Джулия Джастис

Тайна мадам Лефевр

The Rake to Reedem Her

Copyright © 2013 by Janet Justiss

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Глава 1

Бартонское аббатство, конец весны 1816 года

– Бюсь об заклад, смогу найти ее.

Уилл Рэнсли принял из рук хозяина бокал бренди, с гневом думая о женщине, погубившей дипломатическую карьеру его кузена.

– С возвращением в Англию. – Алистер Рэнсли отсалютовал Уиллу бокалом, жестом приглашая сесть в кресло. – Не стану держать пари с «игроком Уиллом», который не сделал в своей жизни ни единой проигрышной ставки. Однако откуда такая уверенность, что ты сумеешь отыскать ее? Даже Макс со всеми его официальными контактами потерпел поражение.

– Я не питаю доверия к официальным лицам, – скривившись, ответил Уилл. – Они выдворили бы меня из страны за кражу краюхи хлеба.

– Тебя хорошо отмыли, временами я забываю о твоем висельном прошлом, – с усмешкой отозвался Алистер. – Интересно, где ее искать? Мадам Лефевр кузина и экономка Тьерри Сен-Арно, одного из самых преданных союзников герцога Талейрана во французской делегации Венского конгресса. Это старинная уважаемая семья, хотя все они оказались на поверку бонапартистами.

– Возможно. Но среди горничных, камердинеров, поваров, грумов, служащих гостиниц, лакеев в Хофбурге, хозяев пивных всегда найдется кто-либо, точно знающий, что происходит на самом деле. Их помощью я и воспользуюсь, чтобы выследить мадам Лефевр.

– Когда я навещал Макса на ферме его жены, он уверял, что вполне доволен жизнью. – Алистер рассмеялся. – Заявил даже, что дрессировка лошадей сродни дипломатии, нужно убеждать, не принуждая. Правда, лошади не лгут, да и память у них короткая, потому не станут пенять вам ошибками прошлого.

– Как это похоже на Макса – выставлять ситуацию в радужном свете. Но ведь все мы – ты, я, Дом – с детства знали, что ему суждено стать одним из ярчайших английских политиков, возможно, занять пост премьер-министра! Предпочел бы он разведение племенных жеребцов блестящей карьере в правительстве, будь у него действительно выбор? Верится с трудом.

– У меня тоже поначалу были подозрения, – признался Алистер. – Чтобы Макс, этот ценитель красивых изысканных женщин, был счастлив в браке с маленькой серой мышкой, живущей в деревенской глуши Кента, не вращающейся в роскошном высшем лондонском обществе? Хотя в конце концов Кэро мне даже понравилась. В седле держится лучше меня, как ни тяжело это признавать, разводит превосходных лошадей. Она действительно производит впечатление, можешь считать это похвалой, а тебе известно, что я невысокого мнения о женщинах.

Нахмурившись, он ненадолго замолчал.

«Он до сих пор не может забыть Дезире», – подумал Уилл, мысленно осыпая сотый раз адскими проклятиями женщину, расторгнувшую помолвку с Алистером и разбившую ему сердце.

Стоило вспомнить о женщине, навредившей одному из кузенов Рэнсли, как его гнев вспыхнул с новой силой.

– Чтобы Макс участвовал в заговоре с целью убийства Веллингтона? Сама эта мысль кажется мне нелепой, – продолжил он. – Я-то думал, его доблесть при Ватерлоо положила конец подобным измышлениям.

Алистер вздохнул:

– Горькая истина в том, что покушение в Вене сбило с толку как французов, которые в то время вели с австрийцами переговоры о союзничестве, так и англичан, не сумевших вовремя обнаружить заговор. Теперь, когда Бонапарт сослан на Святую Елену, ни одна из сторон не желает ворошить былые скандалы.

– Неужели отец Макса ничего не может сделать? Он же много лет практически управляет палатой лордов.

– Граф Суинфордский предпочел не принимать сторону сына, не желая тем самым поколебать свое и без того расшатанное из-за «ошибочных суждений» политическое положение, – сухо заметил Алистер.

– Значит, бросил его. Вот мерзавец! – Уилл разразился цветистым проклятием времен своего бродяжничества на улицах Лондона. – Как это похоже на моего дражайшего дядюшку, никогда не ставившего нужды семьи превыше своих политических устремлений! Я даже рад, что родился вне брака.

Алистер горестно покачал головой:

– Люди, организовавшие венский заговор, весьма неглупы, надо отдать им должное. Более верного способа, чем подсунуть Максу нуждающуюся в помощи женщину с целью добиться от него ответных действий, не существовало.

– Он всегда питал слабость к бедным и угнетенным, – согласился Уилл. – Прекрасным примером является то, как он помог мне. Нам нужно вернуть мадам Лефевр в Англию! Пусть повторит свою душещипательную сказочку, состряпанную для отсрочки встречи Макса с Веллингтоном, из-за чего тому пришлось ожидать в одиночестве! Это признание, несомненно, отведет от Макса подозрения, ведь ни один мужчина, именующий себя джентльменом, не смог бы отказать женщине в помощи. Будучи в Вене, он не сумел найти также и следа Сен-Арно, верно?

– Похоже, негодяй иммигрировал в Америку. Последовала ли мадам Лефевр за ним, неясно. Если ты намерен ее отыскать, предупреждаю, это будет нелегко. Со времени того покушения минуло больше года.

Уилл пожал плечами:

– Покушение на человека, мобилизовавшего всю Европу на борьбу с Наполеоном, не скоро забудется!

Алистер раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

– Что? – спросил Уилл.

– Только не набрасывайся на меня с негодованием. Достаточно ли у тебя средств, чтобы позволить себе подобную миссию? Денег, полученных после увольнения из армии, хватит еще на некоторое время, но не задумывался ли ты о какой-либо деятельности вместо того, чтобы сломя голову мчаться на континент в поисках мадам Лефевр? Если только граф исправился и?..

Алистер погрузился в молчание.

– Нет, граф этого не сделал. Ты же не ждешь, что наш дядя положит мне денежное содержание, правда?

– Ну, после того, как ты наскреб достаточно на покупку офицерского чина, он пообещал лично пристроить тебя впоследствии, как подобает истинному Рэнсли, если ты проявишь себя на военном поприще.

Уилл рассмеялся:

– Да уж, представляю! Полагаю, он ожидал, что меня либо убьют, либо с позором выгонят за недостойное поведение. Нет, я не намерен идти к нему, смиренно напоминая о его обещании. Не сотрясай зря воздух.

– Что же ты намерен делать?

– Есть несколько возможностей. Но прежде всего лично прослежу, чтобы Макса восстановили в прежней должности. У меня достаточно денег и для того, чтобы совершить путешествие и умаслить кое-кого, если понадобится.

– Я поеду с тобой. Как-никак разбойники Рэнсли друг друга в беде не бросают. – Алистер издал боевой клич кузенов.

– Нет, не поедешь. Подожди, выслушай меня, – сказал Уилл, предупреждая протест Алистера. – Если бы мне требовался лихо орудующий саблей гусар, твоя кандидатура была бы идеальной. Но для этого путешествия. – Осмотрев кузена с ног до головы, он усмехнулся. – Твой голос, манера поведения, даже походка выдают в тебе Алистера Рэнсли из Бартонского аббатства, племянника графа, состоятельного землевладельца. Я же человек неприметный, а тебя разоблачат в мгновение ока.

– Ты тоже племянник графа, – напомнил Алистер.

– Это так, однако благодаря тому, что мой отец обманул и бросил мою мать, незамужнюю и беременную, у меня преимущество. Шесть лет я учился выживать в лондонских трущобах и знаю, как действуют воры, головорезы и мошенники.

– Да, но это будут австрийские воры, головорезы и мошенники. А ты не говоришь по-немецки.

Уилл пожал плечами:

– Воровство везде воровство. Ты удивишься моим многочисленным талантам. После Ватерлоо я не просто слонялся по госпиталю, наблюдая за выздоровлением Дома. В армии мне нашли иное применение.

– Он ведь сейчас здоров, не так ли? – спросил Алистер, отвлекшись при упоминании четвертого кузена из славной компании разбойников Рэнсли. – Он поправился?

Уилл воскресил в памяти отрешенное выражение единственного глаза Дома.

– Доминика прозвали денди. Самый красивый мужчина в полку, превосходил всех в верховой езде и женщин умел очаровывать, как никто другой. – Уилл знал, что Дому придется учиться мириться с чем-то большим, чем физические увечья – обезображенное шрамами лицо и ампутированная рука – и потеря былой доблести. – Еще нет. Стоило благополучно доставить его в Англию, как он тут же заявил, что я слишком долго с ним нянчился, и выставил меня вон. Так что я могу без зазрения совести отправляться в Вену.

Алистер нахмурился:

– Мне по-прежнему не нравится твоя идея ехать туда в одиночку. Макс говорил, что власти в Вене настоятельно не рекомендовали ему расследовать случившееся. Помощи от них не дождешься, предприятие может оказаться опасным.

– Опасным? – Уилл встал с кресла и обошел комнату по кругу. – Помнишь первое лето, когда мы все вместе жили в Суинфордском поместье? – неожиданно спросил он, глядя на Алистера. – Адвокат, нашедший меня в трущобах Севен-Диалз, доставил меня к графу. А тот, удостоверившись, что я действительно сын его брата, сослал меня в деревню, наказав тебе, Максу и Дому сделать из меня человека. Я был весьма непопулярным.

Алистер рассмеялся:

– Это еще мягко сказано! Угрюмый, немытый, клянущий окружающих на чем свет стоит.

– Две недели спустя вы с Домом готовы были утопить меня в озере. Только Макс не сдавался. Однажды ночью он подловил меня на конюшне, хотя я перепробовал все известные грязные ухищрения, и всыпал мне по первое число, а потом спокойно заявил, что мне нужно изменить поведение. Я его кузен и, кроме того, Рэнсли, поэтому от меня ждут соответствующей манеры держать себя. Я ничем не облегчал ему задачу, но он продолжал наставлять и уговаривать меня, пока не убедил, что у джентльмена преимуществ больше, чем у предводителя воров в трущобах. Макс понимал: если в конце лета граф не заметит во мне перемен, вышвырнет обратно на улицу, невзирая на родственные узы.

Уилл смотрел в окно, но видел не зеленые пастбища Бартонского аббатства, а узкие зловонные улочки Севен-Диалз.

– В этом случае я сейчас, вероятно, был бы мертв. Словом, я в долгу перед Максом за то, что он сохранил мне жизнь, подарил преданных друзей и кузенов, о которых можно только мечтать. Клянусь честью, не смогу спокойно жить до тех пор, пока не верну ему доброе имя. Тогда он, если, конечно, захочет, сможет стать великим политическим лидером. Мы-то знаем, каково его предназначение.

Задумчиво посмотрев на него, Алистер кивнул:

– Хорошо. Если я могу чем-то помочь, просто дай знать, договорились? Если бы Макс не отправил тебя и Дома вслед за мной в армию, меня, возможно, тоже уже не было бы в живых. Многие месяцы после того, как Де… – Он запнулся, осознав, что едва не произнес вслух запретное имя. – В общем, мне было все равно, жив я или умер.

Уилл подумал, что Алистеру до сих пор временами на это плевать.

– Мне может потребоваться помощь, чтобы добиться от властей разрешения на ввоз в Англию этой треклятой девки.

– Она, вполне вероятно, не захочет возвращаться. Ведь если ее признают шпионкой, здесь ее ждет виселица.

– Я умею быть убедительным.

Алистер засмеялся:

– Не желаю знать подробности. Когда ты намерен ехать?

– Завтра.

– Но ведь ты только вернулся! Мама ожидает, что ты пробудешь хотя бы неделю, да и Макс захочет увидеться с тобой.

Уилл отрицательно покачал головой:

– Твоя мама очень добра. А Макс лишь попытается отговорить меня от этой затеи. Будет лучше, если я не стану видеться с ним, пока… в общем, пока дело не будет сделано. Если он спросит, скажи, что я задержался на континенте по долгу службы. Кроме того, ты прав, с момента покушения прошло больше года. Нет смысла ждать, пока воспоминания людей померкнут еще сильнее.

– Держи меня в курсе. Помни, чтобы прийти тебе на выручку, мне потребуется время.

– Сегодня вечером спасать меня нужно разве что от чрезмерного потребления бренди. Да и это маловероятно, уж больно ты прижимист на этот счет.

Алистер со смехом взял бутылку и снова наполнил бокалы.

– За разбойников Рэнсли! – провозгласил он.

– За разбойников, – эхом отозвался Уилл.

Глава 2

Вена, Австрия, шесть недель спустя

Элоди Лефевр передвинула стул так, чтобы оказаться в луче послеполуденного солнечного света, струящегося через окно. Принимаясь за рукоделие, она с наслаждением вдохнула нежный аромат поздних нарциссов, которые собственноручно посадила прошлой осенью в крошечном садике на заднем дворе. Тонкую нотку к этому благоуханию добавляли фиалки.

Она замерла на мгновение, позволяя красоте и спокойствию окутать душу, смягчая дремлющее беспокойство, готовое пробудиться в любой момент. К вечеру вышивка будет закончена, а к ужину придет Клара с очередным заказом на рукоделие и вырученными за работу деньгами.

Элоди сумела выжить вопреки трудностям. Невзирая на постоянное, настойчиво гложущее стремление вернуться в Париж, убеждала себя потерпеть и продолжать работу, пополняя медленно растущий запас монет. Возможно, к концу года она накопит достаточно денег, чтобы возвратиться и разыскать Филиппа.

Стоило лишь воскресить в сознании любимый образ – черные кудри, падающие на лоб до самых бровей, вопрошающие умные глаза – как ее тут же затопила волна томления. Интересно, он по-прежнему в Париже? Изменился ли за полтора года с момента ее отъезда? Узнает ли он ее? Она мельком посмотрелась в зеркало, висящее на стене напротив. После долгого выздоровления она, конечно, похудела, раны ее не были видны, за исключением, пожалуй, искривленных пальцев. Взгляд затуманился, из-за долгих часов пребывания в помещении некогда сияющие каштановые волосы поблекли, но в остальном облик остался прежним.

Внезапно легкое ли колебание воздуха или проблеск света привлекли ее внимание. Всегда настороже, Элоди, поведя одними глазами, обнаружила источник, почти неуловимое движение в верхнем углу зеркала, отражающего и ее образ, и окно, выходящее на задний двор.

Едва дыша, она слегка повернула голову вправо. На узком балкончике под окном определенно кто-то находился. Мужчина, бесшумно наблюдающий за ней, полускрытый за увитой вьюнком стеной. Виднелись лишь его глаза. Если бы Элоди не посмотрела в зеркало в этот момент, даже не заметила бы, как он оказался на балконе.

Незнакомец, судя по положению головы, был очень высок и явно проворен, коль скоро сумел вскарабкаться по стене совершенно бесшумно. Элоди не могла определить, худощав он или крепкого телосложения, имеет ли при себе оружие.

Но эти сведения в любом случае не помогли бы. Ножницы были единственным орудием обороны, имеющимся сейчас в ее распоряжении, маленький пистолет хранился в ридикюле в платяном шкафу, а нож – в ящике прикроватного столика.

Время шло, но незнакомец по-прежнему оставался неподвижным, и Элоди, долго сдерживая дыхание, выдохнула. В ярком послеполуденном свете он отчетливо видел, что она одна в комнате. Если бы он намеревался напасть на нее, давно бы это сделал.

Кто же он? Уж точно не один из тех, кто ведет наблюдение за домом с тех пор, как Клара поселила ее здесь. Никто ее не беспокоил со времен неудавшегося покушения, очевидно считая фигурой слишком незначительной, неинтересной, особенно после того, как Наполеон был сослан на Святую Елену, что положило конец мечтам о Французской империи.

Еще несколько секунд Элоди не сводила глаз с зеркала. Хотя она и была почти уверена, что незнакомец не намерен нападать на нее, напряженные нервы и закипающий гнев заставили ее заговорить.

– Месье, раз уж не собираетесь стрелять в меня, зайдите и сообщите, что вам угодно.

Наблюдающие за ней глаза расширились от удивления, затем незнакомец плавным движением запрыгнул в окно и предстал перед ней. Отвесив церемонный поклон, произнес:

– Мадам Лефевр, полагаю?

Элоди затаила дыхание, впечатленная его мужественной силой. Тот выпрямился над ней во весь рост. Если он задумал причинить ей вред, она в большой опасности. Должно быть, англичанин, ведь только у представителей этой нации походка столь высокомерна, будто весь мир принадлежит им по праву рождения. Он возвышался над ней, худощавый и внушительный. Несомненно, в его руках и плечах недюжинная сила, позволившая с легкостью забраться на балкон, а далее в ее комнату.

Одежда незнакомца была совершенно непримечательной. Плохо сидящие сюртук и бриджи, потертые сапоги из тех, что носят многочисленные торговцы и клерки, населяющие огромный город. Но черты его лица, точеные скулы, нос с легкой горбинкой, чувственные губы и красивые бирюзовые глаза с первого взгляда привлекли бы внимание любой женщины, включая ее саму. Она так увлеклась, что забыла о потенциальной угрозе.

Отмечая ее пристальное к себе внимание, он улыбнулся. В иных обстоятельствах она сочла бы эту улыбку смущающей, если бы не настойчивое ощущение déja-vu[1].

– Я вас знаю? – спросила она, пытаясь понять, отчего его лицо кажется ей таким знакомым. – Мы встречались прежде?

Улыбка незнакомца погасла, взгляд сделался ледяным.

– Нет, мадам. Со мной вы незнакомы, хотя, как мне кажется, должны хорошо знать моего родственника, Макса Рэнсли.

Макс. Перед мысленным взором Элоди тут же промелькнул его образ. Такой же высокий рост, крепкое телосложение, вьющиеся золотистые волосы, голубые глаза. Аура властности вкупе с добротой и галантностью тогда покорила ее сердце, а сейчас заставила его мучительно сжаться при воспоминании об этом человеке.

Послеполуденное солнце придавало светлым волосам мужчины рыжеватый оттенок, правда, глаза не голубые, тем не менее они с Максом удивительно похожи.

– Вы брат Макса?

– Я его кузен. Уилл Рэнсли.

– Он здоров, полагаю? Мне было очень жаль оказать ему… дурную услугу. Я надеялась, что с бегством Наполеона с Эльбы вскоре после венских событий карьера Макса не слишком сильно пострадала.

Уилл насмешливо вздернул бровь, и Элоди тут же позабыла о своей мимолетной симпатии к нему, снова насторожилась. Нет, этот мужчина явился не с добром.

– С прискорбием сообщаю: вашим надеждам не суждено сбыться. Будучи кузиной дипломата, вы не можете не знать, что эти, как вы выразились, «события», едва не убившие герцога Веллингтона, разрушили карьеру Макса. Его выслали с позором, и лишь переломный момент в войне подарил ему шанс восстановить доброе имя на поле битвы.

– Насколько мне известно, битва при Ватерлоо была весьма кровопролитной.

– Именно. Но даже выказанной в бою доблести недостаточно, чтобы спасти карьеру, подорванную знакомством с вами.

– Мне жаль это слышать.

Элоди говорила искренне. Однако вспомнив, что стояло на кону, вынуждена была признать, что и второй раз поступила бы точно так же.

– Ах, вам жаль? Как мило! – язвительно воскликнул он.

В ней снова пробудился гнев к мужчинам, использующим женщин в качестве пешек для достижения собственных целей, и к извечной женской беспомощности. Какое ей дело, поверил или нет ей этот человек? Она не доставит ему удовольствия оправданиями.

Видя, что мадам Лефевр хранит молчание, Уилл произнес:

– Тогда вам понравится то, с чем я пришел. Я намерен дать вам шанс все исправить. Вы, судя по всему, в богатстве не купаетесь. – Он обвел рукой маленькую комнату с обшарпанной мебелью и потертым ковром на полу. – Не вижу причин, препятствующих вам немедленно отправиться в Англию.

– В Англию? – эхом повторила она, удивленная. – Зачем бы мне это делать?

– Я намерен доставить вас в Лондон, в министерство иностранных дел. Там вы расскажете, как заманили моего кузена в ловушку, сыграв на его джентльменских чувствах. Подтвердите, что он не замешан в покушении на Веллингтона и винить в случившемся нужно только разведку, задача которой – предотвращать подобные вещи.

В голове Элоди кружился водоворот мыслей, пока она обдумывала его предложение. В душе забрезжил лучик надежды. От Лондона, куда она могла бы отправиться с этим явно состоятельным мужчиной, рукой подать до Парижа, причем немедленно, а не будущей осенью и не через год, – раньше совершить это путешествие не позволяли слишком медленно растущие финансы.

С другой стороны, даже с Людовиком на французском троне и официально объявленным перемирием между двумя нациями в Англии ее положение французской подданной очень шатко. Признав свое участие в заговоре с целью убийства величайшего английского героя лорда Веллингтона, спасителя Европы, одержавшего победу при Ватерлоо, она может угодить за решетку или даже быть повешена. Если не ускользнет от Рэнсли по дороге. Он, скорее всего, будет настаивать на возвращении по морю, что значительно затруднит побег. С другой стороны…

– Я соглашусь поехать с вами в случае, если прежде мы сделаем остановку в Париже.

Париж – город, который Элоди знала как свои пять пальцев. Стоит Рэнсли отвлечься хоть на мгновение, она затеряется в сложном переплетении средневековых улочек, и он никогда ее не найдет. И тогда, выждав безопасное время, она примется искать Филиппа.

Уилл демонстративно обвел взглядом комнату, всем своим видом кричащую, что у хозяйки нет ни лакея, ни горничной.

– Вы не вправе диктовать свои условия. Да и посещение Парижа меня совершенно не интересует.

– Какая ужасная ошибка, месье Рэнсли. Это красивейший город.

– Так и есть, но в настоящее время мне нет до него никакого дела.

Она пожала плечами:

– Вам, возможно, в отличие от меня. Если мы прежде не заедем в Париж, я останусь здесь.

Его глаза потемнели от скрытой угрозы.

– Я могу вас принудить.

Она согласно кивнула:

– Полагаю, вы в состоянии накачать меня снотворным, заткнуть рот кляпом, связать и доставить на борт судна, отплывающего в Триест. Но ничто не сможет заставить меня дать английским властям опровержение, которого вы так жаждете, до тех пор пока я сама этого не захочу.

Ярость вспыхнула в синих глазах Уилла, челюсти крепко сжались. Не вызывает сомнений, что дипломатическая карьера кузена погублена из-за этой женщины. Равно как и у нее не было иного выбора, кроме как вовлечь Макса в заговор.

– Я мог бы просто прикончить вас прямо сейчас, – прошептал он, сокращая расстояние между ними. – Забрал бы вашу жизнь в обмен на ту, которую вы загубили. – Он положил руки ей на шею.

Элоди замерла. Сердце тревожно забилось. Неужели она столько пережила для того лишь, чтобы бесславно умереть? Теплые ладони Рэнсли очень крупные и, несомненно, сильные, одно быстрое движение – и все кончено.

Несмотря на его враждебность, Элоди с каждой секундой все крепче утверждалась в мысли, что он не намерен причинять ей вред.

Кое-как совладав со страхом и восстановив внешнее спокойствие, она вцепилась в его запястья. К величайшему облегчению, он позволил ей убрать руки с шеи, подтвердив истинность ее умозаключений.

– Сначала Париж, потом Лондон. Я подожду в саду, пока вы примете решение.

Хотя ее сердце бешено колотилось и кружилась голова, она заставила себя спокойно встать и не спеша пересечь комнату по направлению к двери. Она ни за что не станет демонстрировать этому мужчине собственную уязвимость. Никогда больше никто не заставит ее испытывать страх. Да и отчего бы? Ей больше нечего терять.

Оказавшись на лестнице, где Уилл Рэнсли не мог ее видеть, она с силой вцепилась в перила, чтобы не упасть. Через заднюю дверь вышла в сад и, спотыкаясь, побрела к скамье. Дрожащими пальцами ухватилась за ее край, села, жадно втягивая ртом воздух, напоенный ароматами нарциссов.

Прищурившись, Уилл наблюдал за тем, как Элоди Лефевр со спокойной грацией идет через комнату и скрывается за дверью.

Проклятье! Она оказалась совсем не такой, как он себе представлял.

Прибыв в Вену, он ожидал встретить соблазнительную сирену, торгующую красотой, одновременно строящую из себя святошу. Такой женщине было по силам обмануть Макса, взывая к его благородству.

Элоди Лефевр, несомненно, красива, но особой, сдержанной красотой. Скромно одетая, по своему обыкновению держится в тени, не привлекает внимания модных аристократичных господ, порхающих экзотическими мотыльками по бальным залам и салонам Венского конгресса.

Надо отдать ей должное, она наделена мужеством. После первого испуганного вздоха ничем не выдала страха, когда он сдавил ей горло.

Разумеется, он не собирался причинять ей вред, лишь надеялся, что гнев и угроза физической расправы заставят ее запаниковать и капитулировать до того, как прибудет подкрепление. Если таковое у нее вообще имелось.

Уилл нахмурился. Целый месяц тщательных, терпеливых поисков ушел на то, чтобы обнаружить женщину, которая только что хладнокровно удалилась в сад. Чем ближе он к ней подбирался, тем более озадаченным становился. Такое впечатление, что к ней каждый день врываются незнакомцы, угрожающие расправой.

Возможно, так и есть. Не услышав от нее подтверждения, что она и есть Элоди Лефевр, он ни за что бы в это не поверил.

Что заставило кузину состоятельного дипломата ютиться в обшарпанных комнатах в одном из затхлых районов Вены? Отчего она живет здесь одна? По сведениям хозяйки дома, у мадам Лефевр нет даже горничной. Почему она зарабатывает себе на жизнь вышивкой для популярной модистки, которую прежде посещала в качестве клиентки?

При этом он не мог отрицать собранные по кусочкам и связанные воедино сведения, полученные от горничных, носильщиков, управляющих гостиницами, уличных торговцев, швей, купцов и поставщиков тканей. Мадам Лефевр действительно проделала путь от элегантных апартаментов в отеле, где жила, будучи экономкой у Сен-Арно, до скромных комнат на задворках Вены.

Сен-Арно исчез в ночь неудавшегося покушения. Уилл никак не мог взять в толк, как мужчина, наделенный проницательным умом, способным придумать такую схему, не позаботился о безопасности собственной кузины.

А как она почувствовала присутствие Уилла на балконе? Он точно знал, что бесшумно вскарабкался по внутренней стене дома к ее балкону. Либо она чрезвычайно прозорлива, либо он напрочь лишился хватки. В последнем он сомневался.

Настороженность мадам Лефевр впечатлила его больше, чем мужество, породив в душе невольное восхищение.

Менее всего он хотел испытать определенную реакцию в тот момент, когда обхватил ладонями ее шею. Нежная кожа и едва уловимый аромат лаванды, дразнящий обоняние, вызвали в нем яростный прилив желания, столь же неожиданный и мощный, что и ее резко участившийся пульс под его пальцами.

Влечение стало непредвиденным затруднением, в котором он совершенно не нуждался, ему требовались ответы на многочисленные вопросы касательно ее. Например, зачем ей столь отчаянно надо попасть в Париж?

Быстрый осмотр комнаты ничего не дал. Безликая мебель, принадлежности для рукоделия и несколько предметов первой необходимости могли быть чьими угодно. Не нашлось ничего, что послужило бы ключом к разгадке характера женщины, прожившей здесь, как выяснил Уилл, больше года. И все это время в одиночестве. Лишь бывшая горничная время от времени навещала ее.

Оставалось задать эти вопросы ей, хотя он и подозревал, что свои тайны она оберегает с таким же рвением, с каким ловила незваных гостей.

Уилл понял: для достижения цели необходимо овладеть и секретами этой женщины, и ею самой, и, развернувшись на каблуках, поспешил в сад.

Глава 3

Уилл застал мадам Лефевр за сбором увядших соцветий лаванды, высаженных по периметру главной клумбы с высокими желтыми цветами.

Заслышав его шаги, она обернулась через плечо:

– Итак?

Он ждал, но она ничего больше не добавила – ни мольбы, ни объяснения, ни просьбы. Его снова поразило ее спокойствие, граничащее с неподвижностью и приправленное легкой ноткой меланхолии.

Воины, ожидающие начала сражения, позавидовали бы такому самообладанию. Или она не осознает, сколь непрочно ее положение?

– Для женщины, чья жизнь в опасности, вы кажетесь на удивление спокойной.

Она пожала плечами:

– Ничто из сказанного или сделанного мной не изменит принятого вами решения. Если вы намерены убить меня, я недостаточно сильна и искусна, чтобы помешать вам. А заискивать или умолять кажется мне недостойным. Если уж суждено умереть, последние мгновения жизни я хочу провести, наслаждаясь красотой своего сада.

Значит, она понимает серьезность своего положения. И при этом остается невозмутимой.

Будучи человеком, зарабатывающим деньги за счет собственной смекалки, Уилл играл в карты с профессионалами, которые бровью не поведут, приди или нет к ним выигрышная карта. Мадам Лефевр могла бы с честью сразиться с лучшими мастерами. Никогда еще он не встречал женщину с таким непроницаемым выражением лица. Она была подобна головоломке. Чем больше он о ней узнавал, тем сильнее становилось желание сложить все разрозненные части вместе.

Уилл не спешил отвечать, чтобы лучше рассмотреть ее.

– Да, сад очень красив и безмятежен, и желтые цветы такие ароматные. Вы сами все здесь посадили?

Элоди вскинула бровь, будто недоумевая, отчего это он от угроз перешел к цветам.

– Вы имеете в виду нарциссы? – отозвалась она, внимательно глядя на него. На ее губах появилась легкая усмешка. – Вы выросли в городе, месье Рэнсли, не правда ли?

– Эти цветы всем известны, да? – сказал он, неохотно улыбаясь. – Верно, я городской парень, а вот вы, судя по всему, родом из деревни.

– Прекрасные цветы можно найти повсюду, – возразила она.

– Вы хорошо изъясняетесь по-английски, акцент едва заметен. Где учили язык?

Она небрежно махнула рукой:

– Последние несколько лет на нем говорят везде.

Из ее нежелания раскрыть правду Уилл заключил, что она выросла в деревне, возможно, в поместье со сведущим садовником и английской гувернанткой.

– А как вы стали экономкой кузена?

– Он так и не женился, а у дипломата его уровня множество социальных обязанностей.

Удивленный тем, что на этот раз добился прямого ответа, Уилл напористо продолжал:

– После отъезда из Вены он перестал нуждаться в ваших услугах?

– Мужчины любят перемены. Итак, месье, принимаете вы мое предложение или нет?

«Ага», – обрадованно подумал Уилл. Хотя мадам Лефевр ничем не выдала тревоги, не совершала беспокойных движений и не теребила нервными пальцами оборку платья, резкое возвращение к цели разговора убедило его, что она вовсе не так хладнокровна, как хочет казаться.

– Да, – ответил он, повинуясь моменту. Согласиться с требованиями представлялось ему делом весьма важным. Будет гораздо проще увезти ее из Вены, если она последует с ним по доброй воле.

Однако его удивляла ее готовность ехать на любых условиях. Если только…

– Даже не думайте, что сможете сбежать от меня в Париже, – предупредил он. – Там мы будем неразлучны, как корка неотделима от мякиша.

– Ах, свежий французский багет! Жду не дождусь, когда смогу его снова отведать!

Мадам Лефевр облизала губы, заставив чресла Уилла мучительно напрячься. Должно быть, реакция отразилась на его лице, судя по тому, как расширились глаза мадам, а на губах появилась понимающая улыбка.

Уилл рассерженно подумал о том, что над реакцией собственного тела он не властен, а действия мог бы контролировать и лучше. Соблазнителем в этой игре выступит он, да и то если и когда захочет.

– Как же получилось, что кузина Тьерри Сен-Арно оказалась в полном одиночестве? – спросил он, намереваясь вернуть разговор в нужное русло. – Почему он не взял вас с собой, когда бежал из Вены?

– Для кузена не было задачи важнее восстановления Наполеона на французском троне. Когда его попытка провалилась, он думал только о том, как бы ускользнуть, прежде чем австрийские власти узнают о его причастности к заговору, ведь в таком случае он был волен строить новые планы. Я была ему больше не нужна, он бросил меня.

Уилл подумал, что у Сен-Арно преданности семье не больше, чем у его собственного дяди. Но все же, каким бы погруженным в себя граф ни казался, если кто-то из Рэнсли попадал в беду, неизменно оказывал содействие. Каким же нужно быть человеком, чтобы не помочь собственной кузине? Отодвинув этот вопрос в сторону, Уилл задал другой:

– А вы столь же рьяно желали вновь увидеть Наполеона императором?

– Чтобы смыть с лица Франции пятно аристократии, Наполеон пролил кровь своих подданных, а потом создал собственную элиту. О политике мне известно лишь то, что за войнами императора последовала гильотина. Поля сражений в Европе так напоены кровью, что еще нескоро просохнут.

– Зачем вы помогали Сен-Арно?

– Думаете, он оставил мне выбор?

Уилл удивленно воззрился на нее, прикидывая в уме вероятности. Она прямо встретила его оценивающий взгляд, щеки слегка порозовели.

Мужчина, бросивший кузину, вероятно, не слишком разборчив в средствах, склоняя к сотрудничеству. Неужели он ее бил?

Не успел он об этом подумать, как она, будто прочтя его мысли, потупилась и спрятала левую руку в складках юбки.

Терзаемый неприятными подозрениями, Уилл шагнул к ней и взял за запястье. Она заупрямилась, тем не менее показала ладонь.

Два пальца оказались слегка изогнутыми, костяшки – до сих пор припухшими, как если бы кости были сломаны, а потом плохо срослись.

– Пример того, каким убедительным мог быть ваш кузен? – грубо воскликнул он с отвращением. Мужчина, который бил женщину, не заслуживал даже презрения.

Мадам Лефевр вырвала руку, потирая запястье:

– Это несчастный случай, месье.

Уилл никак не мог взять в толк, зачем ей выгораживать Сен-Арно, если он сначала силой вынудил ее помогать ему, а затем и вовсе бросил на произвол судьбы. Еще менее нравилось зашевелившееся в душе сочувствие к этой женщине. Каковы бы ни были причины, она погубила карьеру Макса.

– Хотите заставить меня поверить, что вы действительно были невинной пешкой в игре Сен-Арно?

Она сладко улыбнулась:

– Точно так же, как и вы намерены теперь воспользоваться мной для достижения своих целей?

Ее слова и уязвили, и раззадорили его. Чума ее разбери, он ведь не является ее кровным родственником, ответственным за безопасность и благополучие! Если он ею и воспользуется, то только потому, что, заманив Макса в ловушку, она не заслуживает иного обращения.

– Почему вам так важно попасть в Париж?

– По семейному вопросу. Вы, проделавший столь долгий путь ради кузена, не можете этого не понять. Отвезите меня в Париж, а потом я поеду с вами в Англию. В противном случае я вообще никуда не поеду, к каким бы способам убеждения вы ни прибегли.

Уилл посмотрел в ее глаза, пытаясь оценить степень ее упрямства. Она правильно заметила: он не сможет ни силой, ни угрозами добиться от нее признания. Даже намек на принуждение поставит ее слова под сомнение.

Он надеялся, что сумеет по пути обмануть или очаровать ее настолько, чтобы она отказалась от своей затеи. Если же не удастся, придется-таки ехать в Париж.

Уилл всегда верил в значимость долгосрочной стратегии, но в данном случае важно правильно разыграть следующую карту. Прежде всего – вывезти мадам Лефевр из Вены.

– Не похоже, что сборы займут у вас много времени. Я бы хотел выехать через два дня.

– И как вы намереваетесь меня похитить? До сих пор соглядатаи меня не беспокоили, правда, я не пыталась покинуть город.

Выпив по кружке с хозяином пивной, расположенной на углу, Уилл узнал, что за домом мадам ведется наблюдение, но не ожидал, что это не секрет для нее самой, ведь она прежде всего обычная женщина, а уж потом кузина дипломата. И снова в его душе зашевелилось удивление и невольное восхищение.

– Так вы знали о том, что за вами следят?

Она окинула его раздраженным взглядом, будто он принимал ее за полную идиотку:

– Bien sûr[2], знала! Но, справедливо рассудив, что я не представляю опасности, они лишь наблюдали за мной, не предпринимая иных действий. Теперь я достаточно оправилась, чтобы… – Запнувшись на мгновение, она продолжила: – В общем, за мной всегда следили.

«Достаточно оправилась».

– Вам известно, что это за люди?

– Австрийцы, полагаю. Клара заигрывала с некоторыми из них. По их речи я догадалась, что они из местных, не англичане и не французы. Талейрану незачем прибегать к помощи своих агентов, когда он может узнать все, что требуется, от самих австрийцев.

Уилл согласно кивнул. Мадам Лефевр подтверждала слова трактирщика. От отслуживших в армии местных жителей, нанятых правительством, ускользнуть будет проще, чем от профессионалов, состоящих на службе в министерстве иностранных дел. Два дня, отведенные ей для сбора вещей, он потратит на тщательное изучение распорядка ее соглядатаев, выберет наиболее подходящее время, чтобы сбежать вместе с ней, – на случай, если власти воспротивятся ее отъезду.

– Ожидаете, что я расплачусь с хозяйкой и выйду из парадной двери с саквояжем в руке? – ворвался в его мысли голос мадам Лефевр.

– А вы предпочли бы выбираться в полночь через окно? – насмешливо парировал он.

– Но вы-то попали сюда через балкон. На мой взгляд, разумно предвосхитить действия противника. Я, вероятно, должна замаскироваться, чтобы ни хозяйка, ни стражники на углу не догадались, что я намерена бежать.

Пора бы уже привыкнуть и не удивляться ничему из сказанного ею, но его брови вопросительно поползли вверх.

– Замаскироваться и бежать? Хорошенькое образование дают французы экономкам своих дипломатов!

– Франция ведет войну дольше, чем мы с вами живем на свете, месье, – выпалила она. – Поэтому люди из всех слоев общества научились трюкам, помогающим выжить.

Уж она-то точно усвоила эти важные уроки. Иначе как сумела бы выжить в столице иностранного государства после того, как ее бросил кузен?

– Что вы предлагаете?

– Покинуть дом ближе к вечеру, когда на улицах полно транспорта. Уличные торговцы и пешеходы отвлекут внимание соглядатаев, притупят бдительность. Вы можете встретиться с моей подругой Кларой на почтовом постоялом дворе неподалеку. Принесите мужскую одежду, которую она спрячет в корзине под рукоделием. Вы с ней поднимитесь ко мне. Если встретите хозяйку, пусть Клара скажет, что вы ее брат. Потом выберетесь через балкон, а я, переодевшись мужчиной, выйду вместе с Кларой.

Ее предложение было таким нелепым, что Уилл с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Я-то без проблем выберусь через балкон, но вы? Неужели в самом деле рассчитываете сойти за мужчину?

– Для женщины я довольно высокая. Если не столкнусь лицом к лицу с фрау Гройнер, которая хорошо меня знает, план может сработать. Она, кстати, почти всегда отдыхает во второй половине дня между двумя и четырьмя часами. Ну а соглядатаи на углу, если вообще обратят внимание, увидят, что Клара выходит из дома с мужчиной, с которым пришла. Оказавшись вне зоны их досягаемости, я препоручу себя в ваши руки.

Заинтригованный тягой мадам к маскировке, Уилл был вынужден признать, что ее план не так уж и плох.

– Возможно, ваша затея сработает. Если, конечно, сумеете пройти в мужской одежде, не выдав себя с головой.

Мадам Лефевр угрюмо усмехнулась:

– Мои таланты вас еще удивят. Меня действительно беспокоит лишь ваше продолжительное пребывание в этом районе. Вы весьма видный мужчина, привлекающий внимание.

– Боитесь, не сумею уйти незамеченным, если захочу?

– Одежда не соответствует внешности, месье. – Окинув его взглядом с ног до головы, она сосредоточилась на лице. – И ваши золотистые волосы, и черты лица слишком приметны.

Как мужчина, Уилл не мог не обрадоваться тому, что она находит его столь примечательным. Глядя ей в глаза и слегка улыбаясь, он ощутил пульсацию мощной чувственной энергии, как если бы мадам коснулась его. По сорвавшемуся с ее губ вздоху и расширившимся глазам он понял: она это тоже чувствует.

Черт подери. Немедленно возникшее влечение очень некстати, однако, если ему удалось пробудить и в ней ответную страсть…

Это, несомненно, все усложнит. С другой стороны, пусть тело и изменяет, но, если держать разум под контролем и сосредоточится на цели, впоследствии можно и воспользоваться обоюдным влечением. Соблазнение мадам для достижения целей может оказаться куда более приятным, чем прямое принуждение. Отогнав эту мысль, он заставил себя отвернуться, разорвав возникшую между ними связь.

– Я и сам большой мастак по части переодеваний, поэтому стану сопровождать вашу подругу в качестве старого дядюшки, который носит очки, к тому же и хромает. Подагра, знаете ли.

Мадам Лефевр изучала его, склонив голову:

– Вы действительно кузен Макса?

Уилл не мог винить ее в скептицизме, как не мог вообразить Макса забирающимся через балкон в комнату к женщине или выдающим себя за старика.

– Я незаконнорожденный сын, честно заслуживший свою сомнительную репутацию.

– А, понимаю. Что ж, хорошо. Через два дня Клара встретится с вами в три часа пополудни в «Жаворонке и плуге», что на Дюссельдорферштрассе, будет ожидать согбенного пожилого человека в очках и с тростью. – С этими словами мадам Лефевр протянула ему руку.

– Честь в среде воров? – Удивленный таким поворотом, Уилл взял ее ладонь, намереваясь пожать, и ощутил мощную искру, проскочившую между их пальцами.

Покраснев, она отдернула руку. Уилл, больше не обращающий внимания на напряженность у себя между ног, подумал, что соблазнение этой женщины – дело скорее приятное, чем достойное раскаяния.

– Значит, в три часа. – Она кивнула и направилась к дому. Он добавил: – Имейте в виду, мадам, я наблюдаю за вами. И если вам нанесет визит какой-нибудь высокий молодой человек, подозрительно похожий на женщину, я тут же об этом узнаю.

Она вздернула подбородок:

– Зачем мне пытаться ускользнуть от вас? Я хочу вернуться в Париж, и вы мне в этом поможете. До скорого, месье.

Тут из окна второго этажа раздался женский голос:

– Мадам, где вы?

– Прячьтесь! – прошептала она, толкая его в тень.

– Это Клара, да? Горничная, что помогла вам? – Уилл понизил голос, так как на балконе послышались шаги.

– Ах вот вы где, в саду! Принести вам ужин туда?

– Нет, я сама поднимусь.

Она повернулась к Уиллу:

– Как только поймете, что я у себя в комнате, перелезайте через стену и уходите тем же путем, каким пришли. Я сделаю все, как вы скажете. Незачем волновать Клару.

– Не думаете ли вы, что я уже успел взволновать ее?

Ее глаза округлились от беспокойства, но она тут же взяла себя в руки, без сомнения осознав, что, если бы он приставал к горничной, та пребывала бы в испуге и ярости, не звала бы госпожу к ужину. Уилл подумал о том, что стоит проследить за горничной до ее дома. В таком случае, возможно, удастся вытянуть из нее дополнительные сведения о мадам Лефевр.

Словно снова прочтя его мысли, мадам яростно прошипела:

– Если вы обидите Клару, я убью вас.

Уилла позабавило ее мужество. Хрупкая женщина весом не больше ребенка без сил и оружия осмелилась угрожать ему. Он ухмыльнулся:

– Что ж, попробуйте.

Ее взгляд сделался жестким.

– Вы даже не представляете, на что я способна, месье.

Повернувшись к нему спиной, она зашагала к дому, распространяя в воздухе едва уловимый аромат лаванды.

Глава 4

Элоди поспешно поднялась по ступеням в свою комнату. Сердце билось так сильно, будто она пробежала милю по извилистым венским улочкам. Клара, поставившая корзину на столик, рассматривала вышивку.

– Ах, мадам, это прекрасно! Цвет такой милый, и птичка совсем как живая. Того и гляди, вспорхнет прямо с платья. – Подняв глаза, одобрительно кивнула. – На ваши щечки наконец-то вернулся румянец. Прогулка явно пошла вам на пользу. Нужно чаще бывать на свежем воздухе.

Элоди умолчала, что ее щеки раскраснелись вовсе не из-за прогулки по саду, а из-за властного и очень опасного мужчины.

Его прикосновение едва не воспламенило ее. Много лет минуло с тех пор, как она в последний раз испытывала подобный физический отклик. Это ощущение воскресило воспоминания о первых годах брака с мужем, ныне покойным, от одного взгляда которого в теле разгорался пожар.

Она отогнала прочь эти мысли, зная, что им на смену придет печаль. Из-за подобной реакции путешествовать в обществе Уилла Рэнсли опаснее, чем она предполагала сначала. Но об этом она побеспокоится потом, сейчас есть дела и поважнее.

– Я принесла вам отличный ужин. – Горничная поспешно расставляла на столе тарелки, раскладывала серебряные приборы и зажигала свечи. – Фрау Лювенс приготовила пирог с мясом и яблочный штрудель. Вы ведь не откажетесь отведать, правда?

Впервые за долгое время мысль о еде не вызвала у Элоди отвращения, чему она очень удивилась. Осознание того, что она наконец-то перестанет ждать и отправится в Париж, оказало чудесное воздействие на давно пропавший аппетит.

– Все выглядит таким вкусным, тебе даже не придется меня уговаривать. Ты ведь присоединишься ко мне, правда? Заодно и свежие новости расскажешь.

Слушая подробный рассказ Клары о событиях дня и работе в Гранд-отеле, куда та устроилась, когда Элоди достаточно поправилась, и за ней больше не нужно было ухаживать, она украдкой посмотрела в окно. Хотя отсюда не было видно большей части дорожки, тайно окинув взглядом сад, она заключила, что месье Рэнсли ушел.

Клара уже сняла крышки с блюд и позвала ее к столу:

– Идите скорее есть, пока мясной пирог не остыл. Грубер дал мне больше хлеба из кухни отеля. Как же я рада, что к вам вернулся аппетит! И как раз вовремя, теперь мы чаще сможем позволять себе есть мясо. Мадам Лебрюж уж так расхваливала вашу последнюю вышивку, и я сказала, что со следующего заказа плата поднимется на десять шиллингов. Она даже возражать не стала! Надо было увеличивать на двадцать.

Элоди села за стол и, дождавшись, когда горничная примется за мясной пирог, сообщила:

– Я не возьму нового заказа. Я уезжаю из Вены.

Клара перестала жевать и, подняв на хозяйку глаза, стала стирать салфеткой пряный соус с подбородка.

– Уезжаете? Но как? Вы же говорили, пройдут долгие месяцы, прежде чем вы накопите достаточно денег.

– У меня поменялись планы.

Избегая упоминаний об угрозах и странном влечении между ней и Уиллом Рэнсли, Элоди рассказала Кларе о его визите и предложении сопроводить ее в Париж.

Ей следовало бы догадаться, что у горничной возникнут подозрения на этот счет.

– Как вы можете доверять этому человеку, мадам? Откуда вам знать, что он кузен месье Макса Рэнсли?

– Между ними поразительное сходство.

– Но зачем бы ему понадобилось оказывать вам такую услугу?

– Потому что я тоже помогу ему. Я пообещала отправиться с ним в Англию и рассказать о том, как вовлекла его кузена в заговор Сен-Арно.

– Gott im Himmel[3], мадам! Разве это разумно? Разве безопасно?

Хотя Элоди была почти уверена, что Рэнсли ушел, из предосторожности все же придвинулась ближе к Кларе и, понизив голос до шепота, призналась:

– На самом деле я вовсе не собираюсь ехать в Лондон. Оказавшись в Париже, я просто улизну от него.

Клара даже в ладоши захлопала:

– О да! Я уверена, вам это удастся теперь, когда силы вернулись к вам. Но разве не следует и мне отправиться с вами в Париж? Мне становится не по себе при мысли о том, что вы будете наедине с этим мужчиной, о котором нам почти ничего не известно.

– Благодарю, дорогая подруга, но тебе лучше остаться здесь. Вена – твой дом. Ты и так сделала для меня много больше, чем я смела надеяться, так много, что мне едва ли удастся расплатиться с тобой.

Горничная лишь рукой махнула:

– Как я могла поступить иначе, ведь вы были так добры ко мне. Взяли меня неопытной девчонкой к себе в услужение, вы, которая вращалась в элитных, аристократических кругах Вены. И нынешней своей должности я не получила бы, если бы не научилась многому, работая у вас.

– Ты отплатила мне многократно.

– В любом случае, миледи, не следует вам ехать без сопровождения.

– Это было бы справедливо, если бы я путешествовала как леди. Но этого не случится, да и поездка далеко не комфортабельная, возможно, даже и небезопасная. Не уверена, что следящие за мной люди обрадуются, узнав, что я покинула Вену, а ты и без того уже много раз рисковала из-за меня. Нет, я поеду одна.

– Вы в этом уверены? – переспросила горничная, заглядывая ей в лицо.

– Да, – подтвердила Элоди, похлопывая Клару по руке.

Даже если бы она намеревалась путешествовать в качестве богатой дамы, все равно не позволила бы Кларе сопровождать себя. Поспешный отъезд из Вены представлялся лучшим способом обеспечить безопасность женщины, которая выхаживала ее, больную и всеми заброшенную.

– Так что больше никакой вышивки, – подытожила она. – Нельзя сказать, что я совсем на мели.

Она подошла к платяному шкафу и извлекла оттуда два тюка, аккуратно завернутые в отрезы муслина. Протягивая их Кларе, пояснила:

– В первом бальное платье, надеть которое мне так и не довелось. За него можно выручить хорошие деньги. А во втором мое самое лучшее вечернее платье. Я обновила на нем вышивки и поменяла оборки, так что мадам Лебрюж сможет без труда перепродать его.

– Разве вам самой не нужны деньги, мадам? В дороге пригодились бы. Я могу завтра отнести ей эти платья. Она так довольна вышивками, наверняка удастся выжать из нее хорошую сумму.

– Выжимай, сколько угодно, но оставь эти деньги себе. Это сущие пустяки по сравнению с тем, сколько я тебе на самом деле должна. У меня есть и еще кое-что.

Подняв край рабочего фартука, Элоди распорола шов и извлекла оттуда пару сережек с бриллиантами, заблестевшими в свете свечей.

– Возьми и это тоже. Продай, если хочешь, или сохрани в память о нашей дружбе.

– Мадам, вы не должны! Они слишком хороши для меня! Кроме того, вы сами сможете продать их, когда окажетесь в Париже.

– У меня еще кое-что осталось. – Элоди улыбнулась. – Сен-Арно, конечно, доброго слова не заслуживает, но он никогда не скупился на одежду и украшения для меня. Не представляю, как бы мы пережили этот год без тех драгоценностей и нарядов, что нам пришлось продать.

Горничная по-немецки разразилась проклятиями в адрес Сен-Арно.

– Если бы он не покинул Вену в такой спешке, стремясь спасти собственную шкуру, то, вероятно, все отобрал бы у вас.

Элоди лишь плечами пожала:

– Я рада, что они у меня остались, какова бы ни была причина. Я расскажу тебе, как будет выглядеть мой отъезд.

Полчаса спустя, получив все необходимые сведения о том, кого она должна встретить, где и когда, Клара обняла хозяйку и ушла. Когда звук ее шагов затих в отдалении, в комнатах воцарилась зловещая тишина.

Хотя Элоди вовсе не нужно было больше работать, повинуясь силе привычки, она взяла одно из принесенных Кларой платьев, то, что лежало в корзине сверху, и достала шелковые нитки.

Продавая драгоценности и наряды, она сумела продержаться полгода. Потом мадам Лебрюж, довольная ее элегантной и искусной работой, прислала ей несколько платьев, которые нужно было украсить вышивкой.

Позволив пальцам выполнять привычную работу, Элоди всерьез призадумалась о том, что произошло за последние несколько часов. Подозрения Клары вовсе не беспочвенны. В самом деле, разве можно знать наверняка, отвезет ее Уилл Рэнсли в Париж или прикончит в каком-нибудь укромном уголке?

Хотя если бы он хотел от нее избавиться, уже сделал бы это. Кроме того, от Элоди не укрылось сверкающее в его глазах рвение, когда он говорил об исправлении зла, причиненного его кузену. Нет, он действительно намерен доставить ее в Лондон. Неужели он поверил, что она отправится с ним туда, если прежде они заедут в Париж.

Элоди улыбнулась. Он сразу заподозрил, что она намерена сбежать от него. Не стоило недооценивать находчивость Уилла Рэнсли из-за того лишь, что он кузен Макса и племянник графа. Едва ли можно ожидать, что на узких парижских улочках он окажется совершенно беспомощным. Ведь выследил же он ее в Вене, скорее всего, без содействия властей. Его не ужаснуло предложение о маскировке, он лишь обеспокоился тем, что она не сможет убедительно сыграть роль. И предложил еще более изощренный план, из чего следовало, что в искусстве переодевания он не уступает ей.

Возможно, Уилл, как и Макс, служит в министерстве иностранных дел, исполняя тайную миссию. Или он мошенник, окутанный аурой непредсказуемости и опасности.

Он сообщил, что рожден вне брака. Значит, рос он вовсе не в довольстве, живя в одном из поместий графа, был вынужден сам пробивать себе дорогу в жизни и много переезжать, как и она. В таком случае понятно, откуда у него навыки проникновения в чужое жилье.

Элоди вдруг подумала, что у них много общего, и отогнала эту нелепую мысль. Она сильно сомневалась, чтобы его жизнь когда-либо целиком зависела от того, насколько хорошо он замаскировался. Также не следовало забывать, что разыскал он ее, руководствуясь единственной целью и нимало не заботясь о ее благополучии. В зависимости от того, насколько хорошо пойдут дела в Париже, она, возможно, даже поедет с ним в Лондон, как и обещала.

Многое бы она отдала, чтобы минимизировать ущерб, нанесенный Максу Рэнсли. Изучив биографии всех помощников герцога Веллингтона, Сен-Арно сделал ставку на тщательно задокументированное стремление Макса вести себя галантно в отношении женщин, справедливо рассудив, что именно это поможет ему претворить в жизнь свой замысел. Он велел втереться в доверие к Максу, вызвать сочувствие к себе и одновременно отслеживать его передвижения, чтобы со временем использовать как приманку.

Элоди надлежало соблазнить Макса при необходимости, однако этого не случилось. Не то чтобы она сочла его непривлекательным, просто, узнав о наличии у него любовницы из числа наиболее элегантных венских куртизанок, решила, что едва ли он прельстится высокой темноволосой женщиной с непримечательной внешностью.

Изначально Макс лишь говорил ей любезности, как любой другой дипломат на его месте, до тех пор, пока однажды не заметил у нее на лице и плече синяки, догадавшись, что Сен-Арно ее бьет. Элоди, разумеется, ничего ему не рассказала, но отношение к ней Макса с того момента разительно переменилось, он стал ревностно ее оберегать. Она подумала о горькой ироничности ситуации, ведь сблизились они именно благодаря несдержанному темпераменту Сен-Арно и его мстительности, а вовсе не из-за ее шарма.

Она готова была биться об заклад, что, если бы кузену не представился случай воплотить в жизнь свой замысел, Макс придумал бы какой-нибудь благородный способ избавиться от этого человека. Но случай представился. У Элоди не было иного выбора, кроме как делать то, что ей велели, хотя она до сих пор вспоминала об этом с болью.

Поначалу вечер, когда было совершено покушение, ничем не отличался от любого другого в Конгрессе, пока Макс не обронил вскользь, что может опоздать на бал к австрийскому послу, где намеревался провести небольшое совещание наедине с герцогом, а уж потом сопроводить его на бал. Элоди тут же вызнала, в какой комнате будет встреча, перехватила его в коридоре, когда он туда направлялся, отвлекла, умоляя посодействовать в решении вымышленного вопроса, неисполнение которого грозило навлечь на нее гнев кузена. Хотя Макс искренне беспокоился о ее благополучии, он стремился поскорее встретиться с генералом, известным взрывным нравом и резким неприятием тех, кто опаздывает. Элоди сумела задержать его лишь на несколько минут. Но этого оказалось достаточно. Подосланный Сен-Арно убийца застал Веллингтона одного и безоружного, и лишь выработанное в бою шестое чувство подсказало уклониться за секунду до того, как в комнату ворвался вооруженный незнакомец и прогремел выстрел. Трагедия была предотвращена. По крайней мере, для герцога. Убийцу тут же схватили, на допросе он почти сразу раскрыл причастность к заговору Сен-Арно, а значит, и Элоди. Страшась самого худшего, кузен бросил ее и скрылся. Впоследствии она была не в том состоянии, чтобы справляться о дальнейшей судьбе Макса. Предположила, что он с позором отправлен в Англию.

Милый отважный Макс. Возможно, самый добрый человек из всех, кого она знала. Воскресив в памяти его лицо, она вздохнула. Странно, однако, что к такому, несомненно, привлекательному мужчине она не испытывала столь мощной волны желания, как к его кузену Уиллу.

Притяжение было сильно, на несколько мгновений она даже забыла о его проникновении. Даже угрозы не сумели притупить это чувство.

Свободно сидящие бриджи Уилла не скрыли от нее того обстоятельства, что ее страсть взаимна. Стоило лишь подумать о его затвердевшем мужском достоинстве, как ее снова затопила волна жара.

Она осознавала, что подобная реакция может сослужить добрую службу впоследствии, когда придется от него бежать. Мужчина, которого хорошо удовлетворили в постели, станет ленивым и лишится бдительности. В том, что удовлетворить Уилла Рэнсли будет совсем нетрудно, Элоди не сомневалась.

Другое дело – скрыться от него в Париже. Это задача посложнее.

Глава 5

Спрятав под шапку золотые локоны, которые мадам Лефевр сочла такими заметными, Уилл притаился на углу улицы и, скрываясь в тени балкона, принялся следить за соглядатаями в противоположном конце аллеи. Потом, наскоро поужинав, вернулся на свой наблюдательный пункт, где провел всю ночь, примечая, сколько людей держат под присмотром дом мадам и в какое время сменяются. Хотя он и согласился с ее предложением бежать днем, все же счел необходимым подсчитать, сколько человек могут броситься за ними в погоню, когда узнают об исчезновении.

Подумав о ее неожиданном таланте плести интриги, Уилл снова покачал головой.

Перед ужином он решил расспросить Клару. Хотя горничная, всеми силами защищавшая хозяйку, наверняка откажется отвечать на вопросы, стоило попытаться вытянуть из девчонки информацию, способную пролить свет на загадочную личность мадам Лефевр. До сих пор эта женщина вела себя совсем не так, как ожидалось от французской аристократки. То, как быстро она предложила бежать, переодевшись в мужской костюм, наводило на мысль, что она уже поступала так раньше.

«Франция ведет войну дольше, чем мы с вами живем на свете». Неужели ее семья тоже попала в кровавую бойню, приведшую к падению монархии и становлению сначала республики, потом империи и снова монархии? Похоже на то.

Он пожалел о том, что не задержался в Лондоне на какое-то время и не узнал поподробнее о семье Сен-Арно. Тьерри Сен-Арно работал у герцога Талейрана, который, обладая удивительной способностью к выживанию, служил министром иностранных дел Франции во времена республики, консульства, империи и теперь реставрации. На Венском конгрессе герцогу удалось даже убедить Британию и Австрию, что Франция, страна, с которой они уже более двадцати лет ведут войну, намерена выступить их союзником в борьбе с Россией и Пруссией. К каким же ухищрениям прибегали представители клана Сен-Арно, чтобы сохранить свои земли и титулы во время кровопролитной революции и империи? Весьма вероятно, детство мадам прошло вовсе не в сельском поместье, а ее семье, подобно многим другим аристократам, пришлось спасаться от гильотины. Возможно, они даже бежали в Англию, так как британская корона поддерживала большую общину émigré[4]. Неудивительно, что она прекрасно и почти без акцента говорит по-английски. Или ее изобретательность – следствие того, что она тоже агент Талейрана? От этой неприятной мысли у Уилла все перевернулось внутри. Он знал, Талейран – человек весьма требовательный и не позволил бы мадам Лефевр, будь она его агентом, больше года бродить неприкаянной. Ее давно бы убили или выкрали. Уилл решил, что в ее обществе будет нелишним вести себя так, будто он признает наличие у нее профессиональных навыков. Он улыбнулся. От этого поединок разумов станет еще более захватывающим. А если появится возможность соединиться телами, то и стократ приятнее. Однако довольно! Не стоит позволять похоти и любопытству отвлекать от цели и забывать о бдительности. Он был уверен, что мадам попытается сбежать во время путешествия, и намеревался во что бы то ни стало помешать. Едва он пришел к такому заключению, как из дома вышла Клара. Стараясь держаться в тени зданий, Уилл последовал за ней.

С наступлением вечера людей на улице стало меньше, и он не смог бы долго оставаться незамеченным, но ему помог случай – она направлялась на соседний рынок. Он наблюдал, как она покупает хлеб, сыр и яблоки по сниженным ценам, потому что торговцам не терпелось поскорее закрыться на ночь. Осторожно следуя за ней, Уилл подумал, что жители Вены – люди зажиточные. А еще весьма небрежно относятся к сохранности собственных кошельков. Если бы он захотел, мог бы наворовать их с полдюжины. Не в силах побороть искушения и желая убедиться в том, что не лишился навыков, Уилл стянул у Клары кошелек с монетами в тот момент, когда она задержалась у последнего прилавка, прощаясь с торговцем и поправляя покупки в корзине. Он рассудил, что это станет отличным предлогом завязать знакомство.

Следуя за девушкой, он оказался на заброшенной улочке, нависающие вторые этажи зданий которой образовывали затененную аллею. Прибавив шагу, он обогнал ее, резко развернулся, оттеснив к стене дома. Отвесив низкий поклон, вынул кошелек:

– Прошу прощения, мисс, мне кажется, вы обронили это.

Ахнув, Клара отпрянула, но тут же остановилась:

– Почему… это мой кошелек! Я была уверена, что положила его в ридикюль! Как мне отблагодарить вас, господин… – Она запоздало подняла на него глаза. – Вы!

Уилл снова поклонился:

– Уилл Рэнсли, к вашим услугам, мисс.

Тревога на ее лице боролась со злостью.

– Мне следовало бы обратиться к властям, чтобы вас арестовали за воровство!

Он вскинул бровь:

– Как бы вы это сделали? Я ведь вернул кошелек. Если бы власти Вены арестовывали каждого парня, следующего за красивой девушкой, тюрьмы очень скоро оказались бы переполненными до краев. Я не причиню вам вреда.

Она фыркнула:

– А вы, как я погляжу, не отрицаете, что украли его. Подозреваю, с той же легкостью могли бы ударить меня по голове. Ладно, не стану поднимать шум пока. Чего вы хотите?

– Я намерен помочь вашей хозяйке покинуть город.

Она окинула его настороженным взглядом:

– Я говорила ей, что не следует вам доверять. О, не сомневаюсь, вы ей поможете, но лишь для того, чтобы она сделала то, что нужно вам. Совсем как ее никчемный кузен.

Вспомнив искривленные, распухшие пальцы мадам, Уилл почувствовал укол раздражения. Если он когда-нибудь встретится с Тьерри Сен-Арно, заставит его помериться силами с достойным противником.

– Он запугивал ее, не так ли?

– Мерзавец. – Еорничная сплюнула на мостовую. – Я лишь два раза видела, как он ее бил, но она почти всегда ходила с синяками. Не стану ничего вам рассказывать, не хочу причинять ей еще больше вреда.

– Я очень ценю вашу преданность хозяйке. Но помните: если вы сообщите мне какие-то сведения об отношениях мадам с Сен-Арно или с моим кузеном, это поможет защитить ее во время путешествия. Я смогу лучше справиться с возложенной на меня миссией, если буду заранее предупрежден о грозящей ей опасности. Мне нужно знать, кто за ней следит и с какой целью.

На ее лицо будто тень набежала. Уилл понял: она беспокоится о хозяйке.

– Господин Рэнсли, ваш кузен был очень благородным человеком, – наконец, промолвила она. – Вы обещаете беречь мадам?

– Обещаю. – Уилл с удивлением понял, что говорит искренне.

Клара внимательно смотрела на него, все еще колеблясь.

– Вы ведь тоже не хотите, чтобы с ней что-нибудь случилось, не так ли? – уговаривал он. – Давайте так: я расскажу вам то, что известно мне, а вы подтвердите.

Подумав мгновение, Клара согласно кивнула.

– Вы служите у своей хозяйки больше года. Она наняла вас сразу по прибытии в Вену, то есть в сентябре 1814 года?

Клара снова кивнула.

– В последнюю ночь перед тем, как ее кузен бежал из города, он ее избил.

На глаза девушки навернулись слезы.

– Да.

– Сильно? – не сдавался Уилл, изо всех сил стараясь сдерживать рвущийся наружу гнев. Он был почти уверен в том, что она ему расскажет.

– Когда я ее нашла, она была без сознания. У нее были сломаны ребра, рука неестественно изогнута. Она больше суток не приходила в себя. Целый месяц я опасалась за ее жизнь. Негодяй! – яростно воскликнула Клара. – Он обвинил ее в том, что его дурацкий план провалился. А может, просто выместил на ней свою злобу, он из таких людей.

– Вы забрали ее из отеля и перенесли в комнаты пансиона, где выхаживали, а когда она поправилась, поселили на съемной квартире, – подытожил Уилл все, что ему удалось разузнать.

– К тому времени мадам заявила, что готова работать. Первые месяцы я продавала ее драгоценности, потом ее рука достаточно исцелилась, и она сумела орудовать пальцами. Тогда-то она и занялась вышиванием.

– А соглядатаи перемещались с места на место следом за вами?

– Скорее всего, да, но я не подозревала об их существовании до тех пор, пока мадам не сказала об этом, когда поправилась. Сначала я очень испугалась, так как не понимала, что им от нее нужно, но спустя несколько месяцев привыкла.

– Эти парни из местных, не так ли?

– Да. Я разговаривала с некоторыми из них в надежде что-нибудь разведать, но они знают лишь то, что их нанял кто-то из местных. Уверена, за всем этим стоит важная фигура, хотя и не могу представить, кто бы это мог быть.

Уилл запомнил ее слова.

– Зачем мадам так настойчиво хочет вернуться в Париж?

– Полагаю, там осталась ее семья. Она никогда не рассказывала о себе, точно так же, как никогда не ставила свои нужды превыше нужд других людей. Ожидая ее у модистки или на балах, я слышала, как другие горничные судачат о своих хозяйках. Мадам, в отличие от них, не была ни требовательной, ни капризной. Она добра, замечает людей и их беды.

Невидящим взором глядя перед собой, Клара улыбнулась.

– Однажды лакей Клаус подхватил такую сильную простуду, что едва мог дышать, бедняга. Мадам лишь прошла вечером мимо него в холле, направляясь к стойке регистрации, а на следующее утро заставила меня набрать лекарственных трав и приготовить для него отвар. Она вовсе не хотела привлекать к себе внимание или разыгрывать благодетельную леди, просто передала отвар дворецкому и просила проследить, чтобы Клаус его обязательно выпил.

– А вы никогда не задумывались, почему мадам не привезла в Вену собственную горничную?

Клара лишь плечами пожала:

– Возможно, та женщина не захотела ехать далеко. А быть может, у мадам не хватило средств взять ее с собой. Не думаю, что у нее водились собственные деньги. Жалованье мне платил Сен-Арно, он же покупал мадам драгоценности и платья, оплачивал счета за хозяйство. Но денег ей вообще не давал. Когда мы ходили с ней гулять, у нее не находилось даже нескольких шиллингов на мороженое.

Итак, мадам целиком зависела от кузена.

– А других родственников она никогда не упоминала?

– Нет. Если они все такие же, как Сен-Арно, в этом нет ничего удивительного. – Горничная, нахмурившись, резко остановилась. – Об одном человеке она все же упоминала, даже несколько раз. Когда я давала ей опий, чтобы притупить боль после побоев Сен-Арно, она шептала имя. Филипп.

Уилла будто со всего маха ударили чем-то острым под дых. Пришлось приложить усилия, чтобы избавиться от неприятного ощущения.

– И кто же он? Муж, брат, любовник?

– Не муж точно – Сен-Арно говорил, что тот погиб на войне. Однажды я спросила у мадам, кто такой Филипп, но она лишь улыбнулась и ничего не ответила, я не стала настаивать. В ее голосе мне послышалось томление. Возможно, она хотела выйти за него замуж, но кузен не позволил. Я так и вижу, как он отсылает прочь любого, кого сочтет недостойным имени Сен-Арно. Не исключена вероятность, что он пообещал дать согласие на брак, если она поможет ему в Вене. Я знаю, что он был способен заставить ее делать то, что ему нужно.

По какой-то непонятной причине открытие, что мадам Лефевр сохнет по парижскому любовнику, совсем не пришлось Уиллу по душе. Тряхнув головой, отгоняя неприятные мысли, он произнес:

– Зависимости мадам от Сен-Арно в еде, одежде, жилье и положении в обществе было достаточно, чтобы заручиться ее поддержкой.

– Нет, тут что-то еще, – настаивала Клара. – Не то чтобы она не ценила дорогих шелков и изысканных украшений, кто бы на ее месте поступил иначе? Но когда возникла необходимость, она без сожалений все продала. Она, казалось, вполне довольна простым образом жизни и нимало не скучает по высшему обществу, которое прежде принимала у себя в гостях. Мадам все повторяла, что хочет заработать достаточно денег и вернуться в Париж.

Не желая больше слушать домыслы горничной о загадочном Филиппе, Уилл поспешил сменить тему:

– Правильно ли я понял, с ночи покушения мадам не поддерживает контакта с кузеном?

Клара пожала плечами:

– Лучше, чтобы он думал, будто она умерла от полученных побоев. Она была одной ногой в могиле.

– Сен-Арно впоследствии эмигрировал на Карибы.

– Ну, об этом мне ничего не известно. Знаю лишь, он уехал из Вены в ту ночь. Если на свете есть справедливость, кто-нибудь его поймает и сгноит в тюрьме. – Клара подняла на него глаза. – Если Бог не оставит мадам своей милостью, закончив свои дела с ней, вы позволите ей вернуться в Париж к этому Филиппу, кем бы он ни был. После всего пережитого – потеря мужа, издевательства кузена – она заслуживает немного счастья.

Уилл не собирался говорить горничной, что не отправит мадам в Париж к Филиппу до тех пор, пока дело не будет сделано. А также упоминать о том, к какому они пришли соглашению.

Вместо этого он вынул из кармана монету.

– Благодарю вас, Клара. Я очень ценю…

– В этом нет необходимости, – перебила она, отмахиваясь от денег. – Лучше приберегите это для нее. Вы же присмотрите за ней, правда? Я понимаю, если бы кто-то действительно желал ей зла, то мог бы давным-давно прикончить ее, и все же тревожусь. У мадам такая благородная душа, слишком бесхитростная для этого мира, пожалуй.

Уилл припомнил женщину в саду, спокойно собирающую увядшие цветки лаванды и ожидающую, надумает ли незнакомец свернуть ей шею или нет. Он решил, что она скорее покорная, чем благородная и бесхитростная. Будто жизнь обошлась с ней столь сурово, и она принимала зло и несправедливость, считая, что не в силах отгородиться от них.

С первых дней жизни на улице Уилл научился давать отпор нападающим и восстанавливать справедливость. Представив безмятежное лицо мадам Лефевр, склоняющейся над цветами, и занесенную над ней тяжелую руку Сен-Арно, Уилл испытал совершенно нежелательное стремление защищать ее. Он убедил себя, что переживать из-за ее личной трагедии нечего. Верно, ее били, но она сознательно обернула это обстоятельство себе на пользу, убедительно сыграв роль. Настолько убедительно, что сумела обвести вокруг пальца Макса, который поплатился за свое благородство.

Ну а горничная, разумеется, считала хозяйку героиней. Раз уж мадам Лефевр удалось одурачить Макса, человека далеко не глупого, то завоевать доверие простой, почти неграмотной девушки, которая к тому же находилась у нее в услужении, и вовсе не составило труда.

Подавив последние всплески жалости к Элоди, Уилл кивнул Кларе на прощание:

– Встретимся на постоялом дворе через два дня.

Та кивнула.

– А вы уверены, что сумеете убедительно сыграть роль старика?

– А ваша хозяйка сумеет сыграть свою роль?

– Она сделает все, что потребуется. Уже сделала. Доброй ночи, месье. – Кивнув еще раз, девушка растворилась в сгущающейся темноте.

Уилл же направился на постоялый двор, где собирался раздобыть себе ужин. По дороге он обдумывал сведения, почерпнутые им у Клары.

По ее словам, мадам привезли в Вену без денег и средств к существованию, поэтому она была вынуждена во всем повиноваться Сен-Арно, исполнять его приказы. Богатство и положение в обществе нимало ее не интересовало. Единственным желанием было вернуться в Париж к Филиппу.

«Она сделает все, что потребуется», – сказала горничная. Очевидно, сюда относилось и предательство Макса Рэнсли, и побег от Уилла, чтобы не подтверждать невиновность Макса.

Мадам Лефевр, несомненно, рассчитывает на то, что ей удастся ускользнуть если не по пути в Париж, то уж точно по прибытии туда. Придется сохранять бдительность, чтобы не допустить этого.

Судя по реакции горничной, даже она опасалась, что соглядатаям мадам отъезд из Вены придется не по нраву. Возможно, у этой женщины есть и другие враги помимо него, разгневанного кузена мужчины, чью дипломатическую карьеру она погубила.

Переодевание в мужскую одежду, которое Уилл изначально воспринял едва ли не как шутку, вдруг показалось ему вполне разумной мерой предосторожности. Он представил стройное тело мадам, облаченное в бриджи, плотно охватывающие ноги, обрисовывающие изгибы голеней и бедер, подчеркивающие тонкие лодыжки. Рот тут же заполнился слюной, в паху образовалась твердость. Он не мог позволить себе отвлекаться на сладострастные мысли, пока не мог. Нужно сосредоточиться на том, чтобы благополучно доставить мадам в Париж. До тех пор пока они не окажутся в Лондоне, ему придется следить за тем, чтобы никто другой не причинил ей вреда.

Глава 6

Два дня спустя ближе к вечеру Элоди в стариковской одежде и очках с толстыми стеклами, затрудняющими обзор, тяжело опираясь на трость, в сопровождении Клары вошла в пивную постоялого двора, расположенного на западной окраине Вены. Хозяин поспешил к ним, и в этот момент появился Уилл Рэнсли.

– Дядя Фриц, как же я рад, что вы смогли ко мне присоединиться! Надеюсь, поездка из Линца не слишком вас утомила?

Голосом настолько низким, насколько могла, Элоди ответила:

– Терпимо, мой мальчик.

– Хорошо. Господин Шульц, – обратился он к хозяину постоялого двора, – принесите нам в комнату чего-нибудь освежающего, пожалуйста. Жозефина, давай поможем дяде подняться.

Поддерживаемая под руки Кларой и Уиллом, Элоди медленно заковыляла вверх по лестнице. Вздохнула с облегчением, когда оказалась в гостиной, арендованной Рэнсли, за плотно закрытой дверью. Первый этап прошел именно так, как было задумано. Ее охватили восторг и ликование.

Опустившись в кресло и сняв дезориентирующие очки, она подняла голову, увидела, что на лице Уилла сияет теплая, ободряющая улыбка, и очень обрадовалась, хотя внутри все затрепетало. Даже будучи серьезным, Уилл казался привлекательным, но теперь, улыбаясь, сделался и вовсе неотразимым. Ну какая женщина смогла бы сопротивляться ему?

– Браво, мадам. У меня имелись серьезные сомнения на этот счет, но, поспешу отдать вам должное, роль старика вы исполнили очень убедительно.

– Да из вас тоже отличный пожилой господин получился, – сказала она, улыбаясь в ответ. – Не появись вы вместе с Кларой, я не узнала бы вас. А с какой поразительной скоростью вы нанесли на волосы краску, превратившись в брюнета! Я едва успела переодеться в приготовленную вами одежду. Вижу, теперь вы снова поменяли обличье.

Волосы Уилла по-прежнему были темными, но он сменил одежду скромного труженика, в которой был в тот день, когда проник через балкон, на костюм джентльмена, отлично скроенный и из хорошей ткани, однако не настолько модный и элегантный, чтобы привлекать ненужное внимание.

Плотно прилегающий пиджак подчеркивал его широкие плечи, а тесные панталоны – мускулистые ноги. Если даже в скучной одежде клерка он казался Элоди сильным, опасным и мужественным, то теперь за счет соответствующего наряда эффект многократно усилился. Его кричаще-мужественная привлекательность застала Элоди врасплох, усилив нервозность и пробудив желание. Стало интересно, что бы она почувствовала, проведя пальцами по его мускулистым рукам и ногам, плоскому животу и… ниже. Ее губы исследовали бы его рот, щеки и брови над пронзительными бирюзовыми глазами. Осознав, что слишком откровенно смотрит на Уилла, она быстро потупилась, а он заметил ее интерес. Довольно сверкая глазами, он произнес:

– Надеюсь, вам нравится мой новый облик.

– Вы прекрасно выглядите, сэр, и вам это отлично известно! – саркастически воскликнула Клара. – Ах, госпожа, какой же из вас получился восхитительный старый джентльмен! Думаю, сама фрау Гройнер, встреться она нам на лестнице, не заподозрила бы обмана.

– Хорошо, что мы с ней все же не встретились. Я ведь не миссис Сиддонс, – ответила Элоди, потягиваясь и разминая спину, затекшую от необходимости горбиться во время долгого перехода.

– А что вам известно о миссис Сиддонс? – тут же спросил Уилл, бросая на нее подозрительный взгляд.

Мысленно проклиная собственную болтливость, Элоди пояснила:

– Только то, что слышала от англичан во время Венского конгресса. Они превозносили ее игру, уверяя, что ни одна венская актриса ей и в подметки не годится. Ваше умение маскироваться натолкнуло меня на мысль, что вы сами могли бы участвовать в театральных постановках. Как бы иначе вам пришла в голову эта идея с усами? – Отступив от Уилла, Элоди провела рукой у себя над верхней губой. – Они нещадно чесались, заставляя меня беспрестанно чихать. Я опасалась, как бы они не отвалились совсем.

– Прошу прощения за этот просчет, – сардонически отозвался он. – Впредь буду умнее.

– Посмотрим, что еще вы придумаете, – поспешно произнесла она, радуясь, что сумела отвлечь его внимание от дальнейших расспросов по поводу ее знакомства с английским театральным искусством.

– Неудивительно, что у вас спина устала, – сказала Клара. – Мне этот район Вены незнаком, а вы почти ничего не видели за толстыми линзами. Путь сюда, казалось, занял целую вечность. Раз или два я с ужасом думала о том, что мы заблудились.

– Вот этого опасаться не следовало. Я шел за вами по пятам и сразу же помог бы выбрать нужное направление, – заверил Рэнсли. – А также хотел убедиться, что за вами никто не следит.

Получив очередное подтверждение его обстоятельности, Элоди тем не менее уточнила:

– Никто ведь не следил, правда?

– Нет. Вы придумали отличный план.

Заслышав подобное заявление из его уст, Элоди тут же ощутила, как по телу разливается тепло, и выбранила себя за это. Она ведь не мечтательная девчонка, едва не падающая в обморок от похвалы джентльмена. Не стоит забывать, зачем он организовал ее побег, не о ее благополучии печется. И все равно она до сих пор ощущала тепло.

Раздался стук в дверь. Элоди поспешно отвернула безусое лицо, дожидаясь, пока слуга, принесший напитки, поставит поднос на столик и, поклонившись, покинет комнату.

– Не поужинать ли нам? – предложил Рэнсли. – Этот постоялый двор славится хорошей едой.

Элоди недоверчиво покачала головой:

– Как вам удалось узнать подобные вещи?

Он одарил ее загадочной улыбкой:

– Я наделен многочисленными талантами.

– Кто бы сомневался.

Элоди очень не хотелось хвалить его за скрупулезное внимание к деталям, но справедливость одержала победу.

– Фрейлейн, не хотите ли отужинать с нами перед уходом?

Клара согласно кивнула, и они расселись вокруг стола. Элоди было очень интересно, о чем Рэнсли станет говорить за едой, если вообще снизойдет до этого, ведь раньше их общение сводилось к угрозам убить ее и обсуждению планов побега из Вены. К ее вящему удивлению, он с легкостью поддерживал разговор, обсуждая достопримечательности австрийской столицы и расспрашивая Клару, каких важных господ ей удалось повстречать во время Конгресса. Да уж, Уилл Рэнсли действительно наделен многими талантами. С горничной он болтал с той же легкостью, с какой развлекал бы титулованную леди в гостиной своего дяди, графа. Если он вообще часто бывает в этой самой гостиной.

Он признался, что является внебрачным ребенком, но говорит и ведет себя, как представитель знати. Элоди стало интересно, в какой обстановке он чувствует себя вольготнее всего. Что ему больше по душе – блуждать по задворкам крупного города, заводя разговоры с горничными и хозяевами постоялых дворов, или танцевать на балу в окружении богатых и власть имущих? Или и то и другое?

Уилл Рэнсли для нее загадка, это беспокоит, поскольку придется вверить свою безопасность в его руки, по крайней мере до тех пор, пока они не окажутся в Париже.

Поев, Клара встала из-за стола:

– Пора домой отправляться. Скоро совсем стемнеет, а эти улицы мне незнакомы.

– Я вас провожу, – тут же предложил Рэнсли.

– Не хочу причинять вам неудобство, – запротестовала Клара.

– Разумеется, проводит, – вмешалась Элоди, обрадованная этим предложением. – Я хочу, чтобы он проследовал до самого твоего дома и убедился, что там тебя не поджидают непрошеные гости. – Она высказала вслух опасения, терзающие ее с тех пор, как успешно покинула свое жилище.

– Ваша хозяйка права. Сильно сомневаюсь, что ее побег заметили, но предосторожность не помешает, – согласился Рэнсли. – Когда соглядатаи мадам Лефевр, кем бы они ни являлись, поймут, что птичка упорхнула из клетки, вероятно, прямиком направятся к вам.

Элоди забеспокоилась. Думая лишь о представившейся ей восхитительной возможности вернуться в Париж, она забыла о горничной. Повернувшись к Рэнсли, она встревоженно произнесла:

– А не взять ли нам и Клару с собой? Для ее же безопасности?

– Не думаю, что ей нужно уезжать, хотя, возможно, к ней пристанут с расспросами. Если нам повезет, мы в это время уже будем далеко отсюда. Тогда она сможет честно признаться, что некто по имени Уилл Рэнсли заставил вас отправиться с ним в Лондон, для чего встретился с вами на этом постоялом дворе. Но как именно вы ушли, с кем и в каком направлении, она не знает. В конце концов, этим людям нужны вы, а не ваша горничная.

– Вы уверены? Я-то полагала, что, уехав, заберу с собой и потенциальную угрозу, так что Клара будет в полной безопасности. Что, если я ошибалась? – Все еще пребывая в тревоге, Элоди повернулась к Кларе: – Если кто-то причинит тебе зло…

– Не беспокойтесь, мадам, – перебил Рэнсли. – Я уже нанял человека присматривать за фрейлейн до тех пор, пока он не сочтет, что ее жизни ничто не угрожает. Это крепкий парень, бывший австрийский солдат, с которым я водил знакомство во время службы в армии. Он ждет внизу, чтобы проводить ее домой.

– Благодарю вас, сэр. – Клара присела в реверансе. Это был первый знак уважения, который она ему выказала. – Не ожидала ничего подобного, хотя, не буду отрицать, теперь мне стало намного спокойнее.

Элоди, удивленная, растроганная, пребывая в смятенных чувствах, сама чуть было не сделала реверанс. Это ей следовало бы позаботиться о безопасности Клары, но вместо нее это сделал мужчина, беспокоящийся, по ее мнению, лишь о достижении собственных целей. Ему хватило предусмотрительности и сострадания все устроить. Как показывал ее личный опыт, аристократы вроде Сен-Арно рассматривали прислугу в качестве объекта, специально созданного для их удобства, наравне с лошадьми, льняным бельем или предметами мебели. Он даже не посчитал бы Клару за человека, не говоря уж о том, чтобы тревожиться о ее благополучии.

Рэнсли же не только сумел предвидеть грозящую девушке потенциальную опасность, но и договорился о ее охране после их отбытия, когда ее миссия уже будет исполнена.

Помимо воли ее мнение о Рэнсли улучшилось, но она тут же напомнила себе о том, что не стоит позволять вводить себя в заблуждение его скрупулезностью, осведомленностью и состраданием – качествами, которые привлекали ее столь же сильно, как и его физическая красота. До Парижа еще далеко.

Видя, как Клара заворачивается в плащ, Элоди тут же снова пала духом, подумав о том, что предстоит навсегда расстаться с единственной лучшей подругой.

– Давайте попрощаемся, мадам, – сказала Клара, отважно улыбаясь. – Желаю вам безопасного путешествия и радости, когда вы, наконец, окажетесь в Париже.

Не в силах вымолвить ни слова, Элоди крепко обняла ее. Клара с жаром ответила на объятия, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Постараюсь дать о себе знать, когда устроюсь.

– Хорошо. Мне будет приятно узнать, что вы дома и в безопасности, – добавила Клара, бросая на Рэнсли многозначительный взгляд.

– Ну что же, фрейлейн, идемте? – спросил он.

Улыбнувшись, Клара присела перед Элоди в реверансе:

– До свидания, мадам. Да хранят вас ангелы небесные.

– И тебя, моя дорогая подруга, – ответила Элоди.

– После вас, фрейлейн, – галантно предложил Рэнсли, когда оба замерли в нерешительности. – Ваш солдат ожидает внизу.

Согласно кивнув, Клара сделала шаг к двери, остановилась и внимательно посмотрела на него:

– Возможно, я заблуждалась. Возможно, мадам все же может вам доверять.

Сколько бы Элоди ни повторяла себе, что давно пора привыкнуть к расставаниям и потерям, она ощутила мучительную боль в груди, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Когда они затихли, подбежала к окну. Осторожно глядя в щелочку между занавесками, чтобы не быть замеченной с улицы, увидела, как с постоялого двора вышли трое – Клара, Рэнсли и дородный мужчина, похожий на кулачного бойца. Наблюдая за их удаляющимися спинами, Элоди вдруг осознала, что Рэнсли, двигающийся с текучей грацией крадущегося хищника, куда более опасен, чем его приятель.

Когда Клара растворилась в темноте, Элоди совсем пала духом. Больше года эта девушка была ее подругой, компаньонкой и спасительницей. Теперь предстоит остаться наедине с Рэнсли. На благо или на беду. Она пыталась бодриться, уверяла себя, что раз сумела добраться сюда, то сможет преодолеть и остаток пути, в конце которого ее ожидает Филипп. Утешившись этой мыслью, она села в кресло и стала ждать возвращения Рэнсли.

Глава 7

Проводив горничную до дома, где, к счастью, ее никто не поджидал, оставив Генриха на страже, Уилл направился обратно на постоялый двор. Перед тем как войти, поднял голову и посмотрел на окна их комнаты, расположенной прямо над выходом. Они были темны.

С хозяином он уже расплатился, объяснив, что планируется ранний отъезд. В действительности он намеревался покинуть Вену глубокой ночью. Рассудив, что мадам уже легла спать, он старался не производить лишнего шума, чтобы дать ей возможность как следует отдохнуть перед тяжелым путешествием.

Осторожно, чтобы не привлечь внимания хозяина, обслуживающего посетителей в пивной, Уилл пересек холл и стал подниматься по ступеням. Войдя в комнату, заметил у дальней стены неясную фигуру и тут же схватился за нож, но осознал, что это мадам Лефевр.

– Я думал, вы уже легли отдыхать, – произнес он, беззвучно закрывая за собой дверь.

– Я не смогла бы заснуть, не узнав прежде наши планы. А еще хотела поблагодарить вас за то, что позаботились о безопасности Клары. Очень великодушный жест с вашей стороны и очень неожиданный. Я так вам признательна.

– Я не хотел, чтобы она пала невинной жертвой происходящего.

Мысленно отметил, что, если бы жертвой стала сама мадам, он бы ничуть не сожалел. Если ей и суждено испугаться, то лишь услышав обвинение в совершенных преступлениях; пусть наказание определит закон. Подойдя к окну, Уилл убедился, что занавески плотно задернуты. Он зажег тоненькую свечу.

– Думаю, одну мы можем себе позволить, – сказал он.

В разгорающемся пламени он рассмотрел Элоди Лефевр, все еще в мужской одежде, сидящую в углу у окна рядом с ближайшим выходом. Он выбрал бы это место, ожидая возможного нападения.

Мадам Лефевр прервала его размышления:

– Итак, каковы ваши планы на завтра?

– Вообще-то на сегодняшнюю ночь. Как только постояльцы лягут спать и на улицах все стихнет, мы выскользнем во внутренний двор через дверь на кухне. Охраны там нет, я проверял прошлой ночью. Мы покинем город и двинемся по дороге в Линц еще до рассвета.

Она кивнула:

– Чем быстрее тронемся в путь, тем быстрее достигнем конечной цели.

– Когда Веллингтон ехал из Парижа в Вену на Конгресс, дорога заняла у него всего десять дней, притом что спал он всего по четыре часа в сутки. Я, конечно, медлить не намерен, однако рассчитываю на более продолжительное время.

– Я готова ехать так быстро, как только пожелаете. Опираться на трость мне, конечно, понравилось, но смена костюма не помешает.

Уилл был уверен, что Элоди уже не впервые ускользает от преследования. Пришлось ли ее семье бежать из Франции во время революции? В те страшные времена она, должно быть, была совсем крошкой.

Решив пока ни о чем ее не расспрашивать, он произнес:

– Каковы ваши соображения?

– Если кто-то станет расспрашивать хозяина постоялого двора, то будет искать молодого джентльмена в сопровождении старика. Когда же преследователи поймут, что эта уловка уже устарела, скорее всего, примутся разыскивать мужчину и женщину, выдающих себя за супругов, или любовников, или брата и сестру, или кузенов. Какое бы объяснение мы ни придумали, если я буду путешествовать в женском обличье в сопровождении мужчины, без компаньонки мы все равно привлечем внимание. Вероятность того, что хозяева постоялых дворов, мальчишки на конюшне, девушки за стойкой в тавернах и в почтовых гостиницах запомнят нас, значительно возрастет.

– С чего вы взяли, что мы станем останавливаться в тавернах или почтовых гостиницах? – поддразнил Уилл, чтобы скрыть удивление. Он не ожидал, что мадам столь хорошо осведомлена о реалиях путешествия. Неужели она большую часть жизни провела в бегах?

Проигнорировав его замечание, она продолжила:

– Мы могли бы притвориться пожилой дамой и ее горничной, хотя не принято, чтобы женщины путешествовали без сопровождения мужчины. Я уж не говорю о вашей неспособности продолжительное время убедительно исполнять эту роль. Так что остается одно: вы продолжите путь в образе молодого джентльмена, а я буду изображать вашего слугу. Мужчины постоянно ездят по почтовым дорогам, и вы станете всего лишь одним из многих, а на слуг и вовсе никто никогда не обращает внимания.

Придуманный Элоди план побега из ее съемных комнат был хорош, но этот оказался еще лучше. Пытаясь подавить непрошеное чувство восхищения, Уилл спросил:

– Считаете, роль слуги вам удастся лучше, чем мне – пожилой дамы?

Она кивнула:

– Я сыграю ее с легкостью. Как я уже сказала, путешествующая женщина любого возраста станет объектом всеобщего любопытства, а вот мальчик-слуга подобен невидимке. Вне зависимости от того, будем ли мы ночевать на постоялом дворе, или под деревом, или у забора, – добавила она, косо улыбнувшись. – Ну а если потребуется уходить быстро, многочисленные юбки будут лишь мешать.

Уилл и помыслить не мог, чтобы какая-то из знакомых ему дам-аристократок – матушка Алистера или его сестры, например, – сумели бы придумать и изложить прямолинейно и неэмоционально столь неординарный план.

– Сдается мне, вы уже делали это прежде.

Взгляд мадам затуманился. Мгновение, показавшееся ему вечностью, она ничего не отвечала.

– Мне пришлось придумать некоторые хитрости на всякий случай, – наконец, промолвила она.

Эта фраза ничего не объяснила. «Где вы были и что делали?» – хотелось спросить ему.

– Вы совершенно неординарная женщина, мадам Лефевр.

Она выдавила слабую улыбку:

– Стариковская одежда сгодится до тех пор, пока не раздобудем другую. У меня в саквояже припасены два платья на случай, если понадобятся до прибытия в Париж. Вы уже продумали маршрут?

Уиллу пришлось подавить укол разочарования от того, что она не растаяла от его комплимента и не сообщила ничего о своей жизни. С каждым новым открытием его любопытство разгоралось все сильнее, отчаянно хотелось узнать, какие события сформировали ее характер.

Возможно, по дороге ему удастся изыскать способ выудить у нее какую-нибудь информацию. Или, более желательно, он сумеет завоевать ее доверие, и она сама с радостью все ему расскажет. Уилл считал, что благоразумнее обзавестись более обширными сведениями о мадам Лефевр. Не стоит забывать и о том, что в ее рассказах вымысла может оказаться много больше, чем правды.

– А вы продумали маршрут? До сих пор все ваши предложения оказывались блестящими.

Мадам потупилась, и, хотя в тусклом свете свечи сложно было определить наверняка, Уиллу показалось, что на ее щеках проступил румянец.

– Благодарю вас. Я совершила этот переезд лишь однажды, когда сопровождала Сен-Арно, так что дорога мне неизвестна. Думаю, было бы разумно по возможности держаться крупных городов, где один путешествующий джентльмен неотличим от другого. Располагаете ли вы средствами нанять лошадей? Это значительно ускорило бы наше продвижение.

– Джентльмен, путешествующий со своим слугой, скорее выбрал бы экипаж.

– Только если этот слуга никудышный наездник. Чем быстрее и дальше от Вены мы окажемся, тем вернее оторвемся от преследователей.

Уилл не был в этом столь уверен. Если Талейран установил за мадам слежку, то с приближением к Парижу они станут более уязвимыми. Он не стал сообщать ей эти соображения, чтобы не вносить еще больше смятения в и без того уже непростую ситуацию. Несмотря на заверения Клары, что хозяйка «сделает все, что потребуется», он не хотел излишне давить на нее, рискуя сорвать операцию.

– Договорились, я буду молодым джентльменом. Месье Ле Клэр, что скажете? А вы будете моим слугой Пьером.

– Ле Клэр? – с улыбкой повторила она. – Сгодится, принимая во внимание, что в этой поездке и так много неясного[5].

Отразившаяся на лице мадам искренняя радость, столь резко контрастирующая с привычной отстраненностью, подействовала на Уилла, точно сильный удар в грудь. Затем он почувствовал тепло. Черт подери, он вовсе не хочет, чтобы она начала ему нравиться!

Пока он боролся со своей реакцией, мадам Лефевр продолжила:

– Я рада, что вы одобрили мой план.

– Давайте пока сменим тему, – предупреждающе произнес он, стараясь собраться с мыслями. – Лошади ожидают на постоялом дворе на окраине Вены. Если не станем делать остановок, завтра к вечеру окажемся в Линце.

– Превосходно. Ваш план исчерпывающий, месье, – одобрила она. – Есть ли что-то еще, что мне следует знать?

– Нет, Пьер, – ответил Уилл, примеряя на себя новый образ. – Сейчас нам не помешает несколько часов поспать. Я разбужу тебя, когда придет время. Уступаю тебе постель.

– Что вы, месье, так не годится. Слуге положено спать на коврике у кровати господина. Парик и трость лежат вон там, – она указала на обеденный стол, – можете вернуть их в магазин для мошенников.

Завернувшись в одеяло, которым укрывала себе колени, мадам Лефевр подошла к кровати и легла на пол спиной к стене. Уилл отметил, что так ей прекрасно видны и окно, и дверь.

– Bon nuit[6], месье Ле Клэр.

– Bon nuit, Пьер.

Мадам закрыла глаза. Через несколько минут Уилл догадался по ее ровному дыханию, что она уснула.

Ему и самому не мешало поспать несколько часов, что имеются в их распоряжении. Светлая голова очень пригодится, чтобы незамеченными уйти с постоялого двора или сымпровизировать ловкий трюк с целью оторваться от преследователей. Но стоило задуть свечу и лечь в постель, как сон бежал его. Частично причиной тому являлось любопытство насчет Элоди Лефевр. Какие примечательные жизненные события сформировали характер этой женщины, способной заметить притаившихся на углу соглядатаев, придумать план побега и менять образы с той же непринужденностью, с какой светская дама обсуждает поход в театр или покупку новой шляпки? Сравнивая ее реакцию с эмоциональным поведением знакомых женщин, Уилл в очередной раз поразился ее спокойствию. Расставшись с единственной подругой, чтобы сбежать посреди ночи с незнакомым мужчиной, она выказала лишь легкую грусть. Ни паники, ни сомнений в том, правильно ли поступает, ни беспокойства, сможет ли достоверно сыграть роль, ни бесконечных вопросов, что будет дальше, ни – хвала небесам! – слез. Даже не стала осыпать его проклятиями за то, что втянул во все это. Вместо этого сдержанно похвалила его предусмотрительность.

– Вы удивительная женщина, Элоди Лефевр, – прошептал он, обращаясь к спящей. – Но, доверяя вам, я был бы полным идиотом.

За период их короткого знакомства она сделала ему и еще один комплимент – назвала его внешность примечательной.

В последние несколько часов срочность похищения мадам и необходимость придумать план побега помогли ему заглушить испытываемую к ней мощную физическую реакцию. Однако теперь, лежа в темноте в относительной безопасности и имея в голове четкий план, он никак не мог сдержать сокрушительного желания, сметающего все на своем пути.

Хотя они и придумали трюк со слугой, и Элоди Лефевр спала сейчас у его ног, до его слуха доносилось ее тихое дыхание, а ноздри щекотал аромат лаванды, делая невозможным воспринимать ее в ином качестве, кроме женщины. Женщины, ставшей для него еще более привлекательной благодаря своим выдающимся способностям. Женщины, которую он желает.

Уилл подавил стон. Несмотря на усталость, его мужское естество немедленно отреагировало. Хоть разум и требовал еще раз пересмотреть детали плана побега, тело вспоминало нежность кожи ее шеи и ощущение единства, возникшее, когда она взяла его за руку. Будь все проклято! Мрачная миссия по восстановлению доброго имени Макса обернулась вызовом, наполняющим Уилла нежелательным восторгом. Он предвкушал их совместное путешествие, во время которого, преодолевая возможные опасности, он будет понемногу раскрывать истинную натуру Элоди. При этом придется помнить о шатком балансе между растущим восхищением и необходимостью сохранять бдительность, в противном случае она одурачит его.

Не стоило, однако, забывать и о страсти. Уилл с радостью ожидал остановок на постоялых дворах, во время которых он будет ночевать в одной комнате с ней. Это сулит многочисленные восхитительные возможности соблазнения!

Вспомнив об оговоренных образах, Уилл чуть не рассмеялся вслух. Элоди не смогла бы придумать лучшего способа держать его любовные устремления в узде! Едва ли они сумеют оставаться незамеченными, если он будет открыто демонстрировать приязнь к собственному слуге! Следовательно, нужно как можно скорее снова переодеть ее в женское платье.

Глава 8

Пять дней спустя Элоди с кружкой эля в руках сидела в уголке прокуренного общего зала маленького постоялого двора к югу от Штутгарта. Уилл за столом в центре играл в карты с группой путешественников, сильно уступающих ему в мастерстве.

На нем был костюм джентльмена, единственной маскировкой служили перекрашенные волосы. Чтобы не привлекать внимания к своим поразительным глазам, приходилось все время держать их опущенными. Он вольготно развалился на стуле, вытянув длинные ноги и выставив перед собой карты. Галстук сбился набок.

Сторонний наблюдатель счел бы его всего лишь одним молодым человеком, пустившимся в авантюрное путешествие теперь, когда континент больше не сотрясали Наполеоновские войны. Он походил на младшего отпрыска добропорядочной семьи, аристократичного, но недостаточно влиятельного или богатого, чтобы таскать за собой свиту сопровождающих. Комфорт, судя по всему, был ему не важен, не говоря уж о его скромном слуге, поэтому он предпочел ехать верхом, а не тратиться на экипаж.

Таков был тщательно поддерживаемый ими образ. Элоди, уже научившаяся разбираться в ситуации, знала, что ленивая поза наигранна, на самом деле Уилл скрупулезно подмечает каждую деталь в людях и постоялом дворе в целом, оценивая потенциальные угрозы.

С самого начала одиссеи Элоди внимательно и настороженно приглядывалась к своему спутнику, так как именно от него зависела ее безопасность. Постепенно несколько успокоилась, убедившись, что Уилл всегда начеку и при этом удивительно мало спит. Он тщательно оценивал окружающую обстановку и людей, с которыми они общались. Элоди, сколько она помнила, всегда приходилось самой проявлять бдительность, чтобы защитить себя и людей, которых любит. Она признавала даже, по крайней мере перед самой собой, что его навыки маскировки, изобретательность и неуловимость ничуть не уступают ее собственным. Она начала верить, что Рэнсли сумеет доставить ее в Париж целой и невредимой. Не стоило забывать, однако, сколько усилий он тратит, преследуя исключительно собственные цели.

За последние несколько дней они выработали некоторое подобие распорядка. Днем скакали во весь опор, место для ночлега выбирали лишь после того, как совсем стемнеет. К тому времени Элоди испытывала такую усталость, что едва держалась в седле. На рассвете Уилл находил лошадей и покупал еду, которой хватило бы на весь день. Ели они прямо на обочине.

Элоди улыбнулась в темноте. Сама она сочла бы приемы пищи под открытым небом делом пугающим и опасным, но Рэнсли удавалось создать расслабленную атмосферу, почти как на пикнике. Она не могла не признать, что находит этого человека интригующим. Хотя сама почти все время молчала, довольствуясь его историями о многочисленных приключениях.

Он оказался превосходным рассказчиком, а его яркие описания заставляли переживать, как наяву. Она смеялась над его историями о коварных пулях и чудесных спасениях от мародеров на Пиренейском полуострове, комичных балетах в Брюсселе, на которых присутствовало множество незнакомцев. Сам того не сознавая, Уилл подпитывал ее изголодавшуюся душу описаниями Парижа, где он побывал до того, как Наполеон бежал с Эльбы и снова втянул Францию в войну.

Примечательно, что в рассказах отсутствовало всякое упоминание о его происхождении. Элоди считала это справедливым, поскольку сама не разглашала о себе никаких сведений. И все же было любопытно. Хотелось больше узнать об этом человеке, так как их отношения поработителя и жертвы, пусть и добровольной, начали постепенно меняться, опасно балансируя на грани товарищества.

Не поэтому ли Рэнсли рассказывает ей длинные истории? Пытается завоевать доверие, заставить воспринимать себя как друга, союзника… Любовника?

При этой мысли в животе у Элоди все сжалось, и она снова возблагодарила и маскировку, заставляющую держаться на расстоянии друг от друга в дневное время, и длительные изнурительные переезды, после которых почти мгновенно засыпала ночью. В противном случае, находясь наедине с Рэнсли под покровом мрака, не сумела бы побороть искушения отведать на вкус его точеные губы, за которыми, как завороженная, наблюдала, пока он рассказывал истории, отлично сознавая собственную мужскую привлекательность и яростную силу, влекущую их друг к другу. Не смогла бы удержаться и не провести пальцами по его мускулистым бедрам, без труда сдерживающим и направляющим движения лошади. Она запрещала себе даже думать о перспективе исследовать его обнаженный торс, который видела украдкой по утрам во время утреннего туалета.

Неужели он нарочно не мылся до тех пор, пока она не проснется, чтобы искушать ее?

Много лет Элоди при необходимости пользовалась своим телом, еще чаще им пользовались другие без ее согласия. Уже очень долгое время она не испытывала к мужчине желания. Но Уилла Рэнсли она по-настоящему хотела и читала ответную страсть в затуманенном взгляде, которым он смотрел на нее, когда они оставались наедине, или в намеренно долгом соприкосновении рук. Приближался день, когда обоим придется признать взаимное влечение. Боже, помоги, как же она жаждет оказаться в его объятиях! Но это время еще не пришло. Они пока находились далеко от Парижа, и Элоди еще не решила, как и когда будет соблазнять Уилла Рэнсли.

Сегодня вечером он объявил, что ему требуется сыграть несколько партий в карты, чтобы пополнить их финансы, и настоял на ее присутствии в общей гостиной. Ей нужно лишь держаться в тени на случай, если вдруг возникнет необходимость спешно покинуть постоялый двор.

Борясь с подступающей дремотой, Элоди наблюдала за игрой, считая карты и очки. С раздражением отметила про себя, что и в этом Рэнсли демонстрирует незаурядное мастерство.

С тем же вниманием, с каким осматривал комнаты и дороги, он оценивал своих оппонентов из-под полуопущенных ресниц, усыпляя их бдительность показной незаинтересованностью. Несколько часов понаблюдав за ходом игры, Элоди убедилась, что он точно прикинул, сколько денег может выиграть у каждого без того, чтобы навлечь их гнев на свою голову из-за своей слишком успешной игры. Время от времени Рэнсли давал противникам обыграть себя, а когда выигрывал, издавал удивленный возглас, будто это неожиданность для него. При этом Элоди не сомневалась: если бы он захотел, мог бы обобрать всех до нитки.

Клара рассказала ей о том, как ловко он украл у нее кошелек на рынке.

Достанет ли Рэнсли мастерства одурачить и ее, когда он сочтет, что пришло время? Едва заметно улыбаясь, она представила, как Уилл снимает грубое потрепанное облачение и накрывает ее губы своими губами, тело своим телом, раздвигает ей ноги, облегчая доступ к потаенному местечку, отчаянно жаждущему его прикосновения и проникновения.

Затерявшись в мире чувственных грез, она не заметила, как кружка наклонилась, и часть эля выплеснулась на колени. Это тут же привело ее в чувство. Испугавшись, что едва не наделала суматохи, она подняла глаза и увидела, что Уилл смотрит на нее. Она замерла на месте. Он никогда не удостоил бы ее взглядом в людном месте, чтобы не привлекать ненужного внимания.

– Пьер, ну-ка, марш в комнату, пока, чего доброго, не разбил кружку и не пролил еще больше доброго эля! Сегодня я помоюсь и разденусь без твоей помощи.

Его слова сопровождались быстрым кивком. Слишком уставшая, чтобы протестовать, Элоди поспешила покинуть помещение. Уже у двери она услышала его слова:

– Бедняга Пьер! Хоть и молод, но совсем не вынослив. Давний слуга семьи, сами понимаете.

В ответ раздался участливый гул голосов, который было слышно даже на лестнице. «Давний слуга семьи», – с негодованием подумала Элоди, от которой не укрылся ироничный тон замечания. Придет день, и месье Рэнсли убедится, что она вовсе не «давняя» и не покорно повинующаяся.

Их поместили в комнату под самой крышей. Поднявшись на один пролет, Элоди остановилась, чтобы выглянуть в окно. Какой бы усталой она себя ни чувствовала, не могла упустить возможности полюбоваться звездным небом. Париж манил. До него оставалось всего несколько дней. Она отчаянно надеялась, что где-то в недрах этого огромного многолюдного города отыщется Филипп. При мысли о нем ее охватило волнение, на этот раз много острее, чем обычно. Она отсутствовала очень долго и теперь с тревогой и восторгом гадала, окажется ли это многомесячное ожидание оправданным. Сумеет ли она найти и снова вернуть Филиппа?

Она пресекла на корню леденящий страх поражения, закравшийся было в душу. «Разумеется, все получится», – уверила она себя. Они же принадлежат друг другу, и никакой, даже самой продолжительной разлуке этого не изменить.

Вздохнув, она устало преодолела последний лестничный пролет, замечая, как постепенно тускнеет льющийся через окно лунный свет. Но не успела сделать и пяти шагов по темному коридору, как чьи-то грубые руки схватили ее сзади. Она почувствовала холодную сталь клинка, прижимающегося к ее шее.

– Не поднимайте шума, мадам, и идемте со мной, – раздался над ухом негромкий голос, – в противном случае ваш следующий шаг станет последним.

Элоди напряглась. Сердце отчаянно колотилось в груди. Мгновение спустя она заставила себя подавить панику, всецело сосредоточившись на оценке возможного физического превосходства удерживающего ее мужчины и интерпретации его слов.

Хотя он и говорил по-французски, акцент был английским. Нападающий знал, что она не слуга Рэнсли, следовательно, следил за ними от самой Вены. Убьет ли он ее или вынудит к сотрудничеству?

– Не причиняйте мне вреда, сэр! – взмолилась она низким голосом, позволяя тревоге просочиться наружу. – Вы ошибаетесь! Я Пьер, слуга месье Ле Клэра.

– Вы Элоди Лефевр, замешанная в прошлогоднем заговоре с целью убийства лорда Веллингтона. Сейчас вы спуститесь со мной и выйдете через дверь черного хода. Немедленно.

В голове кружился водоворот мыслей. Пытаясь найти способ ускользнуть, она позволила незнакомцу, подталкивающему сзади, подвести себя к лестнице. Спотыкаясь на каждом шагу, она, как могла, замедляла движение.

– Вы заблуждаетесь, месье! – настойчиво шептала она. – Поговорите с моим хозяином, он все вам объяснит!

Над ее ухом раздался приглушенный смешок.

– Да, я действительно намерен поговорить с ним, как только позабочусь о вас.

– Позаботитесь обо мне? Что вы…

– Молчать! – прошипел незнакомец ей на ухо. – Еще раз раскроете рот, и я заставлю его замолчать навсегда.

Нападавший точно знал, что делает. Удерживая ей руки за спиной, подталкивал вперед, не отнимая клинка от ее шеи. Сумеет ли она, притворившись, что споткнулась, зацепить ступней его ногу и столкнуть с лестницы? Так, чтобы он прежде не перерезал ей горло?

Скорее всего, нет. Понукаемая, она спускалась, едва переставляя ноги, напряженная и готовая бежать при первой же возможности. Они медленно, но верно продвигались к черному ходу.

Оказавшись на улице, Элоди получила бы больший простор для маневров. Нападавший знал, что она женщина, возможно, стоило сымитировать обморок. Не отягощенная широкими юбками, она сумела бы в мгновение ока снова вскочить и сбежать.

Незнакомец распахнул дверь и вытолкнул ее на пустынный конюшенный двор. Понимая, что второго удобного шанса может и не представиться, она подобралась, готовясь действовать, когда в тишине послышался металлический щелчок взводимого курка.

Нападавший тоже услышал этот характерный звук и замешкался. Из густой тени у стены донесся голос Уилла:

– Опустите нож, или я вышибу вам мозги. С такого расстояния я не промахнусь, будьте уверены.

– Я успею прежде перерезать ей глотку.

– Возможно, – насмешливо произнес Уилл. – Но вы все равно покойник, так что какая разница? Месье, сделайте милость, уберите нож и вытяните вперед руки, так чтобы я их видел. После этого вы последуете за мной и моим обиженным понапрасну слугой в нашу комнату.

Мужчина, удерживающий Элоди, замешкался. С губ Уилла сорвался вздох.

– Не советую испытывать мое терпение, любезный. Я совсем не прочь украсить эту стену вашими мозгами.

С нервным смешком мужчина опустил нож. Уилл тут же забрал его и скомандовал:

– Пьер, обыщи его карманы.

Элоди, у которой колени подгибались от облегчения, развернулась лицом к обидчику, недоумевая, как удалось Уиллу их найти, и никогда так не радовалась видеть кого-то, как его сейчас.

Уилл держал незнакомца на прицеле, а она поспешно обшарила карманы его пальто и извлекла из каждого по пистолету.

– Это все.

– Хорошо. Пьер, иди первым и проверь, нет ли кого поблизости. Если все спокойно, подай знак, и мы последуем за тобой.

Несколько минут спустя Уилл затолкал обидчика Элоди в их комнату под крышей. Усадив на стул, быстро связал ему запястья, после чего велел ей зажечь свечу.

Осветив лицо незнакомца, Уилл недоверчиво воскликнул:

– Джордж Армитадж! Какого дьявола ты тут делаешь?

– Пытаюсь спасти тебя от пули или петли, – отозвался Армитадж.

Элоди никак не могла взять в толк, что происходит. Уилл тем временем сухо промолвил:

– Твое беспокойство глубоко тронуло бы меня, не желай ты зарезать моего слугу. Дай слово офицера, что не станешь снова угрожать ему или пытаться сбежать, тогда я тебя развяжу.

– Даю слово, – пообещал тот.

– Пьер, налей нам вина, – распорядился Уилл, распутывая узлы.

– Передо мной можешь не притворяться, мне известно, что это не парнишка, – заявил Армитадж.

– А вот остальным обитателям постоялого двора об этом знать необязательно. И зачем ты подкрадываешься по ночам и нападаешь на беззащитных слуг? Когда мы с тобой разговаривали в прошлый раз, ты собирался отбыть вместе со своим полком из Парижа в Лондон.

– Верно, так и случилось. Уволился из армии и вернулся обратно в поместье, но, так как папа не собирался в обозримом будущем передавать мне бразды правления, я там сильно заскучал и уехал в Лондон. Ошивался в клубе, проигрывал в карты, пытался добиться расположения актрисок, пока Локсли, помнишь, он служил лейтенантом в 95-м полку, не убедил меня поступить в министерство иностранных дел. Я-то думал, хоть там сумею пощекотать себе нервы, как в армии.

– Тут-то ты как оказался?

– Тебя заметили отбывающим в Вену менее чем через две недели после возвращения из Брюсселя. Зная историю Макса, нетрудно догадаться, зачем ты туда едешь.

– Что же, по-твоему, министерство так рассердилось на меня, что послало в погоню ищейку?

– Когда Макс предпринял попытку разыскать мадам Лефевр, власти не особо беспокоились, зато сразу смекнули, что у тебя это может получиться куда лучше. Ты же понимаешь, ни англичане, ни французы, ни австрийцы не хотят, чтобы ее нашли. Так что, узнав о намерении властей послать кого-то остановить тебя, я вызвался добровольцем. Военная дружба и все такое, я не хотел, чтобы тебе причинили вред.

– В таком случае прими мою благодарность. Должен заметить, хотя твои способности выследить человека еще на что-то годятся, попытка устроить засаду полностью провалилась. Боюсь, твоя карьера в министерстве иностранных дел очень скоро закатится.

Не обратив внимания на издевку, Армитадж продолжил:

– Министерство всего лишь хочет, чтобы ты вернулся в Англию, бросив это дело, но есть и менее благородные намерения. Как только мадам сбежала, по словам вышестоящего венского начальства, сразу несколько человек бросились за ней вдогонку.

Уилл резко посерьезнел:

– Кто?

– Меня в известность не поставили. Возможно, французские агенты или завербовавшие Сен-Арно бонапартисты, рассердившиеся, что их план не сработал, и решившие теперь карать виновных. Правильно ли я понимаю, мне не удастся уговорить тебя отказаться от плана доставить леди в Англию?

Уилл покачал головой, Джордж вздохнул:

– Так я и думал. Намерен обелить репутацию Макса. Что ж, я тебя предупредил. Не желаешь прислушиваться к голосу здравого смысла, поступай, как знаешь.

– А ты что будешь делать? Законы чести среди старых приятелей по оружию – штука, конечно, хорошая, но мне не кажется, что твое начальство обрадуется, узнав, что мы с тобой мило побеседовали, а потом ты отпустил меня восвояси.

– Нет. Я сообщу, что выследил тебя до постоялого двора, но ты уехал до моего прибытия.

– Думаешь, тебе поверят? – рассмеялся Уилл. – Повторюсь, приятель, подыщи себе иной вид деятельности.

Армитадж лишь небрежно рукой махнул:

– Если меня отправят в отставку, найду чем заняться. Помни, я всегда могу вернуться поджав хвост в имение отца и умереть там от скуки. А каковы твои планы? Не зная, кто еще за тобой охотится и насколько близко они сумели подобраться, ты, полагаю, немедленно продолжишь путь?

Уилл нахмурился. Подобное выражение было и на лице Элоди, которая внимательно ловила каждое слово. Принесенные Армитаджем новости взволновали ее столь сильно, что она не стала протестовать против обращения с собой как с мебелью.

По истечении нескольких месяцев с момента покушения на Веллингтона она уверила себя, что никто, кроме Сен-Арно, не желает ей зла. Временами даже радовалась тому, что за ней установлена слежка. Известие о том, что ее преследуют неизвестные люди, вывело из душевного равновесия.

– Как только рассветет, – отозвался Уилл.

– Так давай разопьем бутылочку за старую дружбу и наш полк. Кто знает, когда нам доведется встретиться вновь?

Уилл кивнул.

– Я подумывал о том, чтобы как следует разбить тебе голову перед отъездом, тогда у тебя появилось бы подходящее оправдание, что упустил меня. Теперь, однако, можешь сказать, что я тебя напоил. Для тебя менее болезненно.

Армитадж ухмыльнулся:

– И гораздо более цивилизованно.

– Достань-ка еще вина из седельных сумок, Пьер, – распорядился Уилл. – А потом ложись отдыхать.

Глава 9

Оставив Армитаджа отсыпаться после попойки, ибо именно он выпил большую часть вина, Рэнсли и Элоди поспешно собрали вещи и ускакали прочь. Времени на то, чтобы обсудить события прошлой ночи, не нашлось.

Лишь во второй половине дня Рэнсли подал сигнал к остановке. Он отвел лошадей под сень высоких деревьев в некотором отдалении от дороги, чтобы они не щипали пыльную траву. Элоди задавалась вопросом, захочет ли он хотя бы сейчас поговорить о случившемся. Вспомнив ощущение прижатого к шее клинка, она содрогнулась.

Что бы сделал с ней Джордж Армитадж, если бы Уилл Рэнсли не поспешил на выручку? Джордж намеревался спасти боевого товарища от чересчур пристального внимания министерства иностранных дел и возможной опасности в ее лице. Ей же помощи ждать неоткуда.

«Ты же понимаешь, ни англичане, ни французы, ни австрийцы не хотят, чтобы ее нашли».

Живот Элоди скрутило от дурного предчувствия. Кто же ее разыскивает? Она не чувствовала себя столь беззащитной со времени покушения в Вене.

Вынув из седельных сумок хлеб, сыр и вино, они принялись за еду, расположившись на поваленных деревьях.

Допив вино, Уилл повернулся к Элоди, сверкая глазами. Она сразу же догадалась: он намерен поведать очередную историю. Однако выражение ее лица заставило его передумать.

– Вы пытаетесь угадать, кто еще мчится за нами вдогонку, полагая, что вчерашнее нападение не последнее? – напрямик спросил он.

Она кивнула. Неужели она совсем разучилась скрывать чувства?

Или это он так хорошо ее изучил? Отогнав от себя эту тревожную мысль, она ответила просто:

– Да. Благодарю вас за то, что спасли меня. Как вы вообще узнали, что мне грозит опасность?

– Я услышал ваши голоса на лестнице, когда вышел из общего зала. Так как ваш обидчик мог вывести вас из помещения только через черный ход, а вы очень мастерски тянули время, мне не составило труда выскользнуть через парадную дверь и притаиться на конюшенном дворе.

Небрежные слова не обманули Элоди, понимавшую, что для успешного вмешательства требовались мастерство и правильный расчет времени. Проведя рукой по царапине у себя на шее, она сказала:

– В любом случае спасибо. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не перехватили нас.

Уилл пожал плечами:

– Это всего лишь Джордж. Он, вероятно, связал бы вас и попытался уговорить меня сдать местным властям и вернуться в Англию.

Перед глазами Элоди промелькнула ужасная перспектива – без гроша в кармане и поддержки ее бросают в тюрьму. Хвала Господу, Уилл Рэнсли так предан своему кузену!

– Я очень благодарна вам за помощь. Но что мы будем делать с более опасными преследователями?

– Судя по тому, что сказал Джордж, всем, от министерства иностранных дел Австрии до министерства иностранных дел Британии, известно, что мы направляемся в Париж. Джорджу придется сообщить, где он встретился с нами и за кого мы себя выдаем.

– Хотите сказать, пришло время сменить личину? – Она вздохнула. – Как бы мы ни маскировались, они по-прежнему будут охотиться за двумя одинокими путниками. Если бы нам каким-то образом удалось присоединиться к группе, стало бы намного проще отвлечь внимание.

– Думаю, лучше выбрать менее прямой путь, отправившись на юг. Нас будут поджидать на крупных почтовых дорогах.

– И на подступах к Парижу, – резонно возразила Элоди. – Сколько бы времени ни занял путь туда.

– Верно, но через неделю, когда, по их расчетам, мы, следуя прежним маршрутом, должны уже будем прибыть в Париж, они потеряют бдительность. Не могут же они рассматривать каждого приезжающего в город, особенно если мы войдем ранним утром с толпой крестьян, везущих товары на рынок.

Элоди улыбнулась, пытаясь представить Уилла Рэнсли в крестьянской одежде, погоняющего стадо свиней. Скорее всего, он и с этой задачей справится превосходно и будет при этом неотразим.

– Отправившись на юг, купим ли мы какой-нибудь скот?

– Да. Пришло время слуге Пьеру превратиться в жену крестьянина Полетт. – Вынув из седельной сумки карту, он принялся внимательно ее изучать. – Если мы повернем на юг в районе Баварии, обогнем Швейцарию и двинемся из Страсбурга в Нанси, то подойдем к Парижу с запада.

Элоди недоверчиво покачала головой. Надо же, карта! Она похлопала рукой по его седельной сумке:

– Краска для волос, очки, трости, парики, что еще там скрывается? Выводок цыплят?

Уилл усмехнулся:

– Мне нравится быть готовым ко всему. – И, снова посерьезнев, он продолжил: – Не стоит недооценивать наших преследователей. Другие, возможно, и хотят забыть о случившемся, но только не сторонники Сен-Арно. Они представляют самую большую опасность. Не в одиночку же он работал, и, если теперь остальные узнали, что, вопреки заверениям вашего кузена, вы не замолчали навсегда, они, возможно, захотят исправить это упущение.

– Вполне вероятно, – согласилась она.

Эта мысль наполнила ее душу ужасом, но паникой делу не поможешь. Не впервые ее жизнь подвергалась опасности. Если за ней и Уиллом следуют люди, желающие убить ее, не остается ничего иного, кроме как со всеми возможными мерами предосторожности продолжить путь.

– Сегодня в воздухе ощущается дыхание ранней весны и ароматы диких цветов, растущих под ласковыми солнечными лучами, а небо голубое, точно воды Средиземного моря. У нас есть свежий хлеб с хрустящей корочкой, пикантный сыр, аппетитная ветчина и ароматное вино. Не позволю никому испортить мне наслаждение от всего этого. Так что поведайте-ка мне еще одну вашу историю.

Но Рэнсли, не говоря ни слова, лишь внимательно всматривался в нее.

– Вы поразительная женщина, – наконец, заявил он.

– Поразительная? – эхом повторила она, вскидывая бровь.

– Я угрожал вам, вынудил расстаться с единственной подругой, увез из Вены, по дороге на вас напали. И после этого вы просите рассказать еще одну историю.

Элоди покачала головой, озадаченная жаром, с которым были произнесены эти слова.

– Все, что мы можем желать от жизни, – это радость настоящего мгновения. Нечего задумываться о том, что будет дальше.

– Радость настоящего мгновения, – повторил он. – О да.

Не успела Элоди сообразить, что Уилл намерен делать, как он подался вперед, сдвинул шляпу с ее лица и поцеловал.

Элоди не сумела бы его остановить, даже если бы сам Талейран нацелил на них пистолет. Много дней она как завороженная наблюдала за движением этих губ, рассказывающих истории, фантазируя при этом, каковы они на вкус.

Поцелуй Уилла был крепким и требовательным, с привкусом вина. Он пьянил ее так, будто бы она в одиночку осушила весь запас спиртного. Услышав низкие мурлыкающие звуки поощрения, с ужасом осознала, что сама их издает. Побуждаемая давно подавляемым голодом, она обняла Уилла за плечи и тесно прижалась к нему.

Его язык коснулся ее губ, раздвинул их и проник внутрь, сплетаясь с ее языком в яростном танце, кружил и посасывал, мощно увлекая ее в водоворот. Она позабыла обо всем на свете, мечтая лишь заполучить этого мужчину, всего, без остатка.

Элоди завозилась с застежкой брюк, желая поскорее принять в себя каменную твердость, упирающуюся ей в живот, почувствовать, как она порабощает ее тело, так же как его язык поработил ее рот.

Неожиданно Уилл оттолкнул ее прочь. Элоди захватил водоворот противоречивых ощущений, отчаянное желание, стремление продолжить, смятение от того, что он отверг ее. Наконец, она услышала то, что насторожило Уилла: клацанье упряжи и неясный гул голосов. Поняла: по дороге кто-то движется.

Элоди утешала себя тем, что Уилл испытывал схожее желание и разочарование. Отстранившись, он схватил ее за подбородок и в последний раз с силой прижался губами к ее губам. Его пальцы скользнули между ее ногами, быстро дотронувшись до пылающей томящейся плоти, отступили и мастерски застегнули единственную пуговицу, которую она успела расстегнуть.

Даже это мимолетное касание к бугорку наслаждения было подобно удару молнии, ощущения оказались столь мощными, что, задержи он руку на мгновение дольше, она испытала бы оргазм. Когда в последний раз ей доводилось переживать такое наслаждение столь интенсивно?

Хватая ртом воздух, с трудом соображая, Элоди пыталась совладать со своими раззадоренными чувствами. Тем временем на дороге показались странствующие монахи с телегой и домашним скотом.

– Похоже, поцелуй моего бывшего слуги сойдет мне с рук, – промурлыкал Рэнсли ей на ухо, омывая теплом своего дыхания и заставляя ее и без того чувствительное тело снова пульсировать от мучительного томления. – Вы высказали желание о группе попутчиков, и, как мне кажется, Бог услышал вашу просьбу. Принимая во внимание то, как мы были заняты в момент их появления, вы уж точно не сможете пожаловаться на отсутствие у Всемогущего чувства юмора.

Пытаясь подавить желание, Уилл сосредоточился на восстановлении дыхания, не сводя глаз с удаляющихся монахов.

Когда улеглась дорожная пыль, мадам Лефевр повернулась к нему:

– Путешествовать под защитой странствующих монахов – идея, конечно, заманчивая, но мы будем выделяться. Если только в этой вашей сумке не припрятаны плащи с капюшонами, сандалии и веревочные пояса.

– Пока нет, но я их раздобуду. Судя по числу поголовья скота и загруженности телеги, эта группа побывала на фермерском рынке в Зонненбурге. Движутся они медленно, значит, вероятно, заночевали в религиозной гостинице, которую мы проезжали утром. Вы оставайтесь здесь, а я вернусь назад и раздобуду все, что нам потребуется, чтобы стать «братом Пьером» и «братом ле Клэром».

– Но это просто возмутительно!

– Что именно? Боитесь не сойти за монаха?

– Нет! То есть да! Как можно солгать священнику? Целой группе священников?

Она пребывала в таком ужасе, что Рэнсли не выдержал и рассмеялся:

– А вам, оказывается, не чужды угрызения совести! Мне, увы, это незнакомо. Советую воспринимать это как божественное вмешательство для вашей защиты. Не отрицайте, маскировка получится превосходная. Мы можем отправиться с ними на юг, куда бы они ни направлялись, провести несколько дней в их монастыре, а потом поехать в Париж. Никому и в голову не придет искать нас в образе странствующих монахов.

Элоди неохотно кивнула:

– Верно.

– Ну а раз уж мысль об обмане святых братьев так терзает вас, для успокоения совести можете покаяться перед уходом. Кроме того, даже если мы признаемся, что маскируемся, разве монастыри тысячелетиями не предоставляли убежище тем, кому грозит опасность?

Она не выдвинула следующего протеста немедленно, и Уилл понял, что сумел поколебать ее решимость. Понимал, его план превосходен, но ему очень хотелось услышать эти слова из ее уст.

– Полагаю, вы правы, – наконец, признала Элоди. – Но как вы достанете одежду? Гостиница ведь не магазин одежды.

– Уверен, для странствующих монахов найдутся запасные рясы. Я скажу настоятелю, что в моем монастыре случился пожар, уничтоживший рясы братьев, а мне за мои провинности поручили отыскать замену. Если я предложу за рясы цену, в два раза превышающую их истинную стоимость, уверен, что смогу убедить настоятеля продать мне пару штук.

Хмурясь, Элоди схватилась руками за голову. Уилл удивленно вскинул брови, и она пояснила:

– Пытаюсь огородиться от длани Божьей, которая покарает нас за такое святотатство.

Уилл хмыкнул:

– О Всевышнем не беспокойтесь. Старайтесь лишь не попадаться на глаза проезжающим путешественникам. До гостиницы не больше часа, так что еще до наступления ночи я раздобуду нам новое одеяние, и мы отправимся нагонять монахов.

Как Уилл и предсказывал, благовидное объяснение и щедрое пожертвование сыграли свою роль, к Элоди он вернулся пару часов спустя с рясами, плащами, поясами и обувью. Предоставив ей свободное пространство для переодевания и изо всех сил стараясь не допустить очередного святотатства – представления ее обнаженной, – он стал собирать остатки провианта и прежнюю одежду в седельные сумки.

Элоди появилась несколько минут спустя. Ее опущенное лицо было скрыто под широким капюшоном, руки в молитвенном жесте заткнуты в рукава плаща. Одним словом, выглядела она точь-в-точь как скромный странствующий монах.

– Какой из вас получился великолепный брат Пьер! – восхитился Уилл. – Не знай я, кто вы такая, однозначно принял бы за божьего человека.

Она пожала плечами:

– Прошу вас, не гневите Всевышнего подобными заявлениями! Армитаджу известны наши нынешние вымышленные имена, завершим наше богохульство, взяв себе другие. Давайте я буду брат Инносент, а вы брат Франциск?

– Ассизский? – усмехнувшись, спросил он, следя за ходом ее мыслей.

– Да. Он был грешником и сластолюбцем, пока не обратился к Богу. Возможно, вас окутает святая аура его имени, – съязвила она. – Я намерена защитить то, что осталось от моей бессмертной души, принеся обет молчания, так что плести коварную паутину лжи придется вам.

Вскочив на лошадь, Элоди поскакала вперед. Когда Уилл, все еще посмеиваясь, поравнялся с ней и попытался завязать разговор, она, верная своему обещанию, не удостоила его ни единым словом. В конце концов он был вынужден оставить ее в покое.

Гладя на мадам Лефевр, смиренно и набожно склоняющуюся над седлом, Уилл лишь покачал головой. В образ святого отца она вжилась столь же быстро и правдоподобно, как до этого из аристократки превратилась сначала в старика, а потом в слугу. Уилл пожалел, что его армейские подчиненные не в состоянии столь полно и молниеносно принимать на себя новые роли.

Пассивной попутчицей мадам едва ли можно было назвать. Не выдвини она проницательную идею о том, что путешествие в группе даст им лучший шанс ускользнуть от преследователей и добраться до Парижа незамеченными, он, возможно, и не обратил бы внимания на монахов.

Уилл не мог отрицать ироничности Бога, пославшего им братьев.

Но, видит Всевышний, даже в мужской одежде Элоди Лефевр являет собой такой соблазн, что и святой не устоял бы, не говоря уже о нем, простом смертном. Рассказывая истории, Уилл не сводил взгляда с ее мягких полных губ. Ее глаза смотрели на него с таким предельным вниманием, будто он единственный человек во Вселенной. Выбившиеся из-под чепца пряди темных волос дразнили его, вызывая желание пропустить их сквозь пальцы, а потом прикоснуться к ее бледным щекам. Зачарованный ее обликом, Уилл не переставал говорить, механически пересказывая истории, которыми потчевал военных приятелей на привалах у костра, в военных квартирах и на званых ужинах, на пустынных возвышенностях Бадахоза[7] и в бальных залах Брюсселя. Ему приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы сдерживать плотский голод и не наброситься на нее с поцелуями, отведать на вкус ее губы, проникнуть в податливый рот, впитать в себя самую ее суть, познать сокровенные тайны.

Их первый поцелуй того стоил. Тем самым Уилл на шаг приблизился к своей цели. Элоди пахла хлебом и вином, которыми восхищалась, лавандой и женщиной. Уилл только начал разгадывать ее загадку, открывать источник ее удивительной способности заставлять забывать обо всех опасностях и радоваться каждому моменту. Он понял: перед ним искушенная и чувственная женщина.

Она целовала его в ответ с жаром и уверенностью, разжигая страсть с такой головокружительной скоростью, какой он никогда не испытывал прежде. Если бы не его неугасимый инстинкт самосохранения, отшлифованный до совершенства шестью годами жизни на улице, он, возможно, и не услышал бы шагов приближающихся путников и не смог бы оторваться от нее.

Тут он заметил впереди на дороге облако пыли, сопровождающее продвижение монахов. Указав на них, произнес:

– Пришло время разыграть второй акт нашей пьесы.

Мнимый брат Инносент нахмурился, вызвав улыбку на лице Уилла, который, пришпорив коня, поскакал вперед.

Поравнявшись с группой, Уилл спешился и поприветствовал монахов, поклонившись и осенив себя крестом:

– Пребудет с вами благословение Божье, добрые братья! Куда путь держите?

– И тебя пусть не оставит он своей милостью, – отозвался монах верхом на ослике, очевидно главный. – Мы идем в свое аббатство в Леоненбурге, куда надеемся попасть к ночи. А вы?

– Возвращаемся из Вены после выполнения поручения нашего аббата. Я брат Франциск, а это брат Инносент, принесший обет молчания за успех нашего путешествия. Можем ли мы присоединиться к вам?

– Конечно. Мы с радостью принимаем любое деяние Господа.

Пристроившись в конце медленно продвигающейся процессии, Элоди наградила Уилла укоризненным взглядом из-под капюшона, без сомнения снова опасаясь неотвратимой Божьей кары.

Уилл мысленно возразил ей, что они тоже делают богоугодное дело, исправляют зло, причиненное Максу, чтобы вернуть нации этого талантливого человека, способного сделать много добра. Их предприятие конечно же того стоит.

Подвергая опасности женщину, которая, он признавал скрепя сердце и против воли, так же является невинной жертвой заговора, как и Макс, Уилл не мог не испытывать укола совести.

«Интересно, какими соображениями она руководствовалась, выбирая себе имя?[8] За исключением, конечно, стремления умыть руки от богохульного обмана?» – гадал он.

Возможно, выбор собственного имени оказал влияние на его взгляды. Хотя сластолюбцем он никогда не был, в прошлом совершил достаточно грехов, сначала чтобы выжить на улицах Лондона, а позднее во время войны.

Немного сдержанности и искреннего раскаяния ему уж точно не помешает. Они двигались вперед, точно покорные священные овцы в стаде. Уилл радовался, что это помогает ему сопротивляться соблазну в лице мадам Лефевр. Как показали события прошлой ночи, он не имеет права позволить возникшему между ними влечению усыпить бдительность. Даже думать не хотел о том, что могло случиться, окажись на месте Джорджа другой. Чужак без колебаний перерезал бы ей горло в темном коридоре, пока он, ничего не подозревая, сидел в общем зале и играл в карты.

Оказавшись на лестнице и увидев Элоди в руках неизвестного, приставившего ей к шее нож, зловеще поблескивающий в лунном свете, Уилл разом ощутил удушье, быстро сменившееся диким гневом.

Джордж подтвердил, что опасения Клары за жизнь своей хозяйки вполне реальны. Уилл вдруг осознал, что данное им горничной необдуманное обещание обеспечить безопасность мадам Лефевр потребует от него недюжинных умственных усилий и уловок, которым он научился в бытность свою малолетним вором, а потом усовершенствовал в армии. Кроме того, нужно жестко сдерживать порывы собственной плоти, настоятельно требующие овладеть ею.

Зато когда они прибудут в Париж… Если мадам полагает, что он просто передаст ее в руки неизвестного Филиппа и смиренно отойдет в сторонку, не дав выход бурлящей страсти, она ничего не знает о железной решимости Уилла Рэнсли.

Как и ожидалось, они прибыли в монастырь незадолго до наступления темноты. Настоятель пригласил их отдохнуть с дороги столь долго, сколько потребуется. Их поселили в общей келье, ели они в общей трапезной, и у Уилла не было возможности переговорить с Элоди наедине. Улучив мгновение, он лишь шепнул, что будет разумно провести в монастыре несколько дней. Она согласно кивнула в ответ.

Элоди жестами изъявила желание работать в огороде. Уилл присоединился к монахам, рубящим деревья в лесу. Оказавшись за стенами монастыря, он немного расслабился, в то время как внутри ему, незнакомому с традициями ордена, приходилось постоянно быть начеку, чтобы не раскрылся обман. Это требовало от него громадных усилий.

Мадам, судя по всему, воспитали доброй католичкой, или она просто была лучшей подражательницей. В любом случае на богослужениях она молилась так, будто всю жизнь ничем иным не занималась. Хотя, быть может, научилась этому после падения республики, когда Наполеон заключил договор с папой римским, и Франция после стольких лет снова вернулась в лоно церкви?

По истечении пяти дней жизни среди братьев, которые приняли их присутствие, уважали стремление к уединению и не докучали расспросами, Уилл предложил двигаться дальше. Элоди молча собрала пожитки. Уилл тем временем оставил настоятелю щедрые пожертвования. И они покинули гостеприимные стены монастыря, направившись на запад, к горам Швейцарии.

Когда монастырь исчез за линией горизонта, мадам скинула с головы капюшон и повернулась к Уиллу:

– Возможно, остаток пути нам следует проделать в таком виде. До сих пор этот образ нас не подводил.

Театральным жестом Уилл схватился за сердце:

– Услышьте же! Она заговорила. Означает ли это, что вы простили меня за трюк с переодеванием? Или облегчили душу, покаявшись перед настоятелем и получив отпущение грехов?

Она усмехнулась:

– Правду я открыла в самую первую ночь. Разве вас не удивляло то, что братья вели себя очень сдержанно?

– Они святые люди, которым незнаком грех словоблудия?

– Они всего лишь простые смертные, не лишенные любопытства. Кроме того, ваша сказочка об исполнении миссии никого бы не обманула, так как ваше незнание церковных догм открылось бы при первой же беседе с настоятелем. Если братья не заподозрили вас еще раньше, во время богослужения в ночь нашего прибытия.

Подавив секундное раздражение, Уилл усмехнулся в ответ:

– А я-то думал, все считают меня образцовым монахом.

– Они восхищались тем, как тяжело вы работаете, хотя и прятали улыбки, замечая ваше полное незнание молитв.

– Так вы нарушили обет молчания, чтобы посплетничать обо мне?

– Нет, подслушала, как о вас говорили в келье. Настоятелю я призналась лишь в том, что я женщина, которая, замаскировавшись, вынуждена спасаться бегством, а вы помогаете мне благополучно воссоединиться с семьей во Франции.

– А больше вам ни в каких грехах каяться не нужно? – поддразнил Уилл.

Ее игривый настрой тут же сменился серьезным, она внимательно посмотрела на него. Он чувствовал, как ее взгляд скользит по его лицу и телу, потом возвращается к губам.

– Еще нет, – ответила она.

Ее слова поразили его подобно мощному удару под дых, и тщательно сдерживаемое желание, с которым он вел долгую борьбу, вырвалось на свободу, обдав волной жара и заставив затвердеть мужское достоинство. Он видел только ее и слышал лишь пульсацию собственной страсти.

У Уилла пересохло во рту, а мозг вдруг отказался служить, так что придумать остроумный ответ не получилось. Элоди разорвала связь, отвернувшись от него.

– До Парижа еще далеко. – И чтобы подчеркнуть значимость своих слов, пустила лошадь рысью.

Уилл не осмеливался доверять ей, но в силе собственного желания не сомневался. Он поскакал вдогонку, сожалея, что нельзя мчаться так до самой столицы Франции.

Глава 10

Вновь вернувшись к прежнему обычаю покрывать как можно большее расстояние днем, делая непродолжительный привал на ночь, Уилл и мадам Лефевр почти две недели скакали через предгорья Альп и, наконец, оказались в Нанси. Миновав город, присоединились к постоянно увеличивающейся группе путников, направляющихся на северо-запад через виноградники и поля Лотарингии в Париж.

Хотя большая часть великих французских монастырей была разрушена или распродана в свирепые антирелигиозные годы революции, под видом странствующих монахов им удавалось найти ночлег в заново отстроенных церквях, попадающихся по пути. Уилл договаривался о еде и смене лошадей, шутливо повторяя, что скоро превратится в образцового священника. Мадам в ответ пугала его адскими кострами.

Став союзниками по необходимости, они сплотились в отличную команду и научились общаться друг с другом без слов, посредством взглядом и жестов. Хотя им и не нужно было больше притворяться, они тщательно играли свои роли, ведь, по выражению Уилла, крысы могут в любой момент выскочить из какой-нибудь неприметной дыры.

Ели они по-прежнему под открытым небом. Уилл все так же рассказывал истории, которые мадам слушала как завороженная. Но о себе никогда ничего не сообщала, а он больше не расспрашивал. Как ни глупо, ему хотелось, чтобы она по собственной воле доверилась ему, без необходимости с его стороны обманом или уговорами выведывать информацию.

Все сложнее становилось напоминать себе, что эта женщина предала его кузена, втянув в политический скандал. Сколь бы он ни сопротивлялся, слабый росток товарищества окреп во время дорожных опасностей и приключений и обвился вокруг его души, грозя навсегда связать его с этой женщиной. Это представляло не меньшую угрозу, чем чувственное влечение, искушавшее его с каждым вдохом.

Изо дня в день, рассказывая очередную историю, он делал замечания или наблюдения, побуждая мадам Лефевр поделиться своим жизненным опытом. Но она хранила молчание, тем сильнее разочаровывая его. В далеком прошлом осталось опасение, что она придумает какую-нибудь сказочку о себе, желая лучше выглядеть в его глазах. В дороге она вела себя честно и прямолинейно, точно армейский товарищ, но Уиллу было больно сознавать, что после стольких совместно пережитых приключений он знает о ней не больше, чем когда они только покинули Вену.

Во многом она стала ближе ему, чем все остальные люди из окружения, за исключением кузенов Рэнсли. Он чувствовал, что как никогда близок к познанию ее сокровенной сути, души, до сих пор ускользавшей от него. Однако Элоди упорно сторонилась его физически и духовно. Намеренно ли или чтобы обезоружить его? Была ли это тактическая уловка или нет, Уилл душой и телом жаждал свою спутницу и хотел, чтобы и она возжелала его. Ему во что бы то ни стало нужно было разгадать ее тайны.

До того, как он соблазнит ее. Через день-другой они окажутся в Париже, и тогда игра пойдет по-крупному. Он намеревался привязать ее к себе шелковыми путами физической близости незадолго до того, как они войдут в городские ворота. Прежде чем она попытается сбежать от него на поиски загадочного Филиппа. Прежде чем он доставит ее в Англию. Невзирая на растущую духовную близость, он по-прежнему намеревался отвезти ее туда, хотя и не был вполне уверен, как следует поступить, когда миссия будет выполнена.

Заметив укромное местечко под кронами деревьев на берегу маленькой речушки, Уилл жестом приказал мадам Лефевр съехать с дороги. Пока она поила лошадей, он извлек из седельной сумки их простой обед, мысленно снова вернувшись к дилемме.

Возможно, ему удастся укрыть ее в одном из своих тихих деревенских владений, а в Лондон он отправится один, чтобы выяснить обстановку в министерстве иностранных дел. Он гадал, нет ли иного способа оправдать Макса, не заставляя мадам Лефевр давать показания в его пользу. Не хотелось отправлять ее на виселицу.

К тому времени, как она напоила лошадей, он расстелил одеяло на траве под деревьями и разложил хлеб, ветчину и сыр, поставил бутылку вина. Надеясь вызвать ее на откровенный разговор, не спешил начинать очередную историю. Мадам, похоже, ничуть не возражала против еды в тишине. Когда Уилл совсем было собрался признать поражение, она спросила:

– У вас что же, байки закончились?

– А вам разве не наскучила моя болтовня?

– Вовсе нет. Но есть и еще кое-что, о чем бы мне хотелось узнать. Не расскажете ли вы о своем детстве? Вы так много говорили о своем жуликоватом прошлом, но никогда о том, как вы стали тем, кем являетесь.

В памяти тут же возник водоворот страха, голода, боли и страданий, грозящий снова поглотить без остатка. Уилл покачал головой, отгоняя горькие воспоминания:

– В моем детстве нет ничего забавного или поучительного.

– Оно было тяжелым?

– Да.

– И все же не могли бы вы поделиться? Я никогда не встречала человека вроде вас. Понимаю, невежливо проявлять подобное любопытство, но, право, интересно.

Уилл тут же ухватился за эту возможность:

– Я расскажу вам о своем детстве, если вы в ответ поведаете о своем. Во время нашего путешествия я уже достаточно выболтал о своей напрасно растрачиваемой жизни, вы же все время молчали.

Подумав мгновение, мадам Лефевр кивнула. Ликуя, Уилл перевел дыхание.

– Что ж, хорошо, но вы первый. Где вы научились всем тем вещам, которые делаете будто инстинктивно? Бесшумно передвигаться, соперничая с тишиной. В любое время и в любом месте вести себя столь настороженно. Способности принимать любой облик и казаться своим в любой компании. Говорить и как английский аристократ, и как венский работник.

– Бесшумность нужна для того, чтобы передвигаться незамеченным, настороженность – чтобы воровать кошельки и не быть пойманным. В Англии карманников либо вешают, либо высылают из страны. Ну а способность принимать любой облик? Я был в шкуре этих людей, пришлось в совершенстве осваиваться, чтобы выжить.

– Как случилось, что племяннику графа, пусть и незаконнорожденному, пришлось стать воришкой, карманником и рабочим?

Уилл подумал о насмешках и издевательствах, которым подвергался во время учебы в Итоне, невзирая на то что по силе превосходил обидчиков. Ему на стул подкладывали грубые изображения кукушки, в толпе кто-то негромко, чтобы невозможно было понять, говорил, что его мать понесла от целой компании парней. Не станет ли и аристократка мадам Лефевр презирать его, когда узнает правду? Он так не думал.

– В год своего дебюта в лондонском обществе моя мать, дочь священника, без памяти влюбилась в моего отца. Младший сын графа Суинфордского, самовлюбленный мерзавец, слыл распутником и игроком. Он заманил ее в свою квартиру, погубив репутацию. Она не пожелала с позором удалиться в деревню, и тогда семья отказалась от нее. Некоторое время отец и мать жили вместе в каком-то зловещем местечке неподалеку от Севен-Диалз, а потом, проиграв за ночь все свое состояние в карты, отец бежал в Брюссель. Его старший брат, нынешний граф, предупреждал, что не намерен больше оплачивать его долги, а к жизни в Ньюгейте[9] отец готов не был. Он бросил мать на шестом месяце беременности. Она ухитрялась кое-как зарабатывать рукоделием, чтобы мы не умерли с голоду.

Хотя из детства он помнил голод, страх, одиночество, а впоследствии и злость.

– А потом?

– Когда мне было пять лет, местный главарь сделал меня своим посыльным. Так я влился в семью городских беспризорников. На протяжении последующих шести лет я осваивал искусство крапления карт, открывания замков, проникновения в чужие дома, драки на ножах и воровства.

– Ваш отец так никогда за вами и не вернулся?

– Нет. Я слышал, его застрелил человек, которого он пытался обмануть в карты в какой-то низкопробной забегаловке в Кале. Среди его бумаг, доставленных графу, оказались письма матери, в которых она умоляла позаботиться об их ребенке. Граф поручил своему адвокату заняться расследованием, и, когда отцовство было доказано, меня доставили к нему в Суинфорд. В последующие годы он, я уверен, глубоко пожалел о своем решении превратить мальчишку-беспризорника в джентльмена. Зато мои кузены изо всех сил старались сделать из меня настоящего Рэнсли. Особенно Макс. Теперь ваша очередь. – Он взял ее за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. – Кто вы, Элоди Лефевр? Я готов съесть с корнями это дерево, если вы кузина Сен-Арно. – Не дав ей возможности ничего возразить или утаить, он поспешно произнес: – Неужели я не заслуживаю узнать правду? Я же рассказал вам о своем неблагополучном детстве, оберегал вас и почти доставил к воротам Парижа. Поверить не могу, чтобы Сен-Арно бросил кузину в Вене. Побои еще могу допустить, но только не предательство. Кто-то из членов семьи непременно призвал бы его к ответу. Так кто же вы на самом деле? – С гулко бьющимся сердцем, переполненным надеждой и предвкушением, он сурово смотрел ей в глаза, ожидая признания.

Наконец, она негромко произнесла:

– При рождении мне дали имя Элоди Монтегю-Клиссон. Моим отцом был Гай де Монтегю-Клиссон, граф де Сен-Джордж. Наше родовое поместье располагалось к югу от Луары, вблизи города Анже.

Уилл мысленно прошелся по карте Франции.

– На реке Вандея?

– Да.

Сам по себе этот факт свидетельствовал о многом.

– Ваша семья поддерживала роялистов, выступающих против революции?

– Мой отец, подобно большинству местных дворян, примкнул к графу де Ларошжаклену[10]. Мне почти ничего не известно, ведь, когда Францию провозгласили республикой, я была совсем крошкой. Но беспорядки хорошо запомнила. Побег из дома посреди ночи. Языки пламени, вырывающиеся из окон. Жизнь на чердаке дома в Нанте. Мамин плач. Борьба. А потом тот день… Ужасный день у реки.

Она жила в Нанте. Тут Уилл вспомнил событие, заставившее содрогнуться всю Европу.

– Вы стали свидетельницей Нантского утопления?

– Республиканские солдаты согнали всех жителей города на набережную реки. Они заталкивали священников в маленькую лодку и, проделав в днище отверстия, топили. – Он как наяву видел отраженные в глубине ее невыразительных глаз волнующиеся воды реки. – Они проделывали это снова и снова, одно суденышко, заполненное священниками и монахинями, за другим. Никто не спасся. Мне тогда было пять лет.

Маленькому ребенку пришлось стать свидетелем этой трагедии. Пораженный, он положил руку ей на плечо.

– Мне очень жаль.

– Эта казнь была одновременно ужасна и прекрасна. Не было ни криков, ни мольбы о помощи, ни паники. Лишь безмятежность. Мама сказала, что они отправились в тайное место у себя в сердцах, куда не проникнет никакое зло.

«Как вы поступаете сейчас», – подумал Уилл, а вслух спросил:

– А потом? Если память мне не изменяет, революционное правительство предложило амнистию всем вандейцам, согласным сдаться и принести присягу верности. Как поступил ваш отец?

– Он погиб в решающем сражении. Мы покинули свое укрытие ночью, обмотав башмаки тряпками, чтобы не производить ни звука, и сели на корабль. Я помню завывания ветра и мощные потоки дождя. Люди кричали из страха, что все мы пойдем ко дну, как те священники, отправившиеся в рай. Потом спокойствие, зеленый берег, слезы матери. Много дней мы двигались на север, обходя крупные города, окруженные людьми, которые говорили на непонятном мне языке.

– Вы тогда отбыли в Англию? Север страны был наводнен множеством émigrés, ищущих поддержки короны.

Мадам Лефевр кивнула:

– Мама, старший брат и я поселились в коттедже на землях, принадлежавших лорду Сомервиллю. – Она улыбнулась. – У него был прекрасный сад, в котором я, бывало, проводила долгие часы. – Ее улыбка померкла. – Я пряталась там, когда мама рыдала или продукты были на исходе. Или когда деревенские дети дразнили меня за ломаный английский, потрепанную одежду, за то, что я иностранка.

– Как же вы попались на глаза Сен-Арно, раз жили в Англии?

– Мой брат Морис старше меня на десять лет и ненавидел республиканцев за то, что отняли нашу землю, убили отца и превратили маму в вечно горюющую старуху. Когда Наполеон упразднил Директорию и назначил себя первым консулом, издал Кодекс Наполеона и пообещал создать новую Францию, в которой станут почитаться таланты и заслуги людей, Морис пришел в восторг. Ему была ненавистна жизнь изгнанника, не имеющего ни земли, ни гроша в кармане, который во всем зависит от благотворительности. Он вознамерился пойти в армию Наполеона и, выказывая доблесть на поле брани, обратно получить наши земли в награду. Так мы вернулись во Францию. На первую побывку он явился с другом Жан-Люком Лефевром. – Выражение ее лица смягчилось. – Я полюбила его с первого взгляда.

Уилл тут же испытал инстинктивный приступ гнева, который, однако, сумел подавить. Черт подери, не станет же он ревновать к мертвецу!

– И вы вышли за него замуж. Он погиб на войне?

На ее лице отразилась боль.

– Он был ранен в битве при Лютцене и умер на следующий день после того, как я приехала к месту дислокации его полка.

– Тогда вы научились мужской походке? Чтобы маскироваться во время опасного путешествия? – Перехватив ее острый взгляд, он пояснил: – Я был солдатом, не забывайте, и прекрасно понимаю, что может случиться после битвы. Это опасно для женщин.

По глазам мадам Лефевр было видно, что мыслями она унеслась далеко в прошлое, но она кивнула.

– Потом произошло сражение при Баутцене вскоре после того, как я похоронила Жан-Люка и отправилась домой. Обходя стороной поле брани, в поисках укрытия я набрела на старый сарай. Внутри находились несколько солдат, возможно дезертиров, и с ними была женщина. Они насиловали ее.

Уилл прослужил в армии довольно долго, чтобы понимать, что случается с некоторыми мужчинами после того, как схлынет жажда крови. Страшась ее следующих слов, он сжал ей руку.

Плавая по волнам воспоминаний, она ничего не заметила.

– Я слышала ее плач и мольбы. – На глаза ей навернулись слезы, которые она машинально смахнула. – Я слышала, но ничего не сделала, чтобы помочь ей. Впоследствии мне стало так стыдно!

– Хвала небесам, что вы ничего не предприняли! – вскричал Уилл, испытав небывалое облегчение. – Ну что вы могли бы сделать? Только разделили бы участь той несчастной.

– Скорее всего, – согласилась мадам Лефевр. – Но я поклялась, что никогда больше не буду такой беспомощной. Я вернулась на поле боя, могильщики не справлялись с работой, там валялось еще множество трупов, «одолжила» форму у мертвого солдата. Она была вся в крови, так что мне всего-то и нужно было, что обмотать голову повязкой. Я хотела быть готовой.

– К встрече с солдатами-дезертирами? – Уилл одобрительно кивнул. – Признаю, прекрасная идея – воспользоваться формой в качестве защиты.

– В качестве защиты, да, но также я хотела иметь возможность вмешаться, если снова окажусь в подобной ситуации.

– Вмешаться? – эхом повторил он, снова приходя в ужас. – Надеюсь, вы никогда этого не сделали! Такие люди забывают о стыде и совести. Попытайся вы их остановить, они просто избили бы вас, если не хуже.

– Второго шанса мне никогда не представилось. Я даже придумала отговорку, что в соседнем городке есть женщины, готовые отдаться по доброй воле, а эту я попросила бы оставить мне, раненому солдату, утратившему былой задор.

Мгновение Уилл молча взирал на Элоди, пораженный ее словами. Каким бы безрассудным этот шаг ни казался, он не сомневался, что она пошла бы на него при необходимости, и содрогался при мысли о возможных последствиях.

– В любом случае почему вы отправились в Лютцен в одиночестве? Неужели у вашего мужа не было родственников, которые могли бы поехать с вами?

Она отрицательно покачала головой:

– Он был из семьи aristos[11], как и я. Все родственники либо погибли, либо пропали без вести во время террора.

– Друзей тоже не было? – Видя, что Элоди снова отрицательно качает головой, Уилл взорвался: – Чтобы женщина в одиночку отправилась в тыл противника, да еще сразу после битвы! Немыслимо! Поверить не могу, что вы решились на такой риск!

– Спасение жизни любимого человека стоит любого риска. И вам, столько сделавшему для месье Макса, это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

В этом она была права. Уилл пошел бы на любой риск, чтобы защитить своих кузенов.

– Вскоре после моего возвращения в Париж ко мне пришел Морис. Требовалось оказать услугу его наставнику Сен-Арно.

– Исполнить роль его экономки в Вене.

– Да. Мой брат повстречал Сен-Арно в армии. Этот человек одобрял нас как приверженцев ancien régime[12], таких же представителей старой аристократии, как он сам и его покровитель герцог Талейран. Морис стал протеже Арно, так что, когда тому понадобилась экономка, брат предложил мою кандидатуру.

– А о заговоре вам было известно?

– Я узнала о нем уже по прибытии в Вену.

– Сен-Арно воспользовался этим «Филиппом», чтобы убедить вас помогать ему. Кто ваш возлюбленный? – Уилл пожалел о том, сколь резко прозвучал этот вопрос.

Элоди лишь улыбнулась и пожала плечами:

– Что-то вроде того. Но довольно об этом. Я рассказала гораздо больше, чем вы мне, да и смеркаться начинает. К тому же скоро мы окажемся в Париже. Возможно, даже завтра. – Не сводя с него взгляда, она положила руку ему на ногу, заставив напрячься каждый мускул. – На случай, если нашим преследователям удалось выяснить, что произошло после Карлсруэ, нам нужно еще раз сменить обличье и войти в город на рассвете с толпой крестьян, направляющихся на Центральный рынок. Притворимся деревенской парой, которая хочет что-то продать, и никто не обратит на нас внимания. У меня имеется при себе простое платье. Могу переодеться прямо здесь, и на ночь мы остановимся на постоялом дворе в качестве мужа и жены.

Уилл шумно выдохнул. Невозможно не понять, что именно она предлагает, глядя на него пылающими от страсти глазами и выводя пальцами огненные узоры на его бедре. Нет причин отказываться. Если таким образом она хочет усыпить его бдительность, он готов рискнуть.

– Я уж думал, вы никогда этого не предложите, дорогой брат Инносент. Позвольте помочь вам переодеться.

– Не теперь. Я намерена помыться в реке, прежде чем надену чистое платье. – Она шутливо погрозила ему пальцем. – А вы оставайтесь здесь. И не подсматривайте!

Но ее смеющиеся глаза и ласковые пальцы говорили обратное. Не станет она возражать, если он понаблюдает за ее купанием. Уилл не смог бы остаться в стороне, даже если бы путь к реке ему преградила вся армия Наполеона.

Глава 11

Стояла ранняя весна, и вода была еще очень холодной. У Элоди мурашки побежали по коже, но она с радостью отдалась этому ощущению. Какое же счастье – помыться и снова надеть собственную одежду! Если повезет, к завтрашнему вечеру она уже отыщет Филиппа. Всякий раз, стоило ей лишь подумать об этом, ее тут же переполняло смешанное чувство радости и тревоги, камнем падающее в желудок. Но прежде нужно разобраться с Уиллом Рэнсли.

Элоди сожалела, что их путям суждено разойтись. Уилл оказался хорошим спутником и прирожденным рассказчиком, а в искусстве маскировки и побега значительно превосходил всех, кого она знала. Они стали добрыми товарищами. Невзирая на опасность, путешествие из Вены через Европу стало событием уникальным и завораживающим, подарком, о котором она будет помнить всю жизнь, ей не доведется пережить подобное еще раз.

Она понимала, что будет отчаянно скучать по нему, но у них нет совместного будущего. Париж манит, и расставание неизбежно, не лучше ли скорее покончить со всем этим?

Она надеялась, что финальную часть плана ей удастся осуществить, не впадая в излишнюю сентиментальность. Лично убедившись в том, какой он бдительный и наблюдательный, она отдавала себе отчет, что придется вести себя особенно осторожно, чтобы сбежать от него. Однако перед побегом она могла преподнести ему последний дар. И себе тоже. Нынче вечером она намеревалась подарить ему восхитительное наслаждение, заставив вознестись до луны и звезд. Наслаждение, которое он никогда не сможет забыть.

Привыкнув к холоду, Элоди зашла глубже в воду и быстро намылила волосы и тело. Несмотря на запрет, она не сомневалась, что он наблюдает за ней из-под крон деревьев, растущих на берегу реки. И решила устроить представление, чтобы раздразнить его аппетит. Содрогаясь от холода, побрела на мелководье. Медленным, плавным движением откинула назад мокрые волосы, зная, что они каскадом заструятся по плечам, и выставила вперед груди с затвердевшими сосками. Снова намылив кожу, обхватила их и принялась большими и указательными пальцами пощипывать скользкие соски, которые от чувственного томления напряглись еще больше. Схожее ощущение она испытывала и между ног. Прикрыв глаза, представила, как их ласкают его руки. Будет ли он лизать их языком или сразу проникнет в ее горячее, пульсирующее от желания лоно?

Она хотела, чтобы он дразнил ее до умопомрачения, как воображала бесчисленное количество ночей, лежа на церковном полу и отчетливо ощущая его присутствие рядом. Казалось, от скользких сосков исходит пламя и такое же пылает внутри. Оно спасало ее от холодной воды и делало дыхание прерывистым. У нее задрожали ноги, готовые в любой момент разомкнуться и принять его. Элоди не могла припомнить, когда в последний раз физическое томление переполняло ее столь сильно. Услышав всплеск, она открыла глаза и увидела бредущего к ней Уилла. Его глаза сверкали от страсти. Сюртук и сапоги он уже скинул.

Желание стеснило грудь Элоди, стало трудно дышать, напряжение нарастало.

– Хочешь, я тебя помою? – предложила она, едва выговаривая слова, так сухо сделалось во рту.

– Будь добра.

О, как же ей этого хотелось! Она сняла с него рубашку, стремясь поскорее насладиться видом его обнаженной груди, столько ночей подряд искушающей ее в пути.

Его кожа была золотистой, плечи широкими и мускулистыми. Его соски, как и ее, выступали вперед, искушая попробовать их на вкус. Хотелось как можно скорее увидеть его полностью обнаженным. В нетерпении Элоди стала расстегивать пуговицы у него на бриджах, и вот уже мужское естество, гордое и возбужденное, вырвалось на свободу. Слегка пошатываясь от сильного течения, он спустил бриджи вниз и, переступив через них, забросил на берег.

Сердце Элоди на мгновение перестало биться, потом заколотилось с удвоенной скоростью. Она во все глаза смотрела на греческого бога, который, приняв мужское обличье, сошел с небес, чтобы омыть свое тело в реке, похитив при этом ее сердце. Она рассеянно подумала о том, не суждено ли ей превратиться в иное существо, корову или дерево, как случалось со многими девушками, полюбившими олимпийских богов.

Очевидно, Уилл тоже заметил ее восторг. Когда она, наконец, оторвалась от созерцания его роскошного тела и снова посмотрела ему в лицо, он улыбался.

– Мыло? – подсказал он.

Элоди недоуменно огляделась по сторонам и тут сообразила, что все еще держит его в руке. Облив Уилла водой, она, едва смея дышать, стала намыливать его шею, плечи и грудь, постепенно превращая тонкую скользкую пленку в пену. Ласкала крепкие мускулы, стараясь как можно точнее запечатлеть в памяти его образ. Она опасалась, что он не выдержит и, схватив в охапку, овладеет здесь. К ее удивлению и радости, он продолжал стоять неподвижно, позволяя ей прикасаться к себе. Находился так близко, что она ощущала исходившее от его тела тепло.

Руки опустились ниже, к плоскому животу и плавному изгибу бедер. Наконец пальцы сомкнулись вокруг его восставшей плоти.

Уилл ахнул и содрогнулся, почувствовав, как она намыливает и массирует невероятно твердое мужское естество.

– Элоди! – приглушенно воскликнул он и, схватив ее одной рукой за подбородок, привлек к себе, чтобы поцеловать. Прильнув к ее губам, он глубоко проник в ее рот языком, вызвав у нее головокружение.

Но они до сих пор не слились воедино. Элоди инстинктивно почувствовала, что если сейчас оттолкнет его, он повинуется и отступит. Ее сердце преисполнилось благоговения и благодарности.

Она ощутила острую потребность, чтобы он вошел в нее, заполнив пульсирующее от желания местечко, долгое время не знавшее удовлетворения. Ее телом пользовались, на него обрушивали град побоев, но с самого момента смерти мужа она не испытывала мужских ласк.

Не прерывая поцелуя, Элоди обняла Уилла за шею и подтянулась вверх, обхватив ногами его талию, почти вплотную приблизив к его напряженному члену свое жаркое влажное лоно.

Застонав, Уилл прервал поцелуй.

– Ты уверена?

– Да! Прошу тебя! – с трудом промолвила она.

Когда он вошел в нее, с ее губ сорвался медленный, долгий стон наслаждения.

Поддерживая ее ладонями под ягодицы, он понес ее вниз по течению под сень гигантского дерева, затеняющего большой участок берега. Удерживая на руках, снова принялся целовать ее, толчками двигаясь внутрь. Нахождение в воде лишь усиливало ощущения.

Происходящее казалось Элоди восхитительным. Холодная вода ласкала кожу, настойчивый и требовательный огонь сжигал ее изнутри. Двигаясь вместе с ним, впившись ногтями в его мускулистые плечи и прерывисто дыша, она чувствовала, как напряжение внутри ее растет, ширится, взрывается, рассыпаясь на тысячи осколков чистейшего наслаждения. Слабо цепляясь за Уилла, Элоди медленно приходила в себя. Его плоть все еще была погружена в ее лоно.

– Mon petite ange[13], – промурлыкал он, покрывая легкими, почти невесомыми поцелуями ее веки, брови, лоб. Он лизал ее шею, ухо, кончики губ до тех пор, пока не почувствовал, как плоть снова возрождается к жизни. Элоди стала вращать бедрами.

Чувственное удовольствие накрыло ее с головой, когда он прильнул губами к ее груди и стал легонько покусывать соски. Страстное, лихорадочное желание нарастало, заставляя ее выгибаться навстречу ему. Воды реки многократно усиливали каждое движение. В плавном, ритмичном порыве они сливались воедино и разъединялись. Вода помогла снова вознестись на вершину наслаждения, которой на этот раз они достигли вместе.

Некоторое время спустя Уилл вынес ее на берег. Опустившись на землю под склоненными ветвями дерева, он усадил ее, прижав спиной к груди. Тепло его тела обволакивало ее, защищая от холодного воздуха и воды.

– В моих мечтах моменту нашего слияния предшествовали ухаживания, сытная еда и вино, а еще обязательно присутствовала кровать, – признался он, целуя ее в макушку.

– Знаю, – со вздохом ответила она. – Просто я не могла дольше ждать.

– Чему я очень рад. Я много месяцев предвкушал этот момент.

– Так долго мы с тобой не знакомы, – возразила она.

– Верно. – Он теснее привлек ее к себе. – Но я искал тебя всю жизнь, – добавил так тихо, что Элоди засомневалась, действительно ли он произнес эти слова, или ей пригрезилось.

Она с удивлением осознала, что тоже искала его, надеялась обрести любовника, который будет давать, а не требовать, ласкать, а не пользоваться. Она долго существовала сама по себе. Отвоевывала у сильных мира сего крошечное местечко для жизни. Потребовалось даже совершить путешествие в далекое, подернутое туманной дымкой детство, чтобы понять, когда в последний раз доверяла кому-то свою безопасность, чувствовала себя защищенной. Не такой одинокой.

Это осознание было одновременно волнующим и пугающим. Уиллу Рэнсли, который, не задумываясь отправил бы ее на виселицу, спасая своего кузена, не было места в ее будущем. Мысль о том, что послезавтра она все еще может зависеть от него, казалась полным безумием.

Да, ее тронула его нежность и стремление доставить удовольствие, как и похвала в ее адрес. Сердце замирало от восторга при воспоминании обо всех ухищрениях, на которые им приходилось пускаться в пути. Разделенная близость была подобна десерту в конце трапезы, восхитительному, но недостаточному для поддержания жизненных сил.

Элоди не мыслила своей жизни без Филиппа.

Пытаясь сопротивляться душе, томящейся по Уиллу, она призвала на помощь логику, но и та не помогала. Даже в самой ветхой ткани все равно остаются связующие нити. Сдавшись, она заставила себя отодвинуться от него. Лишенное спасительного тепла, тело тут же замерзло.

– Как хорошо, что ты нашел для нас укромное местечко, которого не видно с дороги, – попыталась она заговорить на отвлеченную тему.

– Я знал, что ты вверяешь в мои руки нашу безопасность.

Она хотела было запротестовать, но была вынуждена признать, что так оно и есть. Ее поразила степень собственного доверия к этому мужчине, сильному, как воды реки. Безрассудно и опасно. Она напомнила себе, что, если не будет предельно осторожна, он остановит ее прежде, чем она пустится на поиски Филиппа в Париже, а этого никак нельзя допустить.

Ужаснувшись, она постаралась отогнать прочь неуправляемые эмоции.

– Если мы не оденемся сию минуту, я совсем замерзну.

– Верно. Но я не хочу, чтобы ты одевалась.

Он провел руками по ее грудям, погрузил пальцы в ее лоно. Вздохнув, Элоди снова прижалась к нему, чувствуя, как зашевелилось его мужское естество.

– Не искушай меня, – простонал он. – Я возбуждаюсь от одного прикосновения к тебе, а нам нужно вести себя разумно. В самом деле, пора одеться и в путь, если хотим оказаться в деревне до наступления ночи.

– Да, будем вести себя разумно, – согласилась она.

Возобновление движения, подобно заводу часов, приведет в порядок ее чувства, растревоженные интерлюдией с ним, напомнит об истинной цели. Всего одна ночь наслаждений, после которой их пути должны разойтись.

– Нам нужно купить какой-нибудь скот. Может, лучше цыплят? Так проще затеряться в толпе крестьян.

– Отличная идея. Ты очень изобретательна.

От его похвалы в ее груди разлилось тепло.

– Приходится.

Обвив рукой за талию, он помог ей подняться на ноги.

– Притвориться мужем и женой, – прошептал он, наклоняясь и целуя ее, – пока твоя самая лучшая идея.

Да, у нее в запасе целая ночь, их последняя ночь наслаждений. Ее награда за воздержание во время пути.

Элоди могла подарить Уиллу свою страсть, но ни на что другое он рассчитывать не мог. Обхватив ладонями его лицо, она негромко произнесла:

– Возможно, домашний скот не так уж и важен. В действительности нужна лишь комната с кроватью.

– Надеюсь, это обещание.

Проведя пальцами по его плечам и груди вниз, к животу, она наклонилась и, подняв с земли бриджи, бросила их ему.

– Надейся.

Глава 12

Как мужчина и женщина, впервые познавшие любовь, они помогли друг другу одеться, со смехом касаясь друг друга и целуясь. Элоди облачилась в простое платье, Уилл – в костюм, являющий собой комбинацию из наряда джентльмена и рабочего человека. Такую одежду мог бы носить зажиточный фермер. Он понимал: как только они окажутся в Париже, она попытается ускользнуть, но восторг и эйфория не позволяли беспокоиться об этом. Счастье бурлило в груди, сродни откупоренному шампанскому.

В его жизни было много приключений, но подобных никогда. Никогда прежде ему не встречалась женщина, в безропотности не уступавшая мужчине, а в изобретательности – конному офицеру из тех, с кем он пересекал испанские и португальские пустоши, ведя партизанскую войну против французов.

Уилл понимал: их с Элоди объединяют несовместимые задачи, связь слишком хрупка и недолговечна. Но, позаботившись о провизии на завтра и ночлеге на сегодня, он намеревался до дна испить чашу радости, преподнесенную восхитительным днем.

Они зашагали к лошадям, тесно переплетя пальцы.

– Как же я рад, наконец, сбросить с себя эти монашеские одеяния! По дороге я умирал от желания прикоснуться к тебе.

– Да, это хорошо, – согласилась она. – Ты ухмыляешься, точно фермер, которому удалось перехитрить бродячего цыгана. Любой, кто посмотрит на нас сейчас, тут же догадается, что мы любовники.

Он остановился поцеловать ее.

– А ты против?

– Нет. Я благодарна за каждое мгновение, проведенное вместе, Уилл. Никто не знает, сколько их еще осталось.

Она впервые назвала его по имени! Он почувствовал закипающую в груди радость, губы сами собой расплылись в улыбке. Ему понравилось ее произношение. Она мягко перекатывала языком букву «л», точно лаская.

Ему импонировали ее безыскусность и прямота, прозаичный подход к жизни, отсутствие стенаний и жалоб, свойственных сварливым женщинам, при этом тщательное обдумывание проблем. Элоди была способна черпать утешение и находить радость в своем саду или на берегу реки. На этот раз она сделала счастливым и его тоже. Сегодня вечером, когда они окажутся в одной постели, он подарит ей еще большее наслаждение, отдаст всего себя без остатка.

И лишь после этого подумает о том, как отвезти ее в Англию.

Приближаясь к расположенной на подступах к Парижу деревушке, они встречали все больше путников. Обойдя ее кругом, Уилл выбрал оживленный постоялый двор, где останавливались хорошо одетые мужчины и женщины. Еда и обслуживание были отличного качества, но для привлечения действительно богатых и власть имущих клиентов заведению не хватало элегантности.

Передав лошадей лакею в ливрее, Уилл заплатил за номер и ужин. Поднявшись в маленькую уютную комнатку, где имелись стол, стулья и манящая кровать, он попытался призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы, оставив Элоди в одиночестве, отправиться покупать дюжину цыплят и тележку для их транспортировки.

Стремясь покончить с этим делом как можно скорее, он не стал торговаться с крестьянкой, чьи откормленные куры-молодки привлекли его внимание. Быстро согласившись на завышенную цену, чего никогда бы не допустил при иных обстоятельствах, он забрал птиц, предоставив женщине право думать, что она заключила хорошую сделку с незадачливым незнакомцем, однако не столь хорошую, чтобы хвастаться перед своими товарками.

Даже на подступах к Парижу не следует привлекать к себе повышенного внимания.

Свою покупку Уилл спрятал в стойле на конюшне, чем очень удивил местных конюхов. Крестьяне, даже самые зажиточные, обычно не останавливаются со своим пронзительно пищащим товаром на постоялом дворе за день до того, как отправиться на рынок.

На случай, если преследователи напали на их след, они с Элоди уйдут завтра рано утром, не дав конюхам возможности посплетничать о них в пивной. Все же Уилл надеялся, что их не выследили, он всегда сохранял бдительность, за исключением разве что непродолжительной интерлюдии в реке, и ни разу не заметил за собой хвоста.

Зато в Париже их могут поджидать. Но о том, как безопасно провести Элоди по городу и покинуть его живым и невредимым, он побеспокоится завтра.

Думая только о том, как соблазнить Элоди, Уилл поспешил обратно на постоялый двор. Впервые за много дней они будут наслаждаться хорошим ужином и вином, сидя у огня. Обсудят свои приключения, поговорят о жизни, о Париже.

Возможно, Элоди даже поведает ему о загадочном Филиппе. Изначально Уилл ожидал, что она попытается усыпить его бдительность вымышленными историями, но, когда она открылась перед ним, он тут же инстинктивно понял: она говорит правду.

Уилл представлял, как станет массировать ее плечи и спину, распустит медово-коричневые длинные шелковистые волосы, которые она всегда прятала, и впервые в жизни пропустит их через пальцы. Воплотит в жизнь то, о чем мечтал долгими одинокими ночами, не спеша разденет ее, покрывая поцелуями обнажающиеся участки кожи, отведает на вкус полные груди, прикусывая напрягшиеся соски. Ее участившееся дыхание поведает о силе возбуждения. Наконец, он вкусит ее любовного сока, прежде чем войдет в нее и станет ублажать снова и снова.

Сгорая от предвкушения, Уилл поднимался, перескакивая сразу через две ступени. Наконец, постучал в дверь их комнаты.

– Это Уилл, – негромко произнес он, прежде чем войти.

Переступив через порог, он погрузился в полумрак, разгоняемый лишь мерцающим пламенем в камине и одной-единственной свечой на столе. Элоди протянула к нему руки с постели:

– Иди ко мне, mon amant[14].

Она полулежала, опираясь на подушки, скрытая по пояс простыней. При виде обнаженных грудей, полных и прекрасных в свете свечи, Уилл тут же возбудился, немедленно позабыв об ужине.

– С превеликим удовольствием! – воскликнул он, поднося руку к шее, чтобы развязать шейный платок. Ему не терпелось прикоснуться к Элоди, познать ее вкус.

– Нет, не делай этого! Иди сюда! – позвала она. – Позволь мне самой тебя раздеть. Я хочу воздать по заслугам каждому дюйму твоего тела.

В его груди бушевали эмоции, член затвердел и пульсировал. Он всегда пользовался успехом у женщин. Его ублажали краснеющие девушки, жены, которыми пренебрегали мужья, и скучающие матроны, приходившие в восторг при мысли о связи с племянником графа, пусть и незаконнорожденным. Но ни одна из них не стремилась сделать то, что намеревалась Элоди.

– Охотно, – с трудом ворочая языком, произнес он.

И в два шага оказался у кровати. Элоди заставила его сесть. Он поцеловал ее в макушку, обнаружив, что ее волосы еще мокры после купания и от нее снова исходит аромат лаванды.

– Ты пахнешь так хорошо, что хочется съесть тебя.

Она улыбнулась:

– Сегодня мы оба утолим голод.

Притянув к себе его голову, она подалась вперед и поцеловала его, просунув язык в рот.

Лишь ощутив грудью прохладу, Уилл осознал, что она уже успела развязать его шейный платок и расстегнула рубашку. Прервав поцелуй, спустилась губами к торсу и стала лизать и целовать его. Затем стянула рубашку через голову.

– Так лучше.

Покусывая ему ключицу, она массировала пальцами мышцы плеч и спины, затем стала прокладывать дорожку из поцелуев вниз, от шеи к груди, на краткую долю мгновения дотронувшись до сосков. Это касание будто обдало их огнем, заставив умолять о продолжении. Уилл выгнул спину, подставив губам Элоди свою грудь, и содрогнулся от удовольствия, когда она стала сосать и покусывать зубами соски.

Ее руки спустились ниже, проникнув за пояс бриджей, нащупали ягодицы и с силой сжали их. Уилл сдавленно застонал, чувствуя, как вздымается от томления мужское естество.

Элоди вскинула голову.

– Ты, должно быть, устал, mon chevalier[15], – промурлыкала она, укладывая его на подушки.

Когда он лег, она, повернувшись к нему спиной и дразня притягательным видом своих ягодиц, стала стягивать с него сапоги.

Соблазн был слишком велик. Одной рукой расстегнув бриджи, другой он притянул Элоди к себе и усадил на восставший член. Ахнув от неожиданности, она приняла в себя разбухший стержень и задвигала бедрами, чтобы углубить контакт.

Уилл обхватил ее рукой за талию, теснее прижимая к себе, и стал покрывать поцелуями шею, перемежая с покусываниями. Пальцы второй руки он запустил к месту слияния их тел, чтобы ласкать влажный бугорок ее наслаждения, одновременно двигаясь внутри ее.

Тяжело дыша, Элоди выгнулась ему навстречу, делая контакт более полным. Уилл целовал ее грудь, его пальцы, повторяя ритм движения тел, ласкали ее половые губы.

Он вспотел, мышцы шеи и рук напряглись. Он отчаянно старался оттянуть неизбежный момент разрядки. Тут пика наслаждения достигла Элоди. С ее губ сорвалось его имя, тело забилось в конвульсиях. Не в силах больше сдерживаться, Уилл излил в нее струю семени, испытывая острое наслаждение, вознесшее к звездам.

Некоторое время они пассивно лежали в объятиях друг друга. Всю жизнь Уилл был нетерпелив и беспокоен, понукаемый некой неосязаемой силой, постоянно двигался вперед, ища что-то, чему не мог дать четкого определения. Сейчас он чувствовал себя удовлетворенным, осознав то, что принадлежит этому моменту и Элоди.

Подозрения и остатки злости на нее с тех пор, как они покинули Вену, полностью исчезли.

Должно быть, Уилл задремал. Открыв глаза, увидел Элоди, все еще восхитительно обнаженную, сидящую на краю кровати и наливающую в бокал вино.

– Это тебе, mon amant, – сказала она, протягивая ему бокал. – Подкрепи силы, они тебе еще понадобятся. И на чем же я остановилась, когда ты столь восхитительно прервал меня? Ах да.

Она потянула за пояс расстегнутых бриджей. Он покорно приподнялся, позволяя ей стянуть их с себя и отбросить на пол.

– Так лучше. Теперь ты обнажен, как я и хочу.

Ее глаза поблескивали, на губах играла томная улыбка одалиски, соблазняющей султана.

– Теперь я могу все увидеть и попробовать.

Взяв из рук Уилла бокал вина, она сделала глоток.

– Мне тоже понадобятся силы. Чтобы подарить тебе ночь, которую ты никогда не забудешь.

Какой-то едва уловимый звук вырвал его из объятий сна. Уилл медленно приходил в себя в окутанной тишиной комнате. Тело еще помнило восхитительные мгновения недавно пережитого наслаждения, как последний аккорд, вибрирующий в воздухе по окончании виртуозно исполненного произведения. Ночь, которую ты никогда не забудешь.

Вот уж точно.

После того как они первый раз занялись любовью, Элоди уложила его на подушки и снова оседлала, приняв в себя мужское естество. Она принялась говорить о Париже и Лондоне, будто находилась на дипломатическом ужине, не переставая двигать тазом и бедрами. Ее груди при этом восхитительно подпрыгивали в соблазнительной близости от его губ.

Это было возбуждающим эротичным зрелищем, не похожим ни на одно из тех, что Уиллу приходилось видеть раньше. Сначала он пытался соответствовать ей, поддерживая разговор, но, несколько раз запнувшись, сдался и, закрыв глаза, отдался ощущениям.

Вскоре он и вовсе позабыл, что нужно дышать, когда Элоди, все еще болтая, протянула руку вниз и стала массировать его крепкие, точно сливы, яички, одновременно вбирая член глубже в себя. Уилл снова достиг пика наслаждения, еще более интенсивного, чем прежде.

Они задремали, потом проснулись и, съев остывший ужин, заснули снова. Когда Уилл открыл глаза, голова Элоди покоилась на его бедре. Заметив, что его член опять пришел в состояние боевой готовности, она склонилась над ним и стала лизать кончиком языка, возбуждая его еще сильнее, потом приняла в бархатистые глубины своего рта. Скоро Уилл достиг мощной разрядки.

Даже думая о ней, он не мог сдержать улыбки. Быть может, удастся уговорить ее задержаться на постоялом дворе еще на день? Что это изменит? Они и так потратили почти четыре недели вместо двух, чтобы добраться сюда. Временами в пути Уилл испытывал необъяснимое желание растянуть путешествие и на более длительный срок, чтобы как можно полнее насладиться радостью нахождения рядом с Элоди, о чем прежде не мог и мечтать.

Впервые он задумался об узах, которые свяжут их не на несколько ночей, а на недели и месяцы, тонущие в окутанном туманной дымкой будущем. Продолжая размышлять об этой перспективе, он томно потянулся и тут осознал, что Элоди рядом нет. С гулко колотящимся сердцем сел на постели. Из-за задернутых занавесок не пробивался ни единый рассветный луч солнца. «Возможно, она вышла справить нужду», – подумал он, пытаясь совладать с тревогой и неприятным чувством в желудке.

Она отдала ему всю себя свободно и охотно, так же как и он отдал ей всего себя. Обнаженные и лишенные защитных барьеров, ничего не скрывающие друг от друга, они достигли единения тел и душ. Элоди не бросила бы его, не сказав ни слова.

Дрожащими неловкими пальцами он высек искру и зажег стоящую на прикроватном столике свечу. Подтвердились его самые страшные опасения – Элоди в комнате не было.

Уилл вскочил с кровати. Седельные сумки, которые он дал ей в обмен на саквояж, собранный в Вене, по-прежнему стояли у стены, но были пусты; платье, сорочка, чулки и туфли, которые Элоди надела после смены монашеского облика, исчезли.

Вынужденный признать горькую правду, Уилл ощутил пустоту в душе.

Будь она проклята! Обманула его, довела до состояния полнейшей безмятежности и удовлетворения и сбежала. Сбежала прямиком к своему Филиппу. Уилл почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Предан. Покинут. Грудь пронзила мучительная боль, хуже даже, чем после пулевого ранения испанских бандитов.

Он сдержал волну опустошенности, призвав на помощь волю, подавил боль и отчаяние, которые в последний раз испытал в детстве, сидя у постели умирающей матери.

Он пытался сравнить себя со старой девой, лишившейся невинности в объятиях негодяя, который бросил ее. Нынешняя ситуация ничем не была похожа на ту, что он пережил в пятилетием возрасте. Тогда он потерял единственную женщину, любившую его, теперь же был предан лживой шлюхой.

Она еще его узнает!

Как глупо с его стороны забыть пословицу о том, что один негодяй должен знать другого в лицо. Не оставив Элоди права выбора, он принудил ее к путешествию по договоренности, что каждый получит желаемое.

Она решила обмануть его, не выполнять свою часть сделки.

Звук, разбудивший его несколько минут назад, – должно быть, стук закрывающейся двери. Если бы не инстинкт, до совершенства отточенный за годы бродяжничества, он, возможно, ничего и не услышал. Когда они совокуплялись в последний раз, близился рассвет, значит, далеко она уйти не могла.

Если Элоди Лефевр полагает, что удалось одурачить Уилла Рэнсли, скоро ей предстоит убедиться, как сильно она заблуждается.

Глава 13

Спрятав немногочисленные пожитки на дно корзин и посадив в них цыплят, Элоди взяла по одной в каждую руку и в предрассветной тьме поспешила к воротам Парижа, растворившись в толпе крестьян. Нетерпение мешало, приноровившись к размеренному шагу окружающих, идти с ними в едином ритме. Она метнулась вперед, обогнув ручную тележку с голубиными клетками и заставив растревоженных птиц испуганно захлопать крыльями. Ах, если бы она могла одолжить их крылья, чтобы долететь до Парижа!

Нужно сбежать от Уилла, прежде чем он проснется и обнаружит ее отсутствие. Зная о его таланте выслеживать людей, она понимала: необходимо затеряться в лабиринте парижских улочек, прежде чем он пустится в погоню. Уверяла себя, что тогда избавится и от соблазна вернуться обратно к нему. Не имело значения, что в его объятиях она вновь ощутила себя живой и полной сил. Время, проведенное вместе, было идиллией, которая, увы, подошла к концу. Кроме того, они всего лишь разделили радости одной ночи, такие же лживые и непрочные, как слова мужчины, нашептываемые на ушко девушке, которую он хочет уложить в постель.

Опасные радости, ибо заставили ее желать того, что, как она уже убедилась, не существует. Мир, в котором правит справедливость, а не жестокие, развращенные люди. Чувство единения с друзьями, семьей, возлюбленным, который лелеет ее. Ощущение безопасности, вроде того, что она испытывала в саду лорда Сомервилля. Все это лишь иллюзии, которые должны были рассеяться давным-давно, еще в детстве.

Отчего же ей так непросто расстаться с Уиллом? Ведь она знала, что он планировал на ее счет. Она вознаградила себя великолепной ночью страсти, какой никогда прежде не испытывала. До вчерашнего вечера ей с успехом удавалось держать под контролем эмоции, в противном случае крошечные семена, упав на плодородную почву, подготовленную заботливыми руками, могли прорасти во что-то большее, чем дружба.

Ее преданность Филиппу была зрелой, точно крепкий дуб, росший из самого ее сердца. Он был ее любовью, жизнью, долгом. Возвращение к нему должно было задушить любой росток привязанности к Уиллу Рэнсли.

Однако этого не произошло. Хотя она и спешила исполнить миссию, поддерживающую ее на протяжении последних полутора лет, все равно было больно. Тоненький внутренний голос нашептывал: изнуряющее чувство внутренней пустоты – следствие того, что частичка ее души осталась с Уиллом.

Значит, их страсть породила узы более крепкие, чем она предполагала. На одну-единственную ночь она получила в свое безраздельное владение восхитительного Зевса, сошедшего с небес на землю, но претендовать на него могла не больше, чем девушки из мифов. Раз уж не превратилась ни в корову, ни в дерево, не должна и позволять, чтобы расставание с ним лишило воли. Нужно позабыть об их дружеском путешествии, о том, что, рассказывая ей истории, Уилл смотрел на нее поблескивающими глазами и тепло улыбался. Нужно уничтожить малейшие чувства к нему, умело и нежно подводящему ее к экстазу.

А уж о том, что он станет по ней тосковать, и вовсе не следует волноваться. Проснувшись и обнаружив, что она сбежала, вырвет с корнем из своего сердца ростки привязанности, которые могли там прорасти.

Элоди решила вычеркнуть из памяти и Уилла Рэнсли, и месяц, проведенный с ним. Так же, как она забывала о проблемах, решить которые было не по силам. Пришло время подумать о будущем.

Поднимающееся на чистом небосводе солнце ласкало обещанием погожего весеннего дня. Ей бы радоваться, предвкушая, но в душе шевелилось мучительное подозрение, что, несмотря на все усилия и ухищрения, Филиппа ей найти так и не удастся. Она поспешила подавить это чувство. Потерять его было немыслимо.

Элоди решила, что ее тревога проистекает от усталости, а не от угрызений совести, что обманула Уилла. Ей бы вообще не удалось выжить, не возведи она обман в ранг величайшего искусства.

Кроме того, она подарила ему страсть, единственный честный дар, который могла преподнести, и ничуть не сожалела об этом.

За поворотом дороги ее глазам предстали пока еще далекие стены Парижа, огромной тенью укрывшие путников, идущих с запада. Элоди изо всех сил попыталась обрадоваться представшему ее глазам зрелищу.

Хватит уже бояться, сожалеть и тосковать, вот-вот начнется самая важная игра в ее жизни. После столь долгого ожидания она не собиралась сдаваться.

Гнев и презрение к собственной глупости понукали Уилла шагать быстрее. Постоялый двор он покинул через несколько минут после обнаружения бегства Элоди. Поскольку теперь в город они должны были войти поодиночке, притворяться крестьянином не имело смысла. «Пусть хозяин гостиницы зажарит купленных накануне кур на ужин и разрубит тележку на дрова», – яростно размышлял Уилл.

Не отягощенный ношей, он продвигался очень быстро. Не прошло и получаса, как он заметил Элоди, входящую в городские ворота. Первое за день везение, хотя, оказавшись внутри, она вовсе не обязательно пойдет на Центральный рынок. Но Элоди в крестьянском платье и с пищащими в корзинах цыплятами брела в сторону рынка. Растворившись в пестрой толпе, состоящей из рабочих, торговцев, поваров, горничных, крестьян, купцов, солдат и возвращающихся после ночных эскапад распутников, Уилл получил возможность следовать за ней почти по пятам.

Если бы он не был столь взбешен, возможно, даже получил бы удовольствие от этой игры: на какое расстояние он сможет подойти к ней, оставаясь при этом незамеченным? Хотя ярость несколько ослабила привычную осторожность, он удивился, насколько близко сумел подобраться к ней. На одном повороте едва не дотронулся до ее локтя.

Он понимал: неразумно вести себя подобным образом, будто бросая ей вызов, понукая заметить его. Возможно, так и было. Ничего на свете ему не хотелось сильнее, как схватить ее и, как следует встряхнув, спросить, почему она так поступила.

Но это стало бы еще одной глупостью. Он знал, почему она сбежала, даже ожидал этого. Признал: в первом раунде она его переиграла. Осознание этого еще больше распаляло злость, что для него нетипично. В обычных обстоятельствах он отдал бы должное ее смекалке, сделал для себя соответствующие выводы и двинулся дальше.

Остановившись на краю рыночной площади, он проследил за тем, как Элоди продала цыплят и одну корзину, купила апельсинов и заполнила ими вторую корзину. Захотелось немедленно призвать ее к ответу, но он рассудил, что лучше это сделать в местечке поспокойнее, где меньше свидетелей, которые захотят принять ее сторону. В том, что борьба неизбежна, он не сомневался.

Когда Элоди покинула рыночную площадь, Уилл увеличил дистанцию между ними. Он мог бы следовать за ней почти по пятам, но не хотел возбуждать в ней ненужные подозрения, памятуя о бдительности и осторожности, выказываемых ею по дороге из Вены. Он никак не мог понять, отчего по-прежнему сильно зол на нее.

Элоди направлялась на юго-восток, в район элегантных городских особняков, популярных при Людовике XIV. Тот пришел в запустение во времена революции, большинство некогда величественных hôtels[16] с прилегающими дворами и садами стояли обветшалые и заброшенные. Элоди остановилась у одного дома, выстроенного в классическом стиле, который, в отличие от всех остальных зданий, имел ухоженный вид. Каменные стены и окна вычищены, железная ограда покрашена, кусты и газоны подстрижены. Несколько мгновений посмотрев на этот дворец, она зашагала по узкой улочке к расположенной позади садовой калитке.

Неужели это и есть жилище таинственного Филиппа?

Наблюдая за тем, как она идет к воротам, Уилл обдумывал следующий шаг. Благоразумнее всего задержать ее до того, как она исчезнет внутри, если таково ее намерение.

С другой стороны, остановив ее сейчас, он никогда не узнает, кто живет в этом доме. Кроме того, он не сможет совладать с гневом, а поскольку она не открыла ему тайны этого элегантного особняка по дороге в Париж, когда он был настроен дружелюбно и понимающе, то охваченному яростью преследователю и вовсе ни слова не скажет.

Любопытство и, как бы ни хотелось признаваться в этом даже самому себе, ревность вели в его душе борьбу с логикой, заставляя колебаться. Поджидая ее здесь и намереваясь подкараулить на обратном пути, он может и вовсе ее упустить, если вдруг она покинет особняк через парадную дверь. С другой стороны, едва ли Элоди позволят ею воспользоваться, принимая во внимание деревенский наряд.

Если только у нее нет союзников, о которых он не подозревает. После битвы при Ватерлоо Уилл провел в Париже достаточно времени и многое узнал об официальных лицах. Ему было известно, что этот особняк не является резиденцией герцога Талейрана, хотя вполне мог принадлежать одному из его приспешников.

Пока он нерешительно топтался на месте, пребывая в раздумьях, что ему было совсем не свойственно, Элоди вошла в дом через кухню, лишив его таким образом возможности схватить ее. Злясь на себя, Уилл прошел дальше по улочке, на которой стоял hôtel, и вскарабкался на стену под прикрытием густой зеленой кроны росшего неподалеку дерева, получив возможность наблюдать за кухней и садом.

Сидя на своем наблюдательном посту, он несколько успокоился и стал прикидывать, как поступить дальше. Елупо ругать себя за то, что не задержал ее, пока у него была возможность. Его рефлексы притупились после ночи, проведенной почти без сна. Много времени прошло с тех пор, когда он в последний раз получал такое огромное удовольствие от занятия любовью, и еще больше с тех пор, как встречал женщину, поразившую его в такой степени, как Элоди Лефевр. Однако постепенно чувственные чары, которыми она окутала его, рассеивались, а нетипично обостренные эмоции улеглись. Скоро он вернет себе былую невозмутимость.

Придя к такому воодушевляющему заключению, Уилл стал прикидывать, сидеть ли ему и дальше на стене, наблюдая за дверью, или переместиться к парадному входу. Прежде чем он что-либо решил, показалась Элоди. Стоило ему увидеть ее, как пульс участился и он почувствовал острый укол боли в груди. Значит, бушующие чувства еще не успокоились. «Думай, а не реагируй», – приказал он себе, пытаясь взять эмоции под контроль.

К счастью, выйдя из дома, Элоди зашагала вниз по обрамленной деревьями аллее прямиком к тому месту, где прятался он. На этот раз он остановит ее прежде, чем она снова ускользнет.

С бешено колотящимся сердцем, едва смея дышать, он выжидал, когда она пройдет мимо, затем спрыгнул со стены, мягко приземлившись за ее спиной, и схватил за руку.

Отлично подготовленная, она не закричала и не стала отдергивать руку, вместо этого подалась назад, на него, ослабляя давление на запястье, и упала на колени, стараясь высвободиться.

Но подготовка Уилла была еще лучше. Удержав ее, он негромко произнес:

– Игра окончена. На этот раз все трюки мои.

Заслышав его голос, она задрожала всем телом и перестала сопротивляться. Медленно поднявшись, встретилась с ним взглядом. Ее лицо было совершенно непроницаемо.

Уилл не знал, какой реакции ожидать от нее. Стыда? Сожаления? Горя? Осознание того, что она способна смотреть на него так невыразительно, в то время как его сердце до сих пор обливается кровью, лишило его остатков беспристрастности. В душе поднялась новая волна гнева.

Он испытал желание схватить ее в объятия и целовать до беспамятства, показать, что она принадлежит ему, вырвать у нее ответную реакцию, столь же глубокую, как у него. Кроме того, ему хотелось придушить ее, по капле выжимая жизнь.

Сделав глубокий вдох, он приказал себе успокоиться. Со школьных лет он не позволял эмоциям руководить своим поведением. Макс научил его любую ситуацию воспринимать хладнокровно, ибо это более эффективно, чем в гневе бросаться на своих мучителей.

Он поразился, осознав, насколько глубоко Элоди удалось затронуть его душу, поколебать основополагающие истины, усвоенные им давным-давно.

Имитируя спокойствие, она могла сколько угодно отрицать, что его присутствие волнует ее, но скрыть энергию между их сомкнутыми руками была не в силах. Влечение, бурлящее в его душе и с каждым мгновением больше сбивающее с толку, побуждало прижать ее к себе, забыть о гневе и боли. Помня о недавней страсти, его тело предлагало снова проделать путь от желания до удовлетворения.

Хотя Уилл и не собирался идти на поводу у собственных порывов, потрескивание искр между пальцами было подобно бальзаму для израненной души. Он сильнее сжал руку Элоди, наслаждаясь теплом ее кожи.

– Bonjour, madame. Пришлось поторопиться, чтобы нагнать вас. Как необдуманно вы поступили, сбежав от меня.

– И, как оказалось, безрезультатно, – пробормотала она.

– Какую сделку мы с вами заключили? Неужели жар одной ночи напрочь выжег из вашей памяти подробности?

Его язвительные слова заставили ее поморщиться: Уилл испытал удовлетворение. Нет, Элоди вовсе не безразлична, как хочет казаться.

– Я лишь хотела уйти пораньше, чтобы закончить семейное дело, о котором говорила вам.

– Готов оказывать всяческую помощь.

– Будет лучше, если я сделаю это одна.

Уилл отрицательно покачал головой:

– Я пойду с вами. В противном случае мы немедленно покинем Париж. Мы будем действовать сообща, и даже не думайте снова бежать от меня.

Перед мысленным взором Уилла тут же пронеслась череда чувственных образов прошлой ночи. Подумав о ее предательстве, он почувствовал, как кровь закипает в жилах. Мысленно исторгая проклятия, Уилл отогнал от себя эти воспоминания.

– Выбор за вами, – хрипло произнес он, дергая ее за руку. – Отправимся ли мы в Кале прямо сейчас или…

Элоди открыла было рот, словно собираясь что-то сказать, но передумала. На ее лице появилось угнетенное выражение. Резко вырвав руку из его хватки, она зашагала прочь. В два быстрых прыжка Уилл настиг ее и, опять схватив за запястье, заставил остановиться.

– Прежде скажите, что вы намерены делать.

В очередной раз отчаянным рывком высвободив руку, она сказала:

– Можете идти за мной, если хотите, но лишь попытайтесь помешать мне, и, le bon Dieu me croît[17], клянусь, я остановлю вас с помощью ножа. Можете наблюдать за мной, но вмешиваться не смейте, в противном случае наша сделка отменяется. Я не поеду с вами в Англию, какие бы кары вы мне ни сулили.

Она произнесла свою маленькую речь, отрывисто роняя слова, точно град барабанил по окну, и ни разу не посмотрев ему в глаза. Хотя его обычно острые инстинкты и притупились, Уилл поразился ее ярости и странной нотке в голосе, которой он никогда прежде не слышал. Это была не просто тревога, а отчаяние.

Ее настойчивость, во весь голос кричащая об опасности, придала ему силы. Обязательства перед Максом диктовали необходимость защищать Элоди, чтобы доставить в Англию целой и невредимой.

Она быстро пошла вперед, глядя перед собой немигающим взглядом, будто не разбирая дороги. Уилл задал ей еще несколько вопросов, но она продолжала игнорировать его, и он оставил попытки. Вместо этого стал внимательно присматриваться к людям на улицах, оценивая исходящую от них потенциальную угрозу. При этом не забывал следить и за Элоди. Ее необычная отрешенность позволяла ему смотреть на нее более пристально, чем при иных обстоятельствах. Скользя взглядом по ее решительному лицу и телу, с которым столь близко познакомился и руками, и языком, он изо всех сил старался удерживать на расстоянии тепло, грозящее затопить душу.

Снова посмотрев ей в лицо, он отметил, что оно неестественно бледно, а глаза лихорадочно блестят. Всем своим видом она демонстрировала крайнюю степень напряженности и нервозности. Стремительно шагала вперед, едва не переходя на бег.

Какое бы «семейное дело» она ни намеревалась решить, оно, похоже, не терпит отлагательств и очень важно для нее.

Двигаясь от hôtel, они миновали улочки квартала Марэ и теперь направлялись на юго-запад, к Сене. Наконец, через ворота Королевы они вышли на Королевскую площадь. Хотя некоторые дома, как и в Марэ, были заколочены и заброшены, но налет запустения не мог испортить ее ренессансной красоты.

По аллеям, обрамленным деревьями, покрытыми свежей весенней листвой, прогуливались няни со своими подопечными, хорошо одетые дамы в сопровождении камеристок, преисполненные чувства собственной значимости мужчины и несколько пар, держащихся за руки. На отдаленной лужайке резвились дети.

– Останьтесь здесь, – потребовала Элоди, нарушая затянувшееся молчание, чем очень удивила Уилла.

Если прежде ее лицо было бледно, то теперь на щеках играл лихорадочный румянец, глаза метали молнии, тело напряглось. Не оглянувшись, чтобы проверить, повиновался ли он ее приказу, она двинулась вперед.

Любопытство и благоразумие не позволили ему внять ее словам. Чувства обострились до предела, когда, следуя за ней на отдалении, он пытался понять, кто же привлек ее внимание.

По очереди окинув взглядом прогуливающихся джентльменов, он сосредоточил внимание на одном, остановившемся что-то сказать сопровождающей его девушке. Уилл находился на слишком значительном расстоянии от них и не мог слышать, о чем они говорят, но лежащая на плече девушки рука мужчины, тесное соседство их тел, едва не тершихся друг о друга, намекали на интимность. Неужели Элоди намерена поймать мужчину, которого любит, в объятиях другой женщины?

Она остановилась столь внезапно, что он едва успел затормозить, не выдав своего присутствия. Однако она была столь сосредоточенна, что, даже врежься он ей в спину, ничего не заметила бы. Уилл уже успел оценить всех людей, находящихся в поле ее зрения, но не смог понять, кого она ищет. Тут одна из нянь закричала:

– Нет-нет, неси мячик обратно ко мне, mon ange! А я брошу его тебе снова, Филипп.

Элоди резко втянула в себя воздух, заставив Уилла пристально на нее посмотреть. Она стояла, не шевелясь и не сводя взгляда с маленького темноволосого мальчика. При этом она с такой силой сжимала корзину с апельсинами, что побелели костяшки пальцев. На ее лице отражались надежда, радость и тревога.

Филипп. Филипп. Прозрение обрушилось внезапно, точно несущийся на полной скорости экипаж, разом лишив всех мыслей.

«Семейное дело», – сказала она. Не любовника она так отчаянно стремилась отыскать, но маленького мальчика с такой же, как у нее, улыбкой и глазами. Элоди Лефевр вернулась в Париж, чтобы найти своего сына.

Глава 14

Размеренным шагом Элоди приблизилась к детям, играющим на траве у мощеной allée[18] на Королевской площади. Ее сердце бешено колотилось в груди, кожу покалывало, будто материнская любовь, долго томившаяся в ней, пыталась вырваться на свободу и прилететь к Филиппу прежде, чем она сама достигнет его.

Кухарка в особняке Ларошери сообщила ей, что Филипп по-прежнему живет в Париже, а прямо сейчас играет с няней всего в нескольких кварталах отсюда. Элоди отчаянно захотелось увидеть его, снова заключить в объятия. Она яростно переводила взгляд с одного ребенка на другого, мысли в голове неслись вперед, точно стая преследующих лисицу гончих.

Его волосы по-прежнему черные как смоль, а глаза точно два уголька, светящиеся любопытством? Он, должно быть, похудел и уже ничем не напоминает пухлого малыша, которого ей пришлось оставить. Он превратился в подвижного, любящего играть мальчика, достаточно большого, чтобы можно было сажать его на лошадь. Нравится ли ему до сих пор играть с мячом и солдатиками, выпрашивает ли он по-прежнему сладости?

Тут она увидела его. Сердце остановилось, ноги будто приросли к земле, перед глазами все поплыло.

Филипп оказался выше, чем она ожидала, его лицо заострилось, щечки раскраснелись от игры, кожа сияла здоровьем, глазенки блестели. Он заливисто смеялся, гоняясь за мячом. Заметив непослушный завиток волос, спадающий на его лоб, Элоди почувствовала, как от радости сжимается сердце.

Осмотрев его фигурку, она обнаружила, что на нем модная одежда, пошитая из качественных тканей и хорошо сидящая. Няня смотрела на него с приязнью, неподалеку стоял дородный лакей, зорко наблюдая за происходящим.

Терзавшее Элоди опасение тут же развеялось. Она всегда винила себя за то, что распознала ловушку, лишь угодив в нее, но, по крайней мере, в одном она не ошиблась: у графини де Ларошери о Филиппе заботятся и хорошо с ним обращаются.

«Но ведь он принадлежит мне», – с яростной решимостью подумала она. Несмотря ни на что, ей удалось пережить выпавшие на ее долю суровые испытания и вернуться в Париж. Теперь она заберет сына, и только смерть может ей в этом помешать.

Тело Элоди сотряс мощный приступ эмоций, едва не заставивший броситься к сыну и обнять его. Она нервно вдохнула, пытаясь справиться с порывом. Филипп не видел ее полтора года, которые для маленького ребенка казались вечностью. Нельзя напугать его, нужно подойти спокойно, чтобы он ее заметил, присмотрелся, заново открыл.

Затем она придумает, как выкрасть его.

Трясущимися руками удерживая корзину, Элоди сошла с дорожки на траву, медленно зашагала к сыну и только со второй попытки сумела выговорить:

– Не хочешь ли апельсин, молодой человек?

Он поднял голову, переведя глаза с корзины на ее лицо. Элоди затаила дыхание под его пристальным взглядом, отчаянно желая, чтобы в его черных глазенках, таких же живых и бойких, как всегда, мелькнул проблеск узнавания. Мгновение спустя Филипп отвел взгляд, будто решив, что Элоди не представляет для него интереса.

– Жан, дайте мне апельсин, – скомандовал он лакею, после чего снова повернулся к няне: – Бросьте мяч снова, Мари, сильнее. Я уже большой мальчик. Посмотрим, как быстро я его поймаю?

Подняв руки над головой, он отбежал от няни, ожидая, когда та метнет ему мяч. Чувствуя, как в душе шевелится ужас, Элоди поставила корзину на землю и поспешила за ребенком.

– Ну же, юный джентльмен, – уговаривала она. – Позволь показать тебе мои прекрасные апельсины. Они доставят не меньшее удовольствие, чем мяч.

– Не сейчас, – заявил он, отмахиваясь от нее и не сводя глаз с няни.

– Нет, подожди, пожалуйста! – вскричала Элоди, хватая его за руку.

Филипп вырвался, но Элоди не оставляла попыток снова обратить на себя его внимание, заставить увидеть.

Мальчик посмотрел на нее, и удивление в его глазах сменилось тревогой. Подбородок его задрожал, и он позвал:

– М-мари!

Элоди поняла, что он не узнал ее. Хуже того, она напугала его! Ошеломленная, она в ужасе смотрела на сына, не говоря ни слова, ощущая, как мучительно сжимается грудь и становится трудно дышать.

Высокий лакей, лицо которого не сулило ничего хорошего, грубо оттолкнул ее от ребенка.

– Что это ты задумала, а? – прорычал он. Филипп тем временем бросился бежать к няне. – Да я на тебя жандармов натравлю!

Рядом с Элоди оказался Уилл. Обняв ее за плечи, он успокаивающе махнул лакею:

– Она не хотела вреда, месье. Просто пыталась угостить мальчонку апельсином, вот и все. На жизнь-то нужно как-то зарабатывать, сами понимаете.

– Лучше бы продала свои апельсины на рынке, – проворчал мужчина и, развернувшись, зашагал обратно к няне, которая, отдав ему мяч, взяла мальчика на руки и, опасливо косясь в сторону Уилла и Элоди, побрела прочь. Лакей двинулся следом.

Филипп, уткнувшийся головой ей в плечо, даже не оглянулся.

«Раньше он так же прижимался к моему плечу», – подумала Элоди, терзаемая чувством утраты. Неужели с тех пор прошло так много времени? Могли ли полтора года разлуки напрочь стереть из его памяти три года материнской любви и заботы?

Чувствуя себя отринутой, она стояла, глядя им вслед, до тех пор пока они не скрылись за поворотом аллеи, ведущей к воротам, с трудом веря в происходящее.

Тревоги и беспокойства, страхи и сомнения грозили вот-вот разорвать ей грудь на части. Она зашагала вперед по дорожке, надеясь на облегчение, но головокружение и тошнота все не проходили. Она лишь смутно осознавала присутствие рядом Уилла Рэнсли.

Как мог Филипп забыть ее? Его лицо было первым, что она видела мысленным взором, просыпаясь по утрам, и последним, когда засыпала. Она гадала, что он делает, здоров ли.

Терзаемая агонией после побоев Сен-Арно, Элоди цеплялась за милый сердцу образ, и он единственный помог ей выбраться из кромешной тьмы беспамятства. Страстное желание воссоединиться с сыном не позволяло провалиться в бездну отчаяния, придавало терпения и мужества во время длительного выздоровления и утомительных часов за рукоделием, когда каждая законченная вышивка добавляла еще одну монету к сумме, необходимой, чтобы вернуться в Париж.

Рисуя в воображении их встречу, Элоди не сомневалась, что Филиппу будет достаточно лишь раз взглянуть, и он тут же ее узнает и очень обрадуется. Бросится к ней в объятия, повторяя: «Maman! Maman!»[19] – и она с плачем прижмет его к себе. Вместо этого он позвал Мари, сжал ее руку, спрятал голову у нее на плече. Но ведь Филипп всего лишь маленький мальчик, и Элоди не было с ним целых полтора года. Какой же она была глупой, ожидая, что он до сих пор помнит ее. И что, ради всего святого, ей теперь делать?

Элоди понимала: хотя насторожила лакея и няню, сменив одежду и манеру поведения, она снова сумеет подобраться к сыну, даже проникнет в дом, если понадобится. Она всегда представляла, как возьмет его на руки и предложит тихонько поиграть в прятки, а потом выкрадет его.

Это невозможно, если мальчик будет вырываться и плакать.

Элоди не смогла бы так поступить с ним, даже если бы он не плакал. Ей вовсе не по душе идея вырвать сына из привычной обстановки, где ему хорошо и спокойно, и увезти прочь, одинокого и напуганного. Но и оставить все как есть она тоже не могла.

Она в очередной раз обошла площадь по периметру, обдумывая ситуацию и не находя решения, всякий раз оказываясь на том же самом месте, с которого начинала.

Элоди пыталась убедить себя, что Филипп еще мал и сумеет оправиться от потрясения, равно как привык жить с графиней, привыкнет жить и с ней, даже если толком не помнит ее. Он ведь плоть от плоти и принадлежит ей. Никто не может предъявлять на него прав, кроме нее. А сможет ли она вновь обрести внутренний покой, заставив ребенка пройти через подобное? Что, кроме кровного родства, может она предложить ему?

Находясь в Вене, Элоди воображала, как отвезет сына в какую-нибудь отдаленную деревеньку. Продав последние драгоценности, купит маленький фермерский домик, посадит огород и будет зарабатывать себе на жизнь продажей овощей и рукоделием, наблюдая, как растет сын, постепенно превращаясь в мужчину.

А теперь? Она одна, без друзей и союзников и почти без денег. Кроме того, остается угроза со стороны Сен-Арно. Возможно, ее преследовали по его приказу. Придется сдаться на милость Уилла Рэнсли и ехать в Англию, где ей придется давать показания, которые отправят ее прямиком на виселицу. И тогда ее сын, если, конечно, удастся его выкрасть, останется сиротой в чужой стране.

Правильно ли она поступала, намереваясь поселить его в мире бедности, опасности и неуверенности в завтрашнем дне? Лишить привилегированной жизни в Париже, полной любви, безопасности и комфорта? Если, конечно, его здесь любят, оберегают и лелеют.

Элоди ухватилась за этот серебристый лучик надежды, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за проплывающий мимо обломок судна. Возможно, графиня и заботится о том, чтобы ребенок был накормлен и хорошо одет, но обращается ли она с ним должным образом? Или пренебрегает, препоручив его воспитание слугам? Добрая няня и лакей – конечно, хорошо, но не лучше ли для Филиппа жить с настоящей матерью, которая души в нем не чает и для которой его благополучие является смыслом жизни?

Если сестра Сен-Арно, графиня де Ларошери, не может обеспечить мальчику достойную жизнь, не станет ли это веским основанием для того, чтобы выкрасть его, невзирая на опасности и туманное будущее?

Элоди никогда не сумела бы обеспечить сыну роскошной жизни, к какой он привык. Но любит ли графиня мальчика как мать? Чтобы выяснить это наверняка, Элоди нужно было вернуться в особняк де Ларошери. А уж потом принимать окончательное решение.

Уилл, наблюдающий за поспешным уходом лакея и няни, заметил, что Элоди тоже ступила на мощеную дорожку, будто хотела следовать за ними. Он поравнялся с ней, собираясь схватить за руку и предупредить, что не позволит снова ускользнуть, но отсутствующее выражение ее лица и ничего не выражающие глаза, смотрящие вдаль, красноречивее слов свидетельствовали, что она и не собирается бежать. В действительности она едва ли вообще осознает, где находится и кто ее окружает.

Понимая, что в ее нынешнем состоянии она не способна давать вразумительные ответы, Уилл просто шел с ней рядом, ломая голову над историей матери и сына.

Да, он испытал огромное облегчение, чего уж скрывать, когда узнал, что загадочный Филипп – всего лишь ребенок пяти лет от роду. Вспоминая о том, как Элоди мягко смеется и уклончиво отвечает «вроде того» на его вопрос, Уилл понял: ему следовало бы уже тогда что-то заподозрить и сообразить, что «семейное дело» не касается соперника, которого тут же нарисовало воображение. Мог бы догадаться, если бы глупая ревность не притупила способность читать между строк.

«Что-то вроде» возлюбленного. О да, уж ему-то отлично известно, как сильно может любить свою маму маленький мальчик.

Оставшийся в Париже сын стал весомым аргументом, которым и воспользовался Сен-Арно, чтобы заручиться помощью Элоди в венском покушении. Каким обманом ему удалось все это устроить? С другой стороны, мужчина, способный до беспамятства избить женщину, и ребенка выкрал бы без всяких угрызений.

Уиллу с трудом верилось, что Элоди надеялась, вернувшись в Париж, просто ускользнуть от него и выкрасть мальчика прямо из-под носа семьи, в которой он живет. Уилл улыбнулся. Похоже на правду. Учитывая ее талант к маскировке, он предположил, что она разработала сотню разных схем побега, намереваясь поселить ребенка в каком-нибудь неприметном и безопасном местечке. Уилл разрушил ее планы, хотя теперь гораздо лучше понимал, зачем она сбежала от него. Оставалось гадать, какую из схем она попробует претворить в жизнь в следующий раз. Он решил спросить ее об этом позднее. Прежде нужно дать ей время оправиться от потрясения, вызванного встречей с сыном. Теперь у Элоди нет причин скрывать свою историю, а он подумает, как ей помочь.

Это решение удивило его. Он вовсе не планировал брать с собой в Англию маленького мальчика. И все же, невзирая на злость к Элоди за обман, он не мог не признать, сколь сильно отошел от первоначального замысла – любым способом вынудить ее засвидетельствовать непричастность Макса к заговору.

Теперь нужно придумать, каким образом добиться этого, не подвергая опасности Элоди и ее сына.

Как бы он ни противился, в нем все же возникло глубокое, неодолимое желание защитить отчаявшуюся женщину, не имеющую ни семьи, ни друзей, ни средств к существованию, которая всеми правдами и неправдами пытается воссоединиться с сыном.

Уилл замедлил шаги, а Элоди резко остановилась и опустилась на скамью, изможденная. Сев рядом, он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза, радуясь, что она не поморщилась и не попыталась высвободиться.

– Филипп ваш сын.

– Да.

– Сен-Арно использовал его, чтобы заставить вас заманить Макса в ловушку в Вене.

– Да.

– Почему он выбрал вас, которую нужно было принуждать силой? Ведь имелось множество семей, относившихся к Бонапарту с сочувствием. Почему бы не привлечь к осуществлению его плана одну из их дам?

Элоди фыркнула:

– Если бы вы были лично знакомы с Сен-Арно, не задавали бы подобных вопросов. Он считает, что женщины нужны лишь, чтобы рожать детей и ублажать мужчин, и им не хватает ума, чтобы следить за политической ситуацией или разбираться в иных важных вопросах. По его мнению, заставить женщину делать то, что нужно мужчине, можно лишь одним способом – угрожая тому, что ей дорого больше всего на свете.

– Как он заполучил власть над вашим ребенком?

– Из-за моей собственной глупости! – выкрикнула она. – Я была околдована его предложением о безопасной жизни для меня и сына, а потому угодила прямиком в расставленную им ловушку.

Уилл отлично понимал, что значит подобное обещание для вдовы, лишившейся мужа и не имеющей ни семьи, ни друзей.

– Как это произошло?

– Я уже говорила, мой брат Морис рекомендовал меня Сен-Арно в качестве экономки на время Венского конгресса, но я не принимала в расчет такую возможность. Зачем бы Сен-Арно едва сводящая концы с концами вдова, почти без опыта вращения в светских кругах? В самом деле, зачем? Какой же я была глупой! Нужно было сразу заподозрить, что дело нечисто. Я же была удивлена и польщена подобным предложением. Он уверял, что моя «прирожденная аристократическая грациозность» с лихвой компенсирует неопытность. Пообещал, что если я хорошо сыграю роль, то он не только позволит оставить платья и драгоценности, которые купит для меня, но и назначит нам с сыном некоторое денежное содержание. А потом, когда Филипп повзрослеет, употребит свое влияние на продвижение его карьеры.

– Соблазнительное предложение для любой матери.

– Да. По крайней мере, до тех пор, пока он не сообщил мне, что Филипп с нами не поедет. Узнав об этом, я тут же отклонила его предложение, ни в коем случае не хотела оставлять своего драгоценного ребенка в Париже. – Элоди невесело рассмеялась. – Эта настойчивость, как я сейчас подозреваю, и убедила Сен-Арно в том, что я идеально подхожу для претворения в жизнь его плана. Из-за Филиппа меня легко было контролировать, а если бы со мной что-то случилось, он с легкостью мог бы оправдаться перед моим братом, военная карьера которого целиком зависела от него. Как бы то ни было, Сен-Арно заставил меня пересмотреть решение, уверял, что я буду отсутствовать всего несколько месяцев и при этом так занята, что не успею соскучиться. Еще он сказал, что его сестра, графиня де Ларошери, недавно потеряла своего малолетнего сына и будет рада присмотреть за Филиппом. – Элоди поднялась со скамьи и стала расхаживать взад и вперед, очевидно не в силах справиться с нахлынувшими воспоминаниями. – Я продолжала отказываться, и тогда Сен-Арно сообщил, что пообещал графине привести в гости моего сына. Неужели я не могу уступить хоть в такой малости? Разумеется, я не хотела проявлять жестокость и разочаровывать убитую горем мать! И вот мы поехали туда.

– Неужели он выкрал ребенка по дороге?

Элоди отрицательно покачала головой:

– Нет, мы нанесли графине визит. Она была очень мила с Филиппом и сразу же ему понравилась. Когда она предложила пойти поиграть наверх, в детскую комнату, он стал умолять, чтобы я разрешила. – Ее губы тронула печальная улыбка. – Она сказала ему, что у нее есть игрушечный пони с голубыми стеклянными глазами и сделанными из настоящего конского волоса гривой и хвостом. Какой ребенок смог бы устоять? Филипп стал капризничать, Сен-Арно убедил меня позволить ему пойти поиграть, пока мы допьем чай. В глазах графини отразилась такая тоска, и я отпустила его поиграть. Следующее, что я помню: меня везли в экипаже. У меня кружилась голова, к горлу подступала тошнота, руки были связаны, и я была так слаба, что не могла даже принять вертикальное положение. Лишь когда мы оказались в пригороде Вены, Сен-Арно позволил мне прийти в себя.

– Вены! – в негодовании вскричал Уилл, не в силах поверить, что Сен-Арно удалось похитить не ребенка, а взрослую женщину, да еще и перевезти на расстояние сотен миль. – Это возмутительно! Неужели ни на одном постоялом дворе никто ничего не заметил?

– Думаю, он сочинил историю о том, что я больна. Хозяева гостиниц и посыльные не имеют обыкновения ставить под сомнение поступки богатых и авторитетных людей.

Осознав горькую истину ее слов, Уилл мрачно кивнул:

– Продолжайте.

– Как только я достаточно окрепла, чтобы встать на ноги, сообщила ему, что немедленно возвращаюсь в Париж. Тогда он впервые ударил меня.

– Подонок, – пробормотал Уилл, желая, чтобы Сен-Арно материализовался сейчас перед ними. Тогда он своими руками придушил бы мерзавца.

– Он сказал, что, если я люблю сына и хочу снова увидеть его живым и здоровым, должна делать то, что он мне велит. Бежать нечего и пытаться, у него на службе быстроногие агенты, да и в Париже много соратников. Дети, уверял он, существа очень хрупкие. Взять, к примеру, графиню, его сестру. Еще вечером ее сын весело играл, а наутро был найден мертвым, скоропалительно скончавшись от лихорадки.

– Он угрожал убить вашего сына, если не согласитесь сотрудничать с ним? – произнес Уилл. – Он и в самом деле сущий дьявол.

Элоди кивнула.

– Он сказал, что моя жизнь и жизнь моего ребенка ничто по сравнению с восстановлением Франции в ее былом блеске при Наполеоне. Когда я спросила, может ли он гарантировать, что я снова увижу Филиппа, он ответил, что является «разумным человеком». Разумным! Если я выполню то, что от меня требуется, он обеспечит меня одеждой, драгоценностями, деньгами, все, как и обещал. Во Франции меня могут даже объявить народной героиней за помощь в возвращении Наполеона на престол. А если откажусь сыграть предназначенную мне роль, я покойница, и Филипп тоже. Поэтому я сделала все, что он хотел.

– А что же ваш брат? – спросил Уилл. – Разве он не пытался разыскать вас после того, как план Сен-Арно провалился, а сам он исчез?

– Не знаю. Через несколько дней после неудачного покушения на Веллингтона Наполеон бежал с Эльбы. Полк Мориса, как и все остальные, был мобилизован, как только стало известно о высадке Наполеона во Франции. Брат погиб при Ватерлоо.

– Мне очень жаль. А графиня осведомлена о том, где скрывается Сен-Арно?

– Возможно. Но, как мне кажется, он не посвящал ее в свои планы. Мы обе всего лишь пешки в его игре, я из-за бедности и с малолетним ребенком на руках, которого нужно ставить на ноги, а она из-за своего горя. Когда меня объявили мертвой, она, естественно, стала воспитывать Филиппа как собственного сына.

– Но вы все еще хотите вернуть его.

– Разумеется, хочу.

– Что ж, хорошо. Я помогу вам его выкрасть.

Она широко раскрыла глаза, в них светилось удивление и отчаянная надежда.

– Вы мне поможете?

Уилл пожал плечами:

– Сомневаюсь, что в противном случае вы захотите по доброй воле покинуть Францию.

У нее между бровей залегла складка.

– Сделать это будет нелегко. Мальчик не кошелек, который вы стянули на венском рынке. Когда мы похитим его, он будет чувствовать себя очень одиноким и испуганным.

Сознание Уилла наводнили воспоминания о былых страданиях. Он отлично знал о чувствах маленького мальчика.

– Прежде всего, мне нужно снова вернуться в тот дом, – заявила Элоди. – Разузнать, где находятся лестницы для слуг и детская, попытаться снова увидеться с сыном.

– И как вы намерены это сделать? Едва ли домочадцы обрадуются «торговке апельсинами».

– Скорее всего, нет, – вынуждена была признать Элоди.

Быстро обдумав ситуацию, Уилл предложил:

– Мы отправимся туда под видом лудильщика и его жены. Пока я буду занимать слуг на кухне своим мастерством и остроумием, вы сможете проскользнуть в детскую.

Она выдавила слабую улыбку.

– Неужели в ваших удивительных седельных сумках найдется даже тележка с горшками, сковородками и разными безделушками?

– Нет, но у меня есть деньги, чтобы все это купить. А вот есть ли у вас другое платье, из тех, что могла бы надеть уважаемая жена лудильщика?

– Да, у меня есть еще одно платье.

– Хорошо. – Уилл протянул ей руку. – Мы снова работаем одной командой? Не станете больше убегать от меня на рассвете?

– Да, одной командой. – Глядя в глаза, Элоди пожала ему руку.

Держа ее пальцы в своих, Уилл порадовался, ощутив связывающие узы, по-прежнему осязаемые и крепкие. Он едва сдерживался, чтобы не заключить ее в объятия, столь велика была радость от полученного шанса начать все сначала. Выкрасть ребенка из дома богатой графини – пустяковая задача. Чтобы удержать Элоди рядом с собой, он покусился бы даже на французскую казну. Впервые с тех пор, как проснулся поутру, Уилл вновь почувствовал необычайную легкость на сердце и удовольствовался тем, что поцеловал ей руку.

– У входа на площадь есть кафе. Можете подождать меня там.

Она положила ладонь на сгиб его локтя, он прижал ее к боку, наслаждаясь близостью. Они снова приятели. Несколько минут спустя они остановились у маленького кафе. Он проводил Элоди к столику, но она отпустила его руку не сразу.

– Ты удивительный мужчина, Уилл Рэнсли.

– Это точно, – усмехнувшись, согласился он. – Дай мне два часа, и я раздобуду все необходимое.

Элоди кивнула:

– Я буду ждать.

Пружинящим шагом Уилл направился на рынок, мысленно составляя список покупок. В детстве он много времени проводил на рынке, оттачивая навыки воровства, и теперь точно знал, какие блестящие безделушки привлекают внимание лакеев, экономок, кухарок и грумов и где их быстрее всего приобрести. Он лавировал в толпе на оживленных улочках, испытывая небывалое воодушевление оттого, что Элоди не бросила его ради другого мужчины. Ее влекли узы между матерью и сыном, прочность которых он понимал, как никто другой. Между ними больше не маячит вопрос верности. Уилл надеялся, что, когда спасет сына Элоди, она преисполнится к нему благодарности, которая вновь разожжет пламя физической притягательности.

Подобно умному паучку, он терпеливо плел сеть, судьба и обстоятельства помогали ему в этом, добавляя новые ниточки, связывающие их воедино. На исполнение нового задания и возвращение в Англию потребуется время. Время испытать их едва осязаемые узы, отведать страсть на вкус и понять, есть ли у них будущее. Уиллу еще только предстояло решить вопрос о том, как оправдать Макса и при этом не подвергнуть Элоди опасности. Но он обязательно что-нибудь придумает. Впервые с тех пор, как выкрал ее из Вены, он смотрел в будущее с надеждой.

Глава 15

Три часа спустя Уилл Рэнсли в наряде странствующего лудильщика давал одно из лучших представлений для челяди, которая была рада отвлечься от повседневных обязанностей. Убедив экономку позволить всем, включая и няню Филиппа, спуститься в гостиную для слуг, Уилл отвлек их внимание своим остроумием, сверкающими товарами и хитрыми трюками, позволив Элоди незаметно выскользнуть на лестницу для слуг.

До того как войти в дом, он предупредил, что у нее в запасе полчаса на поиски детской. В ее задачу входит связывание Филиппа и вынос его из дома на маленькую боковую улочку, где будет стоять тележка, содержимое которой скроет маленького мальчика. Сам Уилл к тому времени свернет торговлю и будет готов бежать из города.

Элоди согласно кивнула, не решаясь, однако, признаться, что сына она, возможно, не станет забирать. У нее все сжималось внутри, сердце билось от тревоги и предвкушения, когда она поспешно поднималась по лестнице.

Подробности посещения этого особняка полтора года назад с кристальной четкостью всплыли в ее сознании. «Пожалуйста, Боже, – мысленно молила она, – пусть этот день закончится не так, как тот, что разлучил меня с ребенком».

Графиня сказала ей тогда, что детская находится на третьем этаже. Оказавшись в коридоре, Элоди осторожно приоткрыла несколько дверей, прежде чем за одной из них, наконец, она обнаружила маленького мальчика, играющего с солдатиками.

Сосредоточенно расставляя фигурки группами, Филипп не поднял головы, когда Элоди украдкой вошла в комнату. Она воспользовалась его увлеченностью, чтобы как следует рассмотреть. Ее сердце болезненно сжалось от радости видеть его снова и от сожаления о полутора годах разлуки.

У него были ее глаза и губы, которые он прикусывал, нос Жан-Люка и его длинные изящные пальцы, а также черные непослушные волосы, постоянно спадающие на лоб.

Тут он поднял голову, и его глаза осветились любопытством.

– Кто вы? И где Мари?

– Она внизу, на кухне. Попросила меня посидеть с тобой, пока сама посмотрит на безделушки, которые продает мой муж.

– Безделушки? Их едят? Хоть бы она и мне принесла немного!

Элоди улыбнулась, понимая, что сладкое Филипп любит до сих пор.

– Боюсь, это не печенье и не пироги, а штучки вроде лент для волос или кружева для украшения воротника, стеклянные бусины для ожерелий или блестящие зеркала.

Внезапно мальчик прищурился:

– Вы сегодня продавали апельсины на площади. Вы же не станете снова хватать меня, правда? Мне это совсем не нравится.

Появившееся в его глазах выражение настороженности больно ранило ее.

– Я не сделаю ничего, что бы тебе не понравилось, обещаю. – Пытаясь удержать быстро угасающую надежду, она добавила: – Какие у тебя красивые солдатики! И пони тоже. – Она указала на злосчастного игрушечного пони со стеклянными глазами, стоящего у стены.

– Я из него уже вырос, – ответил Филипп, после заверения Элоди снова проникшийся к ней доверием. – Maman говорит, что летом подарит мне настоящего пони. Я так люблю лошадок! Я буду военным, как папа.

«Если бы ты только знал», – подумала Элоди, а вслух произнесла:

– Maman хорошо с тобой обращается?

Филипп пожал плечами:

– Она же моя maman. Когда уезжает, по возвращении обязательно дарит мне новую игрушку. А на ночь читает мне сказки. – Тут он захихикал. – Она и сладости мне тоже приносит, только никому не проболтайтесь. Няня считает, что от них мне трудно уснуть.

Элоди представила графиню в элегантном парижском платье на краешке узкой детской кроватки. Она читает Филиппу сказки, взъерошивает его шелковистые волосы, целует перед сном и желает доброй ночи. На глаза навернулись слезы. «На ее месте должна была быть я», – кричало израненное сердце.

– Никому не скажу, – пообещала она.

Филипп кивнул:

– Хорошо. А вот гроза мне не нравится. Когда ветер стучит ставнями, maman приходит обнять меня. – Его глаза осветились восторгом. – А летом, когда мы ездим в загородный дом, она разрешает мне ловить червяков и лягушек. И берет меня на рыбалку. Но червей на крючок насаживает Гаскон.

Каждая улыбка мальчика, бесхитростное признание забивало очередной гвоздь в крышку гроба ее надежд. Испытывая тревогу и волнение, Элоди предложила:

– Я могла бы отвести тебя на птичий рынок. Здесь, в Париже. Там продают попугаев из Африки. У них яркие перья, зеленые и синие, желтые и красные. Разве тебе не хочется на них посмотреть? – Она протянула мальчику руку.

Его улыбка тут же погасла, и он отпрянул от ее руки:

– Благодарю вас, мадам, но я лучше пойду с maman.

Элоди тут же поняла, что снова его напугала. Ей стало нехорошо.

– Можно мне кое о чем тебя попросить? Посмотри на меня очень внимательно и скажи, не напоминаю ли я тебе кого-нибудь?

Филипп неохотно повиновался.

– Вы похожи на торговку апельсинами из парка. А теперь идите. Я хочу, чтобы вернулась Мари.

Он отполз назад, будто чувствуя исходящее от нее желание схватить его и сбежать. С опаской глядя на нее широко раскрытыми глазами, мальчик прижал к груди двух солдатиков, будто надеясь, что они магическим образом оживут и защитят его от опасной незнакомки. От нее. От отчаянного желания воссоединиться с ним. Но теперь это было только ее желание, но не его. Какую бы сильную боль ни испытывала Элоди, правды отрицать не могла. Она собственными глазами увидела, что сын здоров, хорошо одет и ухожен. Он признался, что графиня – любящая и заботливая мать, которая может подарить ему пони и у которой есть загородный особняк, вероятно не менее элегантный, чем городской дом. Они ездят туда летом, чтобы укрыться от удушающего зловония большого города. Филипп любим. Счастлив. Он дома.

Слушая рваный ритм разрывающегося от горя сердца, Элоди смотрела на сына, стараясь запомнить мельчайшую черточку. Звук шагов в коридоре предупредил о возвращении няни. Будущее представлялось очень туманным, но оказаться в парижской тюрьме за попытку похищения ребенка совершенно не хотелось. Однако не это обстоятельство, а осознание того, что Филипп ее боится, и его слова «А теперь идите», ранившие в самое сердце, заставили ее сдвинуться с места.

– До свидания, Филипп, дорогой мой, – прошептала она и, обернувшись в последний раз, поспешила прочь из комнаты.

К удивлению Уилла, Элоди вернулась на кухню задолго до истечения получаса и одна. Она была бледна, точно увидела привидение. Бесшумно опустившись на скамью у стены, избегала встречаться с ним взглядом. Гадая, какая новая беда свалилась на ее голову, он быстро свернул представление. Очарованные зрители не спеша выбирали кружево, ленты и зеркала. Уилл едва сдерживал нетерпение. Наконец, упаковав оставшиеся товары, он покинул дом вместе с Элоди. Как только они оказались на маленькой улочке, прилегающей к особняку де Ларошери, он остановился и повернулся к ней:

– Что случилось? Ребенок заболел?

– О нет, он прекрасно себя чувствует.

– Так почему же ты не схватила его?

Она отрицательно покачала головой:

– Не смогла.

– Это оказалось слишком трудной задачей при свете дня? – предположил Уилл, неверно истолковав ее замешательство. – Ничего страшного. Теперь тебе известно расположение комнат. Мы вернемся ночью. Небо заволакивает, и скоро станет…

– Нет, – перебила Элоди. – Мы сюда больше не вернемся.

Уилл нахмурился:

– Не понимаю.

Дрожа, она обхватила себя руками, будто защищаясь от холодного ветра, хотя день был довольно знойным.

– Филипп играл с солдатиками. Они весьма искусно выполнены, даже детали униформы различимы. И его одежда тоже очень хорошая. Лето он проводит в сельской местности, где можно рыбачить и кататься на пони. – С ее губ сорвался вздох. – Я ничего подобного ему дать не в состоянии.

– Какое это имеет значение? – вскричал Уилл, у которого внутри все переворачивалось при воспоминании, как он лишился матери. – Ты же его мама!

– Была, – поправила она, – а теперь я всего лишь «торговка апельсинами» из парка. Мой сын называет maman графиню. Она заботится о нем, читает сказки и даже берет на рыбалку. Я могу предложить ему только свою любовь, а с ней у него есть еще множество вещей, которых я никогда не в силах буду ему предоставить. Мало того, – с мольбой в голосе продолжила Элоди, поворачиваясь, чтобы смотреть в лицо Уиллу, и стараясь убедить и его, и себя тоже, – выкрав, я вырву его из привычной обстановки и до смерти напугаю. Графиня принадлежит к очень влиятельной семье и наверняка употребит все свои связи, чтобы выследить нас и вернуть мальчика, в очередной раз перепугав его. Ему всего четыре с половиной года! Я не могу подвергать его такому испытанию.

– Так ты сдаешься? – недоверчиво уточнил Уилл.

Элоди вся сжалась.

– Он во мне больше не нуждается.

Она резко развернулась и зашагала вниз по улице. Уилл тут же понял, что она вовсе не пытается сбежать. В ее походке не было ни целенаправленности, как сегодня утром, когда она шла от особняка на Королевскую площадь, ни лихорадочности, с какой она слонялась по парку после первой встречи с сыном. Элоди бесцельно брела вперед, с трудом передвигая ноги, как человек, которому некуда пойти.

Уилл не только приобрел тележку со скарбом, но и обеспечил их отступлением с континента. Чтобы избежать обычных маршрутов через Кале или Булонь, он намеревался сесть на судно контрабандистов в одном из мелких портовых городков и переправиться в Кент, откуда можно за несколько дней добраться до Дэнби-Лодж, коневодческой фермы Макса.

Теперь в тележке не было необходимости, как и в том, чтобы задерживаться в Париже. Приплатив немного денег, Уилл смог бы обменять ее и товары на лошадей. Инстинкт подсказывал: нужно проложить как можно большее расстояние между ними и опасностью, таящейся в Париже. Будучи сообразительным ребенком, Филипп наверняка расскажет няне о возвращении «торговки апельсинами», а та свяжет внезапный визит лудильщика с женой с торговкой, пристававшей к мальчику на Королевской площади. Увидев роскошный, ухоженный особняк, он и без подсказки Элоди догадался, что графиня без колебаний воспользуется своими связями, чтобы обезопасить ребенка. А с французскими властями Уилл предпочел бы дел не иметь.

Элоди выглядела усталой, вялой и изможденной, он сомневался, сумеет ли она выдержать бешеную скачку на побережье. Возможно, следует переночевать на постоялом дворе к северу от Парижа, а завтра с утра уехать. Решение задержаться недалеко от города показалось ему правильным. Хотя сейчас Элоди лишилась цели, стремление к которой помогло ей выжить после побоев Сен-Арно, ускользнуть от преследователей по пути из Вены и сбежать от самого Уилла, после хорошего отдыха она могла изменить решение и забрать сына. Какой смысл плыть на судне контрабандистов, если на полпути она передумает и захочет вернуться?

Переживший агонию вследствие потери единственного человека, которого когда-либо любил, он прекрасно понимал ее чувства. В отличие от его матери Филипп жив и здоров. Хотя Уилл понимал, что из любви она ставит благополучие сына превыше собственных устремлений, внутренне все равно протестовал против жертвы, на которую ей пришлось пойти. Он хотел смягчить ее боль, предложив вернуться и выкрасть сына, но в данный момент возразить ей не мог. Его владения и накопленное состояние не сравнить с богатством графини, даже если бы удалось убедить Элоди принять его помощь. Что же до влиятельности, тут он мог похвастаться лишь связями дяди, который точно не поддержит незаконнорожденного племянника. Более того, Уилл рисковал вообще лишиться расположения кузенов – разбойников Рэнсли из-за связи с женщиной, погубившей репутацию Макса, которую он должен был восстановить. Он решил ничего не предлагать Элоди, чтобы не давать ложных надежд, до тех пор пока сам все тщательно не обдумает и не выработает план лучше.

Значит, им лучше всего переночевать на постоялом дворе к северу от Парижа.

Быстро обменяв тележку со скарбом на лошадей, Уилл посадил апатичную Элоди в седло. Остаток дня они скакали на север со скоростью, которую, по его мнению, она вполне могла выдержать. Незадолго до наступления темноты прибыли в деревеньку, стоящую у почтовой дороги. Найдя подходящую гостиницу, Уилл снял комнату.

По дороге она ни разу не посмотрела на него, не произнесла ни слова, глубже проваливаясь в бездну отчаяния и усталости.

Уилл отвел ее в комнату и бережно уложил в постель.

– Отдыхай. А я пойду раздобуду чего-нибудь поесть и договорюсь о лошадях на завтра. Скоро вернусь. Не переодеться ли тебе снова в мужскую одежду? Думаю, на последнем участке пути это нелишняя предосторожность.

Элоди безмолвствовала. Вздохнув, Уилл раздел ее до нательной сорочки и поправил подушки. Когда закрыл за собой дверь, она по-прежнему невидящим взором смотрела в потолок. К тому времени, как он вернулся, совсем стемнело. Он зажег свечу и увидел, что она дремлет в прежнем положении, голова на подушках, как у сломанной куклы, лицо бледно, руки безвольно вытянуты вдоль тела.

Сначала он намеревался оставить еду и вино на прикроватном столике и уйти. Менее всего хотелось становиться свидетелем ее агонии и снова погружаться в омут собственного детства. Но он тянулся к ней всем существом и не мог бросить горевать в одиночестве, беззащитную, даже если для этого придется снова переживать нежелательные воспоминания.

Пододвинув стул к кровати, Уилл сел и стал наблюдать за ней. Внезапно она содрогнулась и вскрикнула.

– Тише, милая, – прошептал он, обнимая ее.

Она напряглась всем телом и отпрянула от него, но потом постепенно пришла в себя, взгляд сделался осмысленным.

– Уилл, – негромко произнесла она, снова падая в его объятия.

Он усадил ее на кровати, подложив под спину подушки.

– Я принес еду и питье, – сказал он и потянулся к седельной сумке. – Ты должна поесть. Уже стемнело, а у тебя с раннего утра маковой росинки во рту не было.

Элоди продолжала хранить молчание, но, когда он прижал к ее губам чашку, сделала глоток. Потом он стал молча класть ей в рот кусочки хлеба и сыра, которые она механически жевала, не осознавая, что делает.

Остатки хлеба и вина Уилл прикончил сам и стал убирать мясо и сыр обратно в седельную сумку. Элоди обхватила себя руками и стала раскачиваться взад и вперед.

На ее глазах показались слезы, и несколько секунд спустя она отчаянно заплакала. Отбросив сумки, Уилл забрался на кровать и обнял ее сотрясаемое рыданиями тело. Баюкал, пока она оплакивала свое горе, сожалея, что не знает иного способа облегчить ее тяжкую ношу. Наконец, всхлипы пошли на убыль, а потом и вовсе затихли, и Элоди заснула в его руках.

Уилл, должно быть, тоже задремал. Придя в себя, увидел, что свеча догорела до конца. Слишком изнуренный, чтобы зажигать другую, он откатился от Элоди и, раздевшись, снова нырнул под теплое одеяло.

Обняв, он прикоснулся губами к ее губам и прошептал:

– Спи, моя милая. Завтра нам предстоит долгий путь.

К его удивлению, она притянула его голову к себе и ответила на поцелуй. Это было не нежной лаской, а требовательной атакой на его рот. Ее язык скользнул внутрь. Уилл, ощущая мощный прилив желания, тут же стряхнул с себя остатки сна.

Элоди целовала его в губы, лаская затвердевшее мужское естество. Заставив лечь на спину, она прервала поцелуй и, одним быстрым движением сорвав с себя сорочку, оседлала его, приняв набухший член в мягкие манящие глубины своего жаркого лона.

– Люби меня, Уилл, – раздался в темноте ее настойчивый голос.

Уилл понимал, что это лишь отчаянное желание забыться, растворившись в наслаждении, и, если, ублажая ее, сумеет отогнать терзающую ее боль, он готов с радостью повиноваться. Схватив ее за ягодицы, он задвигался быстрее, с силой пронзая тесное соблазнительное лоно.

Как бы ни стремился растянуть удовольствие, он понимал: Элоди этого не хочет. Он стал ласкать пальцами ее соски. Она наклонилась вперед и задвигала бедрами, делая слияние тел еще более полным. Наращивая темп, скакала на нем все более лихорадочно, впиваясь ногтями ему в плечи и прикусывая зубами кожу, до тех пор, пока не вскрикнула, достигнув пика удовольствия. Мгновение спустя Уилл испытал разрядку и, не выходя из нее, заключил ее в объятия и перекатился вместе с ней на бок. Изнуренные и насытившиеся, они провалились в глубокий сон.

Глава 16

На следующий день Уилл проснулся на рассвете. Почувствовав присутствие Элоди рядом, испытал радость. Его тело окутывала пелена тепла, притупляющая все чувства, поэтому он не сразу вспомнил, какой подавленной и убитой горем была вчера Элоди.

Прошлой ночью она ожила в его объятиях, позволив на время забрать свое отчаяние и печаль. А это уже что-то да значит.

Ее сын жив и здоров, стало быть, есть надежда. Если бы те, кто следил за ней, хотели причинить зло мальчику, могли бы сделать это давным-давно, следовательно, можно рассчитывать на то, что он будет и дальше благополучно жить с графиней. Уилл полагал, что в конце концов ему удастся придумать способ заполучить ребенка обратно, не причиняя ему страданий. А пока нужно доставить ее в Англию.

Она зашевелилась, он поцеловал ее в губы. К его радости, она что-то сонно забормотала и, обвив его шею руками, ответила на поцелуй. Когда она прижалась к нему всем телом, он тут же испытал огромный прилив желания, и они занялись любовью неспешно и восхитительно, позабыв на время о проблемах, ожидающих за пределами комнаты.

Но момент возвращения в реальный мир нельзя оттягивать до бесконечности.

– Ты ведь собирался как можно раньше отправиться на побережье. Уже давно рассвело. Нужно одеваться.

– А ты уверена, что не хочешь вернуться в Париж и еще раз попытаться забрать сына?

Она сжала челюсти и на мгновение зажмурилась, как от удара.

– Он меня даже не узнал, Уилл, – тихо ответила она, снова открывая глаза. – А если бы и узнал, о чем я только думала? У меня в запасе несколько жалких украшений, продав которые я, вероятно, сумею купить небольшой коттедж где-нибудь в деревне. Но помимо этого нет ни денег, ни семьи, ни связей. Мне не к кому обратиться за помощью и не с чего накопить денег для оплаты обучения сына, обеспечения его будущего. Если бы Морис был жив, но он мертв. Кроме того, кто возьмется предсказать, что может произойти в Англии? Я не имею права заставить Филиппа пройти через подобное. Нет, сегодня мы просто уедем из Франции, как ты и хотел.

Уиллу было больно наблюдать, как в глазах Элоди снова появляется отрешенное выражение, но он понимал: пустыми фразами ее не утешить. До тех пор пока он не придумает какой-то стоящий план, способный вселить в ее сердце надежду, лучше вообще не раскрывать рта. Приняв молчание за согласие, Элоди встала с постели и принялась собирать разбросанную одежду.

– На этот раз я путешествую в женском обличье? Или в твоей удивительной сумке найдется новая маскировка для меня?

Стараясь не отвлекаться на нее, обнаженную и возбуждающую, он заставил себя сосредоточиться на том, как поскорее переправиться через Ла-Манш и попасть в Англию, прежде чем Талейран или другой преследователь обнаружит их нынешнее местонахождение. Узнав, какое дело влекло Элоди в Париж, любой французский агент, знакомый с ее историей и недаром получающий жалованье, установил бы постоянное наблюдение за особняком графини. Преследователям наверняка известно, что они сумели добраться до Парижа.

– Боюсь, волшебная сумка опустела, да и деньги почти закончились. Дальше поедем в нынешнем обличье. Выступаем немедленно.

Элоди слабо улыбнулась, но то была лишь жалкая тень искренних улыбок, которыми она награждала Уилла во время путешествия и которые согревали его сердце, заставляя сжиматься в груди. Она быстро оделась. Он последовал ее примеру, потом наскоро собрал сумки и спустился вниз, чтобы заплатить хозяину. Выведя с конюшни лошадей, стал привязывать сумки к седлу. Элоди безучастно ожидала рядом.

Поначалу он не обратил внимания на частную карету, медленно двигающуюся по улице, постепенно заполняющейся пестрой толпой крестьян, горничных, торговцев, клерков и горожан, спешащих по делам. Кучер направил карету прямиком к ним, ненадолго отвлекшись на двух купцов, чьи телеги столкнулись друг с другом.

Уилл хотел было предупредить, но карета стала набирать скорость. Сосредоточив внимание на нервно переступающих ногами лошадях, Уилл пытался одной рукой удержать поводья, а другой оттолкнуть Элоди в сторону, дальше от опасной кареты.

Внезапно дверца открылась, наружу высунулся человек, схватил ее за руку и втянул в карету прежде, чем Уилл успел куда-нибудь пристроить поводья. Дверца захлопнулась, карета рванула вперед, увозя отчаянно сопротивляющуюся Элоди.

Час спустя здоровяк выволок ее из кареты со связанными руками и кляпом во рту и затащил вверх по лестнице черного хода в гостиничную комнату. Она отметила с облегчением, что ключ в замке не повернулся, похититель ушел.

Так как на протяжении всего пути этот человек не произнес ни единого слова, она не имела представления, кто он такой и зачем она ему понадобилась. Она стала отчаянно дергать путы, пытаясь высвободиться и бежать, прежде чем явится кто-то еще и причинит вред. Несколько мгновений спустя ей удалось развязать руки. Глаза уже привыкли к тусклому освещению комнаты с закрытыми ставнями. Вынимая изо рта кляп, она поняла, что находится здесь не одна. По коже забегали мурашки, на языке появился кислый привкус страха, когда она узнала сидящую за столом туманную фигуру.

– Сен-Арно!

– Вот именно, – подтвердил он, кивая. – А ты, похоже, так же сильно рада видеть меня, как я узнать о твоем воскрешении из мертвых. Должен признать, я был весьма опечален, когда герцог Талейран сообщил мне о твоем возвращении в Париж. Он посоветовал мне позаботиться о тебе, причем лучше, чем в прошлый раз.

На смену страху пришли гнев и отвращение.

– Да вы и так уже обо мне позаботились! Украли у меня сына!

Сен-Арно покачал головой:

– Тебя так просто было обмануть! Стоило лишь пообещать немного денег и перспективы для ребенка, как ты тут же попалась на крючок. Омерзительно и предсказуемо. Что ж, твоя глупость осчастливила мою дорогую сестру.

Никогда в жизни Элоди не стремилась столь отчаянно причинить кому-то вред, но в эту минуту отдала бы душу дьяволу за оружие. Хотелось избить Сен-Арно, стереть с его губ сардоническую улыбку, заставить кричать от боли. Она жаждала отомстить не за избиение, а за свое растоптанное сердце, которое никогда не будет прежним.

– Ублюдок! – рявкнула она, осматривая комнату в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать против него.

– Не я, дорогуша. Этим эпитетом следует наградить рожденного в канаве англичанина, который пытался помочь тебе. Не утруждай себя поиском, я не настолько глуп, чтобы оставить здесь нечто, чем ты могла бы воспользоваться как оружием против меня. Как бы мне избавиться от тебя на этот раз? Хочешь быстрой и милосердной смерти?

– Вы намерены сами это сделать? Вам не хватит мужества.

Его взгляд сделался жестким.

– Ты так думаешь?

– Прежде вы всегда поручали тяжелую работу другим. Что случилось с бедолагой, стрелявшим в лорда Веллингтона?

Сен-Арно элегантно изогнул бровь.

– Его повесили, полагаю. Ничего иного за свою небрежность и неисполнительность он и не заслуживал. Он был всего лишь средством для достижения цели.

– Как и я.

– Как и ты. Однако, в отличие от Франца, о котором австрийские власти позаботились давным-давно, своим возвращением в Париж ты доставила мне много хлопот.

– Так позвольте забрать ее у вас, – произнес голос у порога.

– Уилл! – вскричала Элоди. Страх и гнев сменились удивлением, облегчением и радостью.

На мгновение на лице Сен-Арно проступила тревога, но он взял себя в руки.

– А вот и ублюдок явился.

– Вы меня, разумеется, ждали. Лошадь может с легкостью угнаться за каретой. Пришло время вам потягаться с достойным противником. А когда я закончу, мы уйдем.

– Думаете, я просто позволю вам забрать ее и уйти? – рассмеялся Сен-Арно. – Странно, даже армия и детство в Севен-Диалз не избавили вас от наивности. Я намерен убить ее, так и знайте.

– Она не представляет для вас угрозы.

– Неужели? А как же признание, которое вы намерены заставить ее сделать в Лондоне? Упоминание о старом скандале может доставить мне массу неудобств, особенно теперь, когда я начал заново строить карьеру.

– Заново строить? – эхом повторил Уилл. – Францией снова правит король. Как же ваша любовь к Наполеону?

Сен-Арно пожал плечами:

– Наполеону никогда не выбраться с крошечного островка в Атлантике. Не стану отрицать, сожалею, что на трон сел жирный старик Людовик, но, как говорит Талейран, человек должен уметь приспосабливаться к изменяющимся условиям. Я же Сен-Арно, мое место всегда было в самом центре политической жизни Франции. Что ж, месье, не знаю, как вам удалось убедить Рауля впустить вас, но мне некогда с вами ссориться. Уходите сейчас же, и мне не придется вызывать жандармов, чтобы упечь вас в тюрьму.

– Как великодушно с вашей стороны, – ухмыльнулся Уилл, скаля зубы.

– Весьма. Сильно сомневаюсь, что ваш дядя шевельнет хоть пальцем ради спасения своего ублюдка-родственничка, а французские тюрьмы – место весьма неприятное, уверяю вас.

– Этот титул я заслужил по праву рождения. Неужели вы полагаете, что я не разобрался с парочкой слуг? Я ведь вырос в Севен-Диалз, как вы верно заметили. Неосмотрительно оставлять нож без присмотра, не ровен час, он вонзится вам в спину.

Бросив на Уилла взгляд украдкой, Элоди задумалась, действительно ли он убил приспешников Сен-Арно или блефует? Уилл подмигнул ей.

Проведя с ним много недель в дороге и став свидетелем его мастерства и находчивости, она не лишилась бы веры в него и при худших обстоятельствах.

Сен-Арно, похоже, тоже раздумывал о судьбе своих людей. Его заносчивая самонадеянность явно пошатнулась, и он сделал шаг к двери.

Глядя на него с вызовом, Уилл преградил ему путь:

– Отпустите ее со мной, и я, возможно, сохраню вам жизнь.

Сделав молниеносное движение рукой, столь быстрое, что даже Элоди не успела опомниться, Уилл выхватил из кармана нож.

Больше не пытаясь скрывать тревогу, Сен-Арно тоже сунул руку в карман и выругался, ничего там не обнаружив.

– Не взяли с собой оружия? Опрометчиво! – язвительно произнес Уилл. – Думали, для победы над слабой женщиной будет достаточно кулаков?

Прищурив глаза, он шагнул вперед. На его лице было написано убийственное выражение, при виде которого у Элоди волосы встали дыбом.

Натужно сглотнув, Сен-Арно попятился назад, пытаясь укрыться за столом.

– Рауль! – вскричал он. – Этьенн! Venez immédiatement![20]

Рассмеявшись, Уилл еще на шаг сократил расстояние между ними.

– Кричите, сколько душе угодно. Ваши верные псы «отдыхают», а хозяин гостиницы внезапно оглох. Я вас переиграл, сами видите.

Затравленно озираясь по сторонам, Сен-Арно заметил Элоди.

– Неужели ты хочешь уехать с ним? Смерть через повешение ужасна. Уверен, мы сумеем решить возникшие между нами разногласия.

– Она не станет доверять негодяю вроде вас. Элоди, встань за моей спиной, пожалуйста. – Он бросил на нее быстрый умоляющий взгляд, будто не был уверен, предпочтет она его или Сен-Арно.

Мог бы и не сомневаться. Элоди поспешно пересекла комнату и спряталась за его спиной. Он быстро пожал ей руку.

– Его люди связаны и без сознания, – сообщил он ей чуть слышно. – Лошади ждут на заднем дворе. Как только я разберусь с этой мразью, мы уедем.

Поигрывая ножом, Уилл снова посмотрел на Сен-Арно и вздохнул:

– Как неудобно-то, а? Что прикажете с вами делать? Расстроить дядюшку, совершив убийство? Что ж, он и так постоянно из-за меня расстраивается. – Уилл еще на шаг приблизился к Сен-Арно.

Тот выставил руки перед собой:

– Я заплачу, сколько пожелаете! Талейран говорил, что граф так и не положил вам денежного содержания, хотя обещал. Я могу перевести кругленькую сумму в любой банк, какой скажете.

– В самом деле? – Уилл замер, будто обдумывая предложение. Прежде чем расслабившийся Сен-Арно успел добавить хоть слово, Уилл выхватил из кармана пистолет. – А не представить ли мне все так, будто вы сами себя застрелили? Сошли с ума от беспокойства, что подробности старого скандала могут помешать вашей новой должности. Уверен, Элоди сумеет написать весьма убедительную предсмертную записку.

– Нет, пожалуйста! – взвыл Сен-Арно. – Месье, одумайтесь! Какой вам прок от моей смерти? Оставьте меня в живых, и я смогу…

– Помолчите, паразит, – рявкнул Уилл. – Никогда не встречал человека, заслуживающего смерти больше, чем вы, однако не стану марать свой клинок. Хотя, должен признать, руки чешутся избить вас до полусмерти, как вы поступили с Элоди в Вене.

– Уилл, не бей его, раз уж не собираешься убивать, – взмолилась Элоди. – Он может причинить вред моему сыну. Тебя он превзойти не сумеет, а справиться с маленьким мальчиком ему вполне по силам.

– Ах да, твой сын. – Уилл нахмурился. – Дилемма. Если я оставлю его в живых, кто может поручиться, что после нашего ухода он не обидит ребенка?

– Я его и пальцем не трону! – с негодованием в голосе вскричал Сен-Арно. – Моя сестра усыновила его, так что он почти Сен-Арно. Сам герцог Талейран печется об этом мальчике.

– Ну, не знаю, – протянул Уилл, снова начиная играть лезвием ножа. – Мне гораздо проще прикончить вас.

Элоди не знала, что и думать. Хотя и ненавидела Сен-Арно всем сердцем, все же опасалась, что не сумеет примириться со своей совестью, если позволит Уиллу убить его. Почти не сомневалась: скажи она хоть слово, и Уилл действительно сделает это, хладнокровно, чисто и эффективно.

Она не доверяла Сен-Арно, но не могла отрицать того, что видела собственными глазами: графиня обращается с Филиппом как со своим сыном, а Сен-Арно свято чтит семейные ценности. К тому же ему достанет ума не гневить такого могущественного человека, как герцог Талейран, перед которым ему и без того пришлось заискивать после débâcle[21] в Вене.

– Мадам, клянусь вам, ни один волос не упадет с головы мальчика! – взывал к ней Сен-Арно.

Уилл повернулся к ней:

– Элоди?

Элоди колебалась, не зная, что ответить. Тут раздался стук в дверь, и в комнату вошел высокий властный мужчина.

Остановившись, он окинул взором представшую его глазам сцену. Казалось, он не был ни удивлен, ни возмущен тем, что женщина прячется за спину мужчины, который угрожает второму мужчине ножом.

– Мадам Лефевр, – произнес он, отвешивая ей поклон. – А вы, должно быть, месье Рэнсли. – Мельком взглянув на нож, он поморщился от отвращения. – Прошу вас, месье, не нужно идти на крайности. Позвольте представиться. Антони де Монтрей, граф де Мерлонвилль, помощник герцога де Ришелье, который сменил прошлой осенью герцога Талейрана на посту премьер-министра Франции.

Посмотрев на Сен-Арно, граф вздохнул:

– Тьерри, ну когда же вы перестанете совершать необдуманные поступки? Едва Талейран узнал, что вы поспешили задержать эту леди, он тут же поставил в известность герцога де Ришелье. Он-то велел вам оказать ей всяческое содействие.

– Оказать всяческое со… – эхом повторил Сен-Арно. – Ничего подобного! Он приказал мне «позаботиться о ней»!

– Именно так. Однако, какие бы распоряжения ни отдавал Талейран, политические решения принимает герцог Ришелье. После того как вы потерпели фиаско в Вене, лишь ваше семейное имя и славное наследие предков позволило Талейрану сохранить вас в должности. Месье Рэнсли искал помощи мадам Лефевр для разрешения личного вопроса, касающегося лишь его семьи и, возможно, британского министерства иностранных дел. Нечего беспокоить по таким пустякам его величество короля, рекомендую вам немедленно прекратить чинить препятствия этим людям. Должен предупредить, герцог де Ришелье гораздо менее склонен прощать, чем Талейран.

Повернувшись спиной к Сен-Арно, де Мерлонвилль обратился к Элоди и Уиллу:

– Мадам и месье, приношу извинения за причиненные неудобства. Герцог будет счастлив предоставить вам эскорт до побережья, чтобы никакие мятежники вас больше не побеспокоили.

Смерив подозрительным взглядом самопровозглашенного помощника, Уилл отрицательно покачал головой.

– Благодарю вас, в этом нет необходимости.

– А что будет с ребенком? – не выдержала Элоди, желая раз и навсегда прояснить ситуацию.

– Ребенком? – повторил де Мерлонвилль.

– Филиппом. Филиппом де Ларошери.

– Какое отношение крестник герцога Талейрана имеет ко всей этой истории? – удивился он.

– Филипп – крестник Талейрана? – недоверчиво произнес Уилл.

– Неофициально, конечно. Но покойный муж графини много лет был близким соратником герцога, и теперь он присматривает за его вдовой.

– Понятно. – Испытанное Элоди облегчение оттого, что у графини есть могущественный покровитель, который обеспечит безопасность ее сына, быстро померкло от осознания истинного значения этого знакомства.

Она могла помечтать о том, что однажды у нее будет достаточно денег на приобретение собственного дома, чтобы потягаться с влиянием графини на Филиппа. Но даже в самых дерзких своих фантазиях она не смела и надеяться, что у ее сына появится такой крестный отец, как герцог Талейран, богатый, влиятельный, сумевший удержаться на верхних ступенях политической лестницы Франции во время смены трех правительств.

Уилл, похоже, почувствовал ее беспокойство. Спрятав нож и пистолет, взял ее за руку:

– Ты готова идти?

– Думаю, да. – Что-либо говорить или делать было бессмысленно.

Уилл посмотрел на де Мерлонвилля и, кивнув в сторону Сен-Арно, спросил:

– Можно его на минутку?

– Только если прежде пообещаете не разорвать его на куски, стоит мне отвернуться. Хозяин гостиницы очень опечалится, да и ковер, залитый кровью, будет безвозвратно испорчен.

– Даю слово.

Де Мерлонвилль кивнул.

– Месье Рэнсли, передайте наилучшие пожелания вашему дяде, графу. Находясь в Лондоне по делам герцога прошлой осенью, я имел возможность познакомиться с ним и несколькими другими лидерами парламента. А вы, Тьерри, надеюсь, понимаете свое нынешнее положение? Ваше назначение на Карибы по рекомендации герцога Талейрана не подписано пока. Уверен, вы не захотите поставить под угрозу свое политическое будущее, снова причиняя беспокойство этим достойным людям.

– Ах, ну разумеется, нет, дорогой граф.

– В таком случае предлагаю вам подготовиться к возвращению в Париж, в то время как они продолжат свой путь.

Быстро кивнув, Сен-Арно развернулся, схватил пальто, стал собирать табакерку и прочие расставленные на столе предметы. Граф пробормотал за его спиной:

– Санта-Лючия – очень милый остров. Вот только там распространена тропическая лихорадка, да и об опасности нападения пиратов забывать не стоит. Многие смельчаки отправлялись туда, но обратно вернулись единицы.

Подмигнув Уиллу и Элоди, он поклонился и вышел из комнаты.

Уилл тут же повернулся к Сен-Арно, который, уже надев пальто и забрав личные вещи, продолжал стоять так, чтобы между ними по-прежнему находился стол. Его красное лицо свидетельствовало о ярости и досаде.

– Что ж, паразит, похоже, вам удалось остаться в живых. Вашим заверениям о мальчике я ни на грош не верю, зато очень уважаю герцога Талейрана и его планы. Хочу, чтобы вы знали – я буду присматривать за вами. Молитесь, чтобы сын мадам Лефевр прожил долгую жизнь, был здоров и процветал. Если я узнаю, что у него хотя бы насморк, тут же разыщу вас и прикончу.

Взяв Элоди за руку, Уилл сказал:

– На побережье в Кале нас ждет судно.

Глава 17

Хотя Уилл и Элоди вежливо отклонили предложение де Мерлонвилля о сопровождении, они все же ощущали чье-то незримое присутствие. На четвертый день их путешествия после наступления темноты Уилл по лестнице черного хода вывел Элоди из комнаты на постоялом дворе в Кале и повел к лошадям. Оседлав их, они поскакали в ночи. Только тогда Элоди осознала, что и Уилл заметил слежку и проявляет повышенную осторожность.

В молчании они ехали по узким боковым аллеям, путь им освещали лишь звезды и огни оставшегося позади Кале. Наконец, они достигли небольшого порта, расположенного южнее на побережье, и спешились у захудалой гостиницы с одним-единственным тусклым фонарем над входом.

Шепотом приказав Элоди ждать на улице, Уилл скрылся внутри. Через несколько минут он появился вновь, поставил лошадей под навес амбара и проводил Элоди в комнатку с низким потолком под самой крышей, крошечное окошко которой выходило на дорогу и гавань.

– Извини, что пришлось вытащить тебя из мягкой постели ради ночевки в этой богом забытой дыре, – сказал он, жестом указывая на стол у окна. – Не то чтобы я не доверял словам помощника премьер-министра, но в Англию предпочитаю вернуться на том судне, которое выберу сам. Будем надеяться, что ни Талейран, ни де Ришелье ничего об этом не узнают.

– На корабле контрабандистов? Эта халупа похожа на притон. Какие у вас интересные связи, месье Рэнсли.

От ее колкого тона его глаза вспыхнули.

– Тебе уже лучше? – поинтересовался он, вытаскивая из седельной сумки флягу с вином и наливая им по кружке.

«Лучше ли мне?» – мысленно спросила себя Элоди, принимая кружку. Она пережила агонию, оцепенение, точно человек с ампутированной конечностью, медленно отходящий от воздействия опия. Словом, чувствовала себя опустошенной, как морские раковины во время шторма, лишившиеся скрытых в них сокровищ и выброшенные на песчаный берег.

– Я ощущаю здесь свое присутствие.

– Это уже прогресс. Отсутствовала ты довольно долго.

Элоди поняла, во время путешествия на север Уилл был непривычно молчалив. Скакал рядом с ней, лишь по необходимости скупо цедя слова. В полдень на привале, когда они подкреплялись хлебом, сыром и вином, он даже не пытался развеселить ее очередной историей. В гостиницу заселялись уже после наступления темноты и, обменявшись краткими ласками, утомленные, проваливались в сон.

Неудивительно. После первого шока от потери Филиппа Элоди пребывала в абсолютном безразличии ко всему, вероятно вовсе не обращая внимания на попытки Уилла завязать разговор. Пугающее осознание того, что она лишилась сына, было сродни пристальному всматриванию в солнечный диск, ослепительно-яркий, лишающий возможности различать что-либо вокруг.

Кроме бурного столкновения с Сен-Арно, Элоди едва ли сумела бы вспомнить события в промежутке между выходом из спальни сына и прибытием на побережье нынче ночью. Восстановить из груды несвязных обрывков воспоминаний общую картину событий она не могла, как ни пыталась.

Вот Уилл шагает рядом с ней по Парижу. Укладывает ее в постель. Собственноручно кормит. Баюкает, прижимая к груди, как фарфоровую куклу. Когда боль становится совсем уж нестерпимой, помогает найти забвение, растворившись в страсти.

Ни один друг, спутник жизни или любовник не стал бы обращаться с ней с большей нежностью и пониманием. В ее окутанной мраком душе вспыхнул слабый лучик надежды, тепла, благодарности.

– Спасибо тебе, милый Уилл, – негромко произнесла она.

– За спасение от Сен-Арно? С превеликим удовольствием. Хотя мне понравилось бы еще больше, если бы удалось как следует отделать его, раз уж нельзя убить.

– Ты пошел бы на убийство?

Он ответил не сразу.

– Не знаю. А тебе бы этого хотелось?

– Да. Нет. Ах, je ne sais pas![22] Какая разница? Его смерть не вернула бы мне Филиппа.

– Но гарантировала бы то, что твой сын никогда не окажется в его власти. Хотя, похоже, и Талейран, и премьер-министр объединились, чтобы отправить его как можно дальше, покончить с его тайными интригами. А нас они, как мне показалось, благословили. Какие выводы ты сделала из появления де Мерлонвилля?

Чувствуя себя старым железным колесом, давно неиспользуемым и потому заржавевшим, Элоди постаралась сбросить с себя плащ апатии и сосредоточиться на вопросе Уилла.

– Талейрана сместили. Мне об этом известно не было.

– И мне тоже. Как бы то ни было, он, похоже, сохранил значительную долю своего влияния.

Способность соображать постепенно возвращалась, и она воскресила в памяти обмен репликами между Сен-Арно и де Мерлонвиллем.

– По словам де Мерлонвилля, герцог Талейран сообщил де Ришелье о том, что Сен-Арно похитил меня, значит, агенты Талейрана до сих пор следят за нами, но именно Ришелье определяет ход событий. Сен-Арно едва терпят, так что с его-то жаждой власти он теперь будет тщательно взвешивать свои поступки касательно нас или Филиппа.

– В любом случае, исходя из слов Мерлонвилля, скоро он покинет Францию навсегда. Кроме того, герцог явно дал понять, что французскому правительству нет никакого дела до признания, которое вы собираетесь сделать.

Элоди кивнула:

– Логично. На трон вновь взошел король, и никто не захочет напоминать ему о давнем наполеоновском заговоре, который к тому же провалился.

– Это подтверждает то, что рассказал Джордж Армитадж. Ни британское, ни французское правительства не заинтересованы ворошить тот скандал. Так что неприятностей можно ожидать лишь от тех, кого де Мерлонвилль назвал «мятежниками».

– Да, Сен-Арно и его приспешникам, пытающимся пробиться обратно в правительство, достанет сообразительности не афишировать былую приверженность Бонапарту, – подытожила Элоди. – Et bien[23], де Мерлонвилль получил указания обеспечить нас сопровождением, чтобы никто не беспокоил.

– Возможно. Если только своим предложением он на самом деле не хотел усыпить нашу бдительность, а в действительности люди Талейрана могут напасть на нас в любой момент. Хотя маловероятно, ведь в таком случае возникает закономерный вопрос, почему они не схватили нас раньше, когда мы двигались на север. Все же я буду сохранять бдительность. Именно поэтому мы и находимся сейчас в этой захудалой гостинице.

– Весьма мудрая мера предосторожности.

– Надеюсь, ты не изменишь мнения, проведя ночь на простынях, влажных из-за протекающей крыши.

Элоди склонила голову набок:

– А тебе, похоже, уже приходилось ночевать под этой текущей крышей?

Уилл усмехнулся:

– Не стоит недооценивать связи бывшего вора, похитителя кошельков и сбытчика нелегального добра.

– Ты что же, и контрабандой занимался?

– Контрабандисты высаживаются по всему побережью, а потом через разветвленную сеть агентов сбывают товар на удаленной от моря территории. Человек, на которого я работал, использовал нас для тайной доставки беспошлинных кружев, шелка и бренди. Дело довольно прибыльное, если не попадешь в лапы налоговой службы.

– Твоя жизнь была полна приключений.

– Не более, чем твоя. Émigrée, под покровом ночи спасающаяся бегством из Нанта, затем возвращение в «Новую Францию», жена военного, безутешная вдова, переодетая раненым солдатом и в таком виде прошедшая через остатки двух армий, экономка в Вене, вышивальщица, старик, юноша-слуга, монах, крестьянка, торговка апельсинами, – перечислял Уилл, загибая пальцы.

Элоди улыбалась, но упоминание о торговке апельсинами мысленно вернуло ее в Париж, к конечной цели путешествия.

– И наконец, я снова стала самой собой, – негромко произнесла она. – Без дома, без семьи, без сына. – На последнем слове ее голос дрогнул, и она тяжело опустилась на стул, сгибаясь под гнетом усталости и отчаяния.

Рука Уилла накрыла ее руку.

– По крайней мере, тебе больше не нужно опасаться вмешательства Сен-Арно.

– В этом ты, похоже, прав, – со вздохом ответила она. – Хвала Господу, мой сын в безопасности. Но для меня он по-прежнему потерян.

– Пока мы живы, есть и надежда, поэтому…

Элоди приложила руку к его губам, не давая договорить.

– Прошу тебя, Уилл, больше никаких хитроумных замыслов! – взмолилась она. – Я не могу этого выносить.

Он понял: она по-прежнему балансирует на грани пропасти, поэтому, когда она убрала руку, он заговорил о другом. Взяв ее ладонь, он принялся поглаживать ее, сочувственно глядя ей в глаза.

– Как бы мне хотелось помочь тебе. Я знаю, сколь многого ты лишилась.

Хотя ее рациональное мышление и принимало его слова, таящийся внутри раненый зверь решил показать клыки.

– Ты знаешь? – рявкнула она. – Откуда же? Je te jure[24], ты и понятия не имеешь, что я чувствую.

– Можешь думать все, что угодно, но я буду стоять на своем. Я держал за руку мать, когда она умирала. Мне было тогда пять лет.

Выражение, отразившееся на лице Уилла, поразило Элоди так сильно, что она не нашлась что возразить. Гнев тут же улетучился. Неудивительно, что он не хотел говорить о своем детстве. Ему было всего пять лет, чуть больше, чем сейчас Филиппу! А она-то полагала, что, выкрав собственного сына, подвергнет его непереносимому испытанию. Ее затопило чувство жалости, смешанное со стыдом.

– Искренне сожалею, – прошептала она.

– Она была единственной живой душой на свете, кто заботился обо мне и пытался защитить, – тихо произнес Уилл, глядя в пространство, будто забыв о присутствии Элоди. Отражающаяся в его глазах боль свидетельствовала о том, что он заново переживает давние события. – Хотя я был голоден и ходил в обносках, даже в пять лет понимал, что она делает для меня все, что в ее силах.

Элоди колебалась, не зная, какие подобрать слова, чтобы вызволить его из эмоциональной пропасти, в которую он угодил. Уилл качнул головой, будто отгоняя воспоминания, и посмотрел на нее с улыбкой:

– Я предупреждал, в этой истории нет ничего поучительного.

– Как ты сумел выжить?

– Познакомился с уличными мальчишками, хотя мама запрещала бегать с ними. Они нашли меня на рынке. Вместе с еще одним малышом я копался в мусорных кучах, выискивая что-нибудь съестное в рыночных отбросах. Двое мальчишек попытались отнять у малыша добычу, но я вступил с ними в драку. Их предводитель, парнишка постарше, разнял нас. Он, вероятно, мог бы прикончить меня одним взмахом кулака, но вместо этого приказал приятелям оставить меня в покое. Сказал, что ему нравится мой воинственный дух и я могу им пригодиться. Они приняли меня к себе и научили законам улицы.

– Воровству?

Уилл кивнул:

– Воровать, забираться в дома, открывать замки, передергивать в карты, драться на ножах. Я овладел искусством показывать дешевые трюки, завораживающие легковерных простачков, в то время как напарник обирал их карманы. Но самый главный трюк заключался в том, чтобы победить, не прибегая к помощи крапленой колоды карт.

– Твоя жизнь, вероятно, сильно изменилась, когда граф забрал тебя в Суинфордское поместье.

Уилл печально рассмеялся.

– В то время я должен был стать предводителем уличных мальчишек, приближенным босса, поэтому изо всех сил сопротивлялся тому, что брат щеголя, обманувшего мою маму, заживо похоронил меня в деревне. Да и приятелей своих я вовсе не хотел менять на трех кузенов-денди. Алистер и Дом были впечатлены мной еще меньше, чем я ими. А вот Макс… для Макса все было по-иному. Он знал, что по праву рождения я Рэнсли, и потому вознамерился во что бы то ни стало сделать из меня достойного члена семьи.

– Трудно ему, наверное, пришлось? – с любопытством спросила Элоди. – Не могу представить, чтобы ты сдался без боя.

– Верно. Для начала он как следует поколотил меня, чтобы привить хоть толику уважения. Потом пользовался разнообразными приемами, упрашивал, бросал вызов, сочувствовал, ругал, поощрял. К концу лета он все же научил меня джентльменскому поведению, чем очень разозлил Алистера и Дома, которые готовы были биться об заклад, что у него ничего не выйдет. В общем, граф согласился не возвращать меня обратно в Севен-Диалз.

Подумав о том, сколько опасностей может поджидать живущего на улице ребенка, Элоди содрогнулась.

– Grâce à Dieu[25], что он не вышвырнул тебя обратно!

– Я тоже благодарю за это Бога. Макс просто спас мне жизнь. Но выдержать проверку у графа было лишь первым шагом. Учеба в Итоне и Оксфорде оказалась еще более трудным периодом, потому что состояла из бесконечной череды испытаний. Именно Макс сказал, что не будет конца высокородным снобам, желающим поколотить меня или унизить, поэтому мудрее перехитрить их, а не меряться силой. Прирожденный дипломат, он еще подростком понимал, что я слишком горд, чтобы брать у него деньги. Хотя граф и вносил плату за мое обучение, карманных денег у меня не было, и именно Макс и остальные кузены убедили других мальчиков играть со мной в карты и кости или делать ставки на мои фокусы. Я всегда выигрывал достаточно, чтобы хватило на пирожок с мясом в Итоне или стейк и пинту эля в Оксфорде.

– Так вот когда ты отточил свои ловкие трюки.

Уилл взял Элоди за подбородок и заставил посмотреть себе прямо в глаза:

– Понимаешь теперь, почему я так предан Максу и остальным кузенам? Почему узы между нами столь же крепки, что и те, что связывают мать и сына?

Он хотел заставить ее осознать, почему после всего, что они пережили вместе, он все же хочет пожертвовать ею ради спасения Макса. Элоди думала, что уже не способна испытывать никакие чувства, но все же ощутила резкий болезненный укол.

– Да, я поняла это еще в Вене, наблюдая за твоими действиями. Я тоже уважаю месье Макса. Он был добр ко мне и даже пытался, насколько это было в его силах, защитить от побоев Сен-Арно. Лишь желание вернуть сына заставило меня ввести в заблуждение этого достойного джентльмена, одного из немногих, встреченных мною. Джентльмена, который предложил мне помощь не из соображений эгоизма, а потому, что искренне беспокоился обо мне.

И эти слова тут же напомнили Элоди о потере. Ее будто полоснули ножом по сердцу.

– Ах, mon Dieu[26], мне стало еще хуже от осознания того, что, заманив его в ловушку, я так и не сумела вернуть сына. Но теперь, по крайней мере, я действительно могу исполнить свою часть соглашения. Я подтвержу все, что пожелаешь, чтобы восстановить права твоего кузена и обелить его репутацию.

Уилл колебался:

– Возможно, не такая уж это и блестящая идея.

– Не блестящая идея? – эхом повторила она, явно не понимая. – Разве не ради этого ты несколько недель таскался со мной по всей Европе?

– Верно, но твое признание может иметь… иметь серьезные последствия, если, вместо того чтобы счесть это сугубо личным делом, касающимся лишь репутации Макса, министерство иностранных дел устроит публичное слушание. Наказание за соучастие в попытке покушения на командира дружественных войск…

Он не договорил. Элоди и сама догадалась.

«…карается либо длительным тюремным заключением, либо смертью», – мысленно закончила она, а вслух добавила:

– Не исключено, хотя и де Мерлонвилль, и Армитадж уверяли, что правительству ни Франции, ни Англии официальное расследование ни к чему. Но если до этого дойдет, случится именно так, как ты говорил мне в Вене, жизнь одного человека в обмен на жизнь другого. Не такая уж и плохая сделка. Месье Макс мог бы стать великим политическим лидером и многого добиться. Я готова совершить это благое деяние, а потом… потом ни для кого не буду представлять интереса.

Долгое время Уилл не сводил с нее глаз.

– Ты представляешь интерес для меня, – наконец, прошептал он.

От его мягкого голоса у Элоди защемило сердце.

– Милый Уилл. – Она попыталась выдавить из себя улыбку.

Их взаимное влечение не могло изменить мрачного факта. Путешествие, во время которого они были сначала настороженными заговорщиками, постепенно научившимися восхищаться друг другом, потом ставшими друзьями и, наконец, страстными любовниками, подошло к концу.

Ее глупое израненное сердце, которое должно было давным-давно лишиться способности испытывать эмоции, сжалось от боли при мысли о скорой потере Уилла. Она подавила желание придумать способ как-то продлить время.

С противоположной стороны узкой полоски беспокойного моря маячил английский берег. Элоди не из тех, кто отрицает реальность. Пришло время исполнить свою часть сделки.

Мягко оттолкнув руки Уилла, она одним глотком допила содержимое своей кружки.

– Подозреваю, что на завтра ты наколдовал появление судна и хорошую погоду в придачу. А сейчас предлагаю отдохнуть, так как вставать придется ни свет ни заря.

Встревоженный Уилл открыл было рот, собираясь возразить, но Элоди остановила, приложив руку к его губам:

– Не о чем тут больше говорить. Отдохни, Уилл. C’est presque fini[27]. Твоя миссия почти выполнена.

Отставив кружку, она быстро разделась до нательной сорочки и забралась на неровную постель, со вздохом откинувшись на подушки. В разверзшейся пустоте ее души, освещаемой лишь нежностью к Уиллу, воцарилось намерение дать показания, а дальше будь что будет.

Она бы не сумела ответить, когда приняла это решение. Возможно, во время долгих часов молчаливой скачки на север, подальше от Парижа, когда в израненном сердце прочно поселилась мысль о дальнейшей жизни без Филиппа. Она сможет отплатить Максу Рэнсли за добро, восстановив справедливость. Как человек, внезапно лишившийся зрения, она представляла себя сидящей за покрытым сукном столом в комнате для допросов министерства иностранных дел, за пределами которой для нее больше не было будущего.

– Я желаю тебе счастливой и достойной жизни, Филипп, mon ange, – прошептала она. На нее накатила мощная волна усталости, и она тут же провалилась в сон.

Испытывая невероятное утомление, Уилл забрался в кровать рядом с Элоди.

Во время их последнего разговора он хотел перебить ее, возразить, сказать, какая она уникальная и красивая женщина. Но ему еще не удалось придумать средства, способного вывести Элоди из ее нынешнего состояния. Женщина без дома, без семьи, без сына – любые его слова она восприняла бы лишь как красивые, но пустые заверения.

Он хотел признаться, что она слишком много для него значит, чтобы позволить ей принести себя в жертву ради спасения Макса. Но как она могла ему поверить, когда каждый его шаг с тех самых пор, как прибыл в Вену, был нацелен на достижение именно этой цели?

Будучи не в состоянии выразить словами или примирить борющиеся в его душе клятвы верности, Уилл обратился к Элоди на единственном языке, который его не подвел бы. Нежно развернул к себе ее податливое тело.

Она что-то сонно забормотала, когда он стал целовать ее, затем обхватила его голову ладонями и теснее прижала к себе. Он углубил поцелуй, одновременно лаская ее, а когда она целиком раскрылась перед ним, вошел в ее лоно, демонстрируя, сколь велика его привязанность к ней.

Потом Элоди задремала в его объятиях, изнуренная и удовлетворенная. Уиллу не спалось, разум раздирали противоречия. Будучи не в силах отыскать удовлетворительное решение, он снова и снова прокручивал в голове подробности их последнего разговора, как крупье рулетку.

В детстве и в годы службы в армии выживание всегда зависело от правильного, а главное, быстрого решения. Но в этот раз он с самой Вены тянул с окончательными выводами. В Париже их отношения прошли через фазу предательства и воссоединения, но и здесь он не сумел придумать, каков будет последний акт в разыгрываемой ими игре. Однако откладывать дольше нельзя, до прибытия в Англию совсем мало времени. А он до сих пор не был уверен, как следует поступить.

Максу он обязан жизнью. Элоди – он отдавал себе в этом отчет – завладела его сердцем.

Вечный скиталец, он никогда не задумывался о том, чтобы остепениться и поселиться в одном из поместий, приобретенных им в последнее время. Не помышлял о жене и детях.

У него не было дома, который он мог бы предложить Элоди, да и граф в мгновение ока положил бы конец их отношениям. А если он решит нарушить клятву, данную Максу, ради женщины, которая погубила жизнь Макса, кузенов он тоже лишится.

Уилл пожалел о том, что Макс не живет в глуши Нортумберленда, тогда у него было бы больше времени обдумать дальнейшие действия.

Ради Макса он готов пожертвовать собственной жизнью, но не хотел, чтобы это сделала Элоди. Хотя он и запрещал себе думать об этом, после нападения на нее в Карлсруэ и похищения Сен-Арно он больше не мог закрывать глаза на правду. Он влюбился в Элоди Лефевр.

Уилл не знал, чего ожидать от этого чувства, но уж точно не ерунды вроде брось-сердце-к-ее-ногам или подари-ей-драгоценности-чтобы-затащить-в-постель. Его любовь сопряжена с глубокой привязанностью, от которой воздух казался свежее, солнце ярче, а вино слаще, потому что она разделила его с ним. Чем дольше он находился рядом с ней, тем большее испытывал желание обладать ею, стать для нее единственным, удовлетворять. Потеряв ее, он разом лишился бы радости, восторга, наслаждения и уподобился бы механической кукле, шестеренки и рычажки в которой вращаются, заставляя подражать движениям живых людей, а внутри пустота.

Он просто не мог потерять Элоди.

Подобное признание ничуть не облегчило задачу. Хотя Элоди и желала его физически, она никогда не выказывала к нему иной привязанности. И все же, испытывает она к нему глубокие чувства или нет, у него не было ни малейшего желания везти ее в министерство иностранных дел давать показания. Что бы там ни говорили Армитадж и Мерлонвилль, Уилл полагал, что для нее это слишком опасно.

Вместо того чтобы оставлять ее в одном из своих поместий, а самому ехать в Лондон, выяснить, каких доказательств достаточно для восстановления доброго имени Макса, им, возможно, лучше отправиться прямиком к нему. Кузен, прекрасно разбирающийся в тонкостях работы министерства иностранных дел, сможет точно сказать, есть ли у нее возможность оправдать его, но при этом не свидетельствовать лично. С помощью письменного показания под присягой, например, которое Уилл смог бы собственноручно доставить, как только благополучно увезет ее подальше от Англии.

При этой мысли его сердце сначала забилось быстрее, потом снова замедлило бег. Он нахмурился. Если Макс сочтет, что нет иного способа восстановить его доброе имя, кроме личного выступления Элоди перед трибуналом, он может заставить Уилла так поступить. А она в ее нынешнем состоянии согласится.

Не лучше ли, обогнув южное побережье, добраться до Фалмута, а оттуда сесть на корабль, отплывающий в Америку? Вот только у него нет при себе достаточно средств для подобного путешествия, и ему придется прежде нанести визит своим банкирам в Лондоне.

А возможно, стоит поехать к Максу и в личном разговоре объяснить, почему он не может исполнить данную ему клятву. Макс человек не мстительный и, даже понимая, что навсегда лишится возможности построить политическую карьеру, для которой рожден, не станет заставлять Уилла рисковать жизнью любимой женщины.

При мысли о том, что он предстанет перед кузеном, которому обязан всем, что у него есть, Уиллу становилось не по себе. Граф заявит, что у него никогда не было чести, но Макс-то верит в него!

Итак, поскольку уж он решил предать Макса, необходимо пойти на полный разрыв. Проехать через Кент, не заезжая к нему, забрать в Лондоне деньги и сразу же спешить в Корнуолл, где можно сесть на отплывающий в Америку корабль. Максу он напишет позднее, когда Элоди окажется в безопасности от французских и английских законов.

При мысли о том, что придется бросить единственную семью, которую он когда-либо знал, и лишиться уважения единственного человека, расположением которого дорожил, Уилл вскочил с постели и принялся шагать по комнате. Его сердце болезненно сжималось в груди. Сделав несколько кругов и посмотрев на спящую Элоди, он понял: если уж выбирать между Максом, кузенами, дружбой, семьей, честью и Элоди, он выберет ее. Они поедут в Лондон, заберут деньги и сразу же отплывут в Америку.

При мысли о предательстве у его во рту появился горький привкус, он осознал, каким бесславным окажется немедленное бегство. Макс верил в него, помогал и поддерживал, невозможно просто взять и исчезнуть. Нужно хотя бы набраться мужества сообщить об этом Максу лично. Он не станет добавлять к своему позору еще и трусость. Макс, конечно, попытается повлиять на его решение, но точно не станет задерживать, подвергать Элоди опасности, заявив на нее властям.

Завтра на судне контрабандистов они доплывут до побережья Кента и отправятся на ферму Макса. Там Уилл признается ему в своих намерениях, получит заслуженную долю проклятий и отправится вместе с Элоди в Америку.

Правда, она в нынешнем безучастном состоянии, возможно, и не захочет поехать с ним. Придется придумать способ переубедить ее. В конечном итоге ей даже может понравиться новое приключение на новом континенте, который нужно исследовать. Быть может, они осядут во франкоговорящей колонии Nouvelle Orléans[28]. Стоит связаться с давним приятелем Хэлом Уотерманом, разузнать, стоит ли вкладывать деньги в новую землю.

Избавившись, таким образом, от части тяжкого бремени, сдавившего грудь, Уилл почувствовал легкость, свидетельствующую о правильности принятого им решения. Хотя мысль о разрыве с Максом по-прежнему терзала сердце, он вернулся в кровать, обнял Элоди и наконец-то забылся сном.

Глава 18

Серым дождливым вечером три дня спустя усталые и перепачканные грязью Уилл и Элоди осадили измученных лошадей перед изящными железными воротами, в центре которых был выкован силуэт скачущего коня.

– Должно быть, это и есть Дэнби-Лодж, – сказал Уилл, спешиваясь, чтобы постучать в дверь сторожки. – Честно говоря, очень порадуюсь ванне и хорошему ужину.

– Я все же думаю, что лучше было бы оставить меня на постоялом дворе в последней деревеньке, что мы проезжали, – стояла на своем Элоди. Теперь, когда почти настал момент встретиться с Максом Рэнсли, беспокойство стало просачиваться через плотный туман безразличия, которым она окружила себя во время переправы через Ла-Манш и двухдневного переезда верхом. – Я уверена, месье Макс с радостью окружит тебя гостеприимством, но мне он едва ли окажет схожий прием.

– Тебе не о чем волноваться, – заверил Уилл, глядя, как из кирпичной сторожки выходит старик, торопясь открыть перед ними ворота. – Макс дипломат, не забывай, и примет тебя с такой любезностью, что ты никогда не догадаешься о его истинных чувствах.

Повернувшись к привратнику, он спросил:

– Здесь находится Дэнби-Лодж?

– Да, сэр, – с поклоном ответил старик. – Поезжайте по дороге мимо конюшен и загона. Когда повернете на луг, особняк будет по правую руку от вас.

Поблагодарив привратника и дав ему монету за труды, Уилл пропустил Элоди в ворота и, вскочив в седло, поскакал вслед за ней по гравиевой дороге.

– Конюшни Дэнби широко известны, – сообщил он, проезжая огороженные луга с сочной травой. – Несколько моих военных товарищей, купивших у сэра Мартина кавалерийских коней, клялись в их непревзойденных качествах, скорости, крепости, выносливости, покладистом нраве. – Он рассмеялся. – Хотя не понимаю, что держит Макса здесь, с нетерпением жду встречи с его женой Кэролайн. Мой кузен Алистер уверяет, что она совсем не во вкусе Макса, который всегда предпочитал выдающихся красавиц, наделенных очарованием. Заводчица лошадей – определенно исключение из правил.

Удивленная внезапной словоохотливостью Уилла, в последние несколько дней упорно хранившего молчание, Элоди хотела о чем-то спросить, но догадалась: он, должно быть, почувствовал ее беспокойство. Намеренно стал рассказывать ей о ферме и ее хозяйке, чтобы отвлечь от тревожных мыслей из-за Макса. Его предупредительность согрела Элоди. Как она сожалела, что не повстречала его много лет назад, когда была молода, чистосердечна и верила в светлое будущее. Теперь же оставалось лишь наслаждаться немногими оставшимися мгновениями рядом с ним.

Она решила подыграть и позволить подбодрить себя.

– Очень красивое поместье.

– Да, поля и заборы поддерживаются в превосходном состоянии. А посмотри-ка на холм! – Он указал налево, где пасся табун в несколько дюжин голов. – Кобылы с жеребятами. Какие же они все красавцы! – восхитился Уилл. – Похоже, жена Макса не снизила заданную ее отцом высокую планку.

Они скакали через пастбища около получаса. Временами они пересекали дороги, ведущие к домикам с соломенной крышей, но ни до конюшен, ни до загона они не добрались.

– Ферма, похоже, очень большая, – заметила Элоди.

– Больше, чем я ожидал, – согласился Уилл. – Хорошо, что спросили дорогу у привратника, а то давно свернули бы не туда. О, я наконец-то вижу конюшню!

Миновав бессчетное количество конюшен, окруженных загонами для тренировки жеребят, они проехали лесок и свернули направо. Деревья стали редеть, в образовавшемся просвете они увидели величественный каменный особняк, расположенный на вершине холма и окруженный дубами и кустарником.

От волнения у Элоди пересохло во рту, в животе будто бабочки запорхали. Примет Макс Рэнсли ее в своем доме или прогонит прочь?

Когда они подъехали к парадному входу, к ним тут же поспешил слуга принять лошадей; дворецкий проводил в гостиную. Стараясь вести себя как можно более незаметно, Элоди укрылась за стоящим у камина креслом, а Уилл встал рядом, чтобы погреть руки у огня.

Элоди ожидала, что он будет взволнован перспективой снова увидеться с кузеном, учитывая, что он привез с собой средство устранения всех его бед. Однако он был так же, как и она, напряжен и встревожен.

Прежде чем она сумела как следует над этим поразмыслить, открылась дверь и вошел Макс Рэнсли, такой же красивый и властный, каким Элоди его запомнила.

– Уилл! Ах ты, плут! – воскликнул он, быстро подходя к камину, порывисто и крепко обнимая кузена. – Мне следовало бы хорошенько отколотить тебя за то, что вернулся в Англию и сразу же уехал, даже не нанеся визит вежливости мне и моей жене.

Едва Элоди решила, что Макс ее не заметил, как он обратился к ней.

– И мадам Лефевр, – с поклоном произнес он. – Мой кузен Алистер сообщил о намерении Уилла привезти вас в Англию. Вижу, он преуспел. Добро пожаловать в мой дом.

Элоди присела перед ним в глубоком реверансе, опасливо поглядывая из-под полуопущенных ресниц. Если он и был зол на нее, то умело скрывал это. Его улыбка и приветствие показались искренними. Вот уж поистине дипломат или человек, способный прощать от всего сердца, хотя она этого и не заслуживает.

– Вы так добры, принимая меня в своем доме, месье Рэнсли, когда могли бы по праву плюнуть мне в лицо и вышвырнуть вон.

Он окинул ее быстрым, внимательным взглядом, который она так хорошо помнила.

– Честно говоря, год назад я, скорее всего, так и поступил бы. Но с тех пор моя жизнь коренным образом изменилась.

– Я глубоко раскаиваюсь в том, как поступила с вами. Уверяю вас, я готова сделать все от меня зависящее, чтобы исправить ситуацию.

– Об этом мы поговорим позднее, – тут же вмешался Уилл.

– Верно, позднее, – согласился Макс. – Позвольте заметить, я счастлив видеть вас без синяков, мадам. Уилл, должно быть, хорошо о вас заботился.

Перед ее мысленным взором тут же промелькнуло их восхитительное путешествие, и она поняла: Уилл заботился о ней. Изо всех сил сдерживая слезы, она ответила:

– О да. Превосходно заботился.

– Вот и хорошо. – Внезапно глаза Макса заблестели, на губах появилась довольная улыбка. – Кэро! Я и не знал, что ты спустилась. Иди же, моя дорогая, поприветствуй наших гостей.

Повернувшись, Элоди увидела входящую в гостиную стройную женщину, одетую в простое зеленое платье, выгодно оттенявшее темные с рыжинкой волосы, заплетенные в косы и уложенные наподобие короны. Когда Кэро взглянула на мужа, ее глаза осветились радостью. Он быстро подошел к ней и обнял за плечи.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Не рано ли встала?

– Я в полном порядке. Когда Далей сообщила мне о приближении всадников, я просто не могла усидеть наверху. Мы живем очень уединенно, гости большая редкость. – Повернувшись к камину, она проговорила: – Ну, этот джентльмен в представлениях не нуждается! Вы ведь Уилл, правда? Алистер рассказывал мне, как сильно вы с Максом симпатизируете друг другу.

– Виновен по всем пунктам, – с улыбкой ответил Уилл, кланяясь ей. – Алистер упоминал о ваших красоте и талантах, но страшно недооценил вас. Мы только что насладились скачкой через ваши поля, там пасутся прекраснейшие кобылы с жеребятами.

– Ах вы, льстец! Сразу поняли, что путь к моему сердцу лежит через похвалу моим лошадям.

– Я же предупреждал тебя, дорогая, он совершеннейший распутник, – шепотом напомнил Макс жене.

Уилл подошел к Элоди и защитным жестом взял ее за руку.

– Миссис Рэнсли, позвольте представить вам мадам Элоди Лефевр.

– Добро пожаловать, – сказала Кэро, протягивая Элоди руку.

Поколебавшись мгновение, та пожала ее.

– Кэро, почему бы тебе не проводить мадам Лефевр наверх? А мы с Уиллом пока поговорим.

Уилл отрицательно качнул головой и еще сильнее сжал руку Элоди. Тогда она произнесла очень тихо, чтобы услышал он один:

– Не беспокойся, я не стану пытаться снова бежать.

– Дело не в этом. Я просто лучше себя чувствую, когда ты рядом.

Макс, с улыбкой наблюдающий за обменом репликами, произнес:

– Тебе не о чем волноваться, Уилл. Кэро позаботится о мадам еще лучше тебя. Мадам, вы выглядите изнуренной, почему бы вам не отдохнуть перед ужином? А тебе, Уилл, уж не обижайся, после разговора со мной не помешает принять ванну.

– Идемте со мной, мадам, – подхватила Кэро. – После напряженной скачки нет ничего более расслабляющего, чем понежиться в горячей водичке. Я распоряжусь, чтобы наверх доставили чай и печенье, до ужина вам нужно подкрепиться. А с вами, джентльмены, мы увидимся позже.

Элоди позволила хозяйке дома увести себя из комнаты. Миновав коридор и поднявшись по ступеням на второй этаж, они оказались в просторной спальне, окна которой выходили на лужайку. На горизонте виднелись силуэты конюшен.

Кэролайн Рэнсли сразу же понравилась Элоди. У этой женщины было крепкое мужское рукопожатие, одевалась она просто, говорила сдержанно и прямолинейно, как очень уверенный в себе человек, которому не нужно производить впечатление на окружающих.

Элоди очень удивилась, хотя Уилл и предупреждал, что, по словам кузена, Макс женился на женщине, которая была «совершенно не в его вкусе». Она определенно отличалась от прекрасной, соблазнительной Юлианы фон Стенхофф, очень дорогой куртизанки, являвшейся любовницей Макса во время Конгресса в Вене. Та дама никогда не вышла бы приветствовать гостей в простом платье и уж точно не упустила бы возможности очаровать такого красивого мужчину, как Уилл.

Подумав об этом, Элоди еще больше прониклась симпатией к Кэролайн. Однако не сомневалась, что та переменит свое к ней отношение, как только Макс сообщит, кого именно принимает под своей крышей.

Жестом пригласив Элоди в кресло с высоким подголовником, Кэролайн стала давать указания слугам, уже вносившим в комнату большую медную ванну. Кухарка тем временем принялась разводить огонь. Минуту спустя появился дворецкий. Поставив поднос с чайными принадлежностями на боковой столик, он удалился; на его месте тут же возникла горничная с усыпанным веснушками лицом. Внеся седельные сумки Элоди и присев перед ней в реверансе, она предложила:

– Почту за честь постирать ваши вещи, мадам.

– Отличная идея, Далей, – одобрила миссис Рэнсли. – Проведя в дороге столь продолжительное время, вы, должно быть, исчерпали запас чистого белья. – Окинув Элоди внимательным взглядом с головы до ног, она добавила: – Вы стройнее меня, но обе мы довольно высокие. Я с радостью одолжу вам кое-что из своей одежды, пока ваша будет сушиться.

Мысль о чистой нательной сорочке, несомненно, новой, не заношенной почти до дыр, показалась Элоди такой же притягательной, как и купание в горячей ванне.

– Как это мило с вашей стороны, мадам Рэнсли, и с твоей, Далей.

Это предложение лишь подтвердило подозрение Элоди о том, что жене Макса, женщине прямолинейной и напрочь лишенной дипломатических навыков, ничего не известно о том, какую роль сыграла она в судьбе Макса, в противном случае она не выказывала бы ей такое радушие. Элоди захлестнуло чувство вины. Она понимала: нужно все рассказать Кэро, прежде чем та сделает ей еще больше добра, но не знала, с чего начать, поэтому молча наблюдала за тем, как та наливает дымящийся чай.

– Это поможет вам согреться. Какой сегодня выдался сырой день! И это в середине лета! Проведя столь долгое время в седле, вы, должно быть, продрогли до костей.

Пробормотав слова благодарности, Элоди сделала глоток. Раздался стук в дверь, и в комнату вошла пожилая женщина со свертком на руках.

– Далей сказала, что вы здесь, миссис Кэро, и велели принести юного господина, как только он проснется.

– Эндрю, любовь моя! – воскликнула миссис Рэнсли, с улыбкой принимая туго спеленатого малыша.

Ахнув, Элоди стала пристально всматриваться в личико ребенка. Ее рука разом ослабела и со стуком опустила чашку на блюдце.

Перед ее мысленным взором быстро замелькали образы, пронзительно-черные глаза, розовый ротик и машущие в воздухе ручки – новорожденный Филипп познает мир. Неуверенные первые шаги в девять месяцев, похожие на походку пьяного матроса, – Филипп вознамерился ходить прямо. Подвижный ребенок, задерживающий любопытный взгляд на всем, что привлекало внимание, и без устали спрашивающий: «Что это такое? Что оно делает? Почему?»

И наконец, мальчик, которого она оставила, сосредоточенно расставляющий солдатиков на воображаемом поле битвы.

Напрасно Элоди считала, что худшее позади. Притаившаяся в засаде боль, казалось, только и ждала подходящего момента, чтобы покинуть укрытие и нанести новый сокрушительный удар. Элоди не могла ни перевести дыхание, ни сдвинуться с места. Она продолжала смотреть во все глаза на прекрасного малыша миссис Рэнсли, символизирующего собой все то, чего сама она недавно лишилась.

– Что такое, мадам? – сквозь стоящий в ушах рев до Элоди донесся голос миссис Рэнсли, которая смотрела на нее с тревогой. – Вам нехорошо?

Элоди попыталась взять себя в руки.

– Нет-нет, я в порядке, правда. – Трясущимися пальцами она поднесла чашку ко рту и сделала решительный глоток.

– У вас есть дети, мадам?

Элоди кивнула:

– У меня есть сын. Был сын, – уточнила она, плотно сжимая губы, чтобы подавить рыдание.

Лицо миссис Рэнсли исказилось от беспокойства, и она крепче прижала к себе своего малыша.

– Он умер? Какой ужас!

– Нет, он жив. Но живет в Париже. Другая леди заботилась о нем в те годы, что я была далеко. Она богата, родом из влиятельной семьи. Мой мальчик счастлив с ней, и она может многое ему дать, поэтому я оставила его с ней.

– Но вы тоскуете по нему, – мягко произнесла миссис Рэнсли.

– С каждым сделанным мной вдохом. – Несколько предательских слезинок все же выкатились из уголков глаз, и она поспешила смахнуть их. – Ваш Эндрю очень красивый малыш. Сколько ему?

– Сегодня исполнилось три недели. Он крепкий парень. Гордый папаша уже собирается приобрести ему первого пони.

Вспомнив о предательской лошадке-качалке со стеклянными глазами, Элоди ощутила укол в сердце.

– Ну, с этим можно и повременить еще несколько недель.

Магия новорожденного не отпускала ее.

– Можно? – спросила она, протягивая руку. Миссис Рэнсли кивнула, и Элоди погладила малыша по щечке. Тот немедленно повернул к ней ротик, и она дала ему пососать свой палец.

– И голоден всегда, точно так же, как его папа, – добавила хозяйка.

Немного пососав ее палец, Эндрю выплюнул его и наградил Элоди негодующим взглядом.

Миссис Рэнсли рассмеялась.

– Этот взгляд мне хорошо знаком. Нужно его немедленно покормить, в противном случае он продемонстрирует нам всю силу своих легких. А вот и ваша горячая вода, – добавила она, когда кухарка и два мальчика-помощника внесли тазы с дымящейся водой, чтобы заполнить ванну. За ними следовала горничная с чистым бельем и полотенцем наготове.

– Позовите меня, когда будете готовы, мадам, и я помогу вам надеть платье, – сказала Далей, складывая принесенные ею вещи рядом с ванной.

– Не будем мешать вам принимать ванну. – Миссис Рэнсли поднялась, баюкая сына.

Элоди задержала ее, прикоснувшись к руке.

– Цените каждое проведенное с ним мгновение.

– Именно это я и намерена делать. – Миссис Рэнсли, собравшаяся уходить, замешкалась. – Эндрю – мое маленькое чудо. Почти все женщины в моей семье умирали, рожая первенца, и меня едва не постигла та же участь. Так что ничто не воспринимаю как должное. Ни Эндрю, ни Макса, ни ферму с лошадьми, в которых заключен смысл моей жизни. Все это драгоценные дары.

Элоди улыбнулась:

– Как вы мудры.

– Вообще-то я вам так благодарна! – Заметив недоуменный взгляд Элоди, она пояснила: – Мне известно, кто вы такая и что случилось в Вене. Видите ли, если бы Макс не был опозорен после неудачного покушения, мне никогда не выпал бы шанс познакомиться с ним, и я не познала бы величайшую любовь, о которой мечтает каждая женщина, не выносила бы его ребенка. Макс по-настоящему счастлив здесь.

«Еще бы он был несчастлив, – подумала Элоди. – У него есть жена, которая его обожает, и здоровый сын».

Миссис Рэнсли тем временем продолжила:

– Видите ли, я пыталась сопротивляться ему. Убедила вернуться в Вену, разыскать вас и сделать все необходимое для восстановления его доброго имени и продолжения правительственной карьеры. Но потом он стал работать вместе со мной. Оказалось, у него настоящий талант к дрессировке лошадей. Он говорит, что вполне доволен жизнью здесь, и я склонна верить ему.

Элоди испытала облегчение от осознания того, что, возможно, она вовсе не погубила будущее Макса, а их встреча в Вене просто заставила его пойти иным, возможно, лучшим путем.

При этом она по-прежнему намеревалась сделать все от нее зависящее, чтобы восстановить его репутацию. Это сейчас он доволен тем, что тренирует лошадей, но через несколько лет, быть может, захочет вернуться в политические круги. Элоди хотела быть абсолютно уверенной, что его прошлое не станет тому препятствием.

– Разве можно быть недовольным, имея такую милую жену и красивого сына? Все же спасибо, что сказали мне.

Будто пытаясь напомнить маме о своем существовании, малыш зашевелился у нее в руках и предупреждающе захныкал.

– Мой господин зовет, – с усмешкой сказала миссис Рэнсли. – Хорошего вам купания. Мы здесь ведем очень неофициальную жизнь, поэтому обедать садимся рано. Далей принесет вам все, что может понадобиться. Отдохните перед ужином.

Чмокнув младенца в носик, Кэролайн прижала его к плечу и вышла из комнаты.

Элоди быстро скинула с себя грязную одежду, забралась в ванну и с экстатическим вздохом погрузилась в горячую, пахнущую благовониями воду. Даже в самые мрачные времена человеку не следует лишать себя удовольствия понежиться в водичке.

Она была утомлена, и вода убаюкивала ее, усыпляла. Возможно, Макс и в самом деле больше не злится за то, что из восходящей звезды дипломатии превратился в заводчика лошадей. Как он сказал: «Жизнь коренным образом изменилась». Оставалось надеяться, что его жизнь изменилась к лучшему. Элоди была истощена, а ванна расслабляла, дольше думать об этом не хотелось. Макс и Уилл, несомненно, заняты обсуждениями, а ей всего-то и нужно быть готовой исполнить свою часть соглашения. После чего он немедленно исчезнет из ее жизни.

Глава 19

Уилл с тревогой наблюдал за тем, как Кэролайн Рэнсли уводит Элоди из гостиной. У него не было времени разуверить ее, сказать, что он не считает, будто она снова захочет сбежать. После двух покушений он переживал за ее безопасность, когда ее не было рядом.

Отвернувшись от двери, он заметил наблюдающего за ним Макса, и к прежним страхам добавился новый. Он отдал бы все на свете, чтобы только не говорить кузену тех слов, которые собирался сказать. Что угодно, только не жизнь Элоди.

При этой мысли все остальное померкло. Уилл, тяжело сглотнув, подбирал подходящие слова. Мысль о разрыве с кузенами и потере уважения Макса была невыносимо болезненной, ему не приходило в голову никакого подходящего вступления. Макс покачал головой и рассмеялся.

– Мне следовало бы догадаться, что если кто-то и может найти Элоди Лефевр, я и сам пытался, знаешь ли, то только ты. Это колоссальный и, подозреваю, весьма дорогостоящий крестовый поход, который, как сказал Алистер, ты решил совершить в одиночку. Не могу подобрать слов, чтобы выразить глубину моей признательности.

Уилл почувствовал себя еще хуже.

– Спасибо, что оказал Элоди столь теплый прием. Не уверен, что, окажись я на твоем месте, поступил бы столь же великодушно.

– Ты всегда был сорвиголовой и любил орудовать кулаками, а не вести переговоры, – с улыбкой заметил Макс.

– Ты научил меня пользоваться мозгами.

– Старался изо всех сил.

– Отдаю должное твоей настойчивости. Что же касается мадам Лефевр, тебе известны лишь ее поступки, но не мотивы. Полагаю, очень важно все тебе объяснить, – сказал Уилл, а мысленно добавил: «Возможно, тогда ты сумеешь лучше понять, почему я намерен предать тебя».

– Я слушаю. Что-то мне подсказывает – такую историю предпочтительнее слушать за стаканчиком портвейна.

Уилл возражать не стал, понимая: ему потребуется подкрепление, чтобы пережить следующие полчаса, по истечении которых он, вероятно, навсегда попрощается со своим лучшим другом.

Сделав глоток вина, Уилл начал сбивчиво рассказывать о том, как ему удалось разыскать мадам Лефевр и каким образом Сен-Арно сумел заставить ее делать то, что ему нужно. Когда он перешел к описанию Элоди и ее жизни, слова потекли быстрее, истории сменяли одна другую. Он говорил о ее детстве в изгнании, трудностях в качестве сначала жены молодого солдата, а потом вдовы, о ее пребывании в Вене, побоях и борьбе за существование, когда ее бросили все, кроме горничной, и, наконец, о возвращении в Париж и болезненной потере сына.

Уилл закончил свой монолог, так и не выпив больше ни глотка, и тут заметил, что Макс снова внимательно всматривается ему в лицо.

– Она удивительная женщина, – произнес он.

Уилл кивнул. «А теперь перейдем к самой трудной части», – подумал он.

– Макс, тебе лучше меня известно, сколь многим я тебе обязан. Я пообещал Алистеру, что разыщу Элоди, привезу ее в Англию и заставлю сделать признание в министерстве иностранных дел во имя твоей репутации. У тебя снова появится возможность строить дипломатическую карьеру, к которой ты стремился с самого детства. Но если власти начнут официальное расследование, Элоди посадят в тюрьму за участие в покушении на герцога Веллингтона. Возможно, даже повесят. Я не могу этого допустить.

Макс нахмурился:

– Ты уверен? Если бы ее признание обелило мое имя, я смог бы вернуться к карьере дипломата. Моей благодарности не было бы предела! Не представляю, на что ты намерен жить теперь, завершив военную карьеру. Отец мог бы назначить тебе денежное содержание, но, – Макс поморщился, – меня не удивляет, что он позабыл о данном обещании. Если я уеду в Лондон, Кэро понадобится помощь здесь. Конюшни она никогда не бросит, разведение лошадей у нее в крови. Ты мог бы занять мое место в качестве управляющего, сделался бы посредником между фермой и рынком и получал бы процент с продаж. Моя жена разводит превосходных лошадей, за которых платят хорошие деньги. Ты мог бы обзавестись хорошей работой и накопить достаточно денег, чтобы купить собственное поместье и, наконец, сделаться «землевладельцем Рэнсли».

– Чтобы завоевать расположение твоего отца? – насмешливо поинтересовался Уилл. – Благодарю за предложение, но я уже накопил достаточно средств. Даже если бы это было не так, я все равно не стал бы подвергать опасности жизнь Элоди.

Макс нахмурился еще сильнее:

– Эта женщина тебе явно небезразлична. Но отвечает ли она тебе взаимностью?

Уилл натужно сглотнул.

– Не уверен. Точно знаю, что нравлюсь ей. Но она убита горем после вторичной потери сына. Думаю, на глубокие чувства в нынешнем состоянии она просто не способна.

– Ты «нравишься» ей, – иронично повторил Макс. – Значит, ты готов нарушить клятву ради женщины, в чувствах которой даже не уверен, не говоря уж о понимании с ее стороны последствий?

Умеет Макс, избавившись от риторической мишуры, высказать самую суть!

– Да, – признался Уилл.

Макс, к его глубочайшему недоумению, разразился хохотом.

– Итак, это, наконец, случилось! Удачливая леди победила «игрока Уилла», перебив его ставку. – Быстро взяв себя в руки и снова посерьезнев, он похлопал Уилла по плечу. – Трудно выразить, насколько я признателен и восхищен всем, что ты для меня сделал. Не уверен, заслуживаю ли я подобной преданности. Нет нужды рисковать жизнью женщины, которую полюбил.

– Так ты… не сердишься на меня? – удивился Уилл, не смея верить удаче. – Зачем тогда пытался соблазнить меня должностью на ферме?

– Глядя на выражение твоего лица, когда ты рассказывал о мадам Лефевр, как печешься о ней, я догадался – ты влюблен в нее. Никогда прежде ты не говорил о женщине с такой страстью. Мне просто хотелось постичь глубину твоих чувств к ней. Верно, раньше я не был склонен простить мадам. По возвращении из Вены был зол, потрясен, не мог поверить в происходящее. Мой мир и будущее, о котором я так мечтал, пошли прахом, и я не думал, что смогу когда-либо обрести утешение. Потом я встретил Кэро, стал работать с ней, влюбился в нее и ее ферму. Теперь у меня есть все, что нужно, Уилл. Думаю, Элоди Лефевр – это все, что нужно тебе. Я прав?

– Неужели я предал бы клятву по иной причине?

Макс кивнул:

– Вот и я так подумал. Я распознал эту преданность другому человеку, так как сам испытываю подобные чувства к Кэро. Я сразился бы с целым миром, если бы нужно было защитить ее. Отказался бы от всего, только чтобы находиться рядом с ней.

– Тогда ты поймешь. Однако тебе известно – Кэролайн любит тебя. Я же не знаю, что Элоди чувствует и чего хочет. Я планировал увезти ее в Америку, оградить от опасностей, но даже не был уверен, что она согласится поехать со мной. Почти два года собираясь с силами, чтобы воссоединиться с сыном, и лишившись его, она теперь считает, что жизнь кончена.

– Я понимаю ее горе и отчаяние. Я и сам расценивал крушение дипломатической карьеры величайшей трагедией в жизни до тех пор, пока у Кэро не начались роды и я едва не… – его голос сорвался на мгновение, – я едва не потерял и ее, и сына. Не представляю, как бы я смог оправиться от такого удара судьбы. Но ведь сын мадам Лефевр жив, а значит, есть надежда снова его увидеть?

– Да, я уже начал прорабатывать некоторые возможные варианты, но на это требуется время. Она страдает, и я не хочу ничего ей предлагать. Если мой план не удастся, она не переживет разочарования.

– Ей нужно время, чтобы прийти в себя, как и мне прежде, хотя я всего лишь лишился желанной карьеры, а не дорогих сердцу людей. Покажи ей, какой прекрасной и наполненной может быть жизнь. – Он усмехнулся. – И что ты можешь ей такую жизнь обеспечить.

– Боюсь, я не знаю, с чего начать. Не представляю даже, захочет ли она остаться со мной, когда узнает, что мы не повезем ее в министерство. Не удивлюсь, если сбежит посреди ночи, решив, что ей нечего мне предложить и мне лучше начать новую жизнь без нее.

– Она так неуловима?

Уилл вспомнил о том, как Элоди самозабвенно предавалась с ним плотским утехам, а потом ускользнула.

– О да.

– Если ты любишь ее, не станешь оплакивать потерю, еще не начав действовать! Я видел, как ты умеешь очаровывать женщин, начиная от вечно смущающихся молочниц и заканчивая скучающими светскими красавицами. Поверить не могу, что тебе не удастся покорить ту, которую полюбил. Верно, это похоже на пари. Но ведь «игрок Уилл» никогда не сделает заведомо проигрышной ставки. Утешь ее, будь рядом, женись на ней.

Уилл вздохнул:

– Мне бы этого хотелось, но я ничего не знаю о том, каково это – быть мужем.

– А я-то думал, что кузены многому тебя научили. Мой отец, если помнишь, тоже не был образцом для подражания. Но, держа за руку жену, когда она производит на свет новую жизнь, а потом касаясь крошечных ручек своего сына… – На лице Макса отразилось выражение благоговения и восхищения. – Уверяю, решив бороться за жизнь с любимой женщиной, ты получишь гораздо больше того, что рискуешь потерять.

Уилл жаждал жизни с Элоди, с милого лица которой наконец-то сбежала тень боли и печали! Если прежде его мысли не простирались дальше судьбоносного разговора с кузеном и необходимости поспешного отплытия в колонии, то теперь, поощряемый Максом, он начал задумываться и о других возможностях.

Он мог бы завоевать сердце Элоди и начать новую жизнь по соседству с кузенами. Со временем, возможно, у них появится ребенок, о котором она станет заботиться. К тому же, если его план сработает, он сумеет вернуть Филиппа, подарив матери и сыну шанс заново узнать друг друга.

– Есть еще одно поместье в Сассексе, на которое я положил глаз, – проговорил он, мысленно переносясь туда. – При нем имеется прекрасный сад.

Макс удивленно вскинул брови:

– Еще одно поместье? Сколько же их у тебя?

Уилл усмехнулся:

– Не так много, как у Алистера или твоей семьи, несколько. Ты что же думал, я просто растрачивал карточные выигрыши? Помнишь Хэла Уотермана из Итона?

– Того невразумительного здоровяка, которого никак нельзя было увлечь игрой, потому что он полагал, будто удача всегда на стороне сдающего карты? Он, если память мне не изменяет, был кем-то вроде математического гения.

– Да. Мы с ним были отщепенцами и впоследствии подружились. Мне случилось повстречаться с ним в Лондоне по окончании учебы в Оксфорде. Я тогда сорвал первый действительно большой куш в фараон[29]. Он сказал: раз мне так нравятся азартные игры, он может порекомендовать кое-что лучше, риск такой же, а выиграть можно много больше. Речь шла не только о деньгах, но о будущем целой нации. Как оказалось, он помешан на финансах и технологиях. Не будучи стесненным в средствах, он занялся исследованием инвестирования в новейшие научные разработки и уговорил меня вложить весь выигрыш в проект строительства канала, который он курировал. На заработанные деньги я и купил первое поместье. Также я вкладывал в угольные шахты, механические печи и то, что, по словам Хэла, способно совершить переворот в транспорте, – в железную дорогу.

Макс лишь головой покачал.

– А моему отцу об этом известно?

Уилл рассмеялся.

– Известно ли ему о том, что его почти дикий и безнравственный племянник сделался весьма состоятельным человеком помимо его воли и без его участия? Разумеется, нет! Он бы, вероятно, скончался от потрясения.

Макс захихикал:

– Весьма возможно.

– Однако промышленность и коммерция недалеко ушли от вульгарной торговли в лавочках, которой занимаются люди среднего класса, так что, случись дядюшке узнать об этом, он будет по-прежнему презирать меня.

– Но разбойникам-то мог бы сказать, – упрекнул Макс.

– И сказал бы, не помешай мне война и другие проекты.

– Итак, ты стал состоятельным человеком. – Макс печально покачал головой. – Признать тот факт, что ты больше не нуждаешься в моей помощи, почти так же тяжело, как и папе.

– Но я всегда буду нуждаться в твоей дружбе.

– И никогда не потеряешь ее. Итак, поезжай покупай особняк. Хочешь, чтобы мы присмотрели за Элоди до твоего возвращения? Должен признать, твоя история раздразнила мое любопытство. Элоди нравилась мне еще тогда, когда я жил в Вене. Интересно познакомиться ближе с этой удивительной женщиной, совершившей столько подвигов и завоевавшей сердце моего ветреного кузена.

– Ты позволишь ей остаться здесь и станешь присматривать за ней? Хотя… – Уилл колебался, пытаясь представить, какова будет реакция противоречивой, замкнутой Элоди. – Я понимаю, нечестно утаивать от нее правду, но не могли бы мы тем не менее и дальше поддерживать в ней уверенность, что ей предстоит давать показания в министерстве? Я вовсе не прошу тебя намеренно лгать ей, просто, если она спросит, не отвечай прямо. Хотя я не думаю, чтобы она это сделала. Она совершила достаточно, чтобы компенсировать зло, причиненное тебе в Вене, и все же, если будет считать, что я отправился в Лондон совершать приготовления, не станет сбегать из Дэнби-Лодж до моего возвращения. А я пока поразмыслю, какую тактику соблазнения выбрать.

– Хотя я теперь и являюсь заводчиком лошадей, в душе по-прежнему остаюсь дипломатом и могу любого переиграть. Особенно если на кону счастье моего дорогого друга. Раз уж ты не намерен задержаться в Дэнби, весь заляпан грязью, да и пахнет от тебя как от лошади, позволь устроить тебе небольшую экскурсию на конюшни. Я хочу познакомить тебя с моим миром.

– А по правительственной службе ты не скучаешь? – поинтересовался Уилл, которому с трудом верилось, чтобы Макс так легко отказался от дела всей своей жизни.

– По работе в большой организации? Немного. Но я ничуть не тоскую по распусканию сплетен за спиной или по интригам людей, чьи лишенные смысла амбиции многократно перевешивают заботу об общественном благе. В будущем я намерен баллотироваться в парламент. Будучи выбранным людьми округа, которых я уважаю, стану представлять их интересы в парламенте, то принесу больше пользы, чем находясь на дипломатической службе. Не измени Вена мою судьбу, я бы сейчас прислуживался лордам и стал бы лакеем своего отца.

– Баллотироваться в парламент – прекрасная идея.

– Поживем – увидим. Пока я доволен, что могу наблюдать за тем, как растет мой сын, и проводить дни и ночи с женой. Итак, – Макс поднял бокал и кивнул Уиллу, призывая последовать его примеру, – за твое благополучное возвращение. За любовь, которую нужно найти и лелеять. За разбойников Рэнсли.

Уилл, еще не пришедший в себя от осознания, что он не лишится дружбы Макса, чувствовал, как все его существо окутывают эйфория и нетерпение встретить будущее, о котором он не задумывался до того момента, как проснулся после отъезда из Парижа в объятиях Элоди.

– За все это, – ответил он. – И за разбойников Рэнсли, конечно!

Глава 20

Две недели спустя, мягким летним вечером Элоди сидела в парадной гостиной Дэнби-Лодж, украшая вышивкой платье. Методично заполняя ткань мелкими ровными стежками, она с удивлением думала о том, что отмечает время, оставшееся до отбытия в Лондон, как прежде в Вене. Но если раньше она проводила дни в радостном ожидании, теперь ее душа была скована немотой и безразличием. Она подбадривала себя тем, что перед окончательным расставанием еще раз увидит Уилла Рэнсли.

Элоди очень сожалела, что он не взял ее с собой. По его возвращении у них почти не будет времени побыть друг с другом. Потребуется несколько дней, чтобы вернуться в Лондон. Дальше этого она старалась не заглядывать.

Ее дух был сломлен, она тосковала по Уиллу, его точным замечаниям, поддразнивающим глазам, рассказам и забвению, которое обретала в его объятиях, когда он любил нежно и всепоглощающе, заставлял померкнуть даже страдание и боль утраты. Она надеялась, что в ночь, проведенную им в Дэнби-Лодж до отбытия в Лондон, он придет к ней, но он этого не сделал. От этого день его отъезда показался ей еще более мрачным.

Элоди удивилась тому, что Макс Рэнсли не поехал вместе с Уиллом. Она ожидала, что он захочет обсудить с ней венские события, и была немало изумлена, поняв, что он вовсе не стремится ни переговорить с ней наедине, ни упомянуть о произошедшем в общей беседе.

Макс и его жена настояли на том, чтобы Элоди ужинала с ними. Хотя иногда он заводил разговор о Вене, но скорее чтобы развлечь Кэро, а не выудить из Элоди сведения. Он описал несколько наиболее примечательных балов и приемов, на которых присутствовала и она, попросил поделиться воспоминаниями на этот счет, поинтересовался ее мнением о красочной веренице знаменитостей и случайных людей, съехавшихся на Конгресс.

Элоди решила, что Макс не хочет говорить о давнем скандале, чтобы не расстраивать жену, которая еще не вполне оправилась после тяжелых родов. Кэролайн Рэнсли произвела на Элоди благоприятное первое впечатление, и между ними быстро возникла дружба. Элоди понимала, что, уехав в Лондон, будет скучать по этой удивительной женщине. Кроме оставшейся в Вене Клары, у Элоди никогда не было подруги или сестры, с которой она могла бы свободно разговаривать и поверять тайны. Она выросла в изгнании, и ей не представилось случая познакомиться с кем-то, равным по положению.

Кэро предлагала надевать любые ее платья, но Элоди, не привыкшая сидеть без дела, попросила Макса продать одно из украшений, которые привезла с собой, чтобы на вырученные деньги купить материал для пошива собственной одежды. Сходив вместе с Кэро в деревню, Элоди приобрела несколько отрезов ткани и теперь доделывала второе платье очень стильного покроя.

Шитье помогало занять свободное время. Кроме того, она рассудила, что, если в самом деле хочет выступить перед властями, негоже появляться в старом, потрепанном платье.

Если впереди ее ожидала тюрьма, она сможет, продав красивые наряды, разжиться углем и свечами, которые помогут скрасить безрадостное существование. Ну а если случится самое худшее, ее, по крайней мере, похоронят в красивом платье.

В гостиную привычной быстрой походкой вошла хозяйка дома.

– Элоди, какая изысканная работа! – воскликнула она, рассматривая вышивку. – Охотно верю, что самая первоклассная модистка Вены требовала, чтобы вы украшали сшитые ею наряды.

– Ну, уж точно не «требовала», – ответила Элоди. – Однако хорошо платила.

– А вот я безнадежна! Не сумела бы сделать ни единого стежка! Мне следует заказать вам пошив новых платьев. Прежде мне было совершенно все равно, что на мне надето, лишь бы скромно и удобно, но теперь, когда я восстанавливаю фигуру, – она покраснела, – хочется обзавестись новыми нарядами, которые заинтриговали бы моего мужа и напомнили мне, что я не только мама.

– Новые платья, которые подчеркнули бы вашу прелестную грудь, – поддразнила Элоди, отмечая с улыбкой, что румянец на щеках Кэро становится еще более заметным. – Я с радостью сошью вам что-нибудь, если останется достаточно времени до отъезда.

На лицо Кэро набежала тень.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы вообще не уезжали! Но я не стану об этом говорить, иначе расстроюсь. Боже мой, в последнее время я могу расплакаться по малейшему поводу! Это я-то, которая никогда в жизни не была сентиментальной! – добавила она.

– Это оттого, что вы недавно стали мамой.

– Няня как раз заканчивает купать Эндрю. Принести его сюда?

– Да, пожалуйста! Я и ему сошью рубашечку.

– Уверены? Я боюсь, что при виде его вам становится еще тяжелее.

– Я тосковала бы по Филиппу каждый день, даже если бы никогда больше не увидела ни единого ребенка. Не хочу, чтобы моя утрата уменьшила вашу радость от общения с малышом. Мне нравится видеть вас с сыном и осознавать, что кому-то на свете доступно это счастье. Кроме того, разве можно устоять против такого красивого и очаровательного молодого человека, как ваш сын?

Кэро просияла.

– Он и правда красивый, не так ли? И требовательный. Это хорошо. Если бы он не нуждался в моем ежеминутном внимании, не знаю, как бы я перенесла эту вынужденную бездеятельность. Доктор запретил мне садиться в седло еще две недели, но я прекрасно себя чувствую и жду не дождусь, когда смогу вернуться к работе с лошадьми!

– Несите сына, пусть развлечет нас.

Улыбаясь, она продолжила вышивать. Все сказанное ею Кэро было не пустыми словами, призванными успокоить, ей нравилось проводить время с ребенком. Когда она держала его на руках, играла с ним, вспоминая счастливые времена с Филиппом, становилось легче на душе, тупая боль в груди отпускала. Даже вездесущая тревога о будущем, о котором она старалась не думать, меркла на время.

Что, если ее только допросят и отпустят? Хотя она и старалась гнать от себя мысли о том, что ее ожидает потом, временами все же пыталась представить будущее. Что она станет делать, если не окажется в тюрьме и не закончит свои дни на виселице? Она знала: ее новые друзья предложат жить в Дэнби-Лодж столько, сколько пожелает, но не хотела превращаться в обузу. Возможно, удастся найти жилье в Лондоне и устроиться работать швеей. Богатым женщинам всегда требуются новые наряды.

О возвращении в Париж не могло быть и речи. Если отпрыск семьи Рэнсли мог рассчитывать на внимание и защиту со стороны премьер-министра и уважение герцога Талейрана, то она, Элоди Лефевр, сестра умершего солдата, чья военная карьера завершилась, не успев начаться, ни для кого не представляла интереса. Кроме того, жизнь в том же городе, где находится ее сын, превратилась бы в невыносимую пытку, ведь у нее все равно не было бы возможности видеться с ним.

Итак, она должна остаться в Лондоне. Если только Уилл не захочет ее. Они стали отличными попутчиками и страстными любовниками. Возможно, он некоторое время станет держать ее в качестве своей любовницы, пока она ему не наскучит. Такой красивый и харизматичный мужчина, как Уилл Рэнсли, способен с легкостью очаровать любую женщину, на которую падет его взгляд, поэтому очень скоро он найдет женщину, с которой разделит ложе.

Тут открылась дверь, и Элоди подняла голову, ожидая увидеть Кэро с малышом. Но вместо них на пороге стоял объект ее размышлений.

– Уилл, ты вернулся! – вскричала она, вскакивая. Ее потерявшее надежду сердце радостно екнуло в груди.

Он приближался к ней, слабо улыбаясь, она не могла отвести от него взгляд.

– Снова шьешь, как я погляжу, – отметил он. – Как тогда, когда я нашел тебя в Вене.

Вспоминал ли он день их знакомства?

– Только на этот раз ты поступил так скучно, вошел в дверь, а не проник через окно.

– Похоже, я лишаюсь сноровки распутника. Нужно срочно исправляться.

Он протянул к ней руки. Она шагнула в его объятия, приникла губами к его губам. Его поцелуй был нежен, ее – пылок. Сдавленно застонав, он теснее прижал ее к себе, властно порабощая ее рот.

Мгновение спустя Уилл отстранился и внимательно посмотрел на нее:

– Означает ли это, что ты скучала по мне?

– Да. А теперь чувствую себя… – Как дома? В безопасности? Довольной, насколько это вообще возможно в ее ситуации? – Мне спокойно, когда ты рядом, – наконец, сказала она.

Лицо Уилла посерьезнело.

– Я намерен и впредь не отпускать тебя от себя.

– Означает ли это, что мы должны немедленно отправиться в Лондон? Я… я обещала Кэро сшить новое платье.

– Она хорошо к тебе относилась?

– Превосходно. Мы очень быстро подружились. Я буду скучать по ней, когда уеду.

– Мы туда не поедем.

– Не поедем? – эхом повторила Элоди, озадаченная. – Неужели министерство позволило мне сделать письменное признание?

– Никакого признания, ни письменного, ни устного. Я не хочу так рисковать тобой.

Она покачала головой, недоумевая еще сильнее.

– А как же месье Макс? Как восстановить его доброе имя? Что будет с его карьерой?

– Карьера Макса в Дэнби-Лодж и семья делают его счастливым. Если в дальнейшем он и соберется вернуться в правительство, будет избираться в парламент жителями своего региона исключительно на основании собственных заслуг, а не полагаясь на престиж семьи или покровительство важного официального лица.

– Это правда? Ты уверен?

– Абсолютно уверен.

Ей не нужно делать признания. Она долго настраивала себя на такое развитие событий и теперь с трудом верила, что ей больше не грозит ни тюремное заключение, ни виселица.

– Что же теперь со мной будет?

Уилл сел на диван и, усадив Элоди рядом, взял ее за подбородок, глаза в глаза, глубоко вдохнув, произнес:

– Я хочу заботиться о тебе, Элоди. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была рядом.

– Милый Уилл, – прошептала она в ответ, свободной рукой проводя по его щеке. – Я тоже этого хочу. Я буду с тобой столько, сколько понадобится.

– Я хочу, чтобы ты всегда присутствовала в моей жизни, Элоди. Выходи за меня замуж.

– Замуж за тебя? – Подобной мысли не возникало даже в самых смелых ее фантазиях. Ее практичный французский разум противился союзу двух людей со столь разным социальным и материальным положением. – Это совершенно неразумно! – воскликнула она. – Я не принесу тебе ни наследства, ни семьи, ни связей. Тебе вовсе не нужно жениться на мне, Уилл. Я и так останусь с тобой столько, сколько пожелаешь.

– Я никогда не смогу быть в этом полностью уверен. Ночью ты возносишь меня на вершину блаженства и даришь наслаждение, о котором я не смел мечтать, а утром – пф-ф-ф! – исчезаешь, не сказав ни слова.

Почувствовав укол вины, Элоди послала Уиллу укоризненный взгляд:

– Обстоятельства тогда были совершенно иными, ты же знаешь.

– Всю свою жизнь мне недоставало чего-то вот тут. – Он похлопал себя по груди. – Находясь в твоих объятиях той ночью, когда мы уехали из Парижа, осознал: я нашел то, что искал. Почувствовал себя цельным и не хочу снова лишиться этого.

Он внимательно всматривался в ее лицо, будто ожидая от нее схожего признания. Элоди чувствовала, что между ними существует прочная связь, гораздо более глубокая, чем просто физическое влечение, но в ее израненном, измученном сердце царило смятение. Лучше промолчать, чем признаться в любви, которой она, возможно, не испытывает, или ранить его неуверенностью.

Она отрицательно покачала головой:

– Это у тебя и так будет. Нам незачем жениться.

Уилл отстранился. Она поняла, что, как ни старалась избежать, причинила ему боль.

– Верно, я всего лишь незаконнорожденный сын распутника, в то время как ты дочь французского аристократа.

– Нет-нет! – перебила она. – Как тебе в голову могло прийти, что я ставлю себя выше тебя? Я действительно дочь французского аристократа, но у меня нет ни дома, ни титула, ни влиятельных родственников, ни денег. Это ты много выше меня, так как связан с богатой и известной семьей, в руках которой до сих пор сосредоточена огромная власть.

Похоже, ей удалось разуверить его, по крайней мере, выражение боли во взгляде пропало. Он наклонился к ее руке и поцеловал.

– Я хочу жениться на тебе, Элоди де Монтегю-Клиссон, сумеешь ты когда-либо полюбить меня или нет. Не давай окончательный ответ прямо сейчас. С тех пор как мы уехали из Вены, многое изменилось. Ты потеряла надежду, долгое время поддерживавшую в тебе жизненные силы, и теперь должна оплакать ее. Тебе нужно время на переосмысление, исцеление, обретение утешения. Только потом ты сможешь двигаться дальше. Я готов предоставить тебе времени столько, сколько нужно. Пойдешь ли ты за мной, позволишь ли заботиться о тебе? Я клянусь оберегать тебя так ревностно, что однажды ты перестанешь в страхе оглядываться через плечо, опасаясь угроз или преследований. Иди за мной без обязательств, по дружбе. Если же ты поймешь, что хочешь дальше жить без меня, я пойму и отпущу тебя. Никакого принуждения или обязательств.

На глаза Элоди навернулись слезы. Она не могла позволить ему совершить опрометчивый шаг, связав их судьбы законным образом, и намеревалась оставаться с ним так долго, как он пожелает.

– Никакого принуждения или обязательств, – повторила она. – Я пойду за тобой по доброй воле и буду рядом до тех пор, пока ты сам не прогонишь меня.

– В таком случае мы вместе навсегда, – сказал Уилл, целуя ее.

Глава 21

Солнечным утром месяц спустя Элоди прогуливалась по обширному саду Сэлмфорд-Хаус. С улыбкой опустилась на скамью, что стояла напротив розария. Ее любимый осенний дамасский сорт роз «Четыре сезона» источал благоухание, всегда оказывавшее на нее успокаивающее действие.

Этим утром она наслаждалась столь же полно, что и тем вечером, когда Уилл впервые привез ее во владения, приобретенные им недалеко от Ферла на южных холмах графства Сассекс. То был живописный край покатых холмов и лугов. Проведя по уютному каменному особняку и познакомив со слугами, Уилл вывел ее в сад.

Элоди восхищенно и радостно охала в каждой «секции» сада. Из прилегающей к библиотеке террасы с фигурно подстриженными тисами и самшитами они перешли к лугу, усеянному ирисами, маргаритками, душистым алиссумом, колокольчиками и львиным зевом. Далее начинался пестрый участок многолетних цветов, за которым следовали кусты барбариса, огород, засаженный овощами и травами, и, наконец, розарий, в котором еще цвели дамасские и китайские розы «Олд блаш», в то время как белые и галльские розы уже отошли.

Когда Уилл, наконец, уговорил Элоди вернуться в дом к ужину, уверяя, что умирает от голода, она обняла его и громко расцеловала.

– Какой восхитительный сад!

– Когда я задумался над тем, куда тебя везти, вспомнил, что агент показывал мне это поместье. Здешний сад такой же красивый, как тот, что был у лорда Сомервилля?

– О да! И много больше! Ты выбирал этот дом для меня?

– В твоей жизни было достаточно скорби, Элоди. Я хочу, чтобы ты почувствовала себя счастливой. – Он чмокнул ее в нос. – Клара взяла с меня обещание.

– Благодарю тебя, милый Уилл. Еще счастливее меня может сделать лишь одно.

С этими словами она взяла его за руку и увлекла обратно в дом, прошептав на ухо, что хочет продемонстрировать ему всю мощь своей благодарности. При этом призывно прижалась к нему всем телом, но Уилл отстранился и чопорно повторил то, что уже сказал по дороге в Сэлмфорд-Хаус: отныне они друг для друга только друзья, но не любовники.

Тогда Элоди ему, конечно, не поверила, так как мысль о воздержании и лишении себя радостей физической близости имела для нее не больше смысла, чем желание английского аристократа из известной семьи взять в жены изгнанницу без гроша за душой.

Поняв, что он не пошутил, она вовсе не пришла в восторг.

– Почему, Уилл? Я с радостью отдамся тебе, и мы оба испытаем наслаждение. Отчего ты отказываешься от этого?

– Я действительно хочу тебя каждой клеточкой. Но любовью я намерен заниматься с тобой, только когда ты станешь моей женой.

Она раздраженно вздохнула:

– Разве не женщине положено хранить целомудрие до тех пор, пока мужчина не соблазнит ее прелестями брака?

– Обычно да. Но, видишь ли, я влюблен в весьма упрямую и необычную женщину, француженки часто бывают странными и упрямыми, как я выяснил, приходится прибегать к крайним мерам, чтобы убедить ее выйти за меня замуж. Страсть может быть весьма убедительной, так почему бы не обратить против нее это мощнейшее оружие, чтобы добиться согласия? – Он тоже вздохнул. – Честно признаться, решиться на подобный шаг меня заставило отчаяние. Я опасаюсь, как бы это не убило меня. Но ведь в пути мы были добрыми попутчиками и друзьями, а не любовниками, так?

– Да, но только поначалу, когда того требовала маскировка. Теперь-то мы не путешествуем, а находимся в hôtel с потрясающе удобными кроватями, я абсолютно в этом уверена.

– Ты расстроена.

– Разумеется, расстроена! Это… это проявление целомудрия так глупо!

– Что ж, если моя «глупость» поможет убедить тебя стать моей женой, я готов подождать.

– Я, чего доброго, решу, что ты imbécile[30]. Я-то ждать не готова! – объявила она, топая ногой, одновременно раздосадованная и разозленная. Такой бури эмоций она не испытывала с тех пор, как потеряла Филиппа.

– Успокойся, chérie[31], – проговорил он. – Тебе нужно отвлечься.

– Да. И я знаю, как именно, – парировала она.

– Я тоже. Партия в карты после ужина способна творить чудеса.

Оттолкнув его руку, Элоди зашагала в столовую. Уилл поплелся следом, посмеиваясь про себя. Но долго она злиться не могла, особенно когда им подали прекрасную еду – ветчину, овощи, сыр, вино, а на десерт клубнику со сливками, которой Уилл кормил ее сам. Он проводил ягодой по ее губам, а потом целовал так самозабвенно, что в душе Элоди зажигалась надежда: он сдастся. Но вместо того, чтобы отвести в спальню, он пригласил ее в гостиную и достал колоду карт.

Поначалу Элоди, снова злясь, играть отказывалась, но Уилл упрашивал и поддразнивал. Даже обвинил ее в трусости. И она, ворча, согласилась.

Через несколько минут она с головой ушла в игру, завороженная его мастерством. Много наблюдавшая за его манерой игры в прошлом, она понимала: он вовсе не собирается поддаваться ей. Она сосредоточилась еще больше. Сдавая карты, Уилл делился с Элоди своими вопиющими наблюдениями о людях, с которыми они встречались в пути, и о происходящих событиях. Она смеялась до слез. Когда часы пробили полночь, и он стал собирать карты, Элоди с удивлением отметила, что совершенно потеряла счет времени.

Это был ее самый беззаботный вечер за последние годы. Она даже ни разу не вспомнила о своей утрате.

Когда Уилл проводил ее до двери спальни, на нее вновь нахлынуло желание. Она прильнула к нему, пытаясь убедить остаться с ней.

– Выходи за меня, – прошептал он ей в волосы. – Выходи за меня замуж, mon ange, и будешь моей навсегда.

Когда Элоди робко возразила, что не может этого сделать, он со вздохом отстранил ее от себя. И пожелал доброй ночи.

Точно так же он поступил и в следующую ночь, и потом. При этом посмеивался над ее гневом, поддразнивал, одаривал восхитительными поцелуями, будто собираясь сдаться, но не делал этого. К разочарованию и сожалению Элоди, они продолжали блюсти целомудрие, точно в самом деле приходились друг другу братом и сестрой.

Элоди начала задумываться о том, чтобы ночью проникнуть к нему в спальню и начать ублажать его руками и языком до тех пор, пока, сонный и возбужденный, он не капитулирует. Первые несколько ночей она отговаривала себя от этого шага, опасаясь возможного поражения, ведь существовала вероятность, что он отвергнет ее даже в собственной постели.

Проведя в особняке неделю, Элоди слишком отчаялась, чтобы бояться возможного поражения. Будучи не в силах заснуть, в предрассветные часы она прокралась к спальне Уилла и обнаружила, что дверь заперта.

Утром, мучаясь от последствий бессонницы и неудовлетворения, она ворчливо поинтересовалась: в самом ли деле он считает ее такой опасной, закрываясь на ночь на замок? Он ответил, что не хочет подвергать себя соблазну, которому точно не сможет противиться. Такой ответ ее несколько успокоил, но не избавил от плотского голода.

За исключением этого – самого главного – недостатка, Уилл был идеальным товарищем. Прогуливался с ней по милому ее сердцу саду, прося, чтобы она сообщала ему названия растений, смешил до слез, намеренно перевирая их. Обратив внимание на то, что ей особенно нравится проводить время в розарии, вдыхая аромат цветов, распорядился, чтобы букеты из осенних дамасских роз стояли в каждой комнате дома.

Постепенно выбираясь из кокона горя, которым сама себя опутала, Элоди не могла не замечать его нежной заботы. Другая на ее месте сочла бы подобное проявление внимания удушающим. Элоди, которой всю жизнь не хватало именно этого, была просто счастлива.

Сидя в розарии, она думала о том, как Уилл старается угодить ей. К столу регулярно подавались ее любимые блюда. Стоило ей лишь поблагодарить за новое синее, лазурное или золотое платье, как в ее гардеробе немедленно появлялись еще несколько схожего оттенка и покроя.

Уилл даже нанял ей в горничные юную француженку, одному богу известно, где он сумел ее найти! Разговаривая с тоскующей по дому девушкой на родном языке, Элоди изливала собственное душевное томление по утраченной родине.

Чем бы он ни предлагал заниматься – играть в карты, бильярд, кататься верхом, всегда старался вывести ее из меланхолии, поддразнивая, жульничая, чтобы привлечь внимание и навлечь на свою голову ее праведный гнев. Иногда по вечерам он читал ей вслух, поражая широтой познаний и интересов. Рассказывал о своем приятеле Хэле Уотермане, о захватывающих новых технологиях, в которые они вкладывали деньги. Со временем эти технологии должны изменить способ отапливать дома, готовить пищу, сделают путешествия более комфортными.

Методично, день за днем он вытаскивал ее из тусклых объятий горя и смерти, возвращая ее жизни радость и свет, позволяя наслаждаться сияющим теплом своей любви. Элоди считала, что не заслужила преданности, которой Уилл столь щедро одаривал ее, желая лишь, чтобы она была счастлива, не прося ничего для себя.

Впервые за долгое время в ее душе зашевелилось радостное ожидание. Да что с ней случилось, раз она решила, что ее жизнь закончилась? Да, ее разлучили с ребенком, и она никогда не сумеет до конца оправиться от боли этой потери. Но при этом она обрела непревзойденного любовника, который ухаживает за ней, всеми силами стараясь завоевать взаимность.

Почти каждый день он предлагал ей стать его женой и наконец-то воссоединиться на супружеском ложе.

Элоди удивлялась, как такому деятельному человеку вообще удается спокойно жить в деревне, где из всех доступных занятий лишь верховая езда и игра в карты с ней. Он, несомненно, был готов отправиться исследовать новые земли и участвовать в проектах. Говорил, что хочет и ее взять с собой, чтобы снова разделить с ней восторг кочевой жизни. Элоди преисполнилась энтузиазма и ощущения чуда. Решила, что вполне готова к новой жизни.

Внезапно ей отчаянно захотелось увидеть его. Подобрав пышные юбки, она поспешила в особняк. Переходя из одной комнаты в другую, она, наконец, отыскала его в библиотеке.

Он поднял голову, и его прекрасное лицо озарила улыбка, от которой сердце екнуло у нее в груди. Как же раньше она не ценила эту улыбку? Ласку, когда он целовал и нежно проводил пальцем по ее щеке?

Не в первый раз она вела себя очень глупо. Но пришло время положить этому конец.

– Ты готов пойти обедать, chérie? – спросила она. – Лично я умираю от голода.

Улыбаясь ей, Уилл крутил в руках полученное утром письмо. Должность, о которой он говорил со своим другом Хэлом Уотерманом, была одобрена. В письме содержалось разрешение отправиться в Париж, чтобы начать переговоры с министерством внутренних дел о возможном строительстве во Франции линий железнодорожного сообщения.

Хэлу пришлось прибегнуть к значительным финансовым вложениям, чтобы осуществить это предприятие, задействовать свои влиятельные контакты, заручиться для Уилла поддержкой британских властей. Убеждение французского правительства в необходимости строительства бросало пьянящий вызов способностям Уилла, и уехать он должен был почти немедленно.

Он хотел, чтобы Элоди отправилась с ним в качестве жены. За последний месяц они сильно сблизились. Иногда, ловя на себе ее нежный взгляд, Уилл возносился на головокружительную высоту, надеясь, что ему наконец-то удалось завоевать ее, и она вот-вот признается ему в любви.

Он хотел, чтобы она вышла за него замуж потому, что осознала, что любит его и хочет провести с ним вместе остаток жизни, а не потому, что в таком случае сможет получить назад сына. Даже если впоследствии у нее и появятся чувства к нему, он никогда не будет уверен, любит ли она его по велению сердца или из благодарности к его изобретательности, позволившей вернуть Филиппа.

При этом Уилл не сомневался, что женился бы на ней и на таких условиях. Он не мог лишить ее единственного родного существа, потому что прежде не сумел завоевать ее любовь.

Отложив письмо, он поднялся, взял ее за руку. Элоди приплясывала вокруг него, озорно сверкая глазами.

Сердце сжалось, как и всякий раз, когда он видел ее счастливой. Он понимал – налет печали не покинет ее никогда, но сейчас ему было радостно видеть ее такой беззаботной. Он испытывал огромное удовлетворение от осознания, что такой она стала именно благодаря ему.

По ее шаловливым взглядам он догадался, что она, вероятно, планирует очередную попытку соблазнить его. Возможно, на этот раз ему следует уступить, иначе воздержание сведет с ума.

Он подозревал, что сейчас даже холодным водам озера не удалось бы остудить жар страсти, которую он испытывал к очаровательной Элоди, а он плавал по крайней мере дважды в день. Почти месяц он стойко сопротивлялся ее чарам – гораздо дольше, чем сам предполагал.

– Я рад, что у тебя наконец-то пробудился аппетит, моя фея, ведь ты так долго почти ничего не ела.

– О да, сегодня у меня зверский аппетит. – Неожиданно она прижала его к книжным полкам. – Хочешь, покажу, насколько он велик?

От предвкушения кровь вскипела у него в венах. Раз уж ему не удалось с помощью вынужденного воздержания убедить ее выйти за него замуж, отчего бы не сдаться на милость победительницы?

Он с жадностью прильнул к ее губам и с готовностью разомкнул свои, когда она дотронулась до них языком. Застонав, прижал ее к своей напрягшейся плоти.

Со звуком, напоминающим тихое мурлыканье, Элоди опустила руку вниз и стала ласкать его член, на этот раз Уилл не перехватил ее запястья, чтобы помешать. Купаясь в неге ее прикосновений, он удивлялся тому, как вообще решился на это добровольное воздержание.

Возвращая ласку, он принялся гладить ее груди, скрытые тонким летним муслиновым платьем и нательной сорочкой. Дыхание Элоди сделалось столь же прерывистым, что и его собственное, она негромко постанывала.

Подхватив ее на руки, он захлопнул дверь ногой. Слишком много времени они не были вместе! Его желание овладеть Элоди было столь велико, что он не мог ждать нескольких минут, которые понадобились бы, чтобы отнести ее в спальню. Сгодится и письменный стол.

Сделав несколько быстрых шагов, Уилл подскочил к столу и усадил Элоди на его массивную поверхность. Не отрываясь от губ, он поднял ее юбки и стянул чулки, лаская обнаженную кожу ног. Подоткнув подол платья вокруг ее талии, раздвинул ей ноги и опустился перед ней на колени.

Большими пальцами лаская жаркое влажное лоно, он стал покрывать поцелуями внутреннюю сторону ее бедер, поднимаясь все выше, достал языком ее лоно и принялся ласкать набухший бугорок удовольствия.

Элоди, задыхаясь, заерзала на месте и через несколько минут достигла оргазма. Продолжая стимулировать ее лоно пальцами, Уилл прильнул губами к ее губам, вбирая в себя крики наслаждения, затем подхватил, безвольную и податливую, и, опустившись на диван, усадил к себе на колени.

– О, милый Уилл, как же я по тебе соскучилась!

– А я по тебе, ma douce[32].

– Любовь моя, я вела себя так глупо, а ты все это время был так терпелив со мной! Временами я довольно медленно соображаю, однако, наконец, поняла. Простишь ли ты мне, что по глупости я цеплялась за свое горе так же отчаянно, как ребенок за сломанную игрушку, упрямо не желая расстаться с ней? Теперь я стала умнее.

У Уилла екнуло сердце. Неужели она имеет в виду именно то, что он так отчаянно жаждет заполучить? Изо всех сил сдерживая восторг и надежду, он произнес:

– Что ты пытаешься мне сказать, chérie?

– Никто никогда не заботился обо мне и не любил так, как ты. Не знаю, почему именно мне фортуна преподнесла такой восхитительный подарок, но сердце мое ликует, и я люблю тебя всем своим существом. Хочу навеки принадлежать тебе, участвовать вместе с тобой в приключениях и делить ложе. Я хочу быть твоей женой и, хотя до сих пор считаю неумным с твоей стороны связать судьбу с самой недостойной женщиной, на этот раз отвечу согласием, прежде чем у тебя появится время передумать. Итак, ты женишься на мне, господин моего сердца? Parce que je t’aime[33], Уилл. Avec tout mon coeur[34].

Уилл так долго мечтал услышать из ее уст эти слова, что теперь едва мог поверить в реальность происходящего.

– В самом деле, mon ange? Ты любишь меня всем сердцем?

– И телом тоже, если позволишь. Судя по всему, – она поерзала у него на коленях, лаская ягодицами его возбужденную плоть, – ты готов позволить мне продемонстрировать всю силу моей любви прямо сейчас.

Уилл понимал, что, скорее всего, усмехается сейчас, как тот самый ненормальный, каковым Элоди и его как-то назвала, но ему было все равно.

– Еще нет, хотя умираю от желания. Возможно, сегодня ночью. Прошу извинить, мне нужно найти специальное разрешение, которое привез из Лондона, сходить в деревню и разыскать священника. Если, конечно, ты не хочешь заказать новое платье, устроить пышное бракосочетание, пригласить Макса и Кэро.

Она заставила его замолчать, приложив палец к его губам.

– Торжество можно организовать и позднее. Ради всего святого, найди уже викария и приведи его сюда. Я хочу сделаться твоей женой еще до наступления вечера.

– Я выкраду его, если понадобится. Завтра нам многое нужно будет обсудить, но сегодняшнюю ночь я хочу провести в твоих объятиях.

Глава 22

На следующее утро Уилл проснулся в своей спальне в Сэлмфорд-Хаус утомленный после бурно проведенной ночи, но довольный жизнью. Он обрадовался еще больше, когда, открыв глаза, увидел покоящуюся на его плече голову жены.

Его жена. Он усмехнулся при этой мысли. К счастью, викарий счел его просьбу о немедленном венчании не глупой, а романтичной, так что не пришлось навлекать на себя обвинение в его похищении накануне отъезда во Францию. Схватив молитвенник, викарий поспешил за Уиллом в Сэлмфорд-Хаус, где все слуги, включая краснеющую французскую горничную, стали свидетелями бракосочетания с занесением отметки об этом в приходскую книгу.

Целуя Элоди в макушку, Уилл подумал о том, что хотел бы до конца жизни просыпаться вот так, держа ее в объятиях.

Веки ее затрепетали, она открыла глаза и улыбнулась ему.

– Неужели пора вставать?

– Утро в самом разгаре, соня.

– Видишь ли, не зазорно чувствовать себя усталым после добросовестного исполнения ответственного и долго откладываемого дела.

Уилл произнес с улыбкой:

– Боюсь, что влюбился в тебя в тот момент, когда мнимый дядюшка Фриц вошел в гостиницу, ковыляя и опираясь на трость в ночь нашего отъезда из Вены.

Элоди провела пальцем от его плеча к груди.

– А я мечтала отдаться тебе с того момента, как ты проник в мою комнату через балкон. Но в полной мере оценить, какой ты восхитительный, мне удалось лишь после отбытия из Парижа. Я думала, моя жизнь закончилась и я никогда больше не познаю радости. Окружив меня нежностью и заботой, ты терпеливо доказывал, что я ошибаюсь. Ты говорил, что Макс спас тебе жизнь. Точно так же ты заново вернул к жизни меня.

Уилл тут же ухватился за эти слова, направляя разговор в нужное русло.

– Я хочу сделать для тебя еще больше. Ты готова отправиться в путешествие?

Элоди положила голову на подушку, чтобы было удобнее смотреть ему в лицо. При этом выглядела соблазнительно всклокоченной, и лишь важность того, что Уилл собирался обсудить с ней, удержала его от порыва заключить ее в объятия и снова заняться любовью.

– Тебе предстоит поездка? – спросила она, в то время как Уилл пытался умерить свои амурные аппетиты. – Хочешь больше узнать о проекте, в который намерен вложить деньги, не так ли?

– Да. Это будет в Париже.

Ее восторг мгновенно испарился.

– Нет, Уилл, пожалуйста. Куда угодно, только не в Париж. Боюсь, этого мне не вынести.

– И мне тоже, Элоди. Несправедливо, что твоего сына увели прямо из-под носа, а потом не дали забрать назад. Нет, выслушай меня! – воскликнул он, предвосхищая протест, уже готовый сорваться с ее губ. – Не забывай, что ты больше не Элоди Лефевр, женщина без семьи и без дома. Ты Элоди Рэнсли, жена довольно состоятельного человека, который к тому же обладает весьма обширными связями.

Хотя встревоженное выражение еще не покинуло ее лица, его слова заставили ее задуматься.

– Что ты намерен делать?

– В Париж я отправляюсь с официальной миссией, организованной и финансируемой моим другом Хэлом Уотерманом и одобренной британским министерством иностранных дел. Моя задача – предложить французскому правительству строительство железной дороги. Так что ты вернешься в Париж в качестве жены богатого человека с большими связями, который к тому же будет вращаться в высших правительственных кругах.

– И какая мне в том польза?

– По приезде в Париж мы нанесем визит графине де Ларошери и предложим ей сделку. Как ты прежде верно заметила, Филипп тебя совершенно не помнит и считает графиню своей maman. Поэтому мы пока не станем требовать, чтобы она его отдала. Для начала просто добьемся для тебя позволения регулярно видеться с ним. Я подозреваю, переговоры о строительстве железной дороги займут какое-то время. В противном случае придумаю иное дело, чтобы подольше задержаться во Франции.

Элоди села на кровати. На ее лице отражались радость и надежда, тревога и сомнения.

– Ты уверен, mon amant?[35] В самом деле считаешь, что это возможно?

– Да. Когда Филипп лучше узнает тебя и освоится в твоем обществе, он может остаться с нами навсегда. Когда ты сочтешь, что он достаточно вырос, чтобы узнать правду, скажешь ему, что именно ты, а не графиня его настоящая мать. Тогда он снова будет принадлежать тебе.

– Ах, это было бы божественно! А если графиня откажется? Подобраться так близко и снова ничего не добиться…

– Она не откажется, Элоди. Я уже давно начал составлять этот план, но ничего тебе не говорил, желая прежде расставить кусочки головоломки по своим местам. Он сработает, даю тебе слово. Разве я когда-нибудь лгал тебе?

– Нет. Ах, Уилл, если ты поможешь мне воссоединиться с сыном, я буду благодарна тебе до конца дней!

Он нежно улыбнулся ей:

– Можешь прямо сейчас начинать демонстрировать силу своей благодарности. А потом будем собираться в Париж.

Перед отплытием во Францию они отправились в Лондон, чтобы купить Элоди новый гардероб, соответствующий ее новой роли мадам Рэнсли, супруги дипломатического представителя, имеющего разрешение английского правительства на ведение переговоров с министерством внутренних дел его величества короля Людовика XVIII. Хотя внешне Элоди казалась спокойной, Уилл понимал: в ее душе борются беспокойство и предвкушение.

Зная, что любая отсрочка посещения Hôtel de la Rocherie лишь усилит ее терзания, он нанес лишь самые важные визиты – британскому послу и главному советнику короля Людовика, чтобы представить свои верительные грамоты, после чего сразу же отправился за Элоди.

Он нашел ее расхаживающей по комнате. Она была похожа на дикую птицу, отчаянно желающую вырваться из плена золоченой клетки.

Едва завидев Уилла, она бросилась к туалетному столику и поспешно надела шляпку, после чего стала натягивать перчатки, очень узкие. Нервничая, она никак не могла унять дрожь в пальцах.

Уилл подошел помочь.

– Какое разительное улучшение условий по сравнению с последним нашим визитом во французскую столицу, – произнес он, кивая в сторону садов Тюильри, помогая Элоди справиться с перчатками. – Хотя я бы снова попытался раздобыть цыплят, если бы это помогло тебе справиться с нетерпением.

Элоди попыталась улыбнуться, но губы дрожали.

– Уилл, мне так страшно.

Он обнял ее, отчаянно желая облегчить страдания.

– Нечего бояться, любимая! Неужели ты думаешь, будто я не понимаю, как это для тебя важно? Я никогда не предложил бы тебе этой попытки, не будучи убежден в успехе, – сказал он, а мысленно добавил: «Даже если для этого игроку Уиллу пришлось бы оказать ответную услугу».

В дверь постучали, и консьерж объявил, что карета подана. Уилл вывел Элоди из номера, чтобы ехать в квартал Марэ.

По прибытии в Hôtel de la Rocherie он передал лакею свою визитную карточку со словами, что, хотя и не имеет чести лично быть знакомым с графиней, приехав в Париж по важному государственному делу, решил обсудить с ней вопрос, не терпящий отлагательств. Проводив Уилла и Элоди в гостиную с элегантными обоями в полоску и мебелью в стиле Людовика XVI, лакей удалился.

Элоди так нервничала, что не могла усидеть на месте и стала прохаживаться по комнате, водя рукой по спинке дивана, дотрагиваясь до атласных занавесок.

– Ах, Уилл, – прошептала она, – именно здесь мадам принимала нас с Филиппом. Та самая комната, в которой у меня похитили сына.

– Весьма символично, – бодро отозвался Уилл, – что именно здесь он снова будет возвращен тебе.

Несколько минут спустя в комнату вошла элегантно одетая дама. Уилл решил, что это и есть графиня, и склонился над ее ручкой.

– Месье Рэнсли? – сказала она. – Не могу представить, что за дело при…

– И мадам Рэнсли тоже, – перебил Уилл, кивая в сторону Элоди, неподвижно стоящей у камина.

Стоило графине увидеть Элоди, как вежливая улыбка тут же исчезла с ее лица. Она побледнела.

– Элоди Лефевр? – ахнула она. Спотыкаясь, добрела до кресла и с силой схватилась за подлокотники. – Мой брат сказал, что вы мертвы!

– Мне жаль разочаровывать вас, – резко ответила Элоди, – но, как видите, я все еще жива, moi[36]. Сен-Арно объявил меня мертвой, так, значит? И как, по его словам, я скончалась?

– Он… он сообщил, что вы были ранены во время покушения на герцога Веллингтона. Старался спасти вам жизнь, но вы умерли на его руках той же ночью. После чего он бежал.

– Ну, по крайней мере, в последнем он не солгал, – сухо заметил Уилл. – Давайте присядем, мадам. Должно быть, происходящее шокировало вас, и нужно время, чтобы прийти в себя, прежде чем мы выдвинем предложение.

– Да, позвольте заказать прохладительные напитки. А мне и вовсе не помешает бокал вина.

Даже отдавая приказы лакею, графиня не сводила глаз с Элоди, будто не в силах поверить, что та выжила. Когда напитки были поданы, графиня быстро осушила бокал вина, после чего, снова воззрившись на Элоди, уточнила:

– Вы намерены попытаться отнять у меня сына?

– Филипп не ваш сын, – тут же напомнил Уилл.

– Возможно, так было не всегда, но сейчас это определенно так! На протяжении почти двух лет он не знал иной матери. Вам достаточно лишь спросить у него, и он подтвердит, что именно я являюсь его maman.

– Я знаю, – ответила Элоди, – и ценю то, как нежно вы о нем заботились.

– Знаете? – переспросила графиня, озадаченно хмуря брови. Затем ее глаза расширились, и она ахнула. – Так это вы приставали к нему в парке два месяца назад? Слуги сообщили, что к нему подошли какие-то странные навязчивые люди. На следующий день они и вовсе заявились прямиком в этот дом. Я была так встревожена, что хотела поставить в известность жандармов, но герцог Талейран отговорил меня. – Ее вопросительный тон сменился обвинительным. – Вы напугали его! Как вы могли так поступить, если любите его?

– Я надеялась, что, достаточно долго посмотрев мне в лицо, он вспомнит меня. Вообразите только, каково мне тогда пришлось, я снова увидела сына, а он меня даже не узнал! – не выдержала Элоди. – Я не могла думать ни о чем ином, кроме его благополучия, с того самого дня, как его отняли у меня.

– Отняли у вас? Мой брат сказал, что вы согласились ехать в Вену без мальчика.

– Эти слова столь же точны, что и заявление о моей кончине! – едко парировала Элоди. – Не хотелось бы вас разочаровывать, но единственная причина, по которой я покинула этот hôtel без сына, заключалась в том, что Сен-Арно подмешал мне в чай снотворного и похитил меня. Привезя меня в Вену, он угрожал, что причинит зло Филиппу, если я не соглашусь участвовать в заговоре. Неужели вы действительно этого не знали?

Графиня потупилась, не осмеливаясь посмотреть Элоди в глаза.

– Я осведомлена о непреклонных взглядах брата и о безжалостных методах, с помощью которых он добивается желаемого. В вашем внезапном уходе без Филиппа я заподозрила неладное. Но этот ребенок очаровал меня с первого взгляда. Когда Сен-Арно сообщил, что должен немедленно отбыть в Вену, а вы ушли домой завершать приготовления, так и не повидавшись с Филиппом, чтобы не расстраивать его прощанием, я так обрадовалась, что не стала задавать никаких вопросов.

– Он расстроился, когда я так и не пришла забрать его? – спросила Элоди.

Графиня кивнула:

– Разумеется. Но у меня была детская, полная игрушек, чтобы отвлечь его, а еще ему нравилось, когда я читала ему вслух сказки. Когда он спрашивал о вас, я объясняла, что вы выполняете важное задание, но скоро вернетесь. По ночам он часто плакал, так что первый месяц я спала с ним в детской. Постепенно он перестал задавать вопросы.

На глаза Элоди навернулись слезы.

– Спасибо вам за то, что были столь добры к нему.

Графиня пожала плечами:

– Eh bien[37] я тоже люблю его. Но что вы намерены теперь делать? После вашего исчезновения минуло много недель, прежде чем Филипп снова успокоился и стал счастлив. Вы ведь не хотите снова расстроить его, отняв у меня?

– Именно потому, что беспокоилась о его счастье и благополучии, я и не забрала его с собой два месяца назад. Но, как бы хорошо вы о нем ни заботились, он мой сын, и я хочу вернуть его.

Графиня лишь головой покачала:

– Вы же не собираетесь забрать его прямо сейчас! Дайте ему немного времени! Он же слишком мал, чтобы понять происходящее. Вы лишь запутаете и расстроите его.

– Верно, мы не отнимем его у вас сию секунду, – вмешался Уилл. – Он считает этот особняк своим домом, а вас своей maman. Мы предлагаем, чтобы моя жена проводила с ним некоторое время, чтобы мальчик привык к ней. Когда он освоится, мы заберем его насовсем.

На глаза графини навернулись слезы.

– И я никогда его больше не увижу? Ах, мадам, если бы вы только знали, каково это – навсегда лишиться сына, вы не были бы столь жестоки.

– Поверьте, я это отлично знаю! – парировала Элоди. – Мой сын был потерян для меня на долгие два года.

– К тому же не так далеко Филипп и окажется, – заверил Уилл. – Я направлен в Париж для ведения экономических переговоров с французским правительством. Если мы придем к соглашению, и я начну воплощать замысел в жизнь, в Париже нам придется задержаться на много месяцев. Вы сможете видеться с Филиппом хоть каждый день, если пожелаете.

– Я бы хотела, чтобы он остался со мной! – с тоской воскликнула графиня. – Мой собственный сын умер, и я никогда уже не смогу обнять его. Но ваш сын жив, мадам. Забирая его, вы разрываете мне сердце, но я не стану вам в этом препятствовать. Молю лишь об одном: не забирайте его силой, дайте время привыкнуть.

– Именно так я и намерена поступить. – Подойдя к графине, Элоди дотронулась до ее руки. – Благодарю вас. Я понимаю, как трудно согласиться на этот шаг. Но, как сказал мой муж, в Париже мы пробудем значительное время. Скорее всего, пройдет несколько недель, прежде чем Филипп захочет переехать к нам, и месяцев, прежде чем мы покинем Францию.

Графиня печально покачала головой:

– И целой вечности недостаточно, чтобы примирить меня с его утратой.

– Вы никогда его не утратите, – разуверила ее Элоди. – Во всяком случае, не окончательно. Всегда будете занимать особое место в его сердце. Обещаю, я не стану пытаться стереть ваш образ из его памяти.

– И это невзирая на то, что я позволила ему забыть вас? – удивилась графиня. – Но вы же понимаете, в моем случае все иначе. Я считала вас мертвой! Зачем напоминать о женщине, которая никогда к нему не вернется?

– До тех пор пока вы обе не поставите во главу угла благополучие мальчика, мы не сможем прийти к разумному решению, – произнес Уилл.

– Могу я увидеть его прямо сейчас? – спросила Элоди.

Уилл тут же уловил в ее голосе тоскливые нотки. Понимал он также и то, что переговоры об опеке над Филиппом станут для нее тяжелым испытанием, особенно если и графине не чуждо вероломство, присущее ее брату, и она понимает, к чему может прибегнуть, чтобы добиться своего.

– Да, графиня, будьте добры послать за Филиппом. Элоди, любовь моя, ты слишком взволнована, чтобы соображать трезво. Почему бы тебе не пойти прогуляться немного, – он жестом указал на окна, выходящие в маленький регулярный сад, – пока ждем Филиппа? А мы с графиней пока обговорим детали.

В глазах Элоди отразились благодарность и облегчение.

– Спасибо, я так и сделаю, – ответила она.

Уилл поцеловал ей руку.

– Я позову тебя.

Когда за женой закрылась дверь, он снова повернулся к графине:

– Я рад, что вы проявляете благоразумие, мадам.

Она вздохнула:

– Я предпочла бы схватить Филиппа в охапку и сбежать с ним туда, где вы никогда нас не найдете. Но я знаю, каково это – потерять сына. Сумею ли жить в гармонии с самой собой, если намеренно причиню другой женщине такую боль? Не уверена.

– Аплодирую вашей чувствительности. Моя жена также желает Филиппу только добра, в противном случае я выкрал бы его для нее еще два месяца назад. Однако спешу известить на случай, если ваше желание единолично контролировать мальчика возьмет верх над более благородными чувствами: я вырос в лондонских трущобах, потому напрочь лишен сентиментальности. Нет такого места, куда вы могли бы сбежать, отыщу везде. Я незаметно выкраду мальчика, и мы пересечем половину Ла-Манша, прежде чем вы хватитесь его. Оказавшись в Англии, Филипп попадет под опеку моей влиятельной семьи, и вот тогда вы точно его никогда больше не увидите.

Графиня ахнула:

– Вы можете так поступить, месье? Но это чудовищно!

– Возможно. Но мне не понадобится совершать чудовищных поступков, если вы будете вести себя благоразумно. Принимая во внимание, что Филипп не ваш сын, советую принять наши условия, поверьте, весьма благоприятные для вас.

– Благоприятные или нет, выбора вы мне не оставляете, так ведь?

– Именно таково и было мое намерение, – отозвался Уилл. – Однажды, когда Филипп станет старше, придется рассказать ему правду, предпочтительнее до того, как он сам обо всем узнает. Ну же, мадам, давайте отбросим мечи в сторону. Незачем враждовать. И вы, и моя жена любите мальчика. Он будет только счастлив оттого, что вместо одной мамы у него появятся две. Наше соглашение сработает, даю слово.

Графиня вздохнула:

– Хорошо бы. У вашей жены есть вы, месье. А у меня, кроме Филиппа, никого нет.

– В таком случае вы особенно тщательно станете следить за исполнением нашего соглашения, чтобы не потерять его навсегда.

Графиня неохотно кивнула. Уилл добавил:

– Превосходно. Мальчика скоро приведут, так что мне лучше позвать жену.

С этими словами Уилл быстро удалился, найдя Элоди нервно расхаживающей среди клумб.

У него по обыкновению стеснило в груди при виде ее расстроенного, бледного лица.

– Мужайся, милая, – нежно проговорил он. – Филипп скоро снова будет с тобой, и ты никогда его больше не потеряешь.

– О, Уилл, я помню, ты обещал, что твой план сработает, но так ли это? Вдруг графиня не сдастся без боя. Попытается нарушить договоренность.

Обняв Элоди, Уилл приподнял ее подбородок и поцеловал в губы.

– Неужели ты думаешь, что я это допущу?

Она неуверенно улыбнулась ему:

– Нет. Я научилась доверять твоим обещаниям.

– Так перестань волноваться, mon ange. Тот, кого ты так жаждешь, скоро снова будет с тобой. – И он повел ее в гостиную.

Едва смея верить в то, что ей скоро вернут сына, Элоди напряженно смотрела на дверь, ведущую в коридор, мечтая поскорее увидеть его. Когда несколько минут спустя Филипп вбежал в комнату, все ее существо затопило ощущение невероятной нежности.

– Мы идем в гости, maman? – спросил он, семеня к графине. – А пирожные там будут давать?

Графиня наклонилась обнять его, будто желая подчеркнуть, что он пока еще принадлежит ей, но Элоди, великодушная от счастья, предпочла не обращать внимания.

Нетерпеливый, как и все дети, Филипп высвободился из объятий графини.

– Мы прямо сейчас пойдем, maman?

– Нет, Филипп. Эта добрая леди наша родственница. Она приехала в Париж по делам и захотела познакомиться с тобой.

Филипп с любопытством посмотрел на Элоди, и в его глазах вспыхнул огонек.

– Я вас знаю. Вы продали Жану апельсин в парке, а потом приходили в детскую посмотреть на моих солдатиков.

– Верно. – Элоди отчаянно желала, чтобы он вообще не забывал ее после отъезда в Вену. – Какой же ты умный мальчик!

– Это платье идет вам больше. Почему вы продавали апельсины?

– Я переоделась, чтобы притвориться другим человеком. Ты ведь тоже притворяешься, когда играешь с солдатиками, правда?

Он кивнул:

– Я великий генерал и выиграл много сражений. У меня есть большой вороной конь и длинный меч, а сам я храбрый и свирепый, совсем как мой папа.

Взгляд Элоди затуманился.

– Уверена, когда ты вырастешь, будешь в точности как твой папа. Он очень бы гордился тобой.

– Вы сказали, что отведете меня на рынок посмотреть на попугаев, у которых красные, зеленые и синие перья. Пойдемте прямо сейчас, a? Maman, вы ведь пойдете с нами?

Графиня брезгливо сморщила носик:

– Я не имею никакого желания ходить на птичий рынок, Филипп.

– Пожалуйста, maman! Мне так хочется пойти!

– У паренька память браконьера. Помнит, где расставил ловушки. Жаль, эта выдающаяся способность не проявилась раньше, – пробормотал Уилл, в точности озвучив мысли Элоди.

– Пожалуйста, разрешите мне пойти, – упрямился мальчик, полностью фокусируясь на интересующей его части разговора и не обращая внимания на все прочее.

– Ладно, возьмите Жана и Мари и не задерживайтесь, – сдалась графиня.

– Тогда пошли. – Элоди протянула сыну руку, отчаянно желая его прикосновения.

К ее радости, Филипп вложил ладошку в ее руку. На мгновение Элоди прикрыла глаза, чтобы в полной мере насладиться ощущением, а когда открыла их снова, заметила, что Уилл смотрит на нее с улыбкой. В глазах светится любовь и радость. «Благодарю тебя», – одними губами прошептала она.

– А как вас зовут? Давайте же поспешим. Думаю, красные попугаи понравятся мне больше всех. Можно принести одного домой?

Элоди рассмеялась, жадно впитывая голос сына, по которому так соскучилась.

– Можешь называть меня maman Элоди. Стоит поспешить. Что же до попугая, спроси у maman.

– Можно мне красного попугая, maman?

– Не сегодня, Филипп. Возможно, в следующий раз.

Когда они попрощались с графиней, печально и покорно смотревшей на них, Филипп произнес:

– Maman Элоди, а вы не хотите себе красного попугая?

Элоди подняла глаза на Уилла, и он произнес со стоном:

– Видимо, без птицы с рынка я точно не уйду.

Несколько часов спустя, осмотрев разноцветных птиц и чудом избежав покупки красного попугая, Элоди и Уилл вернули сонного Филиппа и его компаньонов в Hôtel de la Rocherie. Во время прогулки Уилл снисходительно шел следом за Элоди, которая медленно бродила по птичьему рынку, держа за руку сына и отвечая на его многочисленные вопросы. Она купила ему сладости у уличного торговца.

Уже по дороге в гостиницу Элоди бросилась в объятия мужу. Ее переполняли эмоции, хотелось и плакать, и смеяться.

Прижав ее к себе, Уилл спросил:

– К этому ты так стремилась, милая?

– Ах, любовь моя, это было восхитительно! Ангелы улыбнулись мне в тот день, когда ты забрался на мой балкон в Вене! Мне до сих пор с трудом верится, что тебе удалось убедить графиню принять наши условия. Нет-нет, не рассказывай, как тебе это удалось, иначе не усну.

– Дорогая, твоя подозрительность больно ранит меня, – с усмешкой ответил Уилл. – Мне всего-то и потребовалось, что обаяние и сила убеждения.

– Обаяние распутника!

– Распутника, которому ты совсем вскружила голову.

– Нет, это ты вскружил голову мне. – Она восторженно посмотрела на мужа. – Свое назначение, строительство железной дороги ты организовал ради меня? Ведь вы с другом могли бы выбрать любой другой город, а выбрали Париж.

Уилл лишь плечами пожал:

– Именно в Париже хранятся ключи от твоего счастья.

Испытывая благоговейный трепет перед его бескорыстной любовью, Элоди воскликнула:

– Я почти готова простить Сен-Арно за то, что втянул меня в коварный план, в противном случае никогда бы не встретила тебя. Ты снова возродил меня к жизни, достав из пучины отчаяния для меня этот величайший подарок! А теперь ты возвратил мне душу. Как же отплатить тебе за это?

– Хм-м-м, дай-ка подумать, – протянул Уилл, усаживая ее к себе на колени. – Полагаю, ты могла бы подарить мне сына. Ты, Макс, Кэро и даже графиня только и говорите о том, как замечательно иметь детей, я тоже хочу это испытать.

Элоди улыбнулась, осознав, что после возвращения в ее жизнь Филиппа еще одним столь же чудесным событием может стать рождение сына Уилла.

– Я с радостью разделю с тобой это благословение, милый Уилл, супруг мой, жизнь моя.

Обхватив ладонями его лицо, она запечатлела на его губах страстный многообещающий поцелуй.

Примечания

1

Уже виденное (фр.).

2

Конечно, разумеется (фр.).

3

Ради всего святого! (нем.)

4

Эмигрантов (фр.).

5

Выбранное Уиллом имя перекликается с английским clear – ясный, понятный.

6

Доброй ночи! (фр.)

7

Б а д а х о з – провинция в Испании.

8

Innocent в английском языке означает «невинный, невиновный».

9

Н ь ю г е й т – знаменитая долговая тюрьма в Лондоне.

10

Анри дю Вержье, граф де Л а р о ш ж а к л е н – французский военный, один из предводителей вандейских роялистов в период Французской революции.

11

Аристократов (фр.).

12

Старого режима (фр.).

13

Мой маленький ангел (фр.).

14

Мой возлюбленный (фр.).

15

Мой рыцарь (фр.).

16

Особняков (фр.).

17

Здесь: Добрый Бог мне свидетель (фр.).

18

Дорожки (фр.).

19

Мама! Мама! (фр.)

20

Немедленно ко мне! (фр.)

21

Крах, поражение (фр.).

22

Я не знаю! (фр.)

23

Итак (фр.).

24

Клянусь тебе (фр.).

25

Слава Богу, благодарение Богу (фр.).

26

Боже мой (фр.).

27

Это почти закончилось (фр.).

28

Новый Орлеан (фр.).

29

Ф а р а о н – карточная игра.

30

Дурак, слабоумный (фр.).

31

Милая (фр.).

32

Моя сладкая (фр.).

33

Потому что я люблю тебя (фр.).

34

Всем сердцем (фр.).

35

Мой возлюбленный (фр.).

36

Насмешливое восклицание, используемое в вопросах, чтобы обвинить собеседника (фр.).

37

Так ведь (фр.).

Content

Джулия Джастис
Тайна мадам Лефевр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания