства блондинок, и она также молодая леди с милым и очень сговорчивым нравом. Но где же конкретное сходство? И как бы я ни был рад разделить с вами стаканчик-другой портвейна, но надо признаться, я предпочел бы несколько иначе провести вечер.

Полицейский нахмурился:

– Похоже, меня направили по ложному пути.

«Только не показывай своего облегчения, не расслабляйся и не смейся, будь естественной», – уговаривала себя Селина.

– Похоже на то, – презрительно хмыкнув, сказала она. – И я даже знаю, кто именно направил вас по нему. Эта старая сварливая сплетница, жена сквайра Уиллетса.

– Она настроена против вас?

– Считает, что я недостойна уважения, – сказала Лина.

– На самом деле она настроена против меня, – вмешался Квин. – У меня сложилась определенная репутация среди местных жителей, а мисс Хаддон приняла холодный недоброжелательный прием слишком близко к сердцу. Между дамами разгорелась ссора, и у одной из них, как оказалось, весьма мстительная натура.

Полицейский внимательно оглядел экзотическое вечернее одеяние Квина, откашлялся, затем выпил залпом свой портвейн и поднялся из-за стола:

– Что ж, прошу прощения, что побеспокоил вас, милорд. Мисс. И еще раз спасибо за содействие. Уверен, нашлись бы такие, кто затаил бы на меня обиду.

– Вы всего лишь выполняете свою работу, – сказал Квин, невозмутимо и холодно глядя на собеседника. – У меня нет к вам никаких претензий. Но только пока вы не превышаете своих полномочий, а я уверен, вы знаете, где теряется след.

Инчболд кивнул, отлично поняв то, что хотел донести до него Квин.

– Уже завтра я отправляюсь назад в Лондон, милорд. Мы вас больше не потревожим.

Непрошеный гость ушел. Квин дождался, пока передняя дверь захлопнется, а затем, позвонив в колокольчик, позвал Тримбла.

– Тримбл, пришлите ко мне Дженкса, хорошо? И если это возможно, поставьте прислугу в известность о том, что такой костюм и поведение мисс Хаддон служат своего рода маской. Полицейский пошел по ложному следу, однако было бы сложно доказать ему это, не используя подобных ухищрений. Предупредите их, ведь могут поползти слухи и сплетни.

– Мы не слушаем сплетен, ваша светлость, – с некоторым высокомерием сказал Тримбл. – Я пошлю за Дженксом.

– Благодарю вас… – начала Лина, но Квин жестом остановил ее.

– Не здесь. – Он стал обходить комнату, закрывая все окна, когда в дверь постучал конюх.

– Их двое, милорд. Второй все это время был в деревне, а также обследовал все, вплоть до самого Кромера. Как говорят, интересуется всеми, кто приезжает и уезжает. Я могу поговорить с Томкином и попросить, чтобы он и его подчиненные присматривали за домом и окрестностями. Сделать это, ваша светлость?

– Да, будьте добры. Если кто-нибудь будет спрашивать, объясните, что вышла ошибка, перепутали человека, но не стоит добавлять ничего от себя и выдумывать лишних подробностей. Спасибо, Дженкс, доброй ночи.

Пытаясь наконец собраться с духом, Лина вдруг почувствовала, что Квин смотрит на нее. Инчболд уехал ни с чем, ее письмо к тетушке Кларе перехвачено не было, а значит, она могла вздохнуть спокойно.

Но нет, оказалось, что это очень ненадолго.

– Полагаю, нам лучше пойти наверх. – Квин говорил так, что было понятно: возражений он не потерпит. – Не хочу, чтобы нас подслушали.

Он придержал для нее дверь, любезно пропустил вперед себя, но затем, едва они скрылись из вида, он крепко схватил ее за локоть, буквально втолкнул в свою спальню и запер дверь на ключ.

– Ну а теперь, – Квин убрал ключ в карман, – говорите, вы брали этот чертов сапфир?

– Нет!

– Вы имеете какое-то отношение к смерти этого человека?

Он начал расстегивать обшитые шелком пуговицы своей длинной туники.

– Нет, я… – Лина запнулась. В ней боролись честность и бесконечное желание забыть все подробности произошедшего. – Он был чрезмерно возбужден. Я думаю, у него случился удар. Или сердечный приступ.

– Да что вы, неужели? – Квин швырнул тунику на стул, и стал расстегивать сорочку. – Вы мне солгали. – Его взгляд скользил по ней, бесстрастно и холодно, обжигая своим безразличием. – Я не люблю, когда мне лгут. Вы сказали, что замужем и скрываетесь от мужа, который оскорблял и был жесток с вами.

– Вы сами предположили, что это так, а я просто не стала опровергать. Я не думала, что вы поверите, если я расскажу вам правду.

Сорочка в мгновение ока последовала за туникой, а Квин сел на край кровати и начал стягивать сапоги.

– Да, в ту, самую первую ночь вы были чрезвычайно взволнованы, не так ли, Селина? Пытались примерять на себя разнообразные роли, пока наконец не нашли подходящую. Добропорядочная умелая экономка, кроткая юная леди, игривая женщина легкого поведения.

Лина прикусила губу. Ей было трудно отвести взгляд от его обнаженного мускулистого торса. Однажды она уже видела его обнаженным, напомнила она себе, но это не помогло, а, напротив, только разожгло непривычное чувство, в котором смешались страх и желание.

– Должен признать, когда вы остановились на образе сбежавшей жены, вы были очень убедительны, – сказал он с видом человека, который нехотя расщедрился на похвалу. – Вы выбрали то, что, как вам показалось, должно было вызвать мое сочувствие. – И кто же ваша таинственная тетушка? – Одетый в одни только брюки, Квин неотрывно смотрел на нее. Его руки покоились на бедрах, а босые ступни слегка шевелились в глубоком мягком ворсе ковра. Поняв, что смотрит на них, Лина тотчас подняла глаза и посмотрела Квину в лицо.

– Моя тетушка – мадам Деверилл, владелица и содержательница «Голубой двери».

– Это далеко от образа набожной старой девы, которая целыми днями шьет подушечки для молитв. Она удерживала вас там насильно? Вы хотели сбежать от ее жестокости?

– Нет, она была бесконечно добра ко мне. И я люблю ее…

– Вы жили в моем доме, с удовольствием пользовались моей опекой. Я не хочу, чтобы меня сделали невольным соучастником преступления, Селина. Тем более если за это преступление полагается смертная казнь. Неужели я похож на человека, который станет терпеть беспардонную ложь? И позволит, чтобы и его вынуждали лгать?

– Я же говорила вам, я не совершала преступления… Что вы делаете?

Его пальцы начали расстегивать широкие брюки.

– Раздеваюсь. Мы отправляемся в постель.

– Мы? Я не пойду с вами в постель, Квин. – Лина метнулась к двери, но тотчас поняла, что уже слишком поздно – дверь была заперта. Тогда она стала медленно придвигаться к его брошенной на пол тунике. «В какой карман он положил ключи?»

– Вы хотите сделать из меня закоренелого лжеца? Я сказал Инчболду, что вы моя любовница.

Тяжелый черный шелк упал на пол, и Квин переступил через брюки. Он был совершенно обнаженным. Лина зажмурилась, однако успела заметить, насколько он возбужден. Это был не отвратительный толстый престарелый мужчина с багровым лицом, который жаждет скорее коснуться ее и прижать к себе. Перед ней стоял подтянутый, красивый мужчина атлетического телосложения, во всей своей красе. Вязкий, обволакивающий жар стал стекать в низ ее живота. «Простое животное вожделение», – подумала Лина, чувствуя, как желание окутывает ее дурманом.

– Простите, – возмутилась она, – но я не хочу быть вашей любовницей, я ведь уже говорила. – «Лгунья, жалкая лгунья!»

– Ах да, кажется, припоминаю. Вы не хотите, чтобы вас покупали, вы хотите, чтобы вас любили за то, какая вы есть. Деньги, ведь это такая грязь, не правда ли? – Он не двинулся с места, а она только слушала его голос и старалась перебороть желание просто открыть свои объятия и сдаться ему. Она так хотела сдаться. Но почему? Потому, что жаждала самого Квина, или потому, что ей хотелось, чтобы он продолжал защищать и оберегать ее, а став его любовницей, она обеспечила бы себе эту защиту?

Мысль о том, что она способна обменять свою девственность на персонального охранника поразила ее. «С другой стороны, если я потеряю девственность, я не буду больше представлять интереса для Мейкписа». Она нашла для себя еще одну причину не противиться тому, чего она так страстно желала. «Но тогда моя жизнь будет разрушена. Впрочем, она и теперь уже разрушена. Или у меня может появиться ребенок… я могла бы попросить его быть осторожным».

– Скажи мне, Селина, когда я поцеловал тебя после ужина, тебе это было так неприятно? Ты хотела, чтобы я остановился? Я заставил тебя сделать это силой?

– Нет, – призналась она, неожиданно оторванная от своих спутанных, вызывающих смущение мыслей. Она не могла лгать, говоря об этом.

– Скажи, только скажи мне, что ты не хочешь, чтобы мы занялись любовью, и я открою эту дверь. Я уже говорил тебе, что никогда не принуждаю женщин, даже если это неблагодарная, лживая особа сомнительного поведения.

Она молчала. Пауза затянулась, и в этой тишине она слышала собственное дыхание и биение своего сердца, рвущегося из груди.

– Я… я не могу сказать вам этого.

Ей показалось, будто он издал какой-то звук, быть может, это был вздох.

– Ведь это твоя профессия, Селина. Ты не можешь позволить себе потерять контроль над собой лишь по причине неудачного опыта с одним из клиентов. Я, кажется, не похож на толстого обрюзгшего старика, которому требуется помощь даже в этом, и мне вовсе не нужно, чтобы ты притворялась девственницей. Я бы хотел, чтобы ты тоже получила удовольствие, мне вовсе не нравится, когда я наслаждаюсь один. Ну не стой же там словно мученица. Я понимаю, это именно то, что тебе обычно приходится делать, и что ты не можешь расслабиться и наслаждаться в привычных обстоятельствах, но тебе не нужно, крича от боли, пытаться доказать мне, что ты девственница.

– Я не могу сказать вам, что не хочу вас, – наконец с трудом произнесла Лина, стараясь сосредоточиться только на том, что было для нее действительно важно, и почти не слыша его циничных слов о поддельной девственности.

Квин приблизился к груде своей одежды и опустил руку в карман туники.

– Вот. – Он подошел к ней ближе и протянул ключ. – Возьми его, а затем еще раз скажи мне, чего ты хочешь.

– Вас, – смело и не раздумывая ответила Лина, протянув руку ему навстречу. Квин вложил ключ в ее открытую ладонь, но она изящным поворотом кисти позволила ему соскользнуть на пол.

– Я предупреждаю, – сказал Квин, почти сведя на нет расстояние между ними и положив руки ей на плечи, – я очень зол на тебя, Селина. Я даже до сих пор не уверен, смогу ли простить тебя. Я не в том настроении, чтобы предаваться милым разговорам, ухаживать или украшать все это игрой и прелюдиями. Мне нужен твой профессионализм и ничего лишнего. Ты меня понимаешь?

– Да, конечно, – солгала Лина, не имея понятия, о чем он говорит. – Я ваша. – Она улыбнулась, и внезапно ее охватило чувство, будто она сделала шаг вперед с высокой башни в бездонное пространство. «Я не боюсь. Если я покажу ему свой страх, он ведь может и не догадаться, – думала она. – Нет, это будет очередная ложь. Я должна рассказать ему».

– Квин, вы должны знать, все не так, как вы думаете. Я на самом деле…

– Позже, – резко сказал он, начиная расстегивать ее платье. – Сейчас не время для разговоров.

– Но…

В это мгновение платье соскользнуло с ее плеч, склонив голову, он взял губами ее правый сосок и стал ласкать его сквозь тончайший батист сорочки. Лина почувствовала, как захватившее дух ощущение пронзило ее от груди к самому лону. Пальцы Квина ловко распутывали шнуровку ее корсета, даже когда он выпускал бутон одного соска и принимался за другой, нежно терзая его, лаская языком, и скоро намокший батист уже касался прохладой ее груди.

И ее корсет наконец упал на пол, и он снял с нее сорочку, и вот она снова оказалась обнаженной перед мужчиной, объятым возбуждением. Паника охватила Лину, но она подняла взгляд и увидела его глаза, такие ясные, зеленые, полные энергии и желания, и страх ее постепенно сменился трепетным предвкушением, смешавшимся с ее собственным желанием и томлением. «Но я ведь не совсем нагая, – подумала она, прикусив губу, чтобы не поддаться порыву безудержного смеха, который отчего-то вдруг стал душить ее. – На мне все еще есть чулки, подвязки и туфли».

Квин опустился на колени, взял ее левую ступню и аккуратно снял мягкую лайковую туфлю, затем то же проделал и со второй. У Лины перехватило дыхание, когда она посмотрела вниз и увидела, что его длинные темные волосы рассыпались по склоненной голове, обнажив его шею. В этот момент он показался ей удивительно уязвимым, и она коснулась его головы. Ее неодолимое страстное желание мгновенно растворилось в небывалой нежности, какой она еще не испытывала прежде.

«Так вот что заставляет женщин так легко сдаваться», – подумала она и больше не пыталась понять, почему она делает это. Всякая рациональность, отчаяние и потребность в защите, все это потонуло во всеобъемлющей жажде прикосновений, ласк и любви, подаренных этим мужчиной. Потом он склонился и поцеловал ее левое бедро, чуть выше подвязки, а пальцы заскользили по ногам еще выше, стараясь удержать ее, и та нежность, что неожиданно охватила Лину, вновь уступила пылкому желанию.

Обнаженная кожа, там, где ее стягивали подвязки, была особенно чувствительной, и от жадных прикосновений его губ и языка, которые пробирались все выше, бросало в дрожь. Лина вслепую отступала назад и, наконец, натолкнувшись на изголовье кровати, с радостью ухватилась за него и, опершись, стала ждать, когда Квин поднимется с колен. Но нежные поцелуи, восхитительные влажные прикосновения поднимались все выше и выше, пока она не вскрикнула, не сдержавшись, когда его язык проник в тайный жар между ее бедер.

Она видела такое на картинках в маленьких бесстыдных книжицах, что были разбросаны по всему дому в «Голубой двери», но не могла даже и представить, что мужчина сделает такое с ней в самый первый раз, когда они будут вместе. Не думала она, что это может принести ей что-то, кроме смущения и незнакомых, странных ощущений.

Да, это действительно было странно. Она запрокинула голову, а ее руки вцепились в голову Квина, чтобы удержать его, не позволить ему остановить это непристойное, восхитительное действо, которое превращало ее в трепетное создание, сотканное из огня и страсти.

– О да!

– Да, – согласился он, но тут же поднялся и успел удержать ее колени, когда она, поддавшись наслаждению, чуть развела в стороны. – Но этим мы займемся позже. А сейчас покажи мне, Лина! Покажи свои умения и таланты, которые ты так искусно держала в секрете.

Глава 13

«Он хочет, чтобы мы занялись любовью? – Лина закрыла глаза, ощутив неожиданный приступ тревоги. – Я хочу его и хочу доставить ему удовольствие… но он обо всем догадается, ведь так?» Или, быть может, нет? Быть может, ей удастся подделать эти самые умения, ведь она немало слышала о них, читала в этих откровенных настольных брошюрах и даже наблюдала?.. Сможет ли она использовать эти новые знания, чтобы искусно проявить себя, занимаясь любовью с Квином?

Он стоял рядом с ней, удерживая ее и замерев в ожидании. Лина развернулась и повела его за собой, пока он не уперся спиной в опору кровати, затем она взяла его руки и завела их ему за спину, сделав вид, будто сковала запястья, держа их одной рукой. Она была так близко, что их тела соприкасались, разжигая в ней жар вожделения. Между ее бедер уже было влажно от желания, и, осознавая это, она буквально дрожала от собственной дерзости.

Глаза Квина, которые он не отрывал от ее лица, горели вожделением и смелыми желаниями, о которых она могла лишь догадываться. Объятая трепетной дрожью, Лина склонила голову и провела языком по твердым мышцам груди, вокруг его соска, пробуя его солоноватый, терпкий, мужественный вкус. Неожиданный прилив удовольствия теплом пробежал по ее телу, затем кончиком языка она нашла его сосок и стала дразнить его, закрыв глаза, предаваясь новым ощущениям и чувствуя, как он становится тверже, купаясь в ее ласках.

Сдавленный стон вырвался из его груди, а руки скользили вдоль опоры кровати, не отрываясь от нее, словно Лина действительно приковала его к ней. Она провела языком до второго соска, так что по его телу пробежала дрожь, и после этого медленно опустилась на колени, проводя кончиком языка от груди до живота, и описала круг возле чувствительного пупка.

Лина положила ладони ему на бедра, скорее чтобы успокоиться самой, чем удержать его, а Квин расставил ноги чуть шире, и тогда она поняла, к чему стремится, к чему ведет ее игра и чего он ждет от нее. Ее застенчивость, стеснительность, все ее страхи, казалось, улетучились в одно мгновение. Лина провела щекой вдоль его твердого горячего члена, завороженная нежностью кожи, заинтригованная его реакцией на ее малейшее прикосновение.

– Лина… – Это была мольба, и вздох, и стон одновременно, и Лина стала действовать решительнее, она взяла его двумя руками и снова почувствовала, как дрожь сотрясает тело Квина. – Еще…

Там была одна книга, в которой… Но решится ли она? Она сильнее сжала его в ладони, еще не зная, правильно ли действует, но это вызвало новый стон Квина, и рука ее осторожно заскользила вверх и вниз. Это так возбуждало, переполняло новыми ощущениями. Да, она решится на это, она готова на все. Лина склонила голову и полностью погрузилась в неизведанные, сладостные ощущения, которые испытывала, доставляя наслаждение мужчине. Тому мужчине, что был перед ней.

Его руки впились в ее волосы, и Лина отчетливо чувствовала, как все его тело бьет дрожь, как он отчаянно борется с желанием с силой ворваться в нее, но тут он отпустил ее, наклонился и поднял ее на руки. Она почувствовала, что ее кладут на постель. Матрас прогнулся, и его руки скользнули под ее ягодицы, приподняли ее, а затем, не успела она понять, что происходит, Квин вошел в нее одним резким движением.

Она была потрясена, настолько быстро это произошло и настолько тверже и больше оказался он, чем она ожидала. Лина, даже одурманенная безумным возбуждением, задохнулась от внезапного порыва, лишь прокричав «Квин!». Ее тело выгнулось под ним, словно стараясь прильнуть, прижаться к нему еще сильнее, превратиться с ним в одно целое. И все же самым сильным потрясением была не боль – она была ожидаема, к тому же оказалась мимолетной и незначительной. Больше всего Лину поразило наслаждение! Лина и представить себе не могла, что именно почувствует, когда он будет внутри ее, когда заполнит ее плоть своей, и как непривычное ощущение почти нестерпимой наполненности может быть одновременно таким пугающим и таким восхитительным.

Дрожь овладела ее телом, и почти сразу она почувствовала, как начинает уступать ему, ласкать его, открываться перед ним. Ощущения переполняли ее, почти полностью затмевая легкую боль и связанный с ней дискомфорт, а также осознание собственной неуклюжести, невзирая на которые она старалась слиться с сильным телом Квина, подстроиться под движения его бедер.

– Черт возьми!

Лина тотчас открыла глаза, почувствовав, что Квин резко отстранился от нее, покинул ее лоно, а жар и тяжесть его тела исчезли, оставив ее в недоумении и смущении. Он откатился к противоположному краю кровати, где и упал на спину, дыша как человек, который долго и быстро бежал.

– Квин? – Лина попыталась приблизиться к нему, но он мгновенно скатился с кровати и встал спиной к стене, как будто она гналась за ним, собираясь вонзить в спину нож.

Квин замер, стараясь не произнести вслух той череды ругательств, которые, казалось, были единственным, что был способен сейчас породить его разум.

– Вы были девственницей.

Он только что овладел девственницей, жестко, стремительно, уделив ей минимум внимания и ласк. «Бог мой, я только что изнасиловал девственницу». Ему в голову снова стали врываться страшные образы из ночных кошмаров: съежившееся, забившееся в угол, истекающее кровью создание, одетое в лохмотья, которое начало отчаянно дрожать, едва он захотел прикоснуться. Глаза девушки были полны страдания и боли. Выкупая Грегора, Квин купил и ее. Это были две истерзанные жертвы человеческой жестокости и бездушия. Грегор боролся за жизнь, и ему это удавалось, он даже пытался помочь девушке, чьего имени они так и не узнали, но после всего пережитого ее безмерно пугали мужчины. На четвертую ночь, пока они спали, она покончила с собой.

Еще многие недели после этого Квин не мог вернуть себе былое спокойствие и снова пережить близость с женщиной. Но постепенно отвращение к собственным желаниям покинуло его, уступив место здравому смыслу. В конце концов, он никогда не вел себя с женщинами подобным образом, и для этой девушки сделал все, что было в его силах. Но все же он знал, что пережитый им опыт оставил свой след, который, как правило, не имеет места в жизни молодых людей его возраста и сословия. Он уже заплатил однажды за ночь жестокого разочарования, когда вдруг понял, что женщина в его объятиях, очевидно, профессионал в своей области и лишь выполняла приказания сутенера против своей воли. Мысль о покупке девственницы вызывала у него отвращение и негодование.

А теперь он сам, объятый гневом и непреодолимым возбуждением, овладел Селиной, словно она была опытной проституткой. Он ожидал от нее соответствующего поведения, и, уступив его настойчивым требованиям, она сделала то, чего он от нее ждал. Как он мог совершить такое? Как смогла она преодолеть отвращение, которое наверняка испытывала? Во что же он превратился, если даже не заметил всего этого?

Квин повернулся и увидел, что она по-прежнему лежит там же, где он оставил ее. Пока он смотрел на нее, образ истерзанной невольницы постепенно исчез, сменившись хрупкой, бледной фигуркой Селины. Он никак не мог разобраться в собственных мыслях и выводах, которые сделал из ее рассказов: она призналась, что действительно сбежала сюда из «Голубой двери» и что ее тетушка – содержательница этого заведения, а также что она находилась с мужчиной в весьма интимной обстановке, непосредственно перед тем, как он умер, судя по ее словам, от удара, случившегося в результате чрезмерного возбуждения.

«И после всего этого она оказывается девственницей. Не пытайся найти оправдание. Тому, что ты только что совершил, нет оправдания». Селина тоже посмотрела на него, ее широко открытые глаза были темными и глубокими, в них читалось непонимание и смущение.

– Вы были…

– Но разве вы не хотите меня?

Они заговорили одновременно и вместе ответили.

– Да, – призналась Селина.

– Да, – процедил Квин сквозь зубы. Она выглядела такой уязвимой, и нежной, и бесконечно желанной, и больше всего на свете ему хотелось сейчас снова заключить ее в свои объятия и любить, любить нежно и ласково, и так искусно, как того заслуживает юная невинная девушка в постели со своим первым мужчиной.

– Тогда почему вы остановились? – спросила она, и он вдруг понял, что как бы сильно ни хотел сейчас заняться с ней любовью, он испытывал беспокойство, прикасаясь к ней. Он с грустью подумал, что это не так плохо, поскольку и не должен был прикасаться к ней, пусть даже очень нежно, он не имел на это права.

– Вам действительно так нужен ответ? – настойчиво переспросил Квин, натягивая халат. На его теле остались следы крови. Ее крови. – Я не лишаю девственности невинных девушек. По крайней мере, не делал этого, пока вы не ворвались в мою жизнь, окружив меня всевозможной ложью. – Он затянул пояс халата и набросил край покрывала на Селину, когда она села на краю постели.

– Но… – Она замолчала, едва начав, и он заметил, что она пытается собраться с мыслями, борясь с последствиями неудовлетворенной страсти, так же как и он. – Вас расстроило то, что я не рассказала вам об этом? Но я пыталась…

– Расстроило? – Он не спеша подошел к буфету и налил себе внушительную порцию бренди, затем задумался, налил еще один стакан и, вернувшись к кровати, протянул его Селине. – Да, я бы сказал, что я расстроен. Кроме того, могу добавить, что, видимо, вы не слишком настойчиво пытались, мисс Шелли. Ведь в конце концов вы снова меня обманули, не так ли?

– Да, – ответила она, ничуть не смутившись и даже, напротив, подняв подбородок.

Она вела себя не вызывающе, но с достоинством, и он заметил, как в его душу прокралось какое-то неосознанное восхищение тем, что она не пыталась во что бы то ни стало успокоить его или уйти от прямого ответа. Ах, если бы только и его тело перестало так откровенно восхищаться ею…

– Или вы думали, для меня это не имеет никакого значения?

– Я понимала, что я не слишком хороша в искусстве любви и, скорее всего, разочарую вас, – начала Селина, и Квин мгновенно пришел в ярость. – Но, кажется, мужчинам нравится…

– Я никогда не принуждаю женщин, – прорычал он сквозь зубы, а она вздрогнула, испугавшись. – Я не лишаю девственности невинных девушек, но я только что сделал это, потому что вы, как я полагаю, решили, что будет лучше каким-то образом заполучить мое доверие, стать ко мне ближе, чтобы я не передал вас в руки властей.

– Нет! – возразила Селина, решительно выпрямившись, и шелковое покрывало соскользнуло с плеч на бедра, обнажив ее красоту. – Я хотела заняться с вами любовью, потому что хотела, жаждала вас.

Квин почувствовал, как мурашки пробежали по спине от нелепого, предательского удовольствия, которое доставили ему ее слова. Он не мог доверять этой женщине, хотя даже собственная интуиция, похоже, грозилась его подвести.

– Мне следовало рассказать вам, но я и понятия не имела, что вы все это так воспримете, – сказала она, задыхаясь от возмущения. – Вы же распутник, вы сами сказали об этом. У вас скандальная репутация. А я была уверена, что для таких людей это обычное дело!

– Что ж, а для меня – нет! – пылко возразил Квин.

Она в смущении потянула за покрывало, пока Квин старался успокоиться. По крайней мере, не было риска, что он зачал ей ребенка. Впрочем, это не значит, что при других обстоятельствах он не соблюдал бы осторожности, стараясь отвлечься, рассуждал он, запрокинув ноющую голову на спинку кресла и глядя в потолок.

– Я уверена, что ложное обвинение в совращении дочери лорда Шерингема сделало вас столь чувствительным к подобным вещам, – отважилась предположить Селина. – А став жертвой жестокой, беспощадной лжи, любой болезненно воспринимал бы обман и неискренность. Я не хотела обманывать вас из какого-то злого умысла.

Он смотрел на нее, свернувшуюся в клубочек на подушках, укутанную в сверкающий зеленый шелк покрывала. Это был образ совершенной любовницы, если бы только не суровая морщинка на лбу и тревога в ее больших голубых глазах. А эта прелестная нижняя губка, которую она покусывала, когда волновалась, и которую так хотелось поцеловать.

Насколько смог, он отпустил свой гнев и постарался прислушаться к трезвому рассудку. Да, теперь она действительно говорила правду: единственной причиной, по которой она солгала ему о том, кто она на самом деле, был страх. Но ведь наверняка этого недостаточно для юной девственницы, чтобы зайти так далеко?

Затем он неожиданно вспомнил, что именно положило начало этой цепочке событий, – она должна была продать свою девственность Толхерсту. А если она была готова на такое, то отдать себя ему, Квину, ради того, чтобы обеспечить себе его защиту и покровительство, было совсем несложно. И расчет Селины на то, что, переспав с ней, он привяжется к ней не только физически, но и душой, тоже оказался верным. Но мог ли он винить ее? Он старался быть справедливым. В конце концов, она рисковала своей свободой, а возможно, и жизнью.

– Вы не собираетесь вернуться в постель? – спросила она.

– Нет! Селина, я же сказал…

– Никаких девственниц, я помню. Но ведь я уже не девственница.

– Вы ничем не лучше, – сказал Квин, стараясь не вспоминать ощущения ее близости, сладостного жара и влаги, тесной, нежной, шелковистой плоти, что обволакивала его.

Его ответ вызвал у нее смех, скорее отчаянный, чем веселый, но все же.

– Не думаю, что меня можно считать девственницей как духовно, так и физически, Квин. – Он пронзил ее своим взглядом, и она тотчас пришла в себя и заговорила серьезнее: – Неужели это совсем не болезненно для мужчины – остановиться вот так, на полпути?

– Это несколько неприятно, – ответил он, надеясь, что это прозвучит достаточно печально, хотя получилось скорее раздраженно, чего он и боялся. – Через некоторое время станет лучше. – Она представляла собой поистине причудливую смесь наивности и осведомленности. – А если вы удалитесь, дело пойдет быстрее. Вам лучше уйти в свою комнату. А вы сами… вы в порядке?

Селина слегка пошевелилась и тотчас прикусила губу.

– Мне больно, но совсем немного, – поторопилась она успокоить и приободрить его.

– Вам необходима теплая ванна, – сказал Квин, стараясь подойти к ситуации с практической точки зрения. – С солью. – Он поднялся, собрал ее разбросанную одежду и направился к двери. – Оставайтесь здесь.

По крайней мере, он сможет унять ее физические страдания, ведь он не имел ни малейшего понятия, как быть с душевными переживаниями, которые неизбежно будут мучить ее уже утром, когда ответная реакция на опасность, связанную с визитом полицейского, и чрезмерная чувственность ситуации сгладятся и она окончательно осознает, что произошло.

Лина смахнула слезы. Она не могла позволить себе пасть духом и предаваться слезам и страданиям из-за Квина, только не теперь, после того, что она совершила. Он был крайне зол на нее за ее ложь, за то, что она втянула его в опасную игру с представителями властей, и за то, что не предупредила о своей девственности. Но она думала, что если Квин почувствует и поймет это, то сможет получить наслаждение, к которому так стремились прочие мужчины, однако пошло не так.

Квин вернулся с ее халатом в руках и ночной сорочкой, переброшенной через плечо.

– Вот, надевайте халат и пойдемте в гардеробную. – Он отвернулся, протянув ей халат, подошел к колокольчику и продолжал стоять к ней спиной, даже когда она оделась.

Его уважение к ее целомудрию произвело действие, противоположное тому, на которое он рассчитывал, и Селина залилась румянцем, вспоминая свое непростительно развязное поведение. Выбираясь из постели и надевая халат, она думала о том, что реакция Квина вызвала у нее еще большее желание, что тоже составляло определенную сложность. Помимо того что он был умен, привлекателен и соблазнителен, оказалось, что он еще и рыцарски благороден. Лина завязала пояс халата и вошла в маленькую темную комнату, служившую гардеробной.

Не успела она закрыть за собой дверь, как в голову ей пришла мысль о том, что она здесь делает и для чего Квин вызвал колокольчиком прислугу. Наверняка не для того, чтобы она смогла принять ванну в столь поздний час? Ведь это окончательно подорвет ее репутацию среди прислуги. Ей следовало немедленно вернуться в свою комнату, но, к сожалению, отсюда была только одна дверь, а она слышала, как Квин говорил с кем-то возле нее.

Лина присела на кушетку и стала растерянно осматриваться по сторонам, чувствуя, что попала в безвыходное положение. Очень скоро она начнет неизбежно думать о том, что только что произошло между ними, какие чувства она испытывает к Квину и как теперь день за днем она сможет жить рядом с ним. Лина свернулась на кушетке, слегка вздрогнув от ощущения непривычной боли в самых чувствительных местах. На теле остались небольшие следы крови, и ей хотелось принять ванну. Она очень устала, у нее не осталось сил на дальнейшие размышления, и она положила голову на мягкий валик у изголовья кушетки и закрыла глаза.

Должно быть, она задремала и теперь зажмурилась от внезапного яркого света, что разбудил ее, ударив в глаза, когда открылась дверь спальни. В опочивальне Квина были зажжены дополнительные свечи, а в самом ее углу над мраморным саркофагом стелился пар.

– Вы вызывали прислугу среди ночи, чтобы вам наполнили ванну? – Лина неловко и с напряжением шла к выходу. Край кровати был застелен полотенцами, а Квин закатывал рукава своего халата.

– Да, я сделал это, что крайне безрассудно с моей стороны, я знаю. Кроме того, я наказал лакеям проходить мимо двери вашей спальни на цыпочках, так как вы, должно быть, уже давно спите, – добавил он, высыпая в воду нечто, что, насколько поняла Лина, было солью. – Давайте же, забирайтесь и полежите немного в воде. После этого вам должно стать легче.

Возражать ему было бы нелепо и даже стыдно. Лина натянуто улыбнулась, молча поблагодарив его, и скользнула за ширму. Легким движением плеч она сбросила халат и взошла вверх по невысокой лестнице, прежде служившей в библиотеке и обретшей здесь новое назначение. Перебраться через край ванны было несложно, и Лина погрузилась в воду, издав лишь всплеск и вздох удовольствия, оттого что было невероятно приятно оказаться в теплой мягкой воде.

– С вами все в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо. – Затем последовала тишина. Но что-то заставило Лину продолжить разговор. – Какая роскошь! Неудивительно, что вы пользуетесь ею каждый день.

Разговаривать, не видя Квина, отчего-то казалось проще. Как странно, что они могли беседовать вот так уже сейчас, хотя еще совсем недавно она была в его жарких объятиях, а их тела сливались в порыве желания. И теперь, когда Лина с удовольствием черпала ладонями воду и поливала ею свое тело, даже новое для нее ощущение боли и непривычного неудобства казалось ей приятным и волнующим. Как могло ее тело испытывать такое, в то время как все это было неправильно, греховно и так пугающе?

– Лина? – Казалось, он подходил к ширме.

Времени спрятаться в самой ванне у нее не оставалось. Лина стала намыливать тело, надеясь, однако, не смыть этим окончательно запах Квина с собственной кожи. Она поднялась и почти сразу обнаружила, что без ступеней ей выбраться не удастся.

– Квин, похоже, я здесь застряла. Моего роста не хватит, чтобы выбраться отсюда.

– Вот. – Он зашел за ширму, зажмурив глаза и протягивая ей большое полотенце. – Обернитесь в него.

Стесняться после того, что между ними произошло, было нелепо и даже смешно, и все же, она была благодарна ему за деликатность.

– Теперь вы можете смотреть.

Квин открыл глаза. Ей так хотелось, чтобы он улыбнулся, но даже когда он взял ее за талию и, подняв, вынул из ванны, он по-прежнему выглядел суровым и угрюмым.

– Квин, вы устали?

Он удивленно приподнял брови.

– Уж не знаю, что именно вы имели в виду, но не могу сказать, что вы совсем меня не обидели.

Лина почувствовала, как румянец обжег ее щеки – очевидно, он говорил о их краткой, пусть и пылкой близости.

– Нет, я не устал.

– Тогда позвольте рассказать вам о том, кто я на самом деле, как я оказалась в «Голубой двери» и что случилось в доме сэра Хамфри Толхерста. В общем все, от начала до конца.

– Вытирайтесь и надевайте халат.

Когда Лина вышла к нему, Квин уже разжег огонь в очаге и застелил постель. Теперь комната выглядела вполне невинной, уютной и безопасной.

– Забирайтесь на кровать, – предложил он. – А я присяду здесь.

Лину удивило большое расстояние между ними, и она задумалась, кому из них оно должно было обеспечивать безопасность.

– А теперь рассказывайте. И, наконец, будьте честны, прошу вас.

– Я воспитывалась в доме священника в окрестностях Суффолка, – начала Лина, чувствуя, что краснеет от одной только мысли, что ей снова придется сказать ему неправду. Стараясь расслабиться, она облокотилась на подушки, которые были мягкими, но отчего-то казались твердыми и пахли Квином. – У меня есть две сестры – Арабелла и Маргарет, а матушка наша умерла, когда мы были еще детьми. Отец наш отличается чрезвычайно строгим и пуританским нравом…

Глава 14

– …И лорд Дрейкотт принял меня в своем доме, – закончила рассказ Лина примерно полчаса спустя. – У меня до сих пор нет никаких вестей от тетушки, поэтому несколько дней назад я написала поварихе, которая живет за городом, но и от нее ответа тоже не было. Так что теперь я совершенно не знаю, что мне делать.

– Так, значит, этот Мейкпис заставил вас пойти к Толхерсту? – Квин смотрел на нее с явным недоверием.

– Ну конечно! А какой у меня был выбор?

– Вы могли убежать.

– Куда?

– Назад в Суффолк, – сказал Квин таким тоном, будто это было ясно и очевидно.

– Отец вышвырнул бы меня из дома. – Она видела, что не в силах убедить его. – А сестра к тому времени тоже уже уехала.

– И вы хотите сказать, Мейкпис пообещал вам это, и вы тотчас поверили ему на слово?

Тут Лина поняла, что даже не задумалась тогда о том, что он мог лгать.

– Ваш отец священник, – не унимался Квин. – Неужели я должен поверить в то, что он прогнал бы вас прочь из дома? Да, он был бы в ярости, я не сомневаюсь. Он когда-нибудь бил вас?

– Нет, – призналась она. Он как-то высек Мег, но ее и Беллу не трогал никогда. – Но он очень кричал…

– И вы хотите сказать, что вытерпеть крики и брань отца сложнее, чем быть лишенной девственности каким-то мерзким Толхерстом?

– Нет, конечно же нет. Но Мейкпис требовал денег. Если бы он не получил их, то воплотил бы в жизнь все эти ужасные идеи в «Голубой двери».

– Он сделал бы это в любом случае. Вы умная женщина, вам стоило бы догадаться об этом.

– Вы не верите мне, ведь так? – напрямую спросила Лина.

– Я верю, что вас готовили стать заменой вашей тетушки на ее посту, и сама тетушка, и ее деловой партнер. Да, вам было неприятно такое знакомство с Толхерстом, но вы приняли его как неизбежное несчастье, постигшее вас. И да, я верю, что вы невиновны в краже драгоценности.

– Но зачем, зачем мне лгать вам теперь?

– Все по той же причине, по которой вы захотели стать моей любовницей, едва я услышал рассказ Инчболда, – потому что я вам нужен.

– Я все понимаю. – Лина была так измучена и несчастна, что была не в силах даже возразить. Она легла на подушки и закрыла глаза. – Итак, что же будет со мной теперь? – Он не мог прогнать ее согласно условиям завещания. Они были связаны друг с другом.

– Мы оба должны будем отправиться в Лондон, – сказал он, напугав ее этим так, что она тотчас вскочила и выпрямилась в постели. – Отправлять письма слишком опасно.

– Мы? Вы возьмете меня с собой? Вы поможете мне?

– Ну конечно. – Квин с недоумением смотрел на нее. – Неужели вы думаете, что я теперь вот так просто оставлю это… то есть вас?

– Но это скомпрометирует вас еще больше, чем даже если меня поймают, – возразила она. – Если они вернутся, вы сможете сказать, что перепутали даты или что-нибудь в этом роде. Но если вы станете что-то предпринимать, вот тогда это, несомненно, сделает вас соучастником, ведь так?

– Вот именно. Так что мы не допустим, чтобы нас поймали.

«Мы, – подумала про себя Селина. – Мы. Я больше не одна».

– Спасибо, – робко пробормотала она. – Я не знаю, почему вы делаете это после того, как я солгала вам, но я безмерно вам благодарна.

– Я ненавижу несправедливость так же, как и ложь, – сказал Квин. Лина опустила глаза, чтобы избежать его острого взгляда. Она понимала, что он не только зол, но и разочарован ею. – Мы поедем в мой дом в Лондоне, тот, что я давно уже купил, но за все время провел в нем всего одну ночь. Мы представим вас как мою любовницу, на случай если полицейские снова проявят к нам интерес. Завтра я напишу Грегору, чтобы он сделал все возможное, чтобы поскорее открыть этот дом, а также нанял прислугу.

– Но завещание, – вспомнила Лина, и сердце ее сжалось. Конечно, непременно должна была быть причина, по которой все это было неосуществимо.

– У вас нет никакого основания постоянно оставаться здесь. Да, завещание дает вам право жить здесь, но я не находил в нем такого пункта, который обязывал бы вас здесь оставаться. Если я не смогу снять с вас обвинение за отведенные нам полгода, то я отправлю вас за границу до тех пор, пока мне это не удастся.

– За границу?

– По-моему, это лучше, чем Ньюгейтская тюрьма, вам так не кажется? Но пока это чисто теоретически, мы обдумаем это, если будет необходимость.

Облегчение от той мысли, что он не оставит ее, затуманило рассудок, но она по-прежнему чувствовала себя очень виноватой.

– Вы собираетесь сделать это для меня даже после того, как я втянула вас в ужасную историю и обманула. Чем я могу отплатить вам? Я… Вы были готовы заняться со мной любовью, полагая, что я не девственница. Но теперь, если вы все еще хотите меня, то я стану вашей любовницей, Квин.

Уже говоря это, Лина твердо знала, что совершает ошибку.

– Если я заплачу вам за любовь, то это, как вы говорите, сделает вас шлюхой, – сказал он. – Если же вы расплатитесь со мной любовью за защиту, кем это, по-вашему, сделает меня?

– Охранником? – предположила Селина, и ее щеки запылали румянцем еще ярче. Гордость, достоинство мужчины, достоинство именно этого мужчины. Казалось, она не имела об этом ни малейшего понятия, и вот она в очередной раз совершила промах.

Квин вдруг почувствовал, как весь его гнев и напряжение, так долго сковывавшее его, неожиданно отступили. Ему захотелось рассмеяться, кажется, впервые за весь день, но он сдержал этот порыв, боясь, что если позволит себе это, то остановиться уже не сможет. Его невинная куртизанка, проходящая обучение, и здесь успела оставить свой след. Однако на этот раз он был уверен, что это был искренний жест с ее стороны: она лишь предлагала единственное ценное, что у нее было, – себя саму.

– Селина, вы когда-нибудь прежде испытывали физическое влечение к мужчине? – спросил он и увидел, как ее лицо превращается из нежно-розового в почти малиновое. В ответ она помотала головой. – Я знаю вас уже достаточно хорошо, чтобы понять, что вы будете сожалеть, если разделите ваш первый опыт близости с человеком, к которому не испытываете сильных, подлинных чувств, с кем-то, кто не испытывает того же и к вам. Вы романтическая натура. Я польщен тем, что вы находите меня привлекательным, но я не сплю с романтичными девственницами.

Он понапрасну растрачивал слова и чувства, которые вкладывал в попытку убедить ее в огромной значимости того, о чем говорил. Она, наверное, считала его законченным лицемером, негодяем, который только что овладел женщиной, а теперь читает лекцию о важности чистой, романтической любви, целомудрии и значении верного выбора подходящего и единственного мужчины.

Но он слишком хорошо помнил, что значит чувствовать, что та любовь, которой ты предаешься, священна и чиста, и слишком хорошо знал горечь крушения этой веры в нежном романтическом возрасте.

– Но я не…

– Нет, вы по-прежнему невинны. Вот здесь. – Он коснулся своего лба, а она хмурилась, глядя на него. – Вы убедили себя в том, что можете отделить то, что случилось в доме Толхерста, от того, что внутри вас, но поверьте мне, это невозможно.

Она отвела взгляд и взволнованно покусывала губу.

– Я даю слово, что помогу вам, Селина. И мне не нужно от вас ничего взамен, кроме правды.

Ответа не последовало, она лишь едва заметно покачала головой, и Квин перешел к практическим деталям, продумывая их и одновременно посвящая Лину в подробности.

– Завтра я напишу Грегору, чтобы он ждал нас, мы закончим здесь все дела, а вы сможете попрактиковаться в нанесении макияжа, да так, чтобы любая горничная была уверена, что вы используете его каждый день. А еще через день мы отправимся в Лондон на почтовом дилижансе. И я хочу, чтобы вы записали каждую подробность, которую сможете вспомнить, начиная с того момента, как согласились пойти к Толхерсту, и до того, как вернулись в «Голубую дверь». Записывайте все, абсолютно все до мельчайших деталей. Описывайте все так, будто пишете картину по каждой сцене. Вы меня понимаете?

– Да, – кивнула Селина. – Вы ищете возможные улики, ключ к разгадке кражи сапфира. – Она самозабвенно зевнула и тотчас превратилась в глазах Квина из соблазнительного, прекрасного, рокового создания в усталую молодую девушку, на хрупкие плечи которой лег слишком тяжелый груз. – Ах, прошу прощения.

– Если вы еще раз попросите прощения, то я посажу вас себе на колени, – пригрозил Квин. Он устал от благодарности, он хотел простой честности. – Отправляйтесь в постель.

Селина встала с кровати:

– Доброй ночи, Квин. – Проходя мимо него, она неожиданно наклонилась и несмело поцеловала его в щеку, застав врасплох. – Еще раз спасибо.

«Черт возьми. Впереди целая ночь». Он уже не знал, что именно его пугало больше – неизбежные эротические сны, что ждали его этой ночью, или уже привычные ночные кошмары.

* * *

– Как вы можете читать, когда экипаж так раскачивает? – спросила Лина, обеими руками крепко держась за ремни, в то время как почтовый дилижанс оправдывал свое неофициальное название «желтая развалюха», проезжая участок дороги, особенно изъезженный и изрытый колеями. – Мне бы уже через минуту стало дурно.

– К этому привыкаешь. Вот, например, сидя на спине верблюда, читать гораздо хуже, – сказал Квин, не отрывая глаз от стопки бумаг, которые она передала ему утром того дня, когда они отправлялись в Лондон.

– В самом деле? – Колоритные образы караванов, бороздящих бескрайние пустыни, заняли ее воображение. «Ах, интересно, как бы это могло быть. Я где-то далеко отсюда, в необыкновенных, неизведанных краях, диких и свободных. Вместе с Квином».

– Это все равно что плыть на корабле во время качки. Его раскачивает вперед и назад, и из стороны в сторону одновременно, и ты находишься где-то очень далеко от земли, – сказал он, по-прежнему сосредоточенно глядя в записи и доставая из-за уха карандаш, чтобы сделать какие-то пометки. – Этот Мейкпис человек состоятельный?

– Он настоящий крокодил, – сказала Лина, и верблюды в ее фантазиях сменились живописными видами Нила и его берегов, вдоль которых сплошь и рядом ползали злые, голодные рептилии, уже обнажившие зубы в ожидании жертвы. – А вам доводилось видеть Нил?

– Да. И крокодилов тоже, – добавил Квин и, улыбнувшись, наконец поднял глаза. – И все-таки у него есть деньги?

– Понятия не имею. Я знаю лишь, что он жаждет поскорее вонзить свои гадкие зубы в «Голубую дверь» и внедрить там все эти отвратительные новшества, которые будут приносить ему еще большую выгоду. А что? Вы ведь не думаете, что он мог украсть сапфир?

– Нет, я так не думаю. Уверен, он не стал бы настраивать против себя выгодного клиента, устраивая эту громкую кражу, в то время как одна из его девушек была уже готова к сделке.

«Одна из его девушек. Ведь он говорит обо мне», – подумала Лина, стараясь сохранять спокойствие и не обидеться на слова Квина. Ей пришлось смириться с тем, что он приписал ее к куртизанкам. Он лишил ее девственности, а значит, она это понимала, теперь она оказалась на противоположной стороне тончайшей границы, что отделяет порядочных женщин от их падших сестер. Было довольно странно оказаться с ним наедине в небольшом, замкнутом пространстве почтового экипажа. От негодяя и распутника не осталось и следа. Рядом с ней сидел человек, ради забавы игравший роль порядочного сельского джентльмена. Это снова был путешественник и искатель приключений, который планировал новую экспедицию и был готов к очередной опасной авантюре. Впрочем, она видела в нем и ученого, который сосредоточенно изучал ее историю и повествование, стараясь отыскать необходимые для расследования зацепки и выделить четкие факты.

– Мне нужно попасть в «Голубую дверь» и переговорить с вашей тетушкой, – сказал он, нахмурившись, разглядывая записи Лины. – Полагаю, это будет не слишком сложно?

– Не должно быть, если, конечно, с тетушкой все в порядке, – согласилась Лина.

– Тогда вы должны рассказать мне, где именно я смогу найти ее. Мейкпис наверняка захочет смыть пятно с репутации заведения, но, я полагаю, он не знает, где вы скрываетесь, а мы не можем рисковать, позволяя ему втереться в доверие к представителям власти и выдать им вас.

– Так, значит, вы признаете, что у меня есть основания бояться его?

– Несомненно. – Квин недоуменно приподнял одну бровь. – Содержателями борделей крайне редко становятся люди тонкого мироощущения и высоких моральных принципов.

– Будет лучше, если я пойду с вами, – сказала Лина, словно не заметив, что логический вывод из сказанного Квином причислял и ее, и ее тетушку к той же низшей категории людей. – Этот дом – совершеннейший лабиринт.

Она предполагала, что он, не задумываясь, категорически откажется от такой идеи. Но вместо этого он взглянул на нее и неторопливо убрал за ухо блестящий локон.

– Это очень опасно. Помимо того, что вы рискуете быть пойманной, существует также большая вероятность, что я не смогу мирно миновать швейцаров, и тогда дело дойдет до серьезной драки.

– Я уверена, вы с ними справитесь. – Она действительно не сомневалась, что ему это удастся, причем довольно легко. Ведь он привык жить там, где насилие было частью повседневности и, даже если бы она не подслушала однажды благоговейного рассказа Майкла о тренировках в амбаре, она все равно точно знала, что он стоек, подтянут и силен.

– Я вас пугаю? – спросил Квин, и она, вздрогнув, очнулась от своих воспоминаний о его обнаженном теле.

– Да, – ответила Лина. – Да, потому что вы вне общества, вы за пределами правил поведения и условностей. Вы свободны, и эта свобода мне непостижима.

– Я бы никогда не причинил вам боли, – сказал Квин, протянув руку, чтобы коснуться ее ладони, очевидно думая, что напугал ее. – По крайней мере, не больше той, что уже причинил, – добавил он почти шепотом.

– Я знаю. – Лина позволила взять ее за руки и на секунду даже сжала ладони, обняв его пальцы своими, но тотчас высвободилась. Она не должна была потакать своему желанию прикоснуться к нему, слишком хорошо она представляла теперь, каким скорым и простым может быть их расставание, и ее это пугало. Что она будет делать, испытывая это пылкое чувство к человеку, который уже через несколько месяцев навсегда исчезнет из ее жизни? – Я… – «Люблю вас. И всегда буду любить». – Я верю вам, Квин.

– Тогда расслабьтесь и успокойтесь. Вместе мы непременно поразим этого злого дракона.

– Конечно, мы справимся, – сказала Лина. – Хотя, честно говоря, у меня не слишком большой опыт в подобных рискованных приключениях, – добавила она. – Так же как и в борьбе с драконами. – Было бы нечестно не предупредить его об этом. – Сестры всегда говорили, что я самая робкая и застенчивая.

Квин удивленно посмотрел на нее:

– Робкая? Я так не думаю. Вы сбежали из дома и добрались до Лондона. Затем вы выбрались в окно из дома Толхерста и убежали к Саймону. Вам удалось на удивление быстро справиться с потрясением и паникой, к которым привела его смерть, а также мое прибытие.

Лина прикусила губу, почувствовав горькую иронию в его словах. Ее обман не был прощен.

– Я… – Что ж, да, она совершила все это. Быть может, ей действительно не хватало мужества.

– Кроме того, вы не потеряли и присутствия духа в обществе полицейского, хотя были весьма напуганы. Это тоже требует стойкости.

– Это мне далось не слишком хорошо, – пробормотала Лина, вспоминая, что целиком положилась на Квина в этой ситуации. Без него она бы тотчас лишилась чувств, вне всякого сомнения.

– Напротив, возможно, даже слишком хорошо, – возразил Квин, не отрываясь от листов, испещренных мелким почерком. Но уголок его рта при этом едва заметно дрогнул.

Как бы он повел себя, если бы она сейчас села рядом с ним и поцеловала эту нечаянную полуулыбку? Наверное, он бы решительно схватил ее и, не желая терпеть возражений, усадил бы на прежнее место, подумала она, но так и не решила, хорошей это было идеей или вздорной.

Его действия свидетельствовали о том, что, хотя она и лишилась девственности, судя по всему, это не было так уж ужасно. У нее не было никакого риска оказаться беременной, к тому же она не успела приобрести опыта в любовных утехах, хотя ее попытки ласкать его, видимо, показались ему убедительными.

Он же, казалось, напротив, успешно противостоял тому, что, вероятно, находил в ней столь возбуждающим, когда хотел, чтобы она стала его любовницей.

Конечно, он был способен на это. Она обманывала его и поставила в такое положение, что и он сам был вынужден либо лгать, либо предать ее. Затем она впустила его в свою постель, позволив думать, что она опытная женщина, искушенная в делах любви, женщина, которая к тому же была замужем. «А вместо этого, вопреки всем ожиданиям, он обнаруживает, что обесчестил девственницу, что ранило его достоинство и вызвало негодование большее, чем вся предыдущая ложь. Хорошо еще, что я была как-то связана с «Голубой дверью», иначе его благородство велело бы ему на мне жениться. Да уж, вы слишком многого хотите, мисс», – тотчас горько усмехнулась своим мыслям Лина.

– Не вздыхайте, – сказал он, по-прежнему не поднимая головы. – Вы не должны унывать и отчаиваться, иначе у вас не останется воли к борьбе, а вам она очень и очень нужна сейчас.

– Я вовсе не отчаиваюсь, – сказала Лина. – Но чем нам поможет то, что мы проникнем в «Голубую дверь»?

– Подождите, не все сразу. – Квин постучал кончиком карандаша по зубам и нахмурился над ее записями. – Вы говорили тетушке, что не могли вспомнить, был ли перстень с сапфиром на пальце Толхерста, когда вы прибыли к нему, но сейчас полагаете, что он был?

– Добравшись до дома, я была в таком состоянии, что едва ли могла мыслить ясно, – призналась она. – Но, записывая все в подробностях, как вы велели, я начала вспоминать некоторые детали. Он заставил меня раздеться, и сам… Я старалась не смотреть на него, но он тоже снимал с себя одежду, и, пока делал это, я заметила, как блеснуло что-то ярко-синее. Должно быть, это и был тот камень в перстне, который засверкал, поймав блик света.

– На какой он был руке?

– На левой. И именно левую руку взял его сын, Реджинальд Толхерст, чтобы нащупать пульс. Но, возможно, я в чем-то ошиблась, потому что в этот момент кольца на пальце уже не было. Он опустил руку своего отца ему на грудь, и ее было очень хорошо видно.

– Понятно. Реджинальд не является его наследником?

– Нет, все наследство получил его старший брат Джордж. Его в тот момент, кажется, не было в городе.

– Отлично, – сказал Квин, словно это подтверждало какие-то из его догадок. Наконец он свернул бумаги и отложил их в сторону. – Вы играете в шахматы?

– Нет. – Лина в нерешительности наблюдала, как Квин достал из саквояжа, стоявшего на соседнем сиденье, небольшую коробочку, в которой, когда он открыл ее, оказался дорожный набор шахматных фигур. – Не думаю, что из меня получится хороший игрок.

– Нет, Селина. – Квин покачал головой, разложил на сиденье доску и стал расставлять фигуры. – Никаких пораженческих разговоров. Можете делать что вам угодно. Итак, это пешка…

Глава 15

Уроки игры в шахматы были единственным способом отвлечься от многочисленных проблем, как казалось и самой Селине, несмотря на то что одна из этих проблем сидела прямо напротив нее, сохраняя почтенную дистанцию и в четвертый раз терпеливо объясняя, в чем состоит разница между ладьей и конем.

Они уже въехали в Лондон и теперь с шумом катились по мостовым городских улиц, которые были ей совсем незнакомы, так как они двигались в южном направлении от Мейфэр. Квин сказал ей адрес: Клиффорд-стрит. Не самый роскошный квартал, но весьма респектабельная и, несомненно, фешенебельная улица, к востоку от Бонд-стрит. «Интересно, насколько же богат Квин?» – подумала Лина, оценивая взглядом его простые брюки и сюртук. Он владел драгоценностями и шелками, вел дела в Константинополе, а теперь еще и этот дом, к которому они подъезжали и который, если не был взят в аренду, стоил, должно быть, огромных денег.

– Соседняя дверь ведет к Грегору. – Квин кивнул в сторону точно такого же портика, с оштукатуренной каменной крышей над входом и коваными украшениями тонкой работы.

– Вы вдвоем купили один дом?

– Да. Нам это показалось неплохим вложением, – сказал он, помогая ей спуститься из экипажа. – Пока я планирую проводить время здесь, а позже приобрету больше собственности. Лондон растет и расширяется с каждым днем.

– Добро пожаловать. – Грегор стоял на верхней ступени крыльца собственного дома, с улыбкой встречая гостей. – Вы привезли мне приятные перемены как раз вовремя, когда я начал уставать от Лондона. – Он сбежал вниз по ступеням и оказался рядом с ними на тротуаре. Едва он увидел кардинально изменившийся облик Лины, брови его в изумлении забавно подскочили вверх. – Мадам! У нас намечается маскарад?

– Добрый день, Грегор. – Она присела в реверансе, чем заставила его улыбнуться еще шире.

– Нет, это не маскарад, – серьезно ответил Квин, и Лина заметила, что к концу фразы от веселья русского не осталось и следа. – Пойдемте прогуляемся и поговорим там, где нас не смогут подслушать.

– Для начала я бы все-таки хотела войти внутрь, – сказала Лина. При мысли о том, что ей придется идти по улице при свете дня, не успев даже проверить, что ее маскировка не пострадала во время поездки, сердце ее учащенно забилось.

– Ну конечно, я должен был догадаться. – Квин, вероятно, подумал, что ей требовалось зайти в дом по определенной, сугубо личной необходимости.

– Давайте все вместе зайдем в дом, выпьем по чашечке чаю, а затем направимся на прогулку? – предложила она и, к ее облегчению, мужчины безропотно проследовали за ней мимо дворецкого, вошли в парадную дверь и почти натолкнулись на Лину, когда она неожиданно остановилась в просторном холле. – Как здесь чудесно!

И она была права. Большой, полный света и воздуха зал с высокими потолками и роскошной подвесной люстрой, с широкой лестницей с коваными перилами и целым рядом массивных деревянных дверей.

– Я намерен поразвлечься от души, – сказал Квин, словно предупреждая, что собирается объявить кому-то войну.

Лина бросила на него краткий взгляд и обратила внимание на выражение его лица: казалось, он был весел, но взор его был холоден и беспощаден.

«Что он имеет в виду?» – задумалась она, пока Грегор представлял Квину нового дворецкого, мужчину средних лет по имени Уайт.

– С остальной прислугой я поговорю позже, – сказал Квин. – Распорядитесь, чтобы в гостиную принесли чай, и пожалуйста, пусть служанка мисс Хаддон сейчас же покажет ей ее комнату.

Грегор нанял для нее приятную скромную девушку, производившую впечатление осмотрительной и разумной особы.

– Пруденс, мэм, – представилась та и сделала реверанс. – Прошу вас сюда.

После готического своеобразия поместья Дрейкотт-Парк, спальня в этом доме показалась ей современной, светлой, легкой и просто роскошной. Лина сидела перед зеркалом туалетного столика, покрывая щеки белой рисовой пудрой и осторожно прорисовывая тонкие угольно-черные контуры вокруг глаз, а Пруденс тем временем поправляла выпавшие из прически шпильки. Лина размышляла о том, что может подумать девушка, которой приходится прислуживать той, кто является любовницей хозяина, даже не пытаясь этого скрыть.

Они пили чай в изысканной, элегантной гостиной, мужчины обменивались деловыми и светскими новостями, мнениями о новых изданиях и мелких домашних трудностях, с которыми пришлось столкнуться Грегору. Лина заметила, что он был очень скромен и благоразумен в то время, пока жил здесь, хотя она подозревала, что он будет менее сдержан в ее отсутствие.

– Беркли-сквер, – сказал Квин, опустив на стол чашку. – Уверен, Селина, вам понравится мороженое у Гантера.

«Если даже я скажу «нет», то все равно окажусь там», – подумала Селина, но так и не поняла, забавляет ее это, или раздражает.

* * *

Всю дорогу мужчины были к ней очень внимательны и не отпускали от себя ни на шаг, так что она чувствовала себя маленькой пленницей между двумя огромными конвоирами. Всю дорогу она шла опустив голову, постоянно ожидая, что полицейский с Боу-стрит может в любой момент выскочить из-за угла и выдвинуть против нее обвинения.

– Волнуетесь? – спросил Квин, когда они остановились у края тротуара, чтобы переждать движение и перейти на другую сторону Бонд-стрит.

– Нет… то есть да. Да, очень волнуюсь, – призналась Лина.

– Что ж, тогда прекратите всем своим видом демонстрировать, что вам есть что скрывать или что вы вот-вот лишитесь чувств от переживаний, – сказал он. – Запомните, вы моя любовница, и ведите себя соответственно.

Лина крепче сжала руку Квина, гордо приподняла подбородок и теперь шла по улице, расправив плечи, с откровенным, дерзким любопытством глядя по сторонам. В определенном смысле это было довольно просто. Никогда прежде она не отваживалась проникнуть так глубоко в этот престижный, исключительный мир Мейфэра, а во время прогулки по такому фешенебельному району, как Бонд-стрит, был шанс встретить любых представителей высшего света, вплоть до принца-регента.

Квин свернул на Брутон-стрит:

– Нам непременно нужно пройтись по магазинам. Откровенно говоря, вы выглядите как дорогая куртизанка.

К тому времени, как они добрались до Беркли-сквер, Лина окончательно утвердилась в ощущении, что сегодня она вне милости Квина. Еще ни разу с тех пор, как они прибыли, он не был более властным и деспотичным и менее сострадательным. Возможно, он осознал масштаб проблемы только здесь, в Лондоне, или, быть может, попросту сожалел о том, что взялся помогать ей. «Как же глупо было влюбиться в вас», – подумала она, намеренно надув губы и сердито посмотрев на него, а потом, взмахнув ресницами, бросила взгляд в сторону проходящего мимо джентльмена. Молодой человек улыбнулся в ответ, замедлил шаг, но, оценив ее грозное сопровождение, отвел глаза и снова пошел быстрее.

Не заметить заведение того самого Гантера, о котором говорил Квин, было почти невозможно. Возле него стояли ряды открытых экипажей, в каждом из которых сидела одна или несколько дам. Мужчины, сопровождавшие их, то и дело склонялись к дверцам экипажей или ограждениям, окружавшим их со стороны сада, в то время как официанты в больших белоснежных фартуках сновали туда-сюда с подносами, полными мороженого.

– Поскольку у нас нет роскошного экипажа, как того требует заведение, мы сядем под платанами, – сказал Квин, проходя за калитку. – Чего бы вам хотелось, Селина? Мороженого или сорбета?

– Лимонного мороженого, пожалуйста. – Лина раскрыла свой кружевной зонтик от солнца и стала осматриваться, пока Грегор отошел сделать заказ. – Что произошло, Квин? Что-то не так?

– Ничего, – сказал он и улыбнулся.

Лина продолжала смотреть на него. Нет, ничего не произошло и все в порядке, он просто в постоянном напряжении, точно натянутая струна, от возбуждения и бесконечных стараний сосредоточиться, сдержать себя. Он испытывал удовольствие от чувства близкой опасности, риска, а острота в отношениях с ней была подобна отчаянному приказу офицера перед наступлением. Наконец вернулся Грегор, а за ним следовал официант. Когда все они расселись и не осталось никого, кто мог бы их услышать, Грегор начал разговор.

– Итак, расскажите мне наконец, мой друг, что же происходит. Вы присылаете мне эти загадочные распоряжения, отправляете в дорогой бордель, на что, поймите меня правильно, я ничуть не жалуюсь. А потом еще и мисс Селина прибывает вместе с вами в новом, совершенно очаровательном образе, однако выглядит теперь далеко не так, как подобает почтенной юной леди, да еще с таким видом, будто ее преследует сам дьявол.

– Квин, если мы посвятим в это Грегора, то тем самым втянем и его, – сказала Лина. – Мне кажется, стоит подумать.

– Да, действительно. Грегор, ты не против стать соучастником тяжкого преступления?

– И кто же его совершил? – спросил русский. – Вы убили своего мужа, Селина? Он заслуживал этого?

– У меня нет никакого мужа, и я не совершала ничего предосудительного. По крайней мере, – поспешила оговориться она, – я не совершала никаких тяжких преступлений. Но меня несправедливо обвиняют в одном из них.

– Не сомневаюсь. Ну так расскажите мне обо всем. Я полагаю, мы здесь, чтобы доказать вашу невиновность, не так ли?

– Да, но если нам это не удастся, то вас и Квина будут преследовать как сообщников, оказывавших мне помощь.

– И что же? В этом мире множество других стран, в которых я могу жить, и притом вполне счастливо. Давайте выкладывайте.

– Селина проживала в том борделе, куда я отправил тебя, – сказал Квин.

Лина ждала, что выражение лица Грегора резко переменится. Однако он лишь кивнул и устроился удобнее, чтобы выслушать весь рассказ Квина от начала до конца, включая те события, что она детально описала в своих записях. Несмотря на то что он не сказал этого вслух, Лина знала, что Грегору покажется очевидным, что она отправилась в дом Толхерста добровольно и намеренно, с целью продать свою девственность.

«Я не стану вести себя так, будто мне стыдно, – думала она. – Мне нечего стыдиться».

– Нам непременно нужно побеседовать с тетушкой Селины, мадам Деверилл, и выяснить, что ей удалось разузнать, и сделала ли она хоть что-то, чтобы восстановить доброе имя Селины. Впрочем, она может быть по-прежнему слишком больной, чтобы сделать хоть что-то. Ты видел ее, когда был там?

– Да. Она яркая личность и дама с сильным характером, – сказал Грегор. – В свое время, она, должно быть, творила чудеса – была настоящей чаровницей.

– Полагаю, того же мнения был и мой дядюшка, – сказал Квин. – Она здорова?

– Она выглядит очень слабой и хрупкой, точно из стекла, но держится стойко.

– У меня есть ключ от задней двери, – сказала Лина. – Мы могли бы пробраться внутрь и попасть в комнату тетушки Клары.

– Нет. – Квин решительно покачал головой. – Я хочу увидеть, чем занимается Мейкпис, если он там, и хочу войти через переднюю дверь, так, чтобы, если нас обнаружат, мы имели возможность затеряться среди прочих присутствующих в доме.

– Тогда я войду через черный ход, – предложила Лина. – Я по-прежнему не понимаю, что Мейкпис собирается со всем этим делать.

– Он здесь лишняя деталь, от которой я хочу избавиться, – сказал Квин, слишком образно, что рассердило Селину. – Итак, мы входим через переднюю дверь, и точка.

– Но я не могу сделать этого!

Грегор взглянул на нее, затем перевел взгляд на Квина и рассмеялся:

– Ага! А вот и наш юный друг, принц, прибывший инкогнито.

– Точно. Вещи в моем саквояже.

– О чем вы говорите? – заволновалась Лина.

– Позвольте мне объяснить, – сказал Квин. – Однажды нам пришлось вызволять одну молодую леди из такого места, оказаться в котором она была отнюдь не рада.

– Из гарема?

– В одном из перевалочных пунктов на пути к нему. Мы не могли выйти оттуда с девушкой, поэтому с нами оказался…

– Юноша! – Страх и дрожь от восторженного возбуждения заставили ее рассмеяться в голос. – А из меня получится мужчина?

– К тому времени, когда я закончу, из вас получится настоящий персидский шах, – сказал он, усмехнувшись.

* * *

Да, заведение это было действительно высокого класса, подумал Квин, поднимаясь по ступеням «Голубой двери» в половине двенадцатого вечера. Большие напольные фонари беззастенчиво сияли, несмотря на то, что гость, очевидно, предпочел бы остаться в тени, а вдоль широких ступеней лестницы аккуратно выстроились тщательно подстриженные роскошные растения в кадках.

Он долго искал глазок и заметил, как он блеснул светом, за мгновение до того, как дверь приоткрылась.

– Месье Васильев, рады видеть вас. – Крупный мужчина, стоявший на пороге, любезно поприветствовал Грегора, хотя глаза его загорелись при виде двух фигур рядом с русским. – Добро пожаловать к нам снова. И вашим друзьям мы тоже рады. Вы распишетесь в книге?

Все это делалось для того, чтобы выглядеть как дорогой клуб для избранных, подумал Квин, подписываясь Джорджем Арбетноттом и выводя нарочито цветистый вензель в конце. Вне всякого сомнения, псевдонимов в этой книге было гораздо больше, чем настоящих имен. Квин отошел назад, и шаг вперед сделал стройный юноша, стоявший возле него. Он склонил голову в массивном тюрбане над книгой и сделал в ней замысловатый росчерк. Целых полчаса заняло у Квина, чтобы Селина научилась писать что-нибудь короткое, на арабском языке.

– Джентльмены, прошу вас, проходите в гостиную. – Швейцар указал на широкую арку, завешанную шторами из синего бархата. – Мистер Мейкпис через минуту подойдет к вам и расскажет о наших услугах. Скоро подадут закуски.

Они неспешно прошли сквозь арку. Квин чувствовал, что Селина слегка дрожала под экзотическими одеждами, но были ли причиной тому страх, или волнующая обстановка? Он подозревал, что свою роль играло и то и другое, но был уверен, что она справится со своей ролью.

В комнате было полдюжины молодых девушек и четверо мужчин. Окинув всех беглым взглядом, Квин убедился, что не знает никого из них. В комнату впорхнули две девушки, одетые в шелка и короткие халатики.

– Джентльмены. – Рыжеволосая девушка с тугими завитыми локонами взяла Грегора под руку. – О, вы вернулись к нам и привели с собой друзей, мистер Грегор.

– Друг, – сказала Селина по-арабски. Акцент ее был просто ужасен, но если хотя бы капля везения сопутствовала им, то никто из присутствующих этого языка знать не мог.

Квин обучил ее трем словам. «Друг» – которым она должна была обозначать тех, в ком была уверена и кто не предаст их, «враг» – для тех, кто выдаст их наверняка, и «не знаю».

– Ах, кто это? – жеманно засмеялась рыжеволосая девица. – Кто этот молодой джентльмен?

– Это необычный молодой джентльмен, – сказал Квин, с особым выражением подчеркивая слова. – Он не говорит по-английски, и те, кто будет его обслуживать, были бы очень взволнованы, если бы знали о его происхождении. Но ведь юноши остаются юношами, не так ли? Но мы полагаем, что будет лучше, если он утолит свои неумеренные аппетиты в нашем присутствии, а не станет сбегать и попадать в различные неприятности.

– Я помогу ему и не дам попасть в беду, – сказала рыжеволосая девушка, недвусмысленно улыбнувшись и взмахнув пышными ресницами, взглянула на Селину, которая склонила голову и напряженно сжалась, убедительно смущаясь.

– Я думаю, мы предпочли бы держаться все вместе, – сказал Квин. – Быть может, некоторые из ваших подруг согласились бы присоединиться к нашей компании?

– О да, конечно. Я – Кэтти, а это – Мириам. – Брюнетка бросила в его сторону жгучий взгляд, обещавший ночь, полную жарких удовольствий. – А это Дафна, она здесь совсем недавно.

– Не знаю, – сказала Селина, окинув быстрым взглядом величественную блондинку.

– Как насчет кого-нибудь, более подходящего ростом нашему юному другу? – спросил Квин.

– Полетт? – Кэтти взглянула на Мириам, которая тотчас кивнула ей. – Она всегда необыкновенно мила и к тому же миниатюрна и изящна. – Жестом Кэтти показала примерно пять футов от земли.

– Друг.

– Ему нравится описание, – сказал Квин.

– Я позову мистера Мейкписа и подготовлю подходящую комнату. – Кэтти с легкостью упорхнула, оставив Мириам, которая раздала им бокалы с шампанским и проводила на софу в дальнем углу комнаты, подальше от остальных.

Сидя между Квином и Грегором, Селина была в безопасности от вездесущих рук Мириам, одна из которых уже легла на бедро Квину, а вторая гладила плечо, в то время как сама девушка уже устроилась рядом с ним на софе. Квин был одет в шикарный вечерний костюм, ради которого провел сумасшедший день у закройщика и портного – их усилия были не напрасны.

– А вот и мистер Мейкпис, – сказала Мириам.

С первого же взгляда Квин решил, что его вкус в одежде уже сам по себе был преступлением.

Глава 16

– Мистер Васильев, мистер Арбетнотт и… – Мейкпис, прищурившись, окинул взглядом пышный тюрбан Селины и ее стройную фигуру, – вы, сэр, добро пожаловать.

Квин почувствовал, что Селина все теснее прижимается к нему. Она буквально излучала напряжение, и он понимал, почему этот человек вызывал у нее такую неприязнь: сейчас перед ними он был сама вкрадчивость и покорная любезность, но сквозь этот образ проглядывал жестокий крокодил. Велико было желание обнять Лину за талию и притянуть к себе, чтобы успокоить, но это было невозможно. Его и самого удивило не присущее ему стремление защитить и уберечь ее.

– Джентльмены, могу я предложить вам отужинать у нас, быть может, еще вина? Или вы предпочли бы уже сейчас, немедля, расположиться наверху и отдохнуть? Комната для вас уже готова. В этой папке вы найдете список наших дополнительных услуг, на случай если вам захочется чего-то особенного. – Мейкпис протянул небольшую кожаную папку, которую везде носил с собой, и Квин открыл ее, чтобы узнать, сколько стоит комната и общество девушек, которых они выбрали. Цены были высокими, а дополнительные услуги и возможности, о которых, очевидно, и говорил Мейкпис, заставили его измениться в лице от изумления. Все, что угодно, абсолютно для каждого, за исключением только тех, кто предпочитал жестокость и бичевание или партнеров своего же пола, а также, как заметил Квин, дойдя до конца третьей страницы, кроме тех, кого интересовали совсем юные девушки.

Не успел он задуматься об этом, как Мейкпис тут же добавил:

– Если есть что-то, чего вам, джентльмены захочется, но этого не найдется в списке, не стесняйтесь и спрашивайте. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Я очень надеюсь в скором времени расширить многообразие удовольствий, предоставляемых здесь, в «Голубой двери».

Селина что есть силы стиснула зубы. Квин поднялся с места:

– Благодарю вас, нам будет вполне достаточно того, что мы уже заказали. Нам понадобится некоторое время.

– Безусловно! Вы только позвоните в колокольчик, если вам что-то потребуется.

– Отвратительная работа, – заметил Квин по-арабски, обращаясь к худому юноше, что поднимался по ступеням вместе с ним.

– Мужская прислуга вооружена, – ответил ему Грегор из-за спины.

– Вот мы и пришли, – сказала Кэтти, распахнув дверь в комнату с огромной кроватью под большим пологом, в центре которой возлежала полуобнаженная девушка и своим взглядом и позой выражала немое, но весьма вызывающее приглашение.

Повсюду были развешаны зеркала, стояла оттоманка и украшали комнату многочисленные мраморные изваяния, отличавшиеся красотой, присущей классической скульптуре, и в то же время вопиющей непристойностью. Однако на Селину все это как будто не производило никакого впечатления. Неудивительно, ведь в Дрейкотт-Парк она насмотрелась и на гораздо более странные археологические артефакты.

Квин запер за собой дверь и прошел к оттоманке.

– В этой комнате есть глазки, через которые можно было бы подглядывать?

Девушки дружно замотали головой.

– Тогда, милые леди, могу я положиться на вас и рассчитывать на то, что вы не станете кричать?

– Только если вы сами этого захотите, – сказала Кэтти, и в ее глазах блеснул лукавый огонек. Она села ему на колени и одной рукой обвила его за шею. Его тотчас окутал приятный, сладковатый аромат, а озорной язычок этой бестии уже почти касался его уха.

– Кэтти, Мириам, Полетт, это я, Лина, – сказала Селина, снимая с головы тюрбан, и все три девушки сразу же потеряли всякий интерес к присутствующим мужчинам.

– О господи! – задыхаясь, воскликнула Кэтти, бросившись к подруге и обняв ее за шею. – Ты жива! Где ты была все это время? Мы не осмеливались спросить о тебе мадам, так как боялись, что этот негодяй Мейкпис услышит. Ты ведь не брала этот проклятый сапфир, правда?

– Не то чтобы я стала обвинять тебя в чем-то, даже если бы ты и сделала это, – вмешалась Мириам, – просто чтобы знать.

– Леди, пожалуйста. – Квин поднял руку в предупреждающем жесте. – Прошу вас, не так громко. Давайте присядем, и Селина вам все расскажет. Сокращенную версию, – добавил он.

– …И теперь лорд Дрейкотт хочет поговорить с тетушкой Кларой, – закончила Лина. Невероятно приятно было снова находиться среди друзей.

– Вы можете доказать ее невиновность, ваша светлость? – спросила Кэтти, глядя в глаза Квину с искренней преданностью и надеждой.

– Да, – сказал Квин спокойно и уверенно.

Лине захотелось тотчас вскочить и обнять его, но она заставила себя остаться на месте. Наконец, он видел ее в обстановке, уютной для нее, и теперь, думала она, его мнение о ней переменится и сложится окончательно.

– Вы можете привести сюда мадам? Или, быть может, мы с Селиной могли бы пробраться к ней так, чтобы об этом не узнал Мейкпис?

– Лучше пойти к ней, – сказала Мириам. – Полетт может остаться здесь с мистером Грегором, на случай если Мейкпис решит подслушать, что здесь происходит.

Лина заметила, что, судя по их виду, и Грегор, и Полетт восприняли это предложение с воодушевлением.

– Мы с Кэтти перекроем оба конца коридора и скажем, что вышли, чтобы принести вина или еще чего-нибудь, если Мейкпис или один из его мужланов пройдет мимо.

Не считая встречи с одним из клиентов, пробежавшим за визжащей девушкой из одной комнаты в другую, им удалось достичь двери тетушки Клары без происшествий. Лина осторожно поскребла деревянную дверь, и через мгновение ключ повернулся и дверь открылась.

– Лина! – Вот она уже была в объятиях своей тетушки. Обе всхлипывали, срываясь на слезы и позабыв о Квине, стоявшем за спиной Лины, который довольно грубо старался протолкнуть их в комнату, а когда ему это удалось, запер за собой дверь.

Прошло какое-то время, прежде чем они успокоились и пришли в себя, после чего Лина наконец представила Квина.

– Ах, конечно, новый лорд Дрейкотт. Огромное вам спасибо, что позаботились о Лине, – быстро проговорила тетушка Клара, переведя на него взгляд, и он увидел ее прекрасные голубые глаза. – Я была так благодарна Саймону за то, что он принял у себя Лину. Моя дорогая, я получила письмо, которое ты отправила поварихе, но никак не могла отправить тебе ничего в ответ. Этот низкий, гадкий человек наблюдает за нами словно стервятник, и я не отважилась сделать хоть что-то, что могло бы выдать местонахождение твоего укрытия. Я никогда не смогу простить ему того, что он сделал с тобой, – пылко добавила она. – Так бездушно продать тебя Толхерсту, да еще с ужасными последствиями!

– Так это была идея Мейкписа продать Селину сэру Хамфри? – спросил Квин.

– Ну конечно, это была его идея! Неужели вы думаете, я бы позволила сделать такое со своей племянницей? Негодяй взял все в свои руки, когда я была очень больна, и заставил ее сделать это, запугав угрозами и ее, и меня, и всех в этом доме. Он знал, что все, что она здесь делала, – это выполняла роль моей помощницы, а также вела счета, но он угрожал нам всем, и поэтому она сочла необходимым подчиниться ему.

В комнате воцарилась тишина, и только тетушка Клара взволнованно теребила в руках носовой платок. Лина посмотрела на Квина.

– Простите меня, – сказал он, глядя прямо на нее так, словно в комнате были они одни. В его глазах было сожаление и какое-то горькое негодование. – Мне очень, очень жаль.

– Я ведь обманывала вас, – сказала Лина, встретив его взгляд и не отрываясь от него. – Я все понимаю. – Она была зла на него за его неверное, превратное мнение о ней, но она понимала, почему это случилось, и теперь была восхищена тем, как смело и незамедлительно он принес ей свои извинения. Иной человек поспешил бы оправдать свои суждения, свои слова, но Квин был слишком честен для этого. Быть может, именно за это она и полюбила его, за эту отчаянную и решительную правдивость.

Тетушка Клара озадаченно наблюдала за этой сценой и нахмурилась еще больше, когда Квин повернулся к ней и заговорил:

– Сколько вы должны Мейкпису?

– Тысячу фунтов. Он владеет одной десятой заведения.

– Вы бы предпочли другого инвестора, мадам? Как насчет, например, меня? Я был бы пассивным компаньоном – у меня нет никакого желания вмешиваться в непосредственные дела заведения.

– Вы? Конечно же я согласна, – сказала тетушка Клара и на ее лице появилась радостная, но несколько скептическая улыбка. – Но как вы сможете заставить его продать свою долю?

– Нет, вы не сделаете этого, – вмешалась Лина. – Вы только представьте себе, какой поднимется шум, если об этом станет известно! Лорд Дрейкотт – совладелец борделя? Квин, вы не можете позволить себе очередного скандала вокруг своей персоны, если хотите восстановить свое доброе имя в свете.

– А почему об этом должно стать известно? Кроме того, в бумагах будет фигурировать наименование основной компании, и потребуется настойчивое и весьма затратное расследование, чтобы выяснить правду, и я не думаю, что кто-то станет заниматься этим.

– Но как вы убедите его? Он очень доволен своей ролью хозяина борделя.

– У нас с Грегором тоже имеются друзья, которые, скажем так, стараются держаться в тени. И некоторое время они работали на нас. Похоже, Мейкпис проводит противозаконные сделки, а потому, я думаю, он будет чрезвычайно рад получить тысячу фунтов и в придачу возможность снять с себя ответственность за связь с ними, особенно если его предупредят, что если он откажется, то будет передан властям.

– Это было бы огромным облегчением… – Тетя Клара замолчала, услышав за дверью громкий разговор, но быстро успокоилась, когда голоса удалились. – Избавиться от этого мерзкого типа было бы настоящим благословением. Вот только это не поможет Лине выйти из ее затруднительного положения.

– Это наша следующая проблема, – сказал Квин. – Реджинальд Толхерст часто бывает здесь?

– Да, а какое это имеет отношение к делу? Он, кажется, не слишком переживает по поводу смерти своего отца. Должна признаться, я бы предпочла, чтобы он был более пунктуален в оплате своих счетов, – я подозреваю, что того, что досталось ему в наследство, хватит лишь на погашение долгов.

– А сегодня он здесь?

– Думаю, что да. – Тетушка Клара встала и открыла дверь, которая вела к проходу в ее тайную галерею. Приложив к губам палец, призывая всех вести себя предельно тихо, она жестом велела всем следовать за ней, и Лина снова оказалась в знакомой ей темноте и снова смотрела сквозь решетку в гостиную, что находилась сейчас под ними. Мейкпис приветствовал группу только что прибывших шумных гостей, девушки сновали туда-сюда, и казалось, будто повсюду порхают разноцветные бабочки, а мужчины праздно бродят по залу, шутят, смеются, наслаждаются горячительными напитками.

– Вон он, – прошептала она, указав на человека, и Лина невольно сжалась при виде мужчины, который тогда обвинил ее во всем.

Стоя рядом с ней, Квин обнял ее за плечи и прижал к себе. И вдруг его губы едва ощутимо коснулись ее губ, и это теплое, нежное прикосновение передавало не столько его плотское желание, сколько искреннее сожаление и доверие. Это произошло так неожиданно и быстро, что она не успела ответить, как он уже стремительно шел по направлению к гостиной. Лину переполняло спокойствие, уверенность и сила. Ведь теперь он ей верил, даже если не смог бы простить за то, что она лгала ему в самом начале, и втянула в это шумное преступление в то самое время, когда единственным, чего он наверняка хотел, было вернуться в общество с чистой, незапятнанной репутацией.

– Мне необходимо с ним познакомиться, – сказал Квин. – Я спущусь туда прямо сейчас. Будет ли безопаснее для Селины остаться с вами, мадам?

– А как же Грегор? – спросила Лина. Мысль о том, что у нее будет какое-то время на то, чтобы поговорить с тетушкой наедине, показалась ей настоящим счастьем, но она не могла оставить русского.

– Я полагаю, он оправдывает наши деньги, потраченные на огромную кровать и безраздельное внимание трех очаровательных девушек, – сказал Квин, и улыбка, засиявшая на его лице, как будто сделала его на несколько лет моложе, и Лина, не удержавшись, рассмеялась в ответ.

– Какой обворожительный мужчина, – заметила тетушка, как только дверь за ним затворилась. – Не могу обвинить тебя в том, что ты увлеклась им. Я познакомилась с Саймоном, когда он был лет на тридцать старше, чем твой Квин сейчас, но в эти минуты я так ясно вижу его молодым в его племяннике.

– Он не мой Квин, – возразила Лина, однако она вряд ли смогла бы отрицать, что увлеклась им. С тетушкой Кларой, которая так хорошо ее понимала, это было бесполезно. – Но я хотела бы, чтобы он был моим.

– Но почему он делает все это ради тебя, если это не так? – спросила Клара. – Я прекрасно помню тот старый скандал, не думаю, что ему нужны новые проблемы. Вы любовники?

– Нет. И возможно, я не должна так говорить, но повторюсь, хотела бы, чтобы это было так. – То, что произошло между ними, не считалось, думала она. – Он зол на меня за то, что я не рассказала ему всей правды с самого начала и поставила его в такое положение, что он был вынужден лгать полицейскому.

– Но он вовсе не показывает этого. Ты уверена, моя дорогая?

– Да, – призналась Лина. – Он не терпит лжи. И ненавидит лжецов, – добавила она. – Вот только, боюсь, он сам не ценит себя по достоинству.

– Ты влюблена в него. К несчастью, в нашем мире для женщины это означает только одно, моя дорогая, рано или поздно твое сердце будет разбито, и это принесет тебе большое горе. – Тетушка подошла и села рядом с ней, обняв за плечи.

– Я люблю его. Я мечтаю выйти за него замуж и знаю, что это неосуществимо даже в самых смелых грезах. А теперь он не захочет даже, чтобы я стала его любовницей, так что я буду лишена и этого.

* * *

Квин стоял, облокотившись на декоративную колонну, и курил одну из сигар Реджинальда Толхерста, которая была, признаться, далеко не лучшего качества. Он терпеливо слушал своего собеседника, ожидая возможности вступить в разговор.

– Единственное, чего не хватает в этом заведении, так это игорной комнаты, – заметил Толхерст.

– Знаете, а ведь вы правы. Во что предпочитаете играть?

– Вист, пикет, да во что угодно, – с нарочитой весомостью говорил Толхерст. – Что бы то ни было, я предпочитаю честную игру.

«Вот уж неправда, не стоит хвастаться напрасно», – подумал Квин.

– Один мой друг советовал местечко, как раз за углом. Замечу, что сам там никогда не играл, а потому несколько опасаюсь. – Он излучал неуверенность и увидел заинтересованность в глазах собеседника. – Я отвык от подобных сомнительных мест и городских притонов – слишком долго жил за границей.

Толхерст покровительственно улыбнулся:

– Думаю, могу позволить себе сказать, что я, в отличие от вас, в хорошей форме. Почему бы нам не отправиться туда сегодня же? Естественно, если вы закончили здесь.

– Да-да, я с вами, – с готовностью подхватил идею Квин. – Разрешите, я только на минуту поднимусь наверх, оставлю записку своему приятелю, с которым пришел сюда.

«Похоже, мы оба уверены, что нам сегодня повезло», – думал Квин, поднимаясь по лестнице. Затем он постучал в дверь комнаты, где оставил Грегора. Через мгновение дверь приоткрылась, и оттуда выглянула Полетт.

– Передай это Грегору, будь добра. И обязательно убедись, что он прочитал это. – Он вырвал листок из записной книжки и нацарапал на ней краткое сообщение.

«Проще, чем я думал. Сейчас иду в игорный дом за углом. Будь там через два часа. С. отправь домой с извозчиком».

Он протянул записку девушке и направился к комнате мадам Деверилл. Постучал в дверь, а когда она открылась, не заметил и следа присутствия Селины.

– Я вижу, вы соблюдаете осторожность. В ближайшее время Грегор зайдет к вам, чтобы забрать Селину, и отправит ее домой в наемном экипаже.

– А как же вы? – Селина неожиданно появилась из-за спины своей тетушки.

Квин заметил, что глаза ее были печальными.

– Я собираюсь сыграть в карты с Толхерстом, который считает себя профессиональным шулером и уверен, что сможет обыграть любого наивного путешественника.

Глаза Селины наполнились тревогой, а он лишь усмехнулся. – Я же не стал рассказывать ему о том, что учился играть в карты в Пале-Рояль.

* * *

Увидев Грегора, идущего по залу небольшого, спрятанного от лишних глаз игорного дома на Пикеринг-Плейс, Квин раздраженно махнул рукой, разговаривая с Толхерстом.

– Проклятие! На сегодня с меня хватит. Вы и правда в отличной форме, Толхерст, но надеюсь, дадите мне возможность отыграться как-нибудь на днях.

– Несомненно, мой дорогой друг. – Толхерст с плохо скрываемым удовольствием сгребал купюры и монеты. Казалось, сведения, собранные Грегором, о том, что этот человек балансировал на грани банкротства, были верны. – Вот моя карточка. – Он протянул Квину визитную карточку и взял взамен его. – Доброй вам ночи, сэр.

Квин поднялся и направился к двери, взял свои пальто и шляпу, а затем стал ждать в маленьком дворике Пикеринг-Плейс, когда вслед за ним выйдет Грегор.

– Он попался. Он думает, я наивный простак, которого можно с легкостью выпотрошить, и в следующий раз будет гораздо менее осторожен.

– Он играть-то умеет?

Грегор шел вслед за Квином по темной узкой улочке по направлению к Сент-Джеймс-стрит. Слева от них сиял огнями великолепный дворец Тюдоров. Они свернули направо и стали подниматься в сторону Пиккадилли.

– Он ограничен и предсказуем. Он плохо просчитывает вероятность дальнейших ходов, а когда начинает проигрывать, то в панике ставит все больше и больше денег. Я сниму с него последнюю рубашку. Мы дадим ему пару дней, чтобы убедиться, что он отличный игрок, а я даже хуже, чем ему помнилось, и тогда… – Квин с громким хлопком ударил кулаком в раскрытую ладонь, – мы раздавим его.

– Селина отправилась домой, – сообщил Грегор. – А я чудесно провел время с ее подружками. Милейшие девушки!

– Да, – сказал Квин уже более серьезным тоном, внезапно испытав чувство вины. Он старался избегать мыслей об этом, но невозможно было спрятаться от постыдного факта, что он не поверил Селине, когда она говорила ему, что ее силой заставили пойти к Толхерсту. Лина, с присущим ей изяществом и покорностью, приняла его извинения, но он подозревал, что ранил ее по-настоящему глубоко и болезненно, и это не давало ему покоя.

А то, что он лишил ее девственности, теперь казалось еще большей катастрофой. Он не просто унизил ее достоинство и лишил той ценности, которая могла быть судьбоносной, он, возможно, разрушил всю ее жизнь. Когда падет позорная тень с ее имени и репутации и будут сняты обвинения в краже, то, быть может, используя свою часть наследства старого Саймона, она сможет занять достойное место в обществе. Но если в ее жизни появится мужчина, который станет ухаживать за ней и захочет на ней жениться, что она скажет ему? Станет ли она лгать ему в надежде, что ее муж не заметит, что он уже не первый, или, быть может, приняв его предложение, расскажет ему всю правду, что почти наверняка заставит его оставить невесту?

– Она не такая, как они, – неожиданно заметил Грегор. – Ее подруги милые девочки, но не хорошие и не порядочные. Лина благопристойная девушка. – Он искоса взглянул на Квина, и этот взгляд был так близок к осуждению, как никогда прежде.

– Я провел с ней ночь, сидя на оттоманке, – сказал он. – Ей привиделся кошмар.

Грегор молчал.

– Отсюда и царапины у меня на руках. – О той ночи Квин ему не рассказывал.

Они остановились у края тротуара. Движение на Пиккадилли было интенсивным даже в такой поздний час.

– Я думаю, тысяча фунтов – неплохое подспорье для молодой девушки, – заметил Грегор.

– Да. – Квин вышел на проезжую часть мостовой, невзирая на возмущенные крики извозчика, которому пришлось его объезжать.

– Это хорошо, – сказал Грегор, нагнав друга, когда тот уже свернул на Олд-Бонд-стрит. – Вы подыщете ей мужа?

– Конечно нет, – отрезал Квин. – Я что, похож на ее матушку?

– Нет, – согласился русский. – Но ведь вы подбираете беспомощных ягнят, отбившихся от стада, и помогаете им, разве не так? А ведь она одна из них.

– Я подобрал тебя, но ты далеко не ягненок, не так ли? – «Ты, черт возьми, видимо, думаешь, что ты моя совесть».

– Нет, – сказал Грегор. – Я скорее волк, а вы мой друг. И что же мы сделаем с ягненком?

– Ничего, – сказал Квин. – Здесь не такие опасные места, как Мани или Центральная Анатолия, что в Турции, и не задворки Константинополя. Мы просто докажем ее невиновность, и на этом точка.

Он сунул руку в карман, поднимаясь по ступеням к передней двери их дома, и достал ключ. Грегор бдительно шел за ним по пятам, даже заходя внутрь.

– А с Толхерстом мы покончим, – сказал Квин, обернувшись через плечо. – Я продолжаю принимать приглашения на светские мероприятия и почтенные собрания, затем достигну такого положения, что смогу загнать в угол Лэнгдауна, а сделав это, вызову его на дуэль. И тогда… – Он повернулся и лицом к лицу столкнулся с Селиной, которая была все еще одета в костюм юноши, но была уже без тюрбана на голове.

– И что вы сделаете тогда? – напористо спросила она.

Глава 17

За спиной Квина Лина увидела, как Грегор поспешно отступает к двери. Наконец передняя дверь хлопнула, оставив их наедине.

– Я отпустила прислугу спать, – сказала она, преграждая ему путь к лестнице. – Почему, скажите, бога ради, вы собираетесь биться на дуэли? С кем?

– С Лэнгдауном, сыном Шерингема, – ответил Квин.

– Спустя десять лет?

– Это дело чести. Я уже тогда хотел драться, а он нет. Я был поставлен перед выбором: остаться в Англии и жить с ярлыком человека, коварно соблазнившего невинную юную леди, или покинуть страну. Они отобрали у меня мое честное, доброе имя, надругались над моим достоинством, уничтожили карьеру и далекоидущие планы, испытав при этом не больше сожаления или стыда, чем, если бы убили надоедливую муху. Теперь я брошу вызов Лэнгдауну, и он может отказаться, но тогда будет признан трусом, либо должен принять мой вызов.

– Но ведь, приняв ваш вызов, он может вас же и убить, – возразила Лина.

– Я слишком хорош, чтобы он мог убить меня, – самонадеянно объявил Квин, обжигая ее своим взглядом.

– Он может оказаться лучше, – заметила она, не желая сдаваться.

– Сомневаюсь. – Он подошел к буфету и плеснул в стакан бренди. – Забудьте об этом, есть вещи и поважнее. Простите меня. Я должен был поверить вам, когда вы сказали, что у вас не было выбора, кроме как пойти к Толхерсту.

Когда он закончил с извинениями, Лина подумала, оставив на время свои страхи касательно дуэли, что ей приходилось слышать и более изысканные слова. Возможно, он слишком устал; и хотя он умело скрывал это, казалось, что голова его полнится множеством замысловатых сюжетов одновременно, кроме того, он не привык просить прощение за что бы то ни было. Еще несколько недель назад застенчивая, робкая Селина была бы благодарна уже за то, что он выразил свое сожаление, и не посмела бы и думать о том, чтобы вмешиваться в планы мужчины.

Но теперь новая Лина опустилась в большое кресло с высокой спинкой и уютно свернулась в нем, на мгновение задумавшись о том, как же удобно было в свободных шароварах.

– Да, у вас было обо мне предвзятое мнение. Но теперь это не имеет значения. Вы хотите ознаменовать свое возвращение в свет новым скандалом? – требовательно спросила она.

– Что ж, это было бы вполне логично. Я покинул это самое общество со скандалом, почему бы не вернуться в него тем же путем. – Он допил бренди одним большим глотком и поставил стакан на стол. – Я займусь Реджинальдом Толхерстом к концу этой недели. Пожалуй, и Мейкписом тоже. Когда это дело будет улажено с представителями властей, вы снова сможете появиться в обществе под именем мисс Шелли, поэтому, я думаю, будет лучше, чтобы вас не видели со мной или Грегором. Моя идея с созданием образа куртизанки была не самой лучшей, как я понимаю теперь, когда знаю всю правду о вашем положении.

– То есть я должна оставаться здесь и прятаться, пока вы, двое благородных мужчин, занимаетесь моим оправданием?

– Да, именно так.

– А что я должна буду делать потом? – не унималась Лина.

– Вам едва ли можно будет вернуться в «Голубую дверь», по крайней мере, не теперь, когда обстоятельства так изменились. Будет лучше, если вы вернетесь в Дрейкотт-Парк и пробудете там до конца полагающихся вам шести месяцев. А затем у вас будет ваша тысяча фунтов, и вы сможете делать все, что вам угодно.

Еще несколько недель назад это показалось бы ей настоящим чудом. Но теперь такая перспектива делала ее несчастной, ведь Квин останется здесь, будет жить своей новой жизнью и будет так далек от нее, во всех смыслах этого слова, а ей так хотелось быть с ним, навсегда.

– Благодарю вас, – безучастно произнесла она.

– Что случилось? – Он подошел и встал прямо перед ней, сидящей в огромном кресле, свернувшись в клубок, в этих нелепых, экзотических юношеских одеждах. – Я же говорил вам, что все будет хорошо. Ваше доброе имя мы восстановим, и у вас появятся собственные деньги, а вашу тетушку мы избавим от этого Мейкписа.

Лина покачала головой. Что она могла сказать ему, кроме правды, кроме того, что любит его? Даже обновленная, гораздо более отважная женщина, какой она была теперь, не могла решиться на такое.

– Дело в той ночи, не так ли? Когда я овладел вами.

Лина увидела, как глаза его потемнели от одной только мысли об этом. По спине ее пробежала дрожь. «Овладел вами» – звучало слишком жестоко и грубо для того, что произошло той ночью, ведь на какие-то мимолетные мгновения это было так прекрасно.

– Я не думала об этом, – сказала она. «Ну вот, я снова начинаю ему лгать».

– Тогда вам следовало бы сделать это. У вас могут возникнуть сложности, если вы решите выйти замуж.

– Отчего же? Я всегда смогу обмануть мужа, – сказала она, изображая легкомысленное настроение. – Уверена, девочки расскажут мне обо всех уловках, которые могут понадобиться.

– Вы бы стали лгать своему мужу?

– Нет, – призналась она. – Если бы любила его, то никогда. – «Но я ведь уже никогда не смогу встретить другого мужчину, которого полюблю, так что это не имеет никакого значения», – подумала она.

– Проклятие! – выругался он и отвернулся. Она смотрела на него, наслаждаясь его стройным изяществом и одновременно мужественной силой, невзирая на то, что ощущение собственного безнадежного несчастья буквально переполняло ее. Он снова повернулся и посмотрел на нее взором, полным решимости.

– Что ж, я вижу только один выход из этого замкнутого круга. Выходите за меня замуж.

Лина почувствовала, как кровь внезапно отлила от лица и холодный пот выступил на коже.

– Нет. Ни в коем случае. Это невозможно. – Квин хотел вмешаться, но она продолжала: – Ведь вы барон. А я, даже до всего, что случилось за последнее время, всего лишь мисс Селина Шелли, родом из семьи священника в глухой деревушке. Ах да, могу добавить, что куртизанкой была не только моя тетушка, но и моя мать, хотя сомневаюсь, что отец знал об этом или когда-либо узнает.

Всего сказанного ею было наверняка достаточно, чтобы остановить это безумие. Однако нет, наблюдая за ним, она поняла, что это далеко не так.

– Лично мне это кажется весьма разумным, – заметил он и, ловко скрестив ноги по-турецки, точно и на нем был восточный костюм, сел на ковер возле ее ног. – Мне нужна жена, которая не станет придираться к моему прошлому. Я тоже знаю о вас самое худшее. Никаких секретов. Кроме того, нам будет хорошо в постели, – добавил он, окинув ее взглядом из-под опущенных век.

– И это все, о чем вы думаете? – Лина была в негодовании оттого, что ему удавалось и в ее голове породить возмутительные и в то же время такие соблазнительные мысли. Секс не должен играть роли. Любовь – вот, что должно иметь значение, а также будущее и репутация Квина.

– Конечно нет. Кроме этого, я думаю о мемуарах Саймона, о Мейкписе и Толхерсте, о том, чтобы устроить прием, о дуэли, продаже поместья и покупке одежды, о том, могу ли я оставить свое дело в Константинополе на целых полгода, или все же стоит отправить туда Грегора, чтобы присмотрел за делом… А еще я думаю о том, чтобы затащить вас в постель.

– Ах вот как!

Лина быстрым движением схватила подушку, лежавшую за спиной, и бросила в Квина. Подушка попала ему в грудь, и он рассмеялся и, откатившись с нею в руках, растянулся на ковре. И вот этот высокий, изысканный, красивый и такой желанный мужчина лежал прямо у ее ног.

– И почему я не думал об этом раньше, – сказал он, легко поднявшись, не опираясь на руки.

«Должно быть, мышцы его пресса словно стальные», – думала Лина.

– Потому что это совершенно нелепая идея. Я не намерена постоянно сидеть дома, заниматься рукоделием, стирать пыль с бесчисленных книг вашей библиотеки и воспитывать детей, пока вы с Грегором колесите по всему миру. В замужестве все должны быть равны. – «Дети. Наши дети». Она почти воочию представляла их.

– Ах да, вы ведь хотите замужества по любви, не так ли?

– Да, – сказала она, взглянув в его зеленые глаза, которые сейчас горели озорным огоньком.

– Тогда вам придется смириться с тем, что вы либо обманете человека, которого любите, либо потеряете его, – серьезно сказал Квин.

– Ну почему мужчины так ханжески относятся к сексу? – с возмущением спросила Лина.

– Вы не девственница, – улыбнулся он. – Но меня это совершенно не беспокоит. Мужчина хочет точно знать, кто отец его детей, – объяснил он. – И да, мы действительно ханжи. А также ревнивцы и собственники. А вам достанется преимущество моего богатого опыта и осознания того, что я буду драться насмерть ради вас.

– Но я вовсе не хочу этого! – На самом деле это была безумно волнующая и возбуждающая мысль, хотя она стыдилась и отрицала ее. – Даже если вы выживете в этой дурацкой дуэли, ведь вы сами решительно намерены ее устроить. Что же до опыта, то я уверена: его значение переоценивают. – Сказав это, Лина тотчас поняла, что это прозвучало как вызов. Квин, прищурившись, взглянул на нее, затем протянул к ней руки, крепко взял ее за запястья и стянул ее с кресла прямо на себя, так, что оба они оказались на ковре, а она беспомощно лежала на нем.

У Лины перехватило дыхание, так что она едва не задохнулась от нахлынувших ощущений, от близости твердого мускулистого тела, и запаха разгоряченного мужчины, от душного аромата сигар и бренди. – Отпустите меня немедленно! Вы же говорили, что не принуждаете женщин, или это касается только девственниц? – Они были так близко, почти нос к носу. Стоило ему чуть наклонить голову, и он бы завладел ее губами. Завладел ею целиком.

– Я не стану ничего делать насильно и обещаю вам, после этого вы не станете менее невинной, чем есть сейчас, – пообещал Квин. – Разве вы не хотите знать, от чего отказываетесь? – Он склонил голову и провел кончиком языка по линии ее скул. – Дайте мне всего минуту, а затем, если захотите, скажете «нет». Разве может быть опасна одна минута?

– О, она может быть смертельно опасна, – сказала Лина, стараясь дышать ровнее.

– Шестьдесят секунд. Можете начинать отсчет. – Его рот пленил ее уста, язык скользил между ее губ, растворяя их и открывая ей его волнующий жар, влагу, вкус.

Один, два, три… Это был вкус бренди и чего-то пряного, того, что, вероятно, и было вкусом его плоти, и… пять, шесть… его язык врывался напористо, беззастенчиво и жадно, и вот уже ее собственный язык касается его и словно обвивает… девять, десять… встречает на пути твердую преграду его зубов и мягкость щеки… двенадцать… четырнадцать. Его рука скользила по ней, и Лина чувствовала, как ему поддаются пуговицы, как его длинные пальцы ощупывают перевязь на ее груди, пытаясь избавиться от препятствия.

Квин раздраженно пробормотал что-то, нехотя оставил ее губы и приподнял Лину так, чтобы разорвать на ней это длинное шелковое одеяние, одним резким движением избавившись от всех многочисленных пуговиц. Двадцать, двадцать один… Он запустил руку под свой сюртук и достал оттуда тонкий нож.

– Спокойно, не двигайся.

Ее сердце бешено забилось, едва она увидела, как лезвие блеснуло в сиянии свеч. Нож, нагретый теплом его тела, скользнул между ее кожей и тканью, что перевязывала грудь, сверкнул острием, и уже через мгновение Квин разматывал полосы ткани, освобождая ее тело и обжигая его жадным взглядом.

Тридцать… Сконцентрироваться, продолжать считать было почти невозможно. Лина металась, не находя покоя и места, невольно прижимаясь к его твердой плоти, которая была такой желанной, что ее руки сами собой тянулись, чтобы коснуться этого жара, а Квин, чувствуя это, издал глубокие гортанные звуки, отбросил нож и склонился к ее груди, она почувствовала нежность и влагу его языка. Двадцать девять… нет, тридцать… тридцать четыре…

– Как чудесно, – проговорил он, поймав губами ее сосок, и нежно терзал его, осторожно сжимая зубами до тех пор, пока она не издала тихий стон. – Терпение, терпение. Ты считаешь?

– Да, – сладострастно выдохнула она. – Сорок… наверное…

Он улыбнулся, коснувшись дыханием ее кожи. Вечерняя щетина щекотала и покалывала нежные полусферы ее грудей, и у нее вырвался стон наслаждения и перехватило дыхание, едва он потянул за шнурок, что удерживал ее широкие брюки, и провел большой теплой ладонью по животу, спускаясь вниз, к шелковым завиткам, и медленно проникая между ее бедер. Он немного сдвинулся, освободив ее от тяжести своего тела и одновременно обеспечив себе более свободный доступ к ее вожделенной плоти.

В голове Лины крутились числа, смешиваясь в безумном водовороте. Шестьдесят или сотня? Она окончательно потеряла всякое ощущение времени и реальности, когда его палец скользнул в горячую влагу ее плоти. Она чувствовала, что непреодолимое желание разлилось по ее телу этой теплой влагой, и уже не испытывая и намека на стыд, она развела в стороны бедра, чтобы позволить ему сделать то, чего он так хотел, что бы это ни было.

Его большой палец коснулся того чувствительного места, которое в ту ночь, в спальне, ласкал его язык, и, объятая неизведанными прежде ощущениями, она невольно приподняла бедра, оторвав их от твердого пола и с силой прижавшись к его ладони. И вот уже внутри нее его палец, два, и ее плоть сжимает их, содрогаясь от прикосновений большого пальца. Все смешалось в сладостном дурмане, его прикосновения, ласки, запах, и твердая поверхность пола, и жар его тела, лишившего ее возможности двигаться, и трепет его губ, едва касавшихся кожи, произнося почти неслышные пылкие слова. Она словно падала в бездну, и снова взлетала, и сгорала от желания, а затем вмиг вдруг рассыпалась на миллионы осколков, брызг наслаждения и, закрыв глаза, почувствовала, как черная бархатная тьма окрасилась во все цвета радуги.

– Ты, кажется, забыла вести счет, – внезапно услышала она голос Квина, неожиданно прозвучавший у самого ее уха.

Лина вздрогнула и открыла глаза. Он по-прежнему лежал на полу, прижимая ее к своей груди, а на ней не осталось ничего, кроме измятой шелковой рубашки. Его слова, казалось, донеслись от куда-то из другой реальности.

– С тобой все хорошо? – Он поднялся и сел, а она оказалась у него на коленях и теперь нежно льнула к его груди, положив голову ему на плечо.

– Это не просто хорошо, – с трудом овладев собой, проговорила она. – Квин, это было… потрясающе.

– Вот и чудесно. – В его голосе слышались удовлетворение и нежность, отчего ею до трепетной дрожи снова овладело безмерное желание. – Видишь, если ты выйдешь за меня замуж, у тебя будут определенные и весьма приятные преимущества.

Но, конечно, дело было не в этом. «Он так старательно убеждает меня сказать «да», чтобы его совесть и чувство собственного достоинства были удовлетворены».

– Преимущества есть в том, чтобы заниматься с вами любовью, – сказала она, выпрямившись, подняв голову с его плеча и убрав со лба волосы, и попыталась прикрыть рубашкой свое обнаженное и открытое его взору тело. – Безусловно, я не в силах отрицать того блаженства, что вы подарили мне. Однако это ничего не меняет. Я не выйду за вас замуж, Квин.

– Нет, выйдешь, – сказал он, и прозвучало это скорее как угроза, чем обещание. – А теперь тебе пора отправляться в постель. – Он встал, помог ей подняться и стал ждать, когда она натянет свои шаровары и застегнет рубашку, но у нее это получалось с трудом. – Вот так. – Он подошел и сам заново за стегнул все пуговицы, словно одевая маленького ребенка, хотя его сдавленный голос выдавал нетерпение, которое он старался скрыть.

А может быть, это было скорее раздражение и разочарование?

– Квин, – сказала Лина, когда они шли к двери, хотя походка ее все еще была неустойчивой, – вот уже второй раз, когда мы были вместе, а вы так и не… Простите. Быть может, мне стоит…

– Нет, – отрезал он. – Это не лучшая идея. Мы сделаем это, когда будем женаты.

– Но я не собираюсь…

– Быстро в постель.

Слава богу, что все слуги были отправлены спать, подумала Лина, добравшись до надежного и уютного убежища в своей спальне. Она даже не подумала о том, чтобы гасить свечи, ведь остаток ночи обещал быть долгим и бессонным.

Квин решительно зашагал прочь от двери. Если бы только он мог заставить себя сделать это, то самым разумным сейчас было бы пойти вслед за Селиной в ее комнату и сделать ее своей раз и навсегда. Но этот разумный поступок был не самым благородным, и ее еще предстояло убедить сделать то, что было в ее же интересах, даже если это предполагало соблазнение.

Женитьба не входила в его планы, по крайней мере до того момента, когда он твердо решит, что его честь и достоинство восстановлены, а сам он уже готов хотя бы отчасти остепениться. В те редкие моменты, когда он вообще задумывался об этом, он представлял в роли своей жены девушку умную и неординарную. Его избранница не должна держать на него обиду и предаваться дурному настроению, когда он будет уезжать на полгода, оставляя ее в собственном распоряжении, или каждый вечер водить его за собой на балы и приемы, в то время как ему нужно остаться дома и посвятить время работе. В общем, это должна быть девушка способная и разносторонняя, которая имела бы своих собственных друзей и умела бы находить себе занятие. Кроме того, она должна быть и хорошей матерью, ведь нужно позаботиться и о титуле, который необходимо будет кому-то передать, а также и о состоянии, которое он зарабатывал, как полагал сам, не просто чтобы располагать им и распоряжаться как вздумается.

А теперь, благодаря собственной совести и безграничному чувству ответственности, весьма реальной становилась перспектива женитьбы на дочери какого-то никому не известного священника из глухой провинции. На девушке с весьма сомнительным происхождением, скандальным и запятнанным прошлым, которая к тому же удивительным образом сочетает в себе невинность, наивность, невежество и поразительную осведомленность. На молодой женщине, которая, очевидно, вовсе не желает выходить за него замуж.

Он уже зашел так далеко, как только считал возможным, и теперь все, что ему оставалось, это попытаться взять ее измором, неустанно напоминая ей нечаянными прикосновениями, нежными словами и многозначительными взглядами о том, что произошло между ними, и о том, что должно последовать за этим, если, конечно, ей хватит благоразумия это понять.

Если бы только Селина не слышала этой фразы о том, что он собрался драться на дуэли, – это расстроило и напугало ее. Неудивительно, что она видела в нем не самого лучшего мужа, если боялась, что он встретит свой конец, беспомощно распластавшись на земле где-то на задворках Лондона, а над его ранами будет наспех трудиться доктор, раздраженный тем, что его заставили подняться с постели в столь возмутительно ранний час, чтобы к тому же втянуть в незаконное предприятие. Лина ни за что не поверила бы ему, если бы он сказал, что его едва ли убьют в этом поединке, он понимал, что женщина предпочитает, чтобы жених заверил ее, что не станет принимать участия ни в каких предприятиях, способных угрожать его жизни.

Квин мысленно добавил пункт «Жениться на Селине» в качестве одного из важнейших в список намеченных свершений, и перечеркнул «Найти жену», что значилось в конце списка. Он допил бренди, решительно опрокинув стакан, поднялся и неожиданно понял, что, несмотря ни на что, перспектива этого брака пугает его уже гораздо меньше: Селина обещала быть чувственной и сладострастной. И она умела развеселить его и заставить смеяться. Ему с ней было спокойно и легко оставаться самим собой. И у нее есть характер. Да, его совесть определенно доставила ему не такие уж большие неприятности.

Глава 18

Следующим утром за завтраком Лина встретила Квина дерзким взглядом. Она чувствовала, что лицо ее горит румянцем, а темные круги под глазами наверняка выдавали то, что она не спала всю прошлую ночь, но, когда он, проходя мимо, склонился к ней, чтобы поцеловать в шею, она извернулась и процедила сквозь зубы:

– Не делайте этого и не смейте даже заводить разговор о женитьбе.

Ей необходимо было сохранять гнев и продолжать злиться на него, иначе она бы тотчас растаяла в его объятиях. Ему удалось разоблачить ее слабость, и теперь оставалось только надеяться, что он не догадается, что ее реакция на его предложение – лишь прикрытие для ее чувств к нему, а также признание его несомненного мастерства в любовном искусстве.

– Нет необходимости говорить шепотом, – сказал Квин, непринужденно подойдя к буфету. – Я сказал прислуге, что предпочитаю завтракать наедине с собой, чтобы лакей не стоял у меня над душой. Если нам чего-нибудь захочется, мы сможем просто позвонить в колокольчик.

– Пока я лишь хочу, чтобы вы положили конец этой бессмыслице. – Она налила ему кофе, черного и крепкого, такого, как ему нравилось, как она успела заметить. Он взял чашку, едва слышно поблагодарил Лину и взглянул на нее так, что ей вдруг стало не по себе. – Я не выйду за вас замуж, и точка. Итак, чем мы займемся сегодня?

Квин не ответил на ее резкое заявление, но и не согласился с ним. Он начал разрезать мясо на тарелке и одновременно говорить.

– Я собираюсь посетить Общество антикваров, затем нанесу несколько прочих визитов, чтобы подтвердить свои приглашения. – Он улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным. – Постепенно внедряюсь в круги уважаемого общества. Затем мы встретимся с Грегором и попытаемся проверить, можно ли использовать те слухи, что мы собрали о Мейкписе, в качестве рычага воздействия на него, чтобы вынудить его оставить «Голубую дверь».

– Как вы могли выяснить что-то о нем за такое короткое время? – спросила Лина. – Ведь мы в Лондоне всего два дня.

– Не забывайте, что Грегор здесь несколько дольше. Но, кроме того, я писал из Норфолка своим агентам, а также обращался к некоторым менее уважаемым источникам. Мейкпис производит впечатление человека, в свое время круто изменившего свою жизнь, и я думаю, он с готовностью предпочел бы взять мои деньги взамен на долю в «Голубой двери» и исчезнуть, чем стал бы возвращаться к прошлому. Вот мы и посмотрим, так ли это.

– Для тетушки Клары это было бы огромным облегчением, – сказала Лина и заставила себя съесть кусочек бекона со своей тарелки. Растягивать трапезу казалось ей бессмысленным.

– Но вам, наверное, интересно, что я предпринимаю в плане расследования кражи сапфира?

– Да. Должна признаться, с моих плеч упал бы огромный груз, если бы мне больше не пришлось ожидать, что в любой момент меня могут арестовать.

– Завтра вечером я встречаюсь с Реджинальдом Толхерстом, и, надеюсь, мне удастся выяснить, что он сделал с перстнем своего отца. – Квин спокойно намазывал маслом кусок хлеба так, будто то, что он только что сказал, не было сенсационным, ошеломительным известием.

– Реджинальд? Но почему вы думаете, что перстень у него?

– А у кого еще? – Квин удивленно приподнял брови, заметив ее ошеломленное выражение лица. – Он был на пальце сэра Хамфри, когда вы раздевались. Вы не брали его и находились в комнате до тех пор, пока вдруг не выяснилось, что кольцо исчезло. Реджинальд взял левую руку отца, чтобы прощупать пульс и неожиданно обнаружил, что кольца нет.

– Но ради чего ему было делать это? Да, оно действительно представляет большую ценность, но оно знаменито и его непросто было бы продать, не так ли?

– Должен признать, меня это тоже озадачивает, – согласился Квин. – Он знал, что согласно завещанию отца ему переходит недостаточно средств, чтобы хотя бы вернуть все его долги? Или, быть может, он просто не смог не воспользоваться удачной возможностью завладеть им, а продажей кольца обеспокоился уже позже. Скорее всего, он заядлый игрок, и при этом не отличается прозорливостью. Но если камень распилили на части, чтобы свободно продать, то даже крупный осколок сапфира значительно упал бы в цене.

На мгновение Лина готова была вздохнуть с облегчением, но реальность тотчас жестоко вернула ее на землю – это была всего лишь гипотеза, не более того.

– Но как вы собираетесь доказывать это? – спросила она.

– Мы подготовим для него ловушку, снабдив ее щедрой наживкой, и убедимся, чтобы это могло послужить доказательством.

По спине у Лины пробежала дрожь. Квин был подобен тигру, вышедшему на охоту и готовому к фатальному прыжку: настороженный, сосредоточенный, угрожающий.

– Я тоже хочу быть там.

– Нет.

– Я вижу, ваше слово закон. Подобное отношение едва ли послужит убедительным доводом, чтобы выйти за вас замуж, – с милой улыбкой заметила она. – Я жду от семейной жизни большего, чем просто сидеть дома и смиренно выполнять все указания мужа. Я надеюсь, что это будут равноправные отношения.

– Означает ли это, что вы собираетесь подумать об этом?

– О замужестве? Возможно. – Лина опустила глаза, чтобы он не смог заметить в них робости. – Если бы, решившись на это, я могла бы видеть вас чаще, чем лишь мимолетно за завтраком и во время наших кратких встреч в спальне.

– Но это опасно, – начал он, а затем вдруг, к ее великому удивлению, замешкался. – Впрочем, вам столько пришлось пережить по вине Толхерста и вы не можете увидеть финальной, решающей игры. Это несправедливо. Пожалуй, вы можете составить мне компанию, но только если обещаете в точности выполнять все, что вам скажут.

– Клянусь вам! Спасибо, Квин. – Она подняла на него глаза, широко улыбаясь, очарованная тем, что он готов был сделать это ради нее, пойти наперекор своим суждениям лишь потому, что считал это справедливым. «Я люблю вас», – вновь подумала она, но тотчас увидела, что он нахмурился, изучая выражение ее лица. – Я хочу собственными глазами увидеть, как свершится его наказание, – добавила она, надеясь, что ее восхищенный и полный радости взгляд будет приписан предвкушению возмездия, а не принят на собственный счет.

– Вам лучше облачиться в ваш восточный маскировочный костюм, – сказал Квин после недолгого молчания. – Это наилучший способ скрыть ваши волосы, но в этот раз, если вас заметят, я скажу, что вы мой слуга.

* * *

Квин обнаружил, что на протяжении всего дня его преследовал, то и дело всплывая в памяти, образ Селины, отвлекая тем самым от важного обсуждения замков крестоносцев в Обществе антикваров и прерывая мерное течение беседы за чаем в гостях у джентльменов, которые направляли ему свои приглашения, и завладевая всеми его мыслями, в то время как Грегор говорил с ним в экипаже по пути в «Голубую дверь» поздним вечером того же дня.

– Вы больны? – спросил русский.

– Нет. – Квин встрепенулся и, тряхнув головой, заставил себя сосредоточиться.

– Тогда, наверное, влюбились?

– Конечно нет. Но я просил Селину выйти за меня замуж, – неожиданно объявил Квин. – Это показалось мне наилучшим выходом.

– Что ж, значит, я буду дружкой? Мне идея нравится, – сказал Грегор, ухмыльнувшись.

– Она говорит, что не выйдет за меня, – признался Квин, довольный потрясенным видом своего друга. – К тому же я сказал ей, что она может пойти с нами, чтобы разоблачить Толхерста.

– Да вы сумасшедшие, вы оба. Однако мы приехали, расскажете мне все позднее.

Когда они прибыли, Мейкпис был в гостиной. Его дружелюбная, гостеприимная улыбка покинула лицо, как только Квин сказал:

– Позвольте сказать вам несколько слов наедине, сэр?

Мейкпис провел гостей в кабинет и захлопнул дверь.

– У вас есть какие-то жалобы, джентльмены?

– Вовсе нет. Я всего лишь хочу выкупить вашу долю в этом заведении. – Квин не видел смысла в том, чтобы ходить вокруг да около.

– Она не продается, мистер Арбетнотт.

– Мы оба недоговариваем друг другу всей правды, плывем по морю жизни под чужими флагами, – заметил Квин. – Я лорд Дрейкотт, а вы, сэр, Генри Фокстон, который разыскивается властями за связь с врагами королевского престола.

Мейкпис оцепенел.

– Это полная чепуха. Все мои документы в этом ящике, письма от моего поверенного…

– А кроме них в этом ящике еще и пистолет, в чем я ничуть не сомневаюсь. Нет, действительно, Фокстон, неужели мы производим впечатление людей, которых так легко одурачить? Я очень обижен. И к тому же вооружен. Думаю, не стоит устраивать из этого трагедию или поднимать шум. Я не выдам вас полиции, если вы назначите справедливую цену за вашу долю в этом предприятии, возьмете мои деньги и исчезнете с нашего пути.

– Но почему вы делаете это? – возмущенно заговорил Мейкпис.

– Потому что мне очень нравится это место, и я считаю оскорблением, что двоих мужчин, которые честно сражались за свою страну, здесь с улыбкой принимает такое ничтожество, как вы. Наличные и договор о продаже у меня при себе, так что дело может быть сделано здесь и сейчас.

Квин достал пачку банкнотов и небрежно бросил ее на стол. Мейкпис взял деньги дрожащими руками.

– Вот. – Квин положил документ на стол и придвинул его собеседнику. – Мой поверенный составил его буквально сегодня. Вы забираете деньги и ваши личные принадлежности. Оставляете ключи и сегодня же вечером убираетесь отсюда. Если хоть раз вас увидят здесь снова, я доложу о вас властям. Все понятно?

Мейкпис оторвал взгляд от денег, посмотрел на Квина, затем резко кивнул. Он обмакнул перо в чернильницу.

– Ваше настоящее имя, – сдержанно велел Квин.

После Мейкписа договор подписал Квин, а Грегор его заверил.

– А теперь, – сказал Квин и передал пистолет Грегору, – вы соберетесь и уйдете отсюда. Отдайте мне ключи. – Он протянул руку. – Мой друг вас проводит.

Мейкпис бросил на стол связку ключей.

– Прежде чем вы уйдете, мистер Васильев обыщет вас, – добавил Квин, поднимаясь. – Спасибо. Надеюсь, нам никогда больше не придется встретиться.

Главный зал заведения в этот час был полон людей, согрет и окутан тонкими ароматами духов, пудры, свечного воска и свежих цветов. Квин пробрался сквозь толчею, по пути любезно улыбаясь девушкам, которых узнавал, а затем поднялся наверх и постучал в дверь покоев мадам Деверилл.

– Лорд Дрейкотт! – Она тотчас положила руку ему на плечо и провела в комнату. – Что-нибудь с Селиной?

– Нет-нет, все в порядке. – Мадам Деверилл выглядела нездоровой, она казалась еще более слабой и хрупкой, чем накануне ночью. Он протянул ей бумаги. – Это для вас. Мейкпис покинет заведение в самое ближайшее время.

Она прочитала документы и, скользя глазами по строчкам, медленно опустилась на софу.

– Так что же, теперь я свободна от него? Неужели это правда?

– Да, – кивнул Квин.

– Благодарю вас. – Мадам Деверилл повернулась и в душевном порыве взяла его руки. – Огромное вам спасибо. Вы наверняка захотите увидеть цифры, чтобы знать, на какой месячный доход можете рассчитывать…

– Это мой подарок, – сказал Квин, взяв из ее рук бумаги и подойдя к прелестному золоченому письменному столу. Он написал все необходимое наверху листа и поставил подпись. – Я намерен жениться на Селине и хотел бы, чтобы она была абсолютно спокойна за вас и уверена в вашей безопасности.

Измученное болезнью лицо мадам Деверилл вдруг стало таким бледным, что даже легкий макияж стал выделяться на фоне побелевшей кожи, затем, овладев собой, она улыбнулась и протянула руки навстречу Квину:

– Я так счастлива за вас обоих! Ведь… вы ее любите?

– Я думаю, это единственно верное решение в сложившихся обстоятельствах, которые, полагаю, вы согласитесь со мной, серьезно ее компрометируют, – сказал Квин.

– Едва ли в этом есть ваша вина, – сказала мадам Деверилл. – Я очень ценю и уважаю вас за то, что вы совершаете этот честный и благородный поступок, несмотря на то что не испытываете к ней чувств.

– Я не говорил, что совершенно безразличен к Селине, теплая привязанность и забота могут связать нас, – сказал Квин, испытывая необъяснимое раздражение. – Впрочем, мне еще предстоит убедить ее в этом.

– Желаю вам в этом удачи, – сказала мадам Деверилл, скромно улыбнувшись. – И я еще раз благодарю вас за свободу от Мейкписа.

* * *

– Что ж, неплохо, – сказал Квин. Лина стояла перед ним, снова облаченная в одежды восточного юноши. – Не отставайте от Грегора ни на шаг. Если кто-то заговорит с вами, отвечайте кратко и на ломаном английском. И не забудьте, вы – слуга.

– Да, мой господин, – произнесла она, изображая раболепный тон, которым Грегор говорил в ту первую ночь в поместье Дрейкотт-Парк.

Это позабавило Квина, и он улыбнулся:

– Вот, возьмите эти деньги. Если вдруг что-то пойдет не так, если кто-то узнает вас, немедля бегите прочь, берите извозчика и возвращайтесь сюда.

Лине все еще кружило голову известие о том, что Мейкпис продал свою долю в заведении без особых осложнений и теперь уже был на пути к своей новой жизни на Востоке. Впрочем, ей показалось странным, что Квин так и не согласился объяснить, как ему удалось так легко убедить этого человека. Кроме того, он довольно грубо прервал ее, когда она попыталась его поблагодарить.

«Он что-то от меня скрывает, – подумала Лина. – Вот и еще одна причина не выходить за него замуж», – подытожила она свои размышления, уютно устроившись в кресле, пока Грегор и Квин играли в карты, убивая время до того часа, на который Квин назначил встречу с Реджинальдом Толхерстом в игорном доме на Пикеринг-Плейс.

Наконец они отправились в путь. Сент-Джеймс-стрит была полна мужчин, которые беспрерывно передвигались, прокладывая себе пути от клуба к игорному дому, от ресторана к борделю, некоторые бродили в одиночестве, но большая часть прокладывала недвусмысленные маршруты шумными, веселыми компаниями. Среди них можно было наблюдать и женщин. Одни выглядели элегантно и утонченно, и их к месту назначения сопровождали служанки. Другие были довольно вульгарны и очевидны в своем занятии, так как беззастенчиво хватали мужчин за рукав, предлагая свою любовь за деньги.

Грегор и Лина остались в экипаже, а Квин спустился, надел цилиндр и вальяжной походкой направился вдоль по улице, по направлению к известному магазину вин и напитков «Берри Бразерс энд Руд». Даже в этот поздний час Лина чувствовала, как из его погребов доносилось благоухание кофе.

– Теперь нам придется подождать, – сказал Грегор, откинувшись на спинку сиденья. Некоторое время они сидели в полной тишине, не произнося ни слова, и лишь наблюдали за беспрерывно движущейся толпой.

Лина чувствовала, что веки ее тяжелеют и смыкаются, даже волнующего предвкушения того, что принесет тот вечер, было недостаточно, чтобы противостоять полному бездействию и последствиям почти бессонной ночи.

– Почему вы не хотите выйти за Квина? – неожиданно спросил Грегор.

– Потому что он считает, что обязан жениться на мне, – сказала Лина, внезапно очнувшись от дремоты и не успев подумать, прежде чем ответить. – Он не любит меня.

– А вы его любите?

– Нет, конечно же нет! – солгала она. – Я совсем неподходящая кандидатура для мужчины его положения, и он это знает. Впрочем, как бы то ни было, я верю в то, что союз между людьми должен основываться на любви, и я не хочу доходить до того, чтобы выходить замуж за мужчину, который в итоге до конца дней своих будет чувствовать себя связанным.

– Вы думаете, что могли бы связать Квина? – Грегор искренне рассмеялся. – Я бы хотел посмотреть на женщину, которая рискнет сделать это.

– То есть, по-вашему, он женится на мне и продолжит делать все, что ему заблагорассудится, не так ли? Большую часть своего времени будет проводить в путешествиях по другим странам и заводить повсюду любовниц, в то время как я буду сидеть дома, как положительная и послушная жена? Простите, но, на мой взгляд, это нельзя назвать браком.

– Многие женщины так делают, – заметил русский.

– Но я не «многие женщины», – резко возразила Лина. – Я бы не стала терпеть неверность с самого начала!

– Но он мужчина темпераментный и страстный, – снова отметил Грегор.

В отблесках уличных огней Лина видела его лицо и понимала, что его забавляет этот разговор.

– Тогда пусть он будет страстным со мной, – решительно заявила она. – Он должен чаще возвращаться домой, если воздержание ему не под силу.

– Ах вот как! Хотел бы я оказаться мухой на стене вашей спальни, – усмехнулся Грегор.

– Грегор! Ради всего святого…

– Время выходить. Вы идете со мной или остаетесь здесь?

– Конечно иду. – Она надеялась, что ее красноречивый румянец не заметен под слоем грима на лице.

– Тогда держитесь прямо за мной, не отставайте. Грегор устремился к узким переходам, Лина следовала за ним по пятам.

Внутренний двор освещали факелы, а дверь игорного клуба была распахнута, и из нее доносился шум и лился тусклый свет. У самого входа Грегор небрежно сбросил верхнюю одежду, щелкнул пальцами, подав Лине знак, и прошел в комнату.

Уже через минуту после того, как они вошли, она увидела Квина. Он сидел за столом в самом центре комнаты. Сердце ее сжалось от нахлынувшей паники при виде человека, сидящего напротив него, – это был Реджинальд Толхерст. В последний раз, когда она его видела, он разъяренно кричал о том, что она воровка, что ее вздернут на виселице, и…

Душная, полная едкого дыма комната вдруг поплыла у нее перед глазами. «Мне не следовало приходить. Я не выдержу этого».

Квин поднял глаза и увидел Селину, и в этот момент она поняла, что вот-вот подтвердятся его худшие опасения касательно ее визита в это место. Она не сможет стать равноправным партнером в его авантюрах и приключениях, она снова была лишь робкой, застенчивой Линой, которая могла прийти в ужас при виде собственной тени. Она, уже охваченная паникой, набрала в легкие побольше воздуха и, собравшись с духом, решила бежать что было сил.

Глава 19

«Мне нужно выбраться отсюда. Толхерст увидит меня, он все поймет…»

Квин не отводил взгляда от ее глаз, но в какой-то момент вдруг что-то переменилось. Она не могла понять, что именно, ведь его выражение лицо по-прежнему было отчужденным и сосредоточенным, и все же эти суровые зеленые глаза теперь смягчились и смотрели точно прямо ей в душу, и ей казалось, будто она слышит его мысли: «Все хорошо. С вами все будет в порядке».

Лина несмело кивнула, и он снова перевел взгляд на своего противника, на карты, и приступ паники отступил, а она осталась потрясенной, но теперь была полна решимости. «Он верит в меня».

– Вот, держи. – Грегор грубо вложил ей в руки бутылку и направился в сторону стола Квина, проходя мимо которого сделал большой глоток вина из его бокала.

Она подошла, чтобы наблюдать за сто ликом, спрятавшись за плечом Грегора. На столе перед Квином лежали внушительная стопка гиней и пачка банкнотов, а Реджинальд Толхерст обильно потел.

– Полагаю, они мои. – Квин сдвинул к своему краю стола все деньги, что были на кону. – Еще партию? Готов поспорить, вы захотите отыграть хотя бы часть этого. – Его воодушевленный тон звучал почти наивно и безобидно.

– Да. Моя удача вот-вот вернется ко мне. – Толхерст открыл новую колоду и перетасовал карты.

– Все или ничего, – сказал Квин. – Всегда мечтал оказаться в таком положении, чтобы произнести это! – Он сделал вид, что выпил неосмотрительно большой глоток вина, и ждал действий соперника.

«Неужели Толхерст действительно так глуп, как считает Квин?» – удивлялась Лина, наблюдая за тем, как он с легкостью втягивает его в опасную игру на безрассудно огромную сумму.

Судя по всему, он не ошибался.

– Мне придется дать вам расписку, – сказал Толхерст. Получив безмолвное одобрение Квина, он нацарапал на клочке бумаги: «Я должен вам…» – и остановился. – Какова сумма?

Квин демонстративно добавил определенную сумму к деньгам, лежавшим на столе.

– Четыре сотни.

– Что ж, значит, восемь. – Рука Толхерста дрожала, но все же он бросил записку в центр стола, а Квин сдвинул туда же весь свой выигрыш и доложил еще четыреста фунтов сверху.

– Хорошо, что я зашел в банк сегодня утром, – заметил Квин.

Как только они начали играть, воцарилась полная тишина. Грегор повернулся и подошел к Толхерсту так, чтобы можно было наблюдать из-за его плеча, Лина же, по-прежнему не отходя от него, выглядывала с одной стороны, так что ей были видны лица обоих игроков. Когда на стол легла последняя карта, Толхерст взглянул на разницу в очках и побелел:

– Вы… вы выиграли.

– Похоже на то. – Квин сгребал к себе деньги и рассовывал их по карманам. – Не могу не поблагодарить вас за увлекательный вечер. Единственная сложность… – Он взял со стола расписку и поднял ее двумя пальцами. – Я буду вынужден попросить вас вернуть это в течение одного-двух дней, так как в ближайшее время отправляюсь во Францию. Могу я узнать ваш адрес?

Толхерст едва мог выговорить:

– Но я… Быть может, к концу следующей недели?

– Нет, прошу прощения, но, как уже говорил, я буду вынужден уехать. Но это ведь не проблема, не так ли? – Квин сбросил маску любезности и добродушия, которую не снимал весь вечер, и посмотрел на Толхерста.

Лина, увидев этот взгляд, задрожала. Ни за что на свете она не захотела бы, чтобы он посмотрел вот так на нее.

– Бог мой, конечно нет! – Толхерст достал визитницу и протянул Квину свою карточку. – Безусловно, это не составит проблемы. – Его руки дрожали.

Квин встал, не обратив внимания на Грегора, кивнул Толхерсту и вышел из помещения. Едва он оказался за дверью, Грегор сделал пару шагов и остановился рядом с Толхерстом. Лина скрылась в тени, откуда и наблюдала за ходом дальнейших событий. Грегор достал из кармана носовой платок и высморкался, с нарочитым интересом глядя при этом на соседний стол, за которым шла игра. Вместе с носовым платком из кармана выскользнуло кольцо и, упав на сукно игорного стола, сверкнуло в отблесках свечи. Резким движением руки Толхерст накрыл кольцо ладонью и придвинул его к себе. Он настороженно осмотрелся по сторонам, и Лина, наблюдавшая за ним краем глаза, почувствовала, как его взгляд коснулся и ее. Грегор, которому, очевидно, наскучила игра, положил платок обратно в карман и направился к двери, а Лина тотчас засеменила вслед за ним, как слуга, которого застали врасплох.

– Он взял кольцо, – сказал Грегор, когда они вышли за дверь и оказались в небольшом внутреннем дворе на Пикеринг-Плейс.

Из своего укрытия за колонной вышел Квин:

– Теперь ему нужно будет как можно скорее сбыть его с рук. Оно слишком большое и слишком узнаваемое, чтобы его приняли в первом попавшемся месте. Так что если ему удалось продать сапфир, то это кольцо он отнесет в то же место. – Он направился назад вдоль переулка и забрался в экипаж. – Теперь придется подождать.

Лине так хотелось оказаться с Квином наедине, признаться ему, как сильно она испугалась, как своим взглядом он успокоил ее, придал ей сил и храбрости, но она не могла сказать ничего этого в присутствии Грегора.

– Нервничаете, Селина? – спросил Квин, и Лина с трепетом почувствовала, как его голос ласкает слух. – Я не позволю ему причинить вам зло.

– Просто немного разволновалась, – сказала она, подумав про себя: «Просто я отчаянно хочу вас». – Честно говоря, я очень испугалась. Трудно поверить, что всему этому может быть положен конец.

– Конечно может. – Его низкий, глубокий голос звучал уверенно, и впервые за много дней она снова почувствовала едва заметную чужую интонацию, привезенную им, должно быть, из далеких экзотических стран. – Почему вы так крепко держитесь за эту бутылку?

– Ее дал мне Грегор.

– Тогда давайте выпьем все вместе.

Она протянула бутылку Грегору, который сделал внушительный глоток, протер горлышко и передал Квину. Тот отпил из нее несколько скромнее, тоже вытер ладонью и вернул Лине. Она поднесла бутылку к губам, сделала маленький глоток, представляя, что может почувствовать горячие губы Квина на своей шее, и вдруг неожиданно ярко и живо вспомнила, как впервые ощутила вкус его плоти.

Мысль об этом показалась ей такой дерзкой и вызывающей, что она подавилась. Грегор выхватил у Лины бутылку, прежде чем она успела уронить ее, и крепко постучал большой ладонью по ее спине.

Лина шумно закашлялась, не останавливаясь несколько дольше, чем это было необходимо, так как была ошеломлена собственным порочным воображением и рада, что у нее появилась неожиданная возможность оправдать свой яркий румянец. Дверь отворилась, и двое суровых и мрачных мужчин, что сидели за карточным столом рядом с Квином, подошли к их экипажу, открыли дверцу и забрались внутрь. Лина замерла, в ужасе предвкушая, что будет дальше, но ее спутники, похоже, ожидали этих гостей.

– Он уходит, – сказал один из них. – Он даже не попытался сообщить кому-нибудь, что нашел потерянное кольцо. Я думаю, он выждал некоторое время, чтобы проверить, не вернется ли мистер Васильев, и теперь уверен, что он в полной безопасности.

Тем временем Толхерст появился на улице и уже окликал проезжавшего мимо извозчика. Через некоторое время Квин постучал по крыше экипажа, и они тронулись, двигаясь вниз по Сент-Джейс-стрит, и вскоре выехали на Пэлл-Мэлл.

– Дело скверное, ваша светлость, если все так, как вы говорили, – заметил один из мужчин.

Его товарищ с готовностью закивал:

– Вы правы, сэр Джеймс. Его старший брат – помощник мирового судьи, что значительно усложняет дело. Даже если будет доказано, что он ответственен за это преступление, будет непросто обратиться к сэру Джорджу с вопросом, как следует поступить с Толхерстом-младшим.

– Я думаю, об этом лучше было бы спросить несчастную юную девушку, которую несправедливо обвинили в краже. – Квин сказал это так горячо и резко, что член городской магистратуры, коим являлся один из незнакомцев, удивленно посмотрел на него.

– Когда ко мне явился мистер Тревор, представившись вашим поверенным, и рассказал о вашем обвинении и оригинальном предложении подтвердить его, я не стал спрашивать у него о том, какой интерес представляет это дело для вас, – сказал сэр Джеймс.

– Я действую в интересах тетушки мисс Шелли. Я совладелец «Голубой двери».

– Неужели?

– Несколько нестандартное вложение, я согласен, – кивнул Квин. – Однако оно заинтересовало меня, когда стало очевидно, что имеет место вопиющая несправедливость.

– А могу я спросить, где в данный момент находится эта молодая леди?

– У меня есть все основания полагать, что она в Лондоне, – с готовностью заявил Квин. – По крайней мере, именно здесь я видел ее в последний раз.

– Сейчас мы направляемся в Сити, – заметил Грегор, и Лина наконец свободно вздохнула.

Экипаж остановился, кучер сошел козел и подошел к дверце:

– Другая карета остановилась. Что я должен делать дальше, джентльмены?

– Ждите здесь, – сказал Квин. Он снова повернулся к своим спутникам, которые молча ждали его распоряжений. – А теперь идите очень тихо, так как нас слишком много, и все должны ступать строго друг за другом.

Они вышли наружу и встали в тени экипажа. Выглянув из-за спины Квина, Лина увидела силуэт человека, который спустился из другой наемной кареты и стал удаляться вниз по переулку. Квин тотчас последовал за ним, Грегор осторожно крался за его спиной, а поверенный и член магистратуры шли за ними по пятам. Лина держалась позади всех.

Переулок вывел их на узкую улочку, на углу которой располагался паб. Он был ярко освещен, и дверь его едва успевала закрываться, так как люди беспрерывно входили и выходили из него, вынося с собой обрывки шума и веселья. Чуть дальше уличное освещение падало на вывеску конторы ростовщика.

– А вот и ростовщик, – с удовлетворением произнес Квин.

У дверей стоял Толхерст, и всем преследователям было отлично слышно, как он постучал.

Внутри брезжил слабый мерцающий свет, который вдруг дрогнул и стал ярче, когда кто-то стал подходить к двери. Затем ее открыли, и человек, вышедший на крыльцо, приглушенным голосом переговорил с Толхерстом, после чего тот вошел.

Квин дождался, пока свет снова погаснет, и лишь потом осторожно повел своих единомышленников вперед по скользкой, грязной мостовой.

– Заперто, – констатировал он, дернув за дверную ручку. Грегор нагнулся к замку. – Я полагаю, будет лучше, если на время вы как будто отвернетесь, сэр Джеймс, – добавил Квин.

– Я уверен, он лишь проверяет, все ли здесь в порядке, – шепотом ответил сэр Джеймс, в то время как Грегор колдовал над замком.

– Смотрите, здесь открыто. Считаю нашим долгом провести дальнейшее расследование. – С этими словами Грегор легким движением распахнул дверь и вошел внутрь, а за ним последовали сэр Джеймс и мистер Тревор.

Квин склонился к Лине и прошептал ей на ухо:

– Держитесь прямо за мной. Поняв, что его загнали в угол, он может оказаться очень опасен.

Лина подняла глаза, и совершенно неожиданно он вдруг поцеловал ее, притянув к себе, пылко и жадно прильнув к ее губам.

Отпустив ее, еще какое-то мгновение Квин смотрел в ее глаза, и этот миг, казалось, длился очень долго. Это был взгляд, полный желания. Она почувствовала его, властный взгляд воина, рвущегося в бой с огнем в груди и во взоре и жаждущего утвердиться в своих правах на владение своей женщиной, прежде чем начнется бой. Лина остановилась на миг, прижав ладонь к губам, и все – это здание, близкая опасность, присутствие представителя власти – затмил один-единственный поцелуй. Когда ей наконец удалось собраться с мыслями, она увидела, что все остальные собрались по другую сторону двери, чуть приоткрытой. Изнутри струился свет, а запах свежеприготовленной пищи насыщал воздух аппетитным ароматом.

– …Если это очередной из этих чертовых сапфиров, Толхерст, то ты знаешь, что можешь с ним сделать, – произнес чей-то голос. – Я еще не избавился от подлинника – мне придется переправить его в Амстердам, когда шумиха вокруг его исчезновения поутихнет. Что же до этого кольца с поддельным бриллиантом, то если ты надеешься получить за него больше гинеи, которую я уже дал, то советую еще раз подумать. Самое большее, что я смогу с ним сделать, так это продать какой-нибудь заезжей театральной труппе в качестве реквизита.

– Вот этот камень настоящий, я абсолютно уверен, – сказал Толхерст. – Это бриллиант, к тому же с оригинальной огранкой.

– Блестит как настоящий, – проворчал его собеседник. – Дай-ка его сюда. – Затем в комнате стало тихо. – Да, это бриллиант, я гарантирую. Но это очередной скандальный камень, который нужно будет распилить на части, чтобы продать без риска для себя. Почему ты не можешь хоть раз стащить что-нибудь простое и безопасное?

– Сколько? – настаивал Толхерст.

Ростовщик бормотал что-то себе под нос, очевидно рассчитывая стоимость.

– Что? Еще раз спрашиваю – сколько ты дашь за него? Мне нужно больше! Меня обобрал до нитки один чертов шулер, которого я ошибочно принял за простачка, и теперь я должен ему восемь сотен.

– Тогда еще двадцать пять, и деньги твои. И не смей приносить мне больше ничего, пока я не избавлюсь от этих сапфиров.

Послышался звук ключа, проворачиваемого в замочной скважине. Квин кивнул Грегору, отпустил руку Лины, и в тот же миг двое мужчин, толкнув плечом дверь, ворвались в комнату с пистолетами наготове.

– Какого…

– Вы арестованы по подозрению в краже сапфира Толхерста, а также перстня с бриллиантом, принадлежащего мистеру Васильеву. Меня зовут сэр Джеймс Уоррен, представитель городского магистрата. Все попытки к сопротивлению бесполезны.

Прижатая спиной мистера Тревора, Лина видела, как ростовщик вскинул руки вверх, помрачнел и с яростной злобой посмотрел на Реджинальда Толхерста:

– Ты, криворукий кретин!

Толхерст, словно обезумев, озирался по сторонам, затем вдруг, к огромному удивлению Лины, рухнул в кресло, спрятал лицо в своих больших ладонях и разрыдался.

– Где сапфир Толхерста? – требовательно повторил свой вопрос сэр Джеймс.

Ростовщик бросился к сейфу, дверца которого была открыта, и достал оттуда небольшой мешочек. Он опрокинул его на ладонь представителя магистратуры, и все замерли, увидев камень глубокого синего цвета, сияющий холодным блеском.

– А где сам перстень? – спросил Квин.

Ростовщик достал кольцо с камнем, который был точной копией сапфира, вынутого из оправы, за исключением лишь того, что, когда они были рядом, в этом камне даже неопытный глаз Лины различал менее чистый и яркий блеск.

– Кто принес вам это?

– Он, Реджинальд Толхерст. Он принес мне подлинник примерно месяц назад, и я заплатил за него честную, справедливую цену, – сказал ростовщик.

Сэр Джеймс хмыкнул.

– Затем он вернулся с поддельным вариантом и сказал, что подменил им настоящий, а теперь его отец скончался, и нельзя допустить, чтобы кто-то обнаружил подделку. И вскоре я узнаю, что все газеты пестрят заголовками об этом проклятом сапфире Толхерста.

– А вам не приходило в голову, что в краже того, что все это время находилось в вашем сейфе, обвинили невинную юную девушку? – В ледяном голосе Квина слышались стальные нотки.

– Это была всего лишь проститутка, разве нет? – спросил ростовщик, и уже через мгновение лежал распластанным на спине на коврике перед камином.

– Ваша светлость! Он нужен нам целый и невредимый, чтобы мог давать показания, – предупредил сэр Джеймс.

Он достал блокнот, наспех нацарапал что-то на листке и передал записку мистеру Тревору. «Не будете ли вы так добры съездить на Боу-стрит и прислать сюда троих людей и полицейскую повозку. Нужно обыскать это место».

Тревор торопливо вышел на улицу, а Грегор резким движением поднял ростовщика на ноги и собрался привязать его к стулу.

– А что делать с этим? – Он небрежно указал большим пальцем на Толхерста, который в этот момент поднял глаза, покрасневшие и остекленевшие от страха.

– Я надеюсь заставить его пуститься в бега, – заметил Квин и провел пальцем по гладкому стволу своего пистолета.

– Мы должны предоставить его на суд сэра Джорджа и узнать, какое решение вынесет он, – сказал сэр Джеймс, угрожающе покачав головой.

– Но это несправедливо.

– Это наилучший способ избежать скандала. Я думаю, сэр Джордж превратит жизнь своего брата в ад за все то, что он сделал – украл фамильный перстень отца, подменил его на подделку, а затем украл и фальшивое кольцо с пальца отца, когда тот лежал на смертном одре, чтобы подмену не смогли обнаружить. Как это низко.

– Дело и вовсе могло дойти до убийства, если бы мисс Шелли повесили за преступление, которого она не совершала, – сказал Квин. – Я знаю одного человека, который занимается торговлей с Британской штрафной колонией, что находится в Австралии, в Новом Южном Уэльсе. Я сообщу сэру Джорджу Толхерсту, что могу организовать там местечко для его брата, в противном же случае я устрою такой скандал вокруг семейства Толхерст, что вся их жизнь и репутация потеряют всякую ценность.

Реджинальд снова безутешно разрыдался. Лина поняла, что не в силах выдержать этого. Она с силой толкнула дверь, пошатываясь, торопливо вышла из тесной душной гостиной и оказалась в полном людей холле. Ей хотелось как можно скорее убежать отсюда туда, где она не будет видеть Квина каждый день и невыносимо страдать от этого.

Ей хотелось вернуться к тетушке, и Кэтти, и остальным девочкам, но она знала, что никогда больше не сможет быть счастлива в их мире. Лина знала, что хочет Квина, потому что от этого зависит ее жизнь. Она была уверена, что если бы она поведала ему о своих чувствах, то счастливые моменты, которые он проводил бы дома, с нею, стали бы редкими и непродолжительными. Он был свободен, необуздан, независим и ради нее не смог бы измениться. Она тотчас осознала, что по-настоящему любить кого-то – значит любить его таким, какой он есть, не требуя ничего взамен.

– Лина? – Это был Квин. Он передвигался беззвучно и грациозно, точно кошка, в этом темном тесном пространстве, и уже через мгновение оказался рядом и положил ладони ей на плечи. – С вами все хорошо?

– Да. Спасибо. Похоже, вы только что спасли мне жизнь, – сказала она и, повернувшись, оказалась у его груди. Возможно, это было проявлением слабости и самонадеянности, но она думала, что, стоя вот так и держась за него, она может надеяться, что он обнимет ее и не заподозрит ничего, кроме того, что ее переполняет внезапное чувство облегчения и благодарности к нему. И она действительно испытывала и то и другое, но совсем не эти переживания были причиной ее безмолвных и безутешных слез, которые в эти минуты капали на его рубашку.

– Простите, что я не доверилась вам и не рассказала всей правды с самого начала. Что же будет теперь, если этот полицейский, Инчболд, узнает все подробности случившегося? Ведь он поймет, что вы обманывали его.

– Я поговорю с ним, извинюсь. Я надеюсь, он поймет, что в тот момент это был вопрос жизни и смерти. А теперь, когда истинный преступник найден и к делу имеет отношение сэр Джеймс, уверен, он поймет, что выбора у нас практически не было.

Лина знала, как непросто ему будет сделать это. Она прижалась горячей щекой к груди Квина и попыталась представить, как этому самодостаточному, гордому мужчине придется признаться в том, что он лгал офицеру полиции. Это уязвило бы его чувство собственного достоинства. Она подумала о том, как он скажет это.

– Я лишь закончу с Лэнгдауном, и тогда мы сможем пожениться.

Протестовать против замужества было бессмысленно, он был непреклонен, и она это понимала.

– Но зачем вам рисковать своей жизнью?

– Чтобы подвести черту и вернуть себе то, что я потерял десять лет тому назад, – ответил он.

– Да, – сказала Лина. – Никогда более я не стану говорить об этом. – Но в глубине души она знала, что делать.

Глава 20

– Не мог бы Грегор отвезти меня в «Голубую дверь»? – спросила Лина Квина, когда вновь прибывшие полицейские заполонили и без того тесную контору ростовщика, заполнив ее излишним светом и шумом. – Я бы хотела некоторое время побыть с тетушкой.

– Конечно. – Квин был увлечен вопросами сэра Джеймса и обращал сейчас на Лину меньше внимания, и, поняв это, она немного успокоилась. – А вот и Инчболд. Будет лучше, если вы оставите нас и позволите поговорить наедине.

Грегор с удовольствием наблюдал за происходящим, он с сожалением покинул место действия, чтобы найти извозчика и отвезти Селину в «Голубую дверь».

– Спасибо вам, – сказала Лина, когда они устроились на потертых, пахнущих плесенью сиденьях экипажа.

Он проворчал что-то невнятное, но затем заговорил:

– Чрезвычайно интересно наблюдать за тем, как работают ваши законы и установленные порядки. В Константинополе все совсем иначе.

– Уверена, что это так, – сказала Лина, чувствуя внутреннее возмущение. «По крайней мере, мы здесь не позволяем людям иметь рабов и избивать их плетью до полусмерти». – Грегор, вы скажете мне, когда Квин собирается бросить вызов лорду Лэнгдауну?

– Для чего? Вы хотите остановить его?

– Я не в силах остановить его. Я просто хочу знать.

– Что ж, отлично. – Он пожал плечами. – Я думаю, завтра. В Обществе антикваров дают прием в честь какого-то посла или автора книги. Говорят, Лэнгдаун будет там. Если это так, то там Квин и вызовет его на дуэль.

– А когда вызов уже будет брошен, вы сообщите мне, где и когда состоится поединок? – Видя, что Грегор колеблется, Лина добавила: – Я не стану устраивать сцен и не буду вмешиваться.

– Он убьет Лэнгдауна, нет поводов для беспокойства. – Грегор говорил шутливым тоном, казалось, эта женская прихоть его забавляла.

– Тогда ему придется бежать из страны, – сказала Лина. – Само участие в дуэли противозаконно, я уже не говорю о том, чтобы убить человека. Неужели вы, по крайней мере, не попытаетесь остановить его?

– Попробовать я могу. – Казалось, Грегор по-прежнему говорил не слишком серьезно.

Лине хотелось дать ему хорошую пощечину.

– Так будьте добры, сделайте это.

Уже подходя к комнате тетушки Клары, она все еще кипела от негодования, которое вызывала у нее мужская глупость: она понимала их потребность отомстить за оскорбление, нанесенное их чести и достоинству, но она не могла понять, почему они находили в этом такое удовольствие.

Мысли о Квине, которыми она была так поглощена все это время, внезапно точно испарились, едва она увидела тетушку.

– Ах, как чудесно вы выглядите! – воскликнула Селина.

Тетя Клара ответила ей теплым, душевным объятием.

– Как обстоят дела с сапфиром?

Взяв тетушку за руку, Лина усадила ее на кушетку и во всех подробностях рассказала о событиях уходящей ночи.

– Сэр Джеймс собирается поговорить с сэром Джорджем Толхерстом. Завтра будет объявлено, что я невиновна, однако я не знаю, какое решение будет принято, чтобы оно удовлетворило и представителей закона, и Толхерстов.

– И тогда ты сможешь выйти замуж за лорда Дрейкотта, – сказала тетя Клара.

Лине показалось, что в ее интонации был вопрос.

– Нет, я не выйду за него. Я говорила вам, что люблю его, но он не любит меня. И с тех пор ничего не изменилось. – Как сдержанно, холодно и рационально звучало все это, и тем более странно было то, что она невозмутимо объясняла все это тетушке, в то время как в душе отчаянно страдала. – Квин хочет вновь войти в круги светского общества, обосноваться в Лондоне, хотя я не думаю, что он будет проводить там много времени. Женившись на мне, он лишь создаст себе новые препятствия.

– А что, если бы он любил тебя? – Тетушка взяла ее руку и нежно сжала ее в своих ладонях. – Что тогда?

– Кабы сивому коню черную гриву, был бы буланый, – горько усмехнувшись, сказала Лина. – Я по-прежнему была бы ему помехой, будь я его женой. Я думаю, я ему нравлюсь, но не более того.

– И что же ты будешь делать? – По крайней мере, тетушка не стала стараться убедить ее в том, что Квин был прав, хотя на лице ее была написана та же печаль, что лежала на сердце у Лины.

– Мне нужно уехать как можно дальше от него, и поскорее, иначе все свое время и массу усилий он будет тратить лишь на то, чтобы заставить меня пойти к алтарю.

– О, дорогая моя, – чрезмерно эмоционально обратилась к ней тетушка, – ведь он такой хороший человек, что даже твоя матушка была бы рада твоему союзу с ним. Но если ты не захочешь выйти за него, то нам придется что-нибудь придумать. Теперь, когда я больше не должна платить Мейкпису, я могла бы отдавать его долю тебе, каждый месяц, и этого было бы достаточно, чтобы уехать и обосноваться там, где ты захочешь. Куда ты поедешь?

– Я думаю, в Норидж, – сказала Лина. – Я была там проездом – он выглядит довольно приятным, милым городком, приличное место, к тому же он достаточно большой, чтобы можно было легко затеряться в нем и не привлекать внимания.

– Тогда, позволь, часть денег я дам тебе прямо сейчас. Когда ты устроишься на новом месте, сможешь мне написать, и мы решим, как я смогу присылать тебе деньги, возможно, через местный банк. Это будет уже скоро? Я буду скучать по тебе.

– Я тоже. Мне будет вас не хватать. И спасибо вам, тетушка. Завтра я зайду еще раз, чтобы попрощаться с девочками. Быть может, тогда и скажу вам обо всем точнее.

* * *

Квин испытывал знакомое напряжение во всем теле и такое ощущение, будто каждый его нерв предчувствовал приближение опасности. Он бросил взгляд поверх толпы мужчин, которые негромко беседовали, любезно приветствовали друзей и знакомых, умеренно выпивали, то и дело беря бокалы с подносов, с которыми сновали расторопные лакеи. Было лишь несколько мест, которые казались более уединенными, чем пустынный оазис с невидимой западней или задворки Константинополя, где за каждым углом мог спрятаться разбойник. И все же и здесь он склонен был находить опасность, риск, возможность затеять бой. Его правая рука отчаянно сжалась в кулак, но он заставил себя расслабиться, ведь в ней пока не было эфеса шпаги.

Толпа джентльменов, объединенных своим увлечением антиквариатом, неожиданно расступилась, и в комнату вошел посол, почетный гость собрания. Разговоры сразу стали громче и оживленнее.

– Его здесь нет? – Рядом с Квином стоял Грегор, также одетый в безукоризненный вечерний костюм.

– Еще нет.

– Но вы узнаете его?

– О да, можешь не сомневаться. А вот, кстати, и он.

Виконту Лэнгдауну сейчас было тридцать с небольшим, лицо его похудело, а светлые волосы стали чуть темнее, чем помнил Квин. Лэнгдаун выглядел подтянутым и довольно ловко двигался. Он вполне мог оказаться неплохим фехтовальщиком.

И вновь в мысли Квина ворвался образ Селины. Он нетерпеливо тряхнул головой, ему нужно было непременно отделаться от мыслей о ней.

Он стал пробираться сквозь толпу и наконец оказался прямо перед Лэнгдауном. Квин знал, что он немало изменился за последние десять лет, и не было ничего удивительного в том, что тот узнал его не сразу.

– Лэнгдаун?

– Сэр, мы знакомы с вами? – Виконт говорил довольно любезно и приветливо, так как был спокоен и весел в этой шумной компании.

– Квин Эшли, лорд Дрейкотт.

Квин увидел, что собеседник был потрясен, услышав его имя, и на мгновение в его глазах даже вспыхнуло беспокойство. «А он проницателен, – подумал Квин. – Или, быть может, чувствует свою вину?»

– Говорят, что вы скрывались, а теперь пытаетесь вновь пробраться в высший свет, – сказал Лэнгдаун.

– Я никуда не пытаюсь пробраться, – ответил Квин, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и дружелюбно. – Я вернулся из-за кончины своего дядюшки, к тому же мне необходимо обосноваться здесь, в моем доме в Лондоне.

– Я прослежу, чтобы вас не впускали ни в один уважающий себя клуб, – резко оборвал его Лэнгдаун.

– Интересно знать почему. Потому что когда-то я оказался юной наивной жертвой лжи и интриг вашего семейства? Это довольно оригинально, Лэнгдаун, – угрожать жертве собственных проступков. Впрочем, вы всегда были жалким, лживым негодяем.

– Да как вы смеете! – Они начинали привлекать к себе внимание, и часть мужчин уже с интересом смотрели в их сторону. – Вы оставили мою…

– Молчите, Лэнгдаун! Вы законченный подлец, если готовы упомянуть прилюдно имя леди, но я не такой и никогда не был таким. И никогда не стал бы посягать на честь юной леди. И сейчас, на глазах уважаемой публики, я готов повторить: вы – низкий, лживый, лицемерный негодяй!

– Проклятие! Вы ответите мне за это. – Лэнгдаун потерял всякое самообладание и контроль над своим голосом, он уже не говорил презрительным, высокомерным тоном, он кричал, а его лицо побагровело от ярости. – Назовите ваших секундантов.

– Мистер Васильев. – Он был его единственным другом здесь, в Лондоне, а может быть, и в целом свете. «Кроме Селины», – подумал Квин, и мысль эта оказалась такой неожиданной, что почти отвлекла его от человека, стоящего перед ним. Селина. Была ли она ему другом?

– Вы можете также рассчитывать и на меня, – сказал сэр Джеймс Уоррен. Это было непредвиденно и более чем кстати.

Квин поклонился ему, и представитель магистрата кивнул в ответ, натянуто улыбнувшись.

Возле Лэнгдауна стояли двое мужчин и шумно о чем-то спорили.

– Надеюсь, что встреча состоится как можно скорее, – сказал Квин двум секундантам Лэнгдауна. – Я выбираю шпаги.

– Оставьте выбор за нами, – сказал сэр Джеймс. – Мистер Васильев известит вас о нашем решении. А сейчас, я полагаю, вы захотите вернуться домой?

– Да ни за что, черт возьми, – сказал Квин. – Я хочу переговорить с послом по поводу пустыни Гоби. – «И к тому же не хочу сейчас идти домой, чтобы не встречаться лицом к лицу с Селиной, – подумал он. – На рассвете я встречаюсь с человеком, который попытается меня убить, но не могу справиться с какой-то упрямой девицей. Ничего, все, что мне нужно, – это жениться на ней. Тогда я смогу не отпускать ее из постели целую неделю, и уж тогда между нами не останется никаких недомолвок и прочей чепухи».

Однако что-то подсказывало ему, что все будет не так просто. Она хотела быть любимой, хотя он подозревал, что она скорее погибнет, чем примет такую любовь. «Так же как и я, – вдруг сознался он сам себе и был этим так потрясен, что встал как вкопанный и чуть не сбил с ног лакея с подносом, уставленным бокалами. – Что ж, значит, нам придется довольствоваться отличным сексом, дружбой и чувством юмора, которое также объединит нас. Но что, если она влюбится в кого-нибудь, когда мы уже будем женаты? – Он знал, что ни за что не потерпит, если у нее появится любовник, и не важно, будет он в это время в Англии или где-то в дальних странах. – Впрочем, тогда я буду обязан отплатить ей той же монетой. Мне также придется хранить ей верность. Черт возьми».

Но, уже думая об этом, он вдруг понял, что хранить верность Селине было бы не такой уж тяжелой задачей. Он принес бы ей клятву и сдержал бы ее, потому что нарушить обет значило бы для него жить во лжи, а он не позволит этого ни себе, ни ей.

Да, чем скорее он женится на этой женщине и все в его жизни снова встанет на круги своя, тем лучше.

* * *

«Завтра на рассвете в парке Хэмстед-Хит». Лина не сразу разобрала почерк Грегора. Записка была подброшена ей под дверь. «Направо у развилки возле паба «Замок Джека Соломинки», – продолжала читать она. – Шпаги». Позвонив в колокольчик, она позвала Пруденс и, когда служанка вошла, спросила:

– К которому часу его светлость и мистер Васильев попросили принести им горячую воду для бритья и умывания?

Казалось, девушку не удивил ни странный вопрос, ни тот факт, что ее вызвали в полночь, чтобы получить ответ на него.

– Без четверти четыре, мэм.

Очевидно, все сходится. Солнце действительно вставало около пяти утра, и Лина полагала, что они едва ли захотят на завтрак что-нибудь, кроме чашечки кофе, – она не могла представить себе, что можно сражаться на дуэли на сытый желудок. Пятнадцать минут на то, чтобы умыться, одеться, выпить кофе, затем час на то, чтобы добраться до парка, чего должно было хватить, даже учитывая возможные задержки в пути.

– Пожалуйста, разбудите и меня в это же время, – сказала она. – Хочу убедиться, что они собрались перед дорогой и ничего не забыли.

– Хорошо, мэм. – Пруденс слегка присела в реверансе и вернулась в постель, оставив Лину одну.

Она тоже вскоре потушила свечи и лежала без сна, вглядываясь в темноту и думая о том, смог ли этой ночью заснуть Квин, зная, что уже ранним утром его ожидает смертельный поединок.

Пруденс разбудила Лину еще затемно. Казалось, в конце концов ей все-таки удалось заснуть, хотя мимолетные воспоминания о сновидениях были полны крови и пугающих грозных теней.

– Я принесла вам горячей воды, мэм. А еще горячий шоколад и сладкую булочку, – сказала служанка, поставив поднос.

– Большое спасибо, Пруденс. Помогите мне одеться и можете быть свободны, возвращайтесь в свою комнату и отдохните, сегодня утром вы мне больше не понадобитесь.

Она надела простое дорожное платье, а когда горничная ушла, с удовольствием предвкушая приятное праздное утро, Лина нашла туфли покрепче, строгий плащ и заняла свою позицию у окна.

Уже через несколько минут показался легкий экипаж, мужчины спустились, вышли из дома и заняли свои места. Как только они скрылись из виду, Лина стремительно сбежала вниз по лестнице. Дворецкий едва успел отойти от передней двери.

– Уайт, пожалуйста, мне нужен экипаж, и немедленно.

– Но, мэм…

– Его светлость забыл кое-что очень важное, – сказала она, взмахнув своей сумочкой, словно в ней и лежало то, о чем она говорит. – Я должна перехватить их в пути.

– Да, мэм, конечно.

Извозчик, которого нашел дворецкий, выглядел несколько встревоженным, но оживленным. Очевидно, это была его первая поездка сегодня, а значит, и он сам, и его лошадь должны были быть свежи и полны сил.

– Отвезите меня к «Замку Джека Соломинки», – тихо сказала она ему. – И как можно скорее. Затем я дам вам дальнейшие указания.

Селина взобралась в экипаж и обнаружила, что единственное, что ей оставалось делать всю дорогу, – это волноваться. Ее собственные страхи, связанные с сапфиром и всем тем, что могло случиться с нею, теперь казались такими далекими, словно все это происходило в жизни какой-то другой женщины. Все, что сейчас имело значение, – это Квин, а также угроза его жизни и свободе. «Это все только ваша вина, вы, глупый упрямец», – бранила она его про себя. Но в душе она ни на секунду не сомневалась, что вина целиком и полностью все эти годы лежала на лорде Шерингеме и его сыне. Они убили в Квине способность верить людям, ранили его честь и превратили наивного доброго юношу в огрубелого, едва ли не бесчувственного искателя приключений. Он должен был положить конец этой вражде и собственной ненависти, пусть даже ему придется смыть оскорбление собственной кровью. «Нет, только не кровью, прошу», – молила она.

Она видела, как они поднимаются по длинному склону Хаверсток-Хилл. На фоне неба начинали проступать силуэты зданий. Вот уже скоро будет парк, а затем и сама пустошь. Насколько сильно она отстала от них? Как скоро они начнут поединок? Успеет ли она прибыть вовремя?

К тому времени, когда кучер наконец остановился, Лина уже сходила с ума от бездействия, оттого, что все, что было ей под силу, – это сидеть и ждать.

– «Замок Джека Соломинки», – объявил он.

Лина выглянула в окно. Перед ней стояла громада старого массивного постоялого двора, вокруг которого уже начиналась обычная утренняя суета, однако не было и следов заезжей повозки.

– Поворачивайте направо, – сказал она. – И смотрите, не попадется ли по пути экипаж. По крайней мере один мы точно должны встретить.

– Дуэль, не так ли? – предположил кучер, свесившись с козел и посмотрев на нее. – Собираетесь остановить их, да, мэм?

– Нет, я хочу наблюдать за поединком, но остаться при этом незамеченной. Можете устроить это?

– Да, сделаю все, что смогу. Не хотите, чтобы муж вас заметил, да?

– Да, – согласилась она и пожалела, что не надела вуаль, которая теперь скрывала бы ее лицо. – Так и есть.

Кучер пустил лошадь рысью, а затем Лина услышала, как он постучал по крыше экипажа, когда мимо друг за другом проехали три повозки, одна из которых была той, что наняли Квин и Грегор. Они проехали стороной, завернули за угол, и экипаж остановился.

– Мы на месте, мэм. Отсюда они вас не увидят.

Лина сошла на землю.

– Вы сможете подождать? Вам хорошо заплатят.

– Я дождусь вас, – согласился кучер, но она уже бежала по дороге по направлению к густому кустарнику, что рос на углу. Там, на пустоши, словно на отдаленной сцене, вот-вот должен был начаться этот изысканный танец смерти. Она видела Квина, он стоял, опустив холодное лезвие шпаги. Лицом к нему, на расстоянии нескольких ярдов, стоял другой мужчина. Грегор и сэр Джеймс и еще двое мужчин, которых она не знала, сбившись в группу, беседовали о чем-то с серьезными, мрачными лицами, должно быть обсуждая, могут ли последовать извинения. По другую сторону от них стоял человек в черном плаще, со слугой, который держал за спиной большую сумку. Это был хирург.

Наконец секунданты закончили и подошли каждый к своему участнику дуэли, затем удалились от них. Один из них что-то сказал. Лина решила, что он дал команду дуэлянтам сойтись, поднять свои шпаги и защищаться.

Лэнгдаун был выше ростом, чем Квин, и, насколько она могла оценить своим неопытным в этом деле взглядом, не уступал ему как фехтовальщик. Но вдруг Квин сделал какое-то молниеносное движение, так что Лина даже не успела разобрать, что произошло, и Лэнгдаун тотчас отскочил назад со следами крови на плече. Секунданты в мгновение ока двинулись вперед, но виконт, взмахнув рукой, велел им оставаться на месте. Очевидно, для того, чтобы восстановить запятнанную честь, этого было мало.

Бой становился все более напряженным, противники сходились все ближе, а лезвия их шпаг сверкали в отблесках восходящего солнца. Затем Лина заметила кровь на правой руке Квина. И снова секунданты сорвались с места, и снова Лэнгдаун отогнал их жестом, истолковать который на этот раз Лине не составило труда. Бой до победного конца.

Глава 21

Рукав Квина все больше пропитывался кровью, а отметина на плече виконта достигла размеров ладони и больше не увеличивалась. Лина упала на колени, зажав руками рот, чтобы не закричать. Он умрет от потери крови, если не остановить поединок в ближайшее время.

Однако Квин сделал очередной выпад, ловко извернулся и, казалось, должен был изменить направление своего удара в самый последний момент, как вдруг шпага Лэнгдауна вылетела из его руки, блеснув, промелькнула в воздухе, а сам он упал спиной на землю, и острие оружия Квина уперлось в горло противника. Следующее мгновение длилось, казалось, целую вечность. Все замерли и, затаив дыхание, ждали, не зная, доведет ли Квин дело до решающего конца. Но он отступил на шаг назад и сделал символический жест, подняв шпагу вверх, а затем протянул левую руку Лэнгдауну, чтобы помочь ему встать.

«Наверное, он откажется принять его руку, – подумала Лина. – Неужели это будет длиться бесконечно?» Но вот упавший мужчина уже поднимался, держась за руку Квина. Они были напряжены и суровы. Немедленного примирения не последовало, но Лина видела, что между ними состоялся разговор, и лицо Грегора в конце концов осветила улыбка.

Хирург поспешил к месту дуэли. Лэнгдаун отмахнулся от него и направился к своим секундантам, а доктор развернулся и поторопился к Квину, который уже оторвал рукав, чтобы обнажить рану.

Переполненная чувством облегчения, Лина почувствовала головокружение и заставила себя отвернуться.

– Ну так как, ваш мужчина в порядке? – спросил кучер, когда она подошла к экипажу.

Она кивнула.

– Который из них? Муж или любовник? – добавил он.

Лина схватилась за дверцу, чувствуя приступ тошноты.

– Вот, возьмите это. – Кучер протянул ей фляжку. Лина сделала большой глоток, и крепкий напиток резкой огненной волной обжег ей горло. Она вернула фляжку кучеру, кивнув в знак благодарности.

– Возвращайтесь на Клиффорд-стрит, – сказала она и откинулась на потертое сиденье экипажа.

* * *

Квин сел на складной стул, который принес помощник доктора, и мужественно терпел, когда на его рану пролился обжигающий спирт, а хирург тем временем вдевал нитку в угрожающе большую иглу. Краем глаза он увидел, как по направлению к «Замку Джека Соломинки» проехал экипаж, точно такой же проехал мимо них перед началом дуэли.

Он взглянул на Грегора и увидел, что его друг также наблюдает за экипажем, загадочно улыбаясь.

– Грегор… – начал Квин, и именно в этот момент хирург вонзил иглу. К тому времени, как Квин смог сделать вдох и разжать стиснутые от боли зубы, Грегор уже принял совершенно невинный вид, что было для него весьма необычно и наводило на мысль, будто он что-то скрывает.

– Кто был в этом экипаже, Грегор?

Хирург сделал еще прокол.

– Черт возьми, я ведь не кусок гобелена!

– У вас очень нехорошая рана, ваша светлость. Вам еще повезло, что не была задета артерия.

Квин сдавленно зарычал от боли и смирился с продолжением операции.

– Грегор!

– Молодая леди, я полагаю, – признался тот.

– Ты рассказал ей? Какого…

– Она сама спросила. Но ведь она не вмешивалась, не так ли?

Квин красноречиво взглянул на Грегора, дав ему понять, что они поговорят обо всем позже, и постарался расслабиться, пока хирург заканчивал свое дело.

Теперь десять лет попранной чести и растоптанного достоинства должны были быть прощены, хотя бы гипотетически. И Квин считал, что все же получил сатисфакцию. Лэнгдаун принес ему свои извинения, и пусть он сделал это довольно напряженно, как будто вынужденно, но тем не менее Квин увидел в его глазах чувство стыда. Все, что оставалось ему теперь, – это жениться на Селине и начать новую жизнь, которую он уже подробно распланировал. Квин вдруг поймал себя на том, что блаженно улыбается.

* * *

– Вы хотите, чтобы я поехала с вами, мэм? – спросила Пруденс, укладывая в дорожные сумки последние вещи, которые сочла необходимым взять с собой Селина. – Или ваша тетушка наймет для вас служанку?

Лина тоже задумывалась об этом. Это, пожалуй, действительно было оптимальным решением – ведь, взяв с собой Пруденс, она обеспечит себе компанию на время путешествия. К тому же по прибытии ей придется снять номер в гостинице, и если с ней будет служанка, то она произведет впечатление уважаемой дамы, и отношение к ней будет соответствующее.

– Вы будете готовы к небольшому путешествию, Пруденс? Возможно, мне придется выехать за пределы города.

– Да, мэм. – Пруденс, казалось, была несколько озадачена, но в то же время полна готовности.

– Что ж, тогда собирайте сумки. Я намерена уехать вскоре после того, как вернется его светлость.

К ее огромному облегчению, с улицы послышался звук остановившегося экипажа. Было невероятно радостно видеть, что мужчины благополучно вернулись домой.

Лина сбежала вниз по лестнице и увидела Квина, его правая рука была перевязана, пальто наброшено на плечи.

– Вы в порядке? Сухожилия не пострадали? – начала расспрашивать Лина, как только дверь затворилась.

– Рана нехорошая, но чистая. Ее уже зашили, так что теперь останется шрам, но не более того. А теперь, если вы будете так любезны, соизвольте мне объяснить… что вы делали в Хэмпстед-Хит, Селина?

– Я думала, это очевидно, – парировала она. – Я переживала за вас.

– Дуэль – это отнюдь не место для женщины.

– Вы правы, – согласилась она. – Именно поэтому я держалась на почтительном расстоянии. Никто не видел меня, и я не сделала ничего, что могло бы отвлечь кого бы то ни было, и никоим образом не вмешивалась в ход событий.

– Ну а ты о чем думал? – Теперь Квин с возмущением обращался к Грегору.

Русский пожал плечами и сказал нечто такое, чего Лина разобрать не смогла.

– Я отлично знаю, что женщины – это большая загадка. Мне вовсе не нужно, чтобы ты помогал этой девушке стать еще загадочнее, чем она есть на самом деле, – резко сказал Квин. – Ты не оставишь нас?

Грегор вышел, хотя, судя по виду, был весьма недоволен тем, что вынужден предоставить Лине в одиночку противостоять Квину.

– Ваша рука, должно быть, болит, – сказала Лина. – Позвольте дать вам порошок?

– Вы что, стараетесь меня успокоить или отвлечь? – все еще возмущенно спросил он.

– Я стараюсь помочь вам. И ни к чему впадать в такую ярость, – возразила Лина. – Но вы хотя бы отправитесь теперь в постель и отдохнете?

– Нет, я собираюсь доехать до церкви Святого Георгия и поговорить с викарием о получении разрешения на брак. – Он посмотрел на нее, ожидая, что она станет горячо противиться его намерению.

Но Лина только пожала плечами:

– Как пожелаете.

– Вот именно, как пожелаю. Подробнее об этом мы поговорим после ужина.

Ей захотелось закричать на него или дать пощечину. Но вместо этого она подошла к нему, поднялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

– Вы неисправимый упрямец. Но я чрезвычайно рада, что вы не позволили себя убить. – А потом, пока он в изумлении смотрел на нее, она сделала решительный шаг из библиотеки и прочь из его жизни. Она унесла с собой вкус его прохладной кожи на губах, хрупкое, незримое напоминание, которое постепенно улетучивалось.

– С вами все хорошо, мэм? – спросила Пруденс, которая появилась на лестничной площадке с большой сумкой в руке, как только Лина поднялась на лестницу. – Вы очень побледнели.

«Быть может, оттого, что в моих легких совсем не осталось воздуха», – подумала Лина. Она знала, что должна уехать, но, как оказалось, это решение дается ей с трудом.

– Наверное, сказывается слишком ранний подъем, – сказала она.

Она услышала голос Квина, донесшийся из холла, и подошла к перилам, чтобы взглянуть вниз. Уайт помогал ему надеть пальто, а лакей уже ждал, держа в руках шляпу, перчатки и трость. «Прощай, любовь моя».

Церковь Святого Георгия была недалеко, и, чтобы успеть, ей нужно было действовать быстро.

Уже через пятнадцать минут Лина, Пруденс и их багаж были внизу, в холле.

– Я уезжаю на несколько дней к своей тетушке, Уайт, – сказала она, молясь лишь о том, чтобы Грегор не решил вдруг спуститься. – Пруденс будет сопровождать меня. Пожалуйста, вы могли бы найти мне извозчика?

– Да, мэм. Что же мне передать его светлости?

– О, он и так все знает, – сказала она, непосредственно улыбнувшись.

Пруденс выглядела довольно испуганной, когда Лина сказала кучеру: «Бель-Саваж», и тут сама Лина поняла, что ей придется посвятить девушку в характер их путешествия, она рассчитывала, что Пруденс можно доверять.

– Могу я положиться на ваше благоразумие и осмотрительность, Пруденс?

– Да, мэм, несомненно.

– Видите ли, я уезжаю от лорда Дрейкотта, не известив его об этом, и, должно быть, навсегда.

– О господи, мэм! А мне он казался таким порядочным и милым джентльменом. – Девушка выглядела потрясенной.

– Ах, он такой и есть. Он хочет жениться на мне, но я не хочу выходить за него замуж.

Ошеломленная Пруденс буквально открыла рот.

– Нескольких месяцев, проведенных мною в Норидже, ему должно хватить, чтобы понять, насколько это плохая идея.

– Да, мэм, – невнятно пробормотала горничная в ответ, очевидно окончательно убедившись в том, что ее хозяйка не в своем уме.

* * *

– А где мисс Шелли? – спросил Квин, входя вместе с Грегором в столовую.

– Сегодня утром мисс Шелли отправилась навестить свою тетушку, ваша светлость. Она взяла с собой Пруденс. – Уайт выглядел недовольным и даже нахмурился. – Насколько я понял, вы были извещены об этом.

– Да, конечно. Просто вылетело из головы, – сказал Квин. «Проклятие, эта женщина сведет меня в могилу. А если так пойдет и дальше, то говорить о женитьбе и вовсе не придется».

Он ел, не проявляя особой спешки, однако встал из-за стола, не выпив традиционного бокала портвейна. Грегор поднялся вслед за ним:

– В «Голубую дверь»?

– Тебе нет нужды ехать со мной, – сказал Квин. – Оставайся здесь и создавай видимость того, что все идет так, как задумано. Я не хочу, чтобы среди прислуги пошли разговоры.

К тому времени, когда Квин прибыл в «Голубую дверь», он уже немного успокоился. Его рука чертовски болела, что отнюдь не помогало ему сохранять самообладание, но он всячески напоминал себе, что женщины чрезвычайно близко к сердцу принимают такие вещи, как свадьба. Быть может, она просто хотела заняться приготовлениями исключительно в женском окружении.

– Добрый вечер, лорд Дрейкотт. – Мадам Деверилл встретила его в гостиной, одетая в элегантное атласное платье насыщенного синего цвета.

– Добрый вечер. Я бы хотел поговорить с Селиной.

– Ее здесь нет. Я даю вам слово, что не знаю, где она сейчас, и что не видела ее со вчерашнего вечера. – Подняв на Квина свои прелестные голубые глаза, она окинула его взглядом, полным мудрости, присущей человеку с богатым опытом изучения мужской натуры. – Как прошла ваша дуэль?

– Успешно. Я получил ранение, но кости не задеты, так что все в порядке. Селина была расстроена моим участием в этом поединке, а потом я имел неосторожность заговорить о приготовлениях к свадьбе.

– Селину расстраивают несколько вещей, – заметила мадам Деверилл. – И свадьба больше всего.

– Но ведь вы-то согласны, что это наилучший выход для нее?

– Если вы не любите ее, то нет. Селина не из тех девушек, что готовы связать свою жизнь с мужчиной ради чувства защищенности, денег или титула. У нее очень доброе, чувствительное сердце, и она точно знает, что или кто может разбить его. И кажется, это вы.

– Вы хотите, чтобы я притворялся, что люблю ее? – спросил Квин, теряя самообладание. Он чувствовал, как что-то почти осязаемое ускользает у него из рук, как раз в тот момент, когда он был уже так близок к цели.

– Бог мой, конечно нет! Она не хочет, чтобы вы лгали ей. Брак ее родителей был основан на лжи и закончился настоящей трагедией. Если вы не можете полюбить ее, оставьте ее в покое.

– Но ведь любовь должна быть обоюдной, – возразил Квин, загнанный этим разговором в угол. – По-вашему, я должен любить ее, но она… – Неожиданно его голос осекся. – Скажите, куда она уехала? Я уверен, что вы это знаете.

– Идите сюда. – Клара Деверилл протянула ему руку и, невольно подчинившись загадочному очарованию ее голубых глаз, так похожих на глаза Селины, Квин сделал шаг ей навстречу. Мадам Деверилл просто стояла и смотрела в его глаза, не произнося ни слова, и казалось, что она смотрит ему прямо в душу. – Надеюсь, она простит меня, если я сейчас совершу ошибку, – наконец сказала она. – Вы дадите мне слово, что не станете соблазном, или силой, или угрозами вынуждать ее выйти за вас замуж?

– Да, я даю вам честное слово.

– Она отправилась в Норидж с дилижансом. По-моему, в полдень один должен был отбыть туда.

Квин посмотрел на часы. Половина десятого. Он уже не смог бы перехватить ее в пути.

– А когда он прибывает?

– Дорога занимает около двенадцати часов, так что она будет на месте в полночь или около того. Я дала ей денег, Квин. Она сможет остановиться в респектабельной гостинице, а затем найти приемлемое жилье. Вы станете ее преследовать?

– Я не могу оставить все так, как есть. Я должен убедиться, что она в безопасности, и положить этому конец.

Конец чему? Ведь не было ни романа, ни дружбы, пусть он и хотел этого. Все, что он знал, – это то, что он безмерно скучал по Лине, переживал за нее и хотел сделать ее счастливой, пусть даже ценой своего собственного счастья.

Квин приехал домой, собрал сумку, подготовил экипаж с четверкой лошадей и кучерами и в полночь отправился в путь, чувствуя в себе меньше уверенности и определенности, чем когда десять лет назад впервые ступил на землю незнакомой и чужой ему Франции.

Всю дорогу Квин пребывал в туманной, довольно неприятной дреме, а когда к половине девятого утра, очнувшись, обнаружил, что они уже в Тетфорде, перед ним неожиданно встал вопрос: когда и каким образом этот брак стал непосредственным условием его собственного счастья? Да, женитьба на Селине была верным и честным поступком, его долгом, и наверняка не стала бы для него тягостным грузом, но чтобы быть вопросом его счастья?..

По пути от Уаймондхэма до самого Нориджа его терзало гнетущее, томительное чувство, что он слишком торопится, словно охваченный лихорадкой. Он перестал мыслить логически, казалось, не в состоянии был планировать или продумывать что-то наперед и стал вдруг слишком раним и уязвим перед собственными разбушевавшимися эмоциями. Где она? Все ли с ней в порядке? Неужели он сделал ее настолько несчастной, что она снова решилась бежать?

Был уже почти полдень, когда экипаж въехал во двор гостиницы «Мейдз-Хед», неподалеку от стены, окружавшей собор. Именно здесь, как сказал ему кучер, дилижанс из Бель-Саваж высадил пассажиров, и к тому же это была самая хорошая гостиница в этих местах, так что если бы удача не оставила его в этот раз, то он мог бы найти Селину именно здесь. Квин сошел с экипажа, стараясь беречь раненую руку, которая мучила его нестерпимой болью. Он стиснул зубы и двинулся по направлению к двери, и тут же поймал молодую особу, которая выбежала и буквально натолкнулась на него:

– Ваша светлость!

– Пруденс! – Осознание того, что он отыскал их, тотчас затмило боль в руке и придало уверенности голосу. – И где же, позвольте спросить, мисс Шелли?

– Там… наверху, ваша светлость. Третья дверь справа.

«Благодарю тебя, Господи». Он так боялся обнаружить ее в каком-нибудь проходном людном баре, ограбленной и уязвимой перед всевозможными мошенниками и подлецами.

Он распахнул дверь, позабыв обо всем на свете в порыве нахлынувшей злости и в то же время облегчения. Лина сидела возле окна и невидящим взглядом смотрела вниз, на дорогу и шумную улицу, но едва дверь с ударом закрылась, она обернулась.

– Квин, – слабым голосом произнесла она. На щеках ее были видны следы слез, и это разгневало его еще сильнее.

«Почему? Почему ты хочешь, чтобы я оставил тебя, если это заставляет тебя плакать? Неужели я так ужасен, что даже горькие слезы предпочтительнее моего общества?» Квин решительно отбросил в сторону шляпу и перчатки:

– Что вы, черт возьми, делаете?

– Начинаю новую жизнь, – сказала она с неожиданной невозмутимостью, которая поразила его, но очень скоро он заметил, как ее пальцы нервно перебирают складки юбки.

– Я приехал, чтобы забрать вас назад. – Решительными большими шагами он в один миг пересек комнату, схватил ее, поднял на ноги и встряхнул за плечи.

– Не делайте этого! – закричала она. – Вы же повредите руку, несчастный глупец.

– Да черт с ней, с рукой. – Его не останавливала ни безумная боль, ни даже подозрения, что, возможно, расходятся швы на ране. – Это я глупец? А как, интересно, вы бы назвали свой поступок, когда вы вот так, в одиночку, очертя голову бросились куда-то за город, в неизвестном направлении?

– Я отправилась в путь на надежном дилижансе, в сопровождении порядочной служанки, на которую можно положиться, и сейчас я нахожусь в лучшей гостинице Нориджа. Я в полной безопасности, у меня есть при себе деньги, и в вас я не нуждаюсь.

Последние слова, казалось, разнеслись по комнате гулким эхо, хотя их разделяло расстояние всего в пару шагов, и они смотрели друг на друга, не отводя взгляда, полного противоречивых чувств.

– Тогда почему вы плачете?

– Потому что я очень устала, оставила свою тетушку и только теперь начинаю постепенно осознавать, что мне больше не грозит повешение, а еще потому, что мне нужно спокойствие и уединение, а вы не даете мне ни того ни другого.

Селина стала вырываться из его рук, и он почувствовал, как разошелся шов на ране. Квин должен был освободить ее. Он понимал это, но мучился нестерпимой болью, сомнениями, желанием и жаждой… неодолимой жаждой чего-то недостижимого.

И то же самое он видел в ее глазах. Тот же вопрос и то же желание. Резким движением он притянул ее к себе, прижал к груди и алчно, грубо впился в ее чуть растворенные уста. Не отрываясь от ее губ, он склонился и поднял ее над полом, эту неловкую, запутавшуюся в складках своих юбок и собственных чувствах женщину. Он открыл внутреннюю дверь, толкнув ее плечом, положил Лину на постель и буквально упал рядом с ней.

Сковав сильными пальцами ее запястья, он удерживал ее руки над головой и, стараясь успокоить, весом своего тела лишил ее возможности двигаться и смотрел на нее, беспомощно лежащую под ним. Когда она наконец перестала сопротивляться, он оторвался от ее губ и поднял голову:

– Скажи мне, что ты меня не хочешь. Скажи, что ты не хочешь этого.

– Как можете вы заставлять меня? – Она почти срывалась на крик. – Как вы могли?

– Разве я заставил тебя? – спросил он. – Ты отлично умеешь кусаться и уже испытывала это на мне. Ты могла сказать, чтобы я остановился. Ты могла закричать. Взгляни сюда. – Он поднялся, потянув ее за собой. – Взгляни в зеркало на туалетном столике. – Два отражения смотрели на них. Его отражение было сильным, напряженным, с бледным лицом и припухшими губами, как и у нее. Она же смотрела с гладкой серебристой поверхности зеркала широко открытыми, горящими глазами и тяжело дышала, так что, когда груди ее вздымались, сквозь тонкую ткань платья отчетливо проступали острые вершинки сосков.

– Это от страха, – сказала Селина. – И от злости.

– Нет, это желание, – ответил Квин, проведя рукой по ее груди. – Вожделение.

И тут, казалось, всякое желание бороться и противиться ему у нее исчезло. Селина отвернулась от предательского зеркала, отвернулась и от него.

– Хочу я вас или нет, сейчас не имеет значения. Поверьте, никакого. Не важно и то, что для вас этот брак был бы отнюдь не самым разумным и мудрым решением. Я не хочу выходить за вас, Квин, по определенным причинам, которые касаются только меня, меня одной. Пожалуйста, – она повернулась к нему с мольбой во взгляде, и его сердце сжалось в груди, – пожалуйста, оставьте меня.

Глава 22

Оставить ее? Но это же просто немыслимо. Квин, не сводя глаз, смотрел на Селину, и внезапно все словно прояснилось перед его взором. Все стало так понятно и однозначно, но это ранило так больно, точно острый осколок стекла. Это было немыслимо, невозможно, но именно поэтому он должен был сделать это.

– Хорошо, – сказал он и отошел от постели. – Хорошо…

– Вы оставите меня?

– Да, – еще раз тихо подтвердил Квин и понял, почему делает это. Он снова сел. Он чувствовал, как под рукавом сюртука кровь пропитывает его рубашку, но сейчас это казалось совсем неважным. – Я люблю тебя, а потому не могу силой заставить делать то, что сам считаю верным. Ты слишком много значишь для меня. Я люблю тебя, а потому отпущу.

– О, Квин!

– Не плачь, – беспомощно произнес он. Казалось, даже освободив ее, он не смог сделать ее счастливее. – Скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю это, сделаю все, только не плачь.

– Возьмите меня в жены, прошу вас, – сказала Селина и увидела, что он наконец заметил, что сквозь слезы ее светится улыбка искренней радости. – Квин, я люблю вас. – Она встала на колени и обвила его шею руками, и лишь тогда он повернулся и посмотрел ей в глаза. «Вот же она – любовь. Видите ли вы ее в моем лице? И как мне удавалось скрывать ее все это время?»

– Ты любишь меня? Но почему ты так стойко отказывалась выйти за меня, когда я просил об этом?

– Мне была нестерпима даже мысль о том, что я выйду за вас замуж и буду жить этой изысканной и рафинированной ложью, зная, что вы пошли на этот союз исключительно из чувства долга, – сказала она, обняв ладонями его лицо и глядя в его бездонные глаза. – Если бы это было мне безразлично, то не имело бы никакого значения. Я полагаю, нам удалось бы ужиться и привыкнуть друг к другу. У вас были бы ваши любовницы и авантюрные приключения, у меня – уют и чувство надежности и защищенности. Но, храня в своей душе любовь к вам, я бы не выдержала такой жизни, она разбила бы мне сердце.

– Селина. – Он нараспев произнес ее имя, словно оно само по себе уже было проникновенной клятвой, и нежно, едва ощутимо прильнул к ее губам в поцелуе. – Я и сам не понимал, что чувствую. Никогда прежде я не любил. Все, что я знал, – это что нестерпимо, неистово хочу тебя, а потому прости, если напугал тебя.

Она покачала головой, продолжая слушать его.

– Я убеждал себя, что обязан жениться на тебе ради твоего же блага, но потом, а точнее, несколько мгновений назад я вдруг понял, что если я хочу действительно позаботиться о тебе, а не о себе и собственной гордости, то должен отпустить тебя. Потому что люблю.

– А я знала это с того дня, когда вы отвезли меня в Лондон, – призналась она. – Я поняла это во время путешествия. Однако знала, что должна скрывать свои чувства.

– Но почему ты оставила попытки предотвратить мою дуэль? – спросил он, проведя кончиком пальца по ее изящной брови и дальше, по изгибу нежного ушка, словно заново открывая все эти прелестные, милые сердцу детали.

– Я уже была готова прибегнуть к моральному шантажу, пообещав, что выйду за вас замуж, если вы откажетесь от поединка. Но тоже вовремя осознала, что ни за что не пойду на такое, если люблю по-настоящему. Ведь чувство собственного достоинства и ваша честь велели вам бросить вызов Лэнгдауну, а честь и достоинство – это все для вас.

– Ты – все для меня, – проговорил он едва слышным, срывающимся голосом. – Мое сердце, моя душа и моя честь – все это в твоих руках, в твоей прелестной маленькой ладони. И между прочим, у меня есть разрешение на брак. В церкви Святого Георгия я сказал, что мы поженимся через месяц, так как думал, что ты захочешь купить подвенечное платье и прочие необходимые принадлежности, тщательно распланировать церемонию. Но мы можем пожениться, где и когда ты пожелаешь.

– Только в церкви Святого Георгия, – сказала Лина и склонилась, чтобы коснуться его губ своими губами. – Первого июня, в это время повсюду будут цвести розы. – Одурманенная внезапным счастьем, она вдруг почувствовала робость и, чуть смутившись, добавила: – Квин, ты хочешь… я имею в виду… прямо сейчас…

– Заняться с тобой любовью? Да, очень хочу. – Он обнял ее, прижав к себе, так что она спиной почувствовала его большие горячие ладони, и пылко, властно поцеловал ее. – Но, быть может, нам стоит подождать до нашей первой брачной ночи? Мы делали это лишь однажды, лишь однажды я был с тобою в постели, и это заставило меня мучиться чувством вины, но все же я помню те несколько мгновений, когда мы были единым целым, когда нас переполняли головокружительные ощущения предвкушения и сладостного изумления. И с того момента никто более не существовал для меня и не существует теперь. Есть только ты, всегда будешь только ты одна.

– Только ты, – повторила она, потрясенная тем, что видела в его глазах, – безумную жажду обладания и в то же время несгибаемое самообладание, которым он готов был воспользоваться, если она попросит об этом. – Да, Квин, я бы хотела подождать.

– Я люблю тебя, – сказал он и опустился спиной на постель, раскинув руки с улыбкой, полной искренней радости, на лице.

– Квин! Твоя рука!

– А что с ней? – Он вытянул правую руку и изобразил гримасу ужаса при виде крови. – Черт, кажется, разошлись швы. Должно быть, это произошло, когда я поднял тебя. – Его улыбка казалась выстраданной, и Лина тотчас соскочила с постели и, бросившись к колокольчику, потянула за веревку.

– Я полагаю, нет смысла просить тебя быть осторожнее, не так ли? – спросила Лина. Жизнь с Квином всегда будет такой, ей лишь нужно к этому привыкнуть. Если приручить волка, он превратится в домашнюю собаку, она же хотела именно его, этого дикого и свободного волка.

В дверь заглянула горничная.

– Найдите, пожалуйста, и позовите мою служанку. А еще принесите горячей воды и пошлите за доктором. – Лина вновь повернулась к Квину и помогла ему снять сюртук. – Слава богу, вы выбрали шпаги. По крайней мере, у вас открытый, чистый порез, а не пулевое ранение, опасное нагноением.

Беспокойство и забота о ране Квина помогли Лине забыть о других волнениях до утра. Квин же отказывался вести себя благоразумно, отдыхать и беречь себя, и Лина пришла к выводу, что именно таким, непокорным и неспособным сидеть на месте, он и будет в семейной жизни. Они отужинали в гостиной, почти не проронив ни слова. Лина почти неосознанно протянула руку, чтобы коснуться его руки, и, подняв глаза, встретила его взгляд. Все это казалось слишком чудесным, слишком прекрасным, так что слова могли только нарушить эту идиллию.

Часы пробили десять. Но они продолжали сидеть все в том же кресле. Лина уютно свернулась у него на коленях и положила голову ему на плечо.

– Ты должна поспать, мы отправляемся завтра рано утром. – И прошло еще полчаса поцелуев и целомудренных ласк, прежде чем он ушел из ее комнаты.

Уже у самой двери он обернулся и взглянул на нее с веселым, задорным огоньком в глазах.

– А ты не думаешь, что Саймон хотел свести нас вместе, добавив это оригинальное дополнение к завещанию? – спросил он. – Я подозреваю, старый хитрец был способен на это.

Теперь, когда они сидели в экипаже, запряженном четверкой роскошных лошадей, и неумолимо, миля за милей, приближались к Лондону, Квин, кажется, был более расположен к разговору.

– Так ты хочешь, чтобы мы сохранили Дрейкотт-Парк? – спросил он.

– Признаться, я даже не знаю. Люди были так враждебны к нам. Мне не хотелось бы бежать с позором, и я люблю это место, но будет не просто стереть из памяти тот день в церкви.

– Пока мы можем сдавать его внаем, а потом сделать частью наследства наших детей, – предложил Квин.

– Ах, детей. – Об этом Селина подумать еще не успела. – Ты бы хотел иметь детей?

– Мысль о том, что это будут твои очаровательные дети, мне импонирует. Для начала мальчика и девочку, а потом будет видно.

– Они же не рождаются по заказу. – Она покачала головой, озорно улыбаясь. – Придется принять то, что пошлет Господь.

Квин стал бы хорошим отцом, если только не станет целенаправленно втягивать детей в свои рискованные предприятия, вдруг с опасением подумала она. Интересно, в каком возрасте ребенку уже можно начинать ездить на верблюде? Она представила себе миниатюрную копию Квина, храбро идущую навстречу крокодилу.

– Мне нужно будет вернуться к мемуарам Саймона, закончить их и найти издателя, – продолжал Квин. – Этот дом в Лондоне устраивает тебя или, быть может, стоит поискать что-нибудь другое? Для начала, конечно, ты можешь обставить его по своему вкусу. Теперь он твой.

– Он и так безупречен, – сказала Лина, и тут ей в душу закралось сомнение, словно маленькое облачко, мимолетно скрывшее солнце, и ей стало неуютно. – Как много времени займет работа над мемуарами?

– Я должен буду вернуться в Константинополь до того, как осенние ветры и дожди отрежут нас от Средиземноморья, – сказал он. – Мне нужно заняться там организацией бизнеса. Но в действительности я сомневаюсь, что задержусь здесь даже до конца августа, если мне удастся найти секретаря и переписчика. Там уже давно не хватает порядка, и необходимо наладить каналы связи, – вот, пожалуй, и все.

Итак, он собирался уехать из страны уже через три месяца после свадьбы. Ей предстоял медовый месяц сроком в три месяца, и к тому же в компании мемуаров старого Саймона, а затем она снова останется одна.

– И как долго ты пробудешь в Константинополе? – спросила Лина, стараясь, чтобы голос ее звучал оживленно и заинтересованно. Ей и действительно было интересно, вот только… «Жены морских путешественников должны уметь ждать и терпеть расставания, – сказала она себе. – А он именно таков. Не старайся переделать и ограничить его. Помни о диком волке и комнатной собачке».

– А как долго ты бы хотела? – спросил ее Квин.

Лина озадаченно посмотрела на него. Конечно же ей хотелось, чтобы он пробыл там ни минутой дольше, чем должен. Но затем она вдруг поняла, о чем именно он спрашивал.

– Значит, я тоже могу поехать?

– А ты подумала, что я оставлю тебя? Ты подумала, что я могу оставить тебя? – Теперь была его очередь изумленно взирать на нее. – Селина, я люблю тебя. Это значит, что я хочу делить с тобой все, всю свою жизнь. И ты сама должна говорить мне, куда ты хочешь поехать и что делать. Да, в Константинополе меня ждут дела, но после весь мир принадлежит только нам. Ты хочешь увидеть крокодилов и легендарные пирамиды? Пересечь пустыню на верблюде или купить в Самарканде тончайшие восточные шелка? Совершить тур по всей Европе или отправиться в Америку через моря и океаны?

– Хочу побывать всюду, – вздохнув с облегчением и радостно рассмеявшись, сказала она. – Но только с тобой. – И вдруг ей в голову пришла неожиданная мысль. – А как же Грегор?

– А Грегор найдет своего верблюда, – сказал Квин и, в порыве нежности заключив Селину в объятия, припал к ее губам и целовал, целовал, пока ее милая новая шляпка не упала на землю.

Глава 23

1 июня 1815 года

Из коридора снаружи доносился несмолкающий шепот. Лина улыбалась, шепот, разговоры, смех и бесконечный шорох торопливых шагов не затихал сегодня все утро. Самые последние приготовления в день свадьбы никогда не обходятся без шума и суеты, но сегодня в них участвовали еще и три очаровательные обитательницы одного из самых роскошных борделей площади Сент-Джеймс, празднично одетые и изображавшие молодых леди из высшего света, которые превращали традиционную предпраздничную суету в полнейший хаос. Лина хотела, чтобы ее лучшие подруги и тетушка присутствовали в церкви и на свадебном завтраке. Квин был согласен. Однако все четверо отказались. Они готовы были быть с Линой до церемонии и после, на ступенях церкви, чтобы радоваться за нее, поддерживать и бросать в воздух рис, но затем они должны были исчезнуть.

– Половина гостей мужского пола непременно узнают нас, – объяснила тетушка Клара, и в конце концов Лине пришлось с ней согласиться – было бы ужасно и непоправимо, если бы какая-нибудь гостья обнаружила своего супруга бегающим за Кэтти по пустующей спальне.

Естественно, то, что юная леди, которая находилась в центре скандала с сапфиром Толхерста, теперь была невестой лорда Дрейкотта, породило немало толков и сплетен. Мистер Реджинальд Толхерст был так глубоко потрясен, обнаружив, что ошибочно обвинил ни в чем не повинного человека, что вынужден был отправиться в длительное морское путешествие, чтобы привести в порядок свои мысли, как поговаривали в определенных кругах. Это было невероятно, но тот факт, что мистер Джордж Толхерст был одним из гостей на свадьбе, положил конец наиболее вопиющим и неправдоподобным слухам.

Говорили, будто мисс Шелли заботливо возвращала сэру Хамфри его трость, которую он выронил на улице, когда торопился домой, предчувствуя первые симптомы сердечного приступа, который впоследствии и погубил его. А перстень со знаменитым сапфиром упал и закатился за кресло. Так по строжайшему секрету рассказывали своим друзьям особенно хорошо осведомленные господа. Довольно неловкая ситуация, особенно после того, какая невероятная шумиха была поднята вокруг этого дела.

– Если вы чуть наклоните голову, мэм, то я смогу застегнуть ожерелье, – сказала Пруденс.

Бриллианты ласкали ее кожу, а когда Лина подняла глаза, они буквально ослепили ее своим сияющим блеском. Квин, казалось, с наслаждением осыпал ее драгоценностями. Серьги, ожерелье, шпильки в ее прическе, диадема, которая удерживала фату, великолепное кольцо с бриллиантом на пальце. Она искренне протестовала и уверяла его, что украшения невесты должны быть гораздо более скромными, к примеру, жемчужными, но он столь же решительно не соглашался с нею – его невеста должна сиять во всем блеске своей красоты в роскошном обрамлении.

В противоположность драгоценностям, платье представляло собой саму простоту и скромность – корсаж и нижняя юбка из белого шелкового атласа и верхняя юбка из легкой газовой ткани, пронизанной тонкой золотой нитью. Кружевная фата была такой ажурной и драгоценной, что Лина и сама не смела прикоснуться к ней, после того как Грегор сказал ей, что это ручная работа фламандских мастериц семнадцатого века.

Шепот снаружи становился все громче. Лина с улыбкой предположила про себя, что там наверняка готовится какой-то сюрприз. Дверь открылась, и, взглянув в зеркало, она увидела в его отражении двух незнакомых элегантных молодых дам, одетых в весьма изысканные наряды.

Лина поднялась и повернулась к ним:

– Прошу прощения, вы, должно быть, ошиблись комнатой…

Женщины улыбнулись ей, и сердце Селины вдруг замерло, и в ту же минуту они бросились навстречу друг другу, вскинув руки, и она оказалась в теплых родных объятиях.

– Мег, Белла! Вы нашли меня. Господи, вы нашли меня!

Прошло целых десять минут, прежде чем они перестали рыдать, причитать и говорить все трое одновременно. Наконец все они отошли на шаг назад и с любовью смотрели друг на друга. В этот миг Лина думала о том, что, кажется, слишком счастлива, чтобы пережить это.

– Но как? Как вы нашли меня?

– Учитывая, что именем мисс Селины Шелли пестрят все газеты? – сказала Мег. – Все мы были приглашены к семейству Лейк на праздник. Мы увидели газеты, как только вернулись в Пенрит из маленького домика, который снимали некоторое время, и, слава богу, прочли там весть о том, что с тебя сняты все обвинения.

– Мы написали лорду Дрейкотту. – Белла перехватила повествование. – Господи, ну разве он не прекрасен? И мы договорились, что прибудем к свадьбе и сделаем тебе сюрприз. Внизу ждут дети с нашими мужьями, но сейчас уже нет времени на то, чтобы встретиться с ними. Нам пора немедленно прекратить плакать и спрятать все следы слез, иначе мы не успеем в срок доставить тебя в церковь.

Словно в тумане Лина с покорностью терпела, пока к ее векам прикладывали холодные компрессы, наносили на лицо рисовую пудру, завивали локоны горячими щипцами и собирали их в прическу, закрепляя шпильками и заколками, а ее сестрицы тем временем рассказывали ей всю историю своей жизни за те годы, пока они были в разлуке. Она чуть было не разрыдалась снова, когда услышала, что Мег осталась вдовой после сражения при Витории и что никогда не состояла в законном браке. Зато теперь она была замужем за лордом Брэндоном и воспитывала маленького сына. «Росс просто прелесть!» – вздыхала Мег. Беллу она отыскала после того, как та сбежала из дома, чтобы выйти замуж за виконта Хэдли, от которого уже ждала ребенка.

– И Эллиот тоже прелесть, так же как и наша дочурка, – сказала Белла. – Ах, Лина, как долго я мечтала о том, как мы снова соберемся все вместе.

– Мы должны съездить к папе, – сказала Лина с неожиданной серьезностью. – Нужно непременно попробовать помириться с ним. Ведь теперь у него уже есть внуки.

Сестры единодушно закивали, и все трое взялись за руки. Да, это будет непросто и даже болезненно, вполне возможно, он станет противостоять и откажет им, но попытаться было необходимо. На какое-то мгновение она задумалась, стоит ли рассказывать им о маме, но потом решила, что бывает такая правда, которой лучше остаться недосказанной.

– Время отправляться в путь, мэм, – вмешалась Пруденс, прервав мимолетную задумчивость Лины. – Цветы уже внизу.

– Надеюсь, их хватит и подружкам невесты? – спросила Лина.

– О да, мэм, – сказала Пруденс и лукавой улыбкой выдала свою причастность к тайному сюрпризу. – Лорд Дрейкотт все рассчитал, когда заказывал их.

Сэр Джеймс Уоррен, представитель городского магистрата, был так любезен и мил, когда так старательно и неутомимо трудился над восстановлением ее доброго имени, что ей пришлось просить его во время свадебной церемонии подвести ее к жениху. Однако на тот момент она думала, что будет вынуждена идти к алтарю без женской поддержки, и даже успела погоревать о том, что рядом нет сестер, но вот теперь они снова были с нею.

Церковь Святого Георгия была полна людей, они толпились и в широких проходах, и в просторном зале. У Квина оказалось гораздо больше друзей, чем она предполагала, и среди них были люди очень разных чинов и сословий: от антикваров и крупных торговцев до весьма сомнительных личностей, которые, как пообещал Квин, будут вести себя наилучшим образом. Присутствовали среди гостей даже два посла. И все они привезли с собой свои семейства. Лина знала о присутствии множества людей, окружавших ее, и чувствовала их, но видела она лишь одну стройную высокую фигуру у алтаря, возле которой неизменно вырисовывалась мощная фигура Грегора.

– Селина, – прошептал Квин, когда она подошла совсем близко и сэр Джеймс вложил ее руку в его ладонь. Пока он произносил свой обет, его голос был тверд, но в самом конце, когда он приподнял ее фату, слова будто оставили его, хотя глаза сказали ей все, что она должна была знать о его чувствах.

И за них обоих она произнесла:

– И буду любить тебя вечно.

Сказав это, Лина приподнялась на цыпочки и коснулась губами его губ.

* * *

– Ты все еще одета? – спросил Квин, когда Лина закрыла за ним дверь спальни. – Неужели среди всех твоих покупок не нашлось места хотя бы для одного вызывающего пеньюара?

– Я думала, ты предпочтешь сам раздеть меня, – сказала Лина. – Насколько я помню, ты виртуозно умеешь делать это. – Она подошла к нему вплотную, вынула изумрудную булавку, украшавшую шейный платок, и стала развязывать замысловатый узел. Она дрожала от волнения и желания, но места сомнениям или страхам этой ночью не было, лишь сладостное блаженство предвкушения.

– О да, – с готовностью согласился Квин и поспешил сбросить с плеч свой сюртук. Она сняла с него шейный платок, расстегнула жилет и буквально набросилась на рубашку, прежде чем он успел поймать ее порхающие ладони, смеясь и почти задыхаясь от желания. – Теперь моя очередь.

Пруденс уже сняла с нее все драгоценности, за исключением широкого золотого пояса, и он притянул ее к себе за него и поцеловал и лишь потом развернул и начал расстегивать множество крохотных пуговиц на платье. Его губы следовали за пальцами, каждый раз обжигая ее дыханием. Платье и нижние юбки упали на пол одновременно, а уже через несколько мгновений он ловко распустил и шнуровку ее корсета.

Полупрозрачная сорочка, чулки, подвязки. О да, она помнила, как Квин поступил с чулками в прошлый раз. Лина повернулась и одним движением сняла рубашку с его плеч и, склонившись к нему, осторожно поцеловала заживающий шрам на месте раны, оставленной дуэлью. Теперь у нее было достаточно времени, чтобы с упоением прикасаться к нему, гладить его упругие темные волосы, дразнить, едва дотрагиваясь ненасытными пальцами до его сосков, и чувствовать, что они, как и прежде, отвечают на ее волнующее тепло, становясь твердыми, а от ее ласк у Квина перехватывает дыхание.

Он расстегнул два ряда блестящих пуговиц на своих брюках, и руки Лины заскользили внутрь, с жадностью, любопытством и нетерпением первооткрывателя приближаясь к его заветному жару, его притягательной плоти, делая ее своей нежностью еще больше и тверже. Делая его своим.

Квин, не в силах больше сдерживаться, буквально зарычал и, чуть отстранившись, схватил ее в свои объятия, положил на постель и сбросил с себя остатки одежды с поспешностью и нетерпением, которые обрадовали и возбудили ее еще больше. Когда он встал у кровати, она неожиданно перекатилась по ней и, поднявшись, снова обняла его, привлекая к себе, и поцеловала, так нежно и проникновенно, пропитываясь пьянящим ощущением мягкой плоти на губах и терпким ароматом возбужденного мужчины.

– О, моя безудержная, ненасытная жена, – сказал он, наступая, укрывая ее тело своим, и жадно впился в ее уста, утопив пальцы в волнах ее мягких волос.

Время потеряло всякое значение, мгновения то стремительно исчезали, точно вода, проливающаяся сквозь пальцы, то тянулись, будто кто-то заворожил их волшебным заклинанием. Его руки метались по ее телу, ласкали и дразнили, гладили и впивались, сжимая ее до тех пор, пока она не начала задыхаться, извиваясь в его объятиях, стремясь к нему. А затем, когда она уже думала, что вот-вот умрет от желания, нестерпимой жажды, он вошел в нее, заполняя ее своей плотью, осторожно и медленно, чтобы она могла пошевелиться под его весом, привыкнуть к ощущению его внутри себя, ласкать его бархатом собственных мышц, двигаясь по воле врожденного инстинкта.

– О, любовь моя, – прошептал Квин, подняв на нее глаза, что были в эти минуты темными и бездонными, точно глубокий лесной омут. – Поедем со мной. – И он продолжал двигаться, нежно овладевая ею, обучая и постепенно доводя до того крайнего блаженства, с которым познакомил прежде и которое окутает ее и теперь, вскружит голову, заставит все вокруг исчезнуть. А когда ее телом овладела сладостная слабость и темнота будто бы воцарилась вокруг, он заключил ее в свои объятия, в которых ей было так хорошо и так спокойно. – Поедем со мной, – повторил он, – и мы будем заниматься любовью в загадочных странах, о которых ты никогда не слыхала, за морями, которым еще не придумано названий, и реками, которым нет ни конца, ни начала.

– Я поеду с тобой, – сказала Лина, щекоча теплым дыханием его кожу. – И мы всегда и повсюду будем путешествовать вместе, любовь моя, и все наши мечты претворятся в жизнь.

Примечания

1

Боу-стрит – улица в Лондоне, на которой расположено здание главного уголовного полицейского суда.

Content

Луиза Аллен
Невеста авантюриста

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания