Александр Зеленский

Тайное оружие фюрера[1]

Адрес этого пивного ресторанчика, находившегося в Мюнхене, был указан в списке Сергеева одним из первых. Потому-то Владимир Рыбин и решил начать прояснять причины гибели друга именно отсюда.

— Пиво, сосиски с капустой? — дежурно улыбнулась барменша необъятных размеров, обращаясь к редкому утреннему посетителю на немецком языке.

— То и другое, да побольше! — ответил Рыбин, стараясь не коверкать слова, но немецкий он знал куда хуже английского. — И еще. Мне нужен герр Штанхель. Могу я его видеть?

— Без проблем, — колыхнула жирным бюстом барменша и что-то гнусаво крикнула в сторону закрытой двери, ведущей в служебные помещения, причем из слов, произнесенных ею на этот раз, Рыбин с трудом разобрал только «доннер веттер», что в переводе на русский означало «гром и молния» и, как видно, носило местную идиоматическую окраску.

Усаживаясь за столик у окна, Рыбин думал о том, что когда-то в одной из таких пивнушек скромный немецкий ефрейтор и его товарищи по национал-социалистической рабочей партии готовили свой страшный «пивной путч», отрыгнувшийся человечеству миллионами жертв во Второй мировой войне…

Через минуту к столику, который занял Рыбин, приблизился толстый человек с глубокой залысиной на голове и маленькими, близко посаженными поросячьими глазками, утонувшими под сенью мохнатых бровей, витиевато спускавшихся вниз. В руках он держал поднос с двумя огромными кружками пива и большущим блюдом с двойной порцией баварских сосисок и целой копной тушеной капусты.

— Вы спрашивали герра Штанхеля? Это я. Чем могу служить? — прежде чем переставить на столик содержимое подноса, сообщил толстяк.

— Вы говорите по-русски? — спросил его Рыбин. — Я от господина Сергеева. Он должен был оставить у вас кое-какие свои записки… Они сохранились?

Рыбин заметил, что после этих слов у владельца ресторанчика почему-то затряслись руки. Кое-как расставив кружки и блюдо на столе, он быстро заговорил уже по-русски:

— Мне радость приветствовать друг господин Сергеев в моем скромном заведений! Для друг господин Сергеев у нас все бесплатно… Все за счет заведений! Прошу несколько ждать… Айн момент! Я принесу то, что вам нужен…

Рыбин проследил взглядом за быстрыми шагами хозяина ресторана, временами переходящими в бег, при этом он кому-то лихорадочно названивал по сотовому. Все это было настолько подозрительно, что даже человек менее опытный в делах разведки, чем Рыбин, который четверть века оттрубил в Главном разведывательном управлении Генштаба Министерства обороны и уволился в запас в звании полковника, сразу бы заподозрил что-то неладное. Насторожился и Рыбин. Быстро, но аккуратно завернув сосиски в салфетку, он сунул их в карман и, не притронувшись к пиву, быстро покинул опасное место.

Правда, ушел он не слишком далеко, остановившись за углом здания, находившегося напротив пивного ресторана с вывеской, на которой изображалась туша клыкастого кабана на вертеле.

Наблюдая за входом в пивное заведение, Рыбин неторопливо жевал сосиски и думал о том, кому столь поспешно мог звонить жирный ресторатор? Ответ на этот вопрос Владимир получил ровно через пять минут, когда под ресторанной вывеской тормознул черный «мерседес» и из его чрева вылезли два бритоголовых бугая в кожаных безрукавках, надетых прямо на голое тело. Тут же на улицу выскочил запыхавшийся герр Штанхель и, заламывая руки, словно истеричная дамочка, принялся в чем-то оправдываться перед бугаями, но те и слушать его не стали. Один из них нанес короткий и резкий удар толстяку в живот, отчего тот перегнулся пополам (Рыбин, имевший разряд кандидата в мастера спорта по боксу, сразу оценил его как хук правой). Второй вульгарным толчком ноги пониже спины окончательно сбил ресторатора с ног, после чего немного попинал его носком ботинка в лицо. При этом на физиономиях нападавших не отразилось никаких чувств, будто они были и не людьми вовсе, а биороботами, запрограммированными на зло.

Наблюдать дальнейшую экзекуцию не имело смысла, поэтому Рыбин постарался поскорее исчезнуть из этого района города, и в этом ему помог «форд», который он арендовал заблаговременно, находясь в Москве.

Неторопливо колеся по улицам Мюнхена, Рыбин вспоминал то, что произошло до его визита в Баварию, самое начало всей этой истории, которая все больше и больше захватывала его своими непредсказуемыми поворотами сюжета…

Около месяца назад он провожал в очередную зарубежную командировку своего большого друга и учителя в области литературного творчества — известного писателя Юлиана Сергеева.

— Ты что-нибудь слышал о немецком городке Ордруф? — спросил Сергеев, перед тем как выбраться из малиновой «десятки» Рыбина в международном аэропорту «Шереметьево-2». — Нет? Значит, скоро услышишь… Я должен поставить точку в важном расследовании по одному очень серьезному материалу, который ляжет в основу моего нового романа. И тогда… Поверь чутью старого газетного волка — грядет сенсация! Это будет почище всех моих «Нескольких мгновений» и «Версий»…

И это были последние слова, которые услышал от Сергеева Рыбин. Через полторы недели пришло известие о скоропостижной кончине писателя…

«Ордруф… — размышлял Рыбин, выезжая из города на автобан, ведущий в сторону австрийской границы. — Интересно, почему Юлиан оставил некоторые из своих материалов именно в Мюнхене? Ордруф находится в Тюрингии, неподалеку от Веймара, а это в другой стороне. Хотя в списке Сергеева указаны и совсем уж далекие от Тюрингии места, такие как Зальцбург, Вена, австрийские Альпы, курорты Швейцарии… И что такого особенного он мог разыскивать в тех местах? Но все эти адреса имеются в списке…»

«Список Сергеева» Рыбин получил через полторы недели после известия о кончине Юлиана, и находился он в письме, которое пришло на домашний адрес Владимира. Потому-то и назвал его Рыбин «посланием с того света».

В том послании Сергеев вводил своего «зама по творческим вопросам» в суть дела, которым он занимался в последнее время. Но вся эта информация была достаточно иносказательна, зашифрована, и ключ к этому шифру предстояло подобрать Рыбину в ходе собственного расследования обстоятельств смерти Юлиана. А в последней фразе письма таилось прямое предупреждение: «Только осторожность помогла выжить Одиссею в его скитаниях!» Так там было написано. Поначалу Рыбин не придал особого значения этим словам, но теперь, после мюнхенской пивнушки, он стал осмотрительнее.

Сейчас путь его лежал в столицу Австрии Вену. Там должна была состояться важная встреча с зарубежным издателем книг Сергеева. Не исключено, что тот пожелает профинансировать и издание книги, в которой будет рассказано о последнем расследовании известного русского писателя, стоившем, судя по всему, ему жизни.

* * *

Понятие «гражданка» снова вернулось к полковнику Рыбину месяцев пять-шесть назад. Ему все еще часто вспоминались «пышные проводы из армии», организованные его начальством и сослуживцами по ГРУ. Тогда ему подарили СВЧ-печь и пожелали: «Не бояться гражданской жизни, а постараться поскорее найти свое место в ней». Что Владимир и сделал, «погрузившись по самую макушку в литературное творчество». Честно говоря, ему давно хотелось заняться сочинительством на досуге, да вот только этого самого досуга у военного разведчика было маловато. А еще он увлекался военной историей, выписывая и читая издания, представленные в каталогах по интересующей его теме. И вот теперь Рыбин был настолько свободен от служебных забот и обязанностей, что мог позволить себе «сочетать полезное с приятным», как сам заявил об этом жене Марине, с которой прожил добрых пятнадцать лет.

Сочинить авантюрный роман на тему из русской военной истории двенадцатого столетия Рыбина надоумил его близкий друг Виктор Колесов, профессионально занимавшийся архивным делом и проработавший много лет в журнале «Советские архивы». Он-то и посоветовал «копнуть времена междоусобиц, порожденных борьбой за Великое Киевское княжение, когда схлестнулись между собой княжеские кланы Мономашичей и Ольговичей».

— Ты слышал о боярском семействе Шимоновичей? — как-то спросил Колесов у Рыбина.

— Впервые слышу, — ответил тот.

— А ведь в роду этого «барина-боярина», как утверждает древний летописный источник под названием «Патерик», в шестидесятых — семидесятых годах одиннадцатого века насчитывалось до трех тысяч человек. Тебя ведь интересует этот исторический период? Значит, про Шимоновичей ты должен знать…

— И что же я про них должен знать? — осведомился Владимир, ожидая от своего друга очередной сногсшибательной истории, и не ошибся.

— У меня в свое время в журнале «Советские архивы» была напечатана статья о Киево-Печерском патерике, в которой упоминалось следующее: «По летех же мнозех седе Георгий Владимировичь во Киеве, тысяцъкому же своему Георгиеви, яко отцу, предасть область Суждальскую». А в редакции «Патерика» от Иосифа Тризны прибавлено: «…в лето 6658», то есть в 1150 году по новому летоисчислению.

В который раз я подивился уникальной памяти друга, который без особого труда мог цитировать древние летописи на старославянском языке.

— Очень богат и знатен был род Шимоновичей, — продолжал свой рассказ Колесов, теребя щеточку седых усов над верхней губой. — Оставил он о себе память в интереснейшей науке топонимике. И уже в современной России мы находим на картах такие названия населенных пунктов, как Большое и Малое Шимоново, что в Александровском районе Владимирской области, а также село Шимониха, которое находилось по дороге из Ростова в Суздаль в девятнадцатом веке. В настоящее время остался еще один населенный пункт Шимоново, который расположен неподалеку от Можайска…

— Постой, не так быстро, — остановил Рыбин увлекшегося Колесова, забывшего, что он находится не на преподавательской кафедре института, в котором работал последние годы. — Насколько я понял из цитаты, ты говоришь о времени княжения Юрия, которого его современники чаще называли Долгая Рука?

— Правильно, — кивнул Колесов. — Георгий Шимонович был тысяцким у Юрия Долгорукого, которого считают основателем Москвы только потому, что он когда-то собственноручно прикончил боярина Кучку, владевшего красивым селом, находившимся по обеим сторонам Москвы-реки. А убил он его за жену-красавицу, спрятанную мужем от князя, раскатавшего на нее похотливые губы…

— Ну, это история известная, — заметил Рыбин. — К тому же основателем Москвы князя Юрия, или Гюрги, как говорили в древности, считают не столько из-за убийства Кучки, сколько за то, что в Москве он организовал встречу с другими князьями, чтобы составить коалицию против Изяслава Мстиславича, захватившего тогда престол в стольном граде Киеве. Этим мы, пожалуй, никого не удивим…

— А то, что некий подручный тысяцкого Шимоновича по имени Василий, который должен был отвезти Киево-Печерскому монастырю драгоценный дар в виде «большой казны», состоявшей из золотых украшений, серебряных гривен и церковной утвари, так и не довез его до получателя, хотя и «целовал крест» на то перед своим начальником Георгием Шимоновичем, — это тебе интересно? И какая интрига закрутилась после того, как тысяцкий проведал о краже и, бросив все, кинулся искать похитителя?..

— С этого места, пожалуйста, поподробнее! — попросил Рыбин.

— А поймал он этого вора именно в своей собственной вотчине Шимоново, что под Можайском, и там же провел тщательное дознание об этом деле…

Противостояние княжеских кланов Мономашичей и Ольговичей в средневековой Руси, как показалось новоявленному прозаику, могло стать захватывающей основой для его первого приключенческого романа.

Пробные главы, написанные Рыбиным, Колесов показал своему приятелю — известному писателю Юлиану Сергееву, который для начала раскритиковал стиль и язык начинающего романиста в пух и прах, а потом дал несколько дельных советов, касавшихся правильной расстановки акцентов в построении интриги будущего произведения.

Одна встреча за другой — постепенно вспыльчивый Сергеев стал более сдержан в оценках творчества Рыбина и даже предложил ему посодействовать в издании первой книги в солидном коммерческом издательстве. Рыбин уже находился в предвкушении тех ощущений, которые знакомы только начинающему литератору, держащему в руках сигнальный экземпляр своей первой книги, но… В связи с безвременной кончиной Сергеева о распрях между Мономашичами и Ольговичами пришлось на время забыть, вплотную занявшись расследованием гибели литературного мэтра и друга, каковым Сергеев успел стать для Рыбина. А толчком к принятию решения самому заняться расследованием послужило письмо, полученное уже после известия о смерти Сергеева, то самое, которое Владимир и назвал «посланием с того света». Именно в нем и находился перечень адресов, имен и фамилий людей разных национальностей, которых Юлиан почему-то обозначил как «представителей семейств Мономашичей и Ольговичей»… Это был своеобразный шифр, ключом к разгадке которого, как сразу догадался Рыбин, были его собственные историко-литературные наработки.

Письмо «с того света» было следующего содержания: «Дорогой друг! Вспомни о судьбе боярина Кучки. Меня, как видно, ждет нечто подобное. Прошу об одном — постарайся довести мой “Киево-Печерский патерик” до последней строчки. И помни, только осторожность помогла выжить Одиссею в его скитаниях! Прости-прощай!..» Далее шел список из девяти имен и адресов, пять из которых стояли слева под заголовком «Мономашичи», а четыре справа — под «Ольговичи».

Рыбин решил начать расследование с посещения пивного ресторана в Мюнхене, адрес и фамилия владельца которого стояли сразу под «Ольговичами», только из-за того, что туда ежедневно отправлялся из Москвы рейс Аэрофлота.

Билет на самолет до Мюнхена Владимир заказал по телефону с доставкой на дом, а затем отправился в московское представительство одной зарубежной фирмы, которая специализировалась на сдаче в аренду автомобилей на территории стран Евросоюза, где и взял на прокат автомобиль «форд» на срок «семь дней и более».

Оказавшись в Мюнхене, он сразу же отправился в офис с табличкой «Rent-a-Car», а потом, уже управляя новеньким «фордом», наведался в пивной ресторан герра Штанхеля, в котором чуть было не попал «под раздачу»… Все это значило только одно: адреса в «списке Сергеева», значившиеся под заголовком «Ольговичи», были особо опасны.

«Форд» с Рыбиным за рулем мчался в сторону границы с Австрией. До первого австрийского городка Зальцбург было, как значилось в путеводителе, 150 километров. Там Владимир намеревался перекусить, заправить машину, а также оплатить проезд по дорогам страны, что должно было ему обойтись не более чем в 50 евро. Оттуда до Вены было еще 300 километров. Так что часам к пяти пополудни Рыбин собирался «с шиком» въехать в столицу Австрии и успеть условиться о встрече с главой издательской фирмы, с которой издавна имел договорные отношения Юлиан Сергеев.

* * *

Владельца книжного издательства звали Пьер Лаффорт, и местом встречи, назначенным Владимиру Рыбину, стал ресторан национальных кухонь, носивший название «Зельден», расположенный на Лихтенштейн-штрассе.

Ровно в семь часов вечера по местному времени Рыбин уже сидел за столиком в отдельном кабинете, куда его любезно проводил метрдотель, предварительно выяснив его фамилию, и ждал «мсье Пьера», который, как ему пояснили, владел не только издательством, но и целой сетью ресторанов в ряде европейских городов.

Лаффорт — человек средних лет и невысокого роста, чересчур порывистый в движениях — задержался минут на пятнадцать. Как только он появился в кабинете, заиграла негромкая музыка, в которой Рыбин не без удивления признал вариации на тему «казачка». Вслед за хозяином один за другим вошли пятеро официантов, принесших самые разнообразные закуски и напитки. Быстро, но без суеты все кушанья были расставлены на столе, затем официанты, по мановению хозяйской руки, исчезли за дверью.

— Будем говорить на русском, ведь это язык моих предков, — высокопарно произнес Лаффорт, жестом приглашая гостя приступить к трапезе, и добавил: — Все деловые разговоры отложим до тех пор, пока от этих вкусностей не останется и следа. Отлично! Сегодня у нас блюда французской кухни. Швейцария — это родина нашего «отца-основателя» Франца Лефорта.

— Того самого? — подивился Рыбин, самостоятельно накладывая на свою тарелку единственное блюдо, которое знал, и это был салат «оливье». Кстати, в Европе он называется «русский салат». Остальные кушанья, памятуя о знаменитых «лягушачьих лапках», он не осмелился даже попробовать.

— Разумеется! Насколько мне известно, в Москве имеется район Лефортово. Он назван в честь отца-основателя нашего рода. После вашей революции мой дедушка, царствие ему небесное, переселился во Францию. Его звали Петр Лефорт. Меня же зовут Пьер Лаффорт, и всё из-за того, что единственная дочь Лефорта вышла замуж за Шарля Лаффорта — моего отца. Здесь, в Вене, я работаю. А во Францию перемещаюсь, когда хочу отдохнуть… Хотя отдыхать я мог бы и здесь. Например, на том же лыжном курорте в Зельдене, где находится один из моих ресторанов… Но в Зельдене я работаю, как и в Вене, и во многих других местах… Отдыхаю же только во Франции!..

Говоря все это, мсье Пьер успевал одновременно поглощать пищу в больших количествах, как будто не ел до этого несколько дней, и потому речь его была отрывистой, а некоторые слова он проглатывал вместе со «вкусностями», но смысл сказанного им Владимир улавливал без особого труда.

Когда оба едока, как выразился Лаффорт, «несколько заморили червячка», Рыбину было предложено перейти в «комнату для переговоров», где можно было, развалившись в креслах, курить дорогие сигары и пить пиво.

— Выражаю свое искреннее сочувствие в связи со смертью нашего общего друга господина Сергеева, — произнес Лаффорт, скрыв выражение своего лица за плотным клубом сигарного дыма. — Мы с господином Сергеевым хорошо работали. У меня было эксклюзивное право на издание некоторых его книг на французском и немецком языках. И они имели колоссальный успех. Да, именно так! Особенно его книги стали пользоваться спросом после выхода на телевизионные экраны сериала «Мгновения». Могу заметить, что на улицах Берлина во время демонстрации этого сериала было мало прохожих. Все смотрели фильм. Это я знаю доподлинно, поскольку сам находился в то время в Германии.

Затем мсье Пьер резко перевел разговор на политические темы.

— На недавней пресс-конференции меня спросил один французский журналист-пройдоха: «Что вы думаете о современной России? Не кажется ли вам, что эта Россия — прямая наследница России самодержавной, варварской, закрытой от нас, где человеческая жизнь ничего не стоит?» На это я напомнил прохвосту, что Россия за всю свою тысячелетнюю историю не знала религиозной резни, подобной Варфоломеевской ночи во Франции. Потом я дословно процитировал отрывки из книги английского мыслителя Томаса Карлейля, жившего и творившего в первой половине девятнадцатого столетия, посвященные Великой французской революции: «Затоплялись барки, чьи трюмы были набиты не принявшими новых порядков (свобода, равенство, братство) священниками. Но зачем жертвовать барками? Не проще ли сталкивать в воду со связанными руками и осыпать пулями и ядрами все пространство реки, пока последний из барахтавшихся не пойдет на дно… И маленькие дети были брошены туда, несмотря на мольбы матерей. “Это волчата — рода Марата, — из них вырастут волки”. Берут мужчин и женщин, связанных вместе за руки и за ноги, и бросают в воду. Это называется “республиканская свадьба”… В Медоне существовала кожевенная мастерская для выделки человеческих кож; из кожи тех гильотинированных, которых находили достойными обдирания, выделывались изумительно красивые изделия…» И французы с такой отягощенной наследственностью могут обвинять русских в варварстве? Нонсенс! И знаете, что мне ответил тот журналюга? Ха! Он сказал, что мыслитель Томас Карлейль был англичанином и потому мыслил как англичанин, значит, ему нельзя верить. Вот так!..

Рыбин только-только начал формулировать свой ответ книгоиздателю, собираясь сказать, что зверства русских наследников Робеспьера и Марата в первой трети двадцатого столетия мало чем отличались от «республиканских свадеб» французов, но тот снова резко «перевел стрелки» разговора на другую тему.

— Значит, вы собираетесь предпринять свое собственное расследование таинственных причин смерти нашего общего друга? Такой поворот сюжета меня вполне устраивает. Дерзайте! Как говорил мой дедушка: «Бог в помочь!» Именно так, а не иначе. Готов даже в какой-то мере финансировать ваш достойный проект. Ищите, пишите и давайте все мне. Аванс для вас составит… — мсье Пьер на минутку задумался, потом, достав мобильный телефон, сделал на нем какие-то подсчеты, как на электронном калькуляторе, и только потом продолжил: —…Это будут не наличные! Я переведу деньги на вот эту банковскую карточку. Без проблем! Сразу, как только получу от вас подробный синопсис и первые три главы книги… По рукам?

Вместо прощального рукопожатия Лаффорт сунул Рыбину пластиковую карту и куда-то заспешил.

— Пока, пока, — сказал он, исчезая за дверью.

Только теперь Рыбин собрался с мыслями и осознал, что на финансовую поддержку мсье Пьера в организации собственного расследования, на которую он очень рассчитывал, надеяться больше нечего. «Да, дружба дружбой, а табачок врозь! — подумалось Рыбину. — Непростой человек этот потомок Лефорта. Придется довольствоваться своими более чем скромными средствами».

* * *

Деревенька Кирхберг, что в австрийских Альпах, значилась в «списке Сергеева» под номером первым в левом ряду, обозначенным как «Мономашичи». Там же была указана фамилия Реслер, имя Беджамен и в скобках приписано: «Чертова мельница».

На Чертову мельницу Рыбин и решил отправиться на следующее утро. Туда он сумел добраться только к концу дня. Мельница оказалась водяной, а ее главной достопримечательностью был музей, названный в путеводителе «Музеем крестьянского быта и нечистой силы». Последнее, по-видимому, должно было особенно привлекать туда туристов. И действительно, когда Владимир подъехал к мельнице, то увидел целую толпу праздных людей, беспрестанно щелкавших своими фотоаппаратами, наводя их на местные природные красоты и на само мельничное строение, возле которого многие норовили запечатлеться на долгую память. Но вот все они окружили молодую черноглазую длинноногую «ведьмочку»-экскурсовода и под ее предводительством прошествовали в музейные помещения.

Рыбин поспешил присоединиться к этой группе туристов, большинство из которых оказались американцами.

Экспозиция музея начиналась с большой цветной фотографии улыбающегося бородача без двух передних зубов, одетого в тирольскую шляпу и непромокаемую куртку. «Настоящий водяной!» — посмотрев на фото, подумал Рыбин.

А «ведьмочка» между тем повела свой рассказ на довольно сносном английском языке, которым Владимир владел неплохо.

— Это мой дорогой папа Беджамен Реслер, — произнесла она со слезой в голосе. — Он создал здесь музей, а до этого перевез сюда эту мельницу из отдаленного района. В музее он собрал разную деревенскую утварь, о которой современный горожанин даже понятия не имеет. Сразу скажу, что после экскурсии каждый из вас получит бесплатный батон душистого хлеба, только что испеченного из муки свежего помола. Пройдемте дальше! В этом помещении вы видите старинные изделия различных ремесел, а также амулеты, способные охранить своего владельца от колдовства, сглаза и порчи. Хорошо известно, что люди прошлых веков верили в разную чертовщину и очень опасались колдунов и черных магов… А здесь вы видите портрет знаменитой Анны Гельдн, обвиненной в колдовстве и сожженной на площади в 1782 году. Она была повивальной бабкой и, по мнению некоторых ее клиенток, дурно воздействовала на новорожденных… Это была последняя казнь такого рода в Швейцарии.

Вообще-то, я давно занимаюсь изучением истоков всех этих верований в нечистую силу, — продолжала дочь хозяина мельницы. — И пришла к выводу, что все началось еще с допотопных времен, когда жили представители великой четвертой расы, которых различные источники называют одинаково — атлантами. Это был «золотой век», когда «боги ходили по Земле и свободно общались со смертными». Атланты были многочисленны, и эволюция их продолжалась миллионы лет. Не все среди них были плохими, но они стали таковыми к концу своего цикла, так же как и мы теперь, люди пятой расы, все больше и больше впадающие во зло. Таким образом, первые атланты, рожденные на материке Лемурия, разделились, начиная от своих самых ранних племен, на праведных и неправедных…

«Куда это занесло дочку водяного, в какие дебри? — подумалось Рыбину. — Похоже, она слишком увлекается оккультными тайнами. Впрочем, для ведьмы это простительно. Но самое интересное, что прагматичные американцы слушают ее разинув рты…»

— …Именно в те незапамятные времена произошло разделение Единого на Добро и Зло. И сделали это атланты, с тех пор слово «атлант» в верованиях нашего народа стало синонимом понятия «колдун». Автор научного труда «Атлантида» Доннелли пишет, что многие легенды Центральной Америки повествуют о деяниях древней расы великанов, называемых индейцами Куинам. Это и есть атланты — знатоки белой и черной магии…

Еще битый час дочь водяного водила туристов по музею, рассказывая о том, что «никакого Сатаны на самом деле не существует, а есть лишь понятия Добра и Зла, исходящие изначально из древнейших тайн бытия». Рыбин собрался было ей возразить, приведя мнение отцов христианской церкви о том, что «Сатана — великий обманщик. Он делает все, чтобы доказать нам, грешникам, что на самом деле его не существует», но в последний момент передумал, боясь длинной отповеди со стороны современной «ведьмы».

— Лучше всех описал лемуро-атлантов или великанов ученый Крейцер. Он указывает: «Эти дети Неба и Земли при рождении были одарены Высшими Силами, создателями их сущности, необыкновенными способностями, как моральными, так и физическими. Они приказывали Стихиям, знали тайны Неба и Земли, морей и всего мира и прозревали будущее в звездах… Действительно, когда читаем о них, кажется, будто мы имеем дело не с людьми такими, как мы, но с Духами Стихий, возникшими из лона Природы и имевшими всякую власть над нею. Все эти существа отмечены печатью магии и колдовства!» — завершила свои разглагольствования современная ведьма.

Когда же туристы отбыли восвояси и Рыбин задал ей только один вопрос: «Можно ли побеседовать с самим герром Реслером?», то услышал неутешительный ответ: «Папы больше нет на этом свете. Он покинул нас месяц назад…» Сказав это, «ведьмочка» не смогла сдержаться и разрыдалась, превратившись в самую обыкновенную девушку, для которой потеря отца стала незаживающей раной и неисцелимой болью.

— А меня направил к нему наш общий друг — русский писатель Юлиан Сергеев… — растерянно сказал Рыбин.

Утешая Берту (а именно так звали наследницу герра Реслера), Рыбин сам не заметил, как очутился у нее дома, в уютном двухэтажном особнячке, стоявшем недалеко от мельницы, на самом краю деревни, где девушка жила теперь одна в окружении целого выводка сиамских котов.

— Это был несчастный случай, — пояснила Берта, немного успокоившись. — По крайней мере так мне сообщили полицейские, проводившие расследование причин смерти отца. Он случайно оступился и упал с лестницы на мельнице. Лестница там такая крутая!.. Да, это был несчастный случай… Садитесь вон в то кресло, я угощу вас чаем.

— Нет, благодарю! Берта, у вашего отца хранились кое-какие документы, оставленные Сергеевым. Вы ничего о них не знаете?.. — осведомился Рыбин, присаживаясь в кресло.

— Папа очень ценил дружбу с господином Сергеевым и часто мне про него рассказывал. Однажды мы даже побывали в Москве и я познакомилась с его двумя дочерями и супругой… Сам себя Сергеев иногда называл очень странно: «Мясник»! Даже не знаю почему. Может быть, таким образом он хотел подчеркнуть свою особенность, как литератора, писать о чем угодно и сколько угодно… А что касается документов, то про них папа мне ничего не говорил… — Берта сделала многозначительную паузу, которая показалась Рыбину намеком на то, что ему пора откланяться. Он даже встал с кресла, но когда услышал продолжение, то снова сел. — …Я случайно наткнулась на папку с документами, которая была спрятана на мельнице под ларем с мукой, и это произошло уже после несчастья с папой. Я недостаточно хорошо владею русским языком, чтобы понять, о чем написано в тех документах, но то, что они написаны рукой самого господина Сергеева, в этом у меня нет сомнений. Минутку, сейчас я их принесу…

Папка черного цвета с белым квадратиком сверху, на котором было написано: «Дело №…», оказалась не слишком объемистой. В ней находился ворох желтых страниц, явно вырванных из разных блокнотов и исписанных рукой Сергеева вдоль и поперек.

— Да, это те самые записи, о которых говорил мне Юлиан, — сказал Рыбин, неожиданно почувствовав, что ему совсем не хочется покидать этот уютный дом и его обворожительную хозяйку. — Вы, кажется, собирались угостить меня чаем? Сейчас я, пожалуй, не отказался бы…

— Очень хорошо! — проговорила Берта, отправляясь на кухню. Перед тем как скрыться за дверью, она как бы невзначай добавила: — На улице уже темнеет… Зачем вам ехать по горной дороге ночью? Она и днем-то небезопасна… Оставайтесь ночевать здесь.

Берта отвела Рыбину маленькую комнату на втором этаже с письменным столом и большой двуспальной кроватью, на которую гость поначалу никакого внимания не обратил, поскольку ему хотелось поскорее остаться одному, чтобы хорошенько изучить записки Сергеева. К этому делу Владимир и приступил, как только Берта удалилась.

Первые же строки записей настолько заинтересовали Рыбина, что он забыл обо всем на свете, с головой погрузившись в чтение.

«Ордруф (нем. Ohrdruf) — небольшой немецкий город в Тюрингии, неподалеку от Веймара. Население около 6000 человек. История Ордруфа восходит к бенедиктинскому монастырю, который был основан здесь в 724 году от Р.Х. англо-саксонскими монахами под предводительством святого Бонифация, христианизатора немцев и фризов…

…В 1695 году Иоганн Себастьян Бах, осиротев, переехал сюда на попечение старшего брата Иоганна Кристофа. Бах работал в церкви Св. Михаила; через пять лет, 15 марта 1700 года, он покинул город. Эта церковь пережила пожар в 1753 году и была восстановлена, но в результате бомбардировки в 1945 году она была полностью уничтожена.

…Ордруфский лагерь смерти стал первым концлагерем, освобожденным американскими войсками во время Второй мировой войны (4 апреля 1945 года). Немецкий историк Райнер Карлш рассказал мне, что Ордруф мог быть одним из двух мест, где нацисты проводили эксперименты в рамках ядерного проекта, убивая пленных под надзором крупных чинов СС, но это предположение, как он заметил, не разделяется многими другими историками…

…Секретный объект Ордруф-Ольга SIII строился в конце войны (1943–1945) силами 50 тыс. рабочих (в основном военнопленных), впоследствии уничтоженных. Трехэтажный бункер был рассчитан на долговременное пребывание 30‑тысячного персонала. В боях не использовался. Часть входов была взорвана немецкими специалистами перед самым окончанием войны, часть — американскими, а затем эту работу продолжили советские саперы. До начала 1990‑х годов основная часть комплекса оставалась необследованной. Аналогичную картину представляет собой ставка Гитлера под Винницей — “Вервольф”, построенная в конце 1941 — начале 1942 года».

«Похоже, Юлиана очень заинтересовала история секретного объекта Ордруф, — подумалось Рыбину. — Гитлеровцы там налаживали производство какого-то секретного оружия. Неужели Сергееву удалось раскрыть их тайны?.. Посмотрим, что он пишет об этом дальше».

«…Заметим, что стоит лишь совсем немного отклониться от официальной установки, которая гласит, что в Германии “отсутствовало достаточное количество обогащенного урана”, как начинает открываться, мягко говоря, совсем иная картина… 19 мая 1945 года в Портсмуте (Нью-Гемпшир) пришвартовалась немецкая подводная лодка U-234, которая вышла 16 апреля 1945 года из норвежского Кристиансанна (Kristiansand), с тем чтобы два дня спустя сдаться американскому эсминцу у восточного побережья. На ее борту было обнаружено техническое оборудование и чертежи сверхсовременных реактивных самолетов. Там же находились технические эксперты, в том числе специалист по атомной энергии и… 560 килограммов урана в десяти обитых золотом контейнерах, которые находились в шести установках для мин! В документах значилось, что это окись урана, однако в указанном состоянии уран можно безопасно транспортировать в бумажном пакете, ибо в таком виде он находится в земле. В установках же U-234 находились обитые золотом ящики, следовательно, их содержимое испускало гамма-лучи. Это означает только одно — окись урана подверглась обогащению, а золотая обшивка должна была предохранить от воздействия радиации отсеки подводной лодки! Т. е. речь идет об обогащенном уране, которого, согласно официальной версии, в Германии в таком количестве быть ну никак не могло, по причине отсутствия действующего ядерного реактора. В этом свете весьма показательно отсутствие в архивах США каких-либо сведений о дальнейшей судьбе U-234 и ее команды!

Но и это еще не все — выяснилось, что подводная лодка получила приказ следовать… в Японию!

Известно и еще об одной немецкой подводной лодке, которую известие об окончании войны застало буквально на полпути к Японии. Речь идет об U-401, под командованием корветтен-капитана Хаазе, которая вышла 25 марта 1945 года из немецкой военно-морской базы Вильгельмсхафен и должна была доставить в Японию исключительно важный груз: новейший совершенно секретный реактивный истребитель Ме-262, который находился в разобранном виде в трюме корабля, а также ящики, в которых находилось… 56 килограммов окиси урана-235.

После долгих колебаний Хаазе принял решение всплыть на поверхность и сдаться американцам. Узнав об этом намерении командира подлодки, четыре японских офицера, находившихся на борту, покончили жизнь самоубийством…»

«Ого! Кажется, Юлиану действительно удалось узнать нечто сенсационное о создании ядерного оружия гитлеровцами. Так вот какую тайну задумал раскрыть Сергеев в своей новой книге! Припоминаю, в августе 1998 года я самолично, будучи еще действующим офицером военной разведки, занимался проверкой сообщения корреспондента ИТАР-ТАСС из Вашингтона Владимира Кикило, которому в интервью американский эксперт в области ядерного вооружения Чарльз Стоун проговорился о том, что японцы уже задолго до начала Второй мировой войны работали над созданием своей собственной атомной бомбы. Тогда мне удалось установить, что в Японию, которая бедна полезными ископаемыми, в том числе и ураном, это вещество регулярно доставлялось немцами. Когда же военное положение Германии резко ухудшилось, было принято решение продолжить его доставку на подводных транспортных судах. По утверждению Стоуна, японцы к тому времени уже накопили достаточное количество урана для того, чтобы… взорвать собственную атомную бомбу. Сергеев же об этом узнал гораздо больше! Что он еще пишет в своих отрывочных набросках для будущей книги?..»

«…Японцы провели испытание ядерного устройства в Японском море, недалеко от северного побережья Кореи. О том, что взрыв был именно ядерным, свидетельствуют рассказы очевидцев, видевших огненный шар диаметром приблизительно 1000 метров и огромное грибовидное облако. Мощность взрыва была примерно такой же, как и у американских бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Этому событию предшествовала усиленная научно-исследовательская работа японских ученых не столько на территории самой Японии, которая подвергалась ожесточенным бомбардировкам, сколько в огромном корейском научном центре в Хыннаме, где японцы возвели еще и секретный завод. Там-то и была произведена японская атомная бомба. Это подтвердил мне американец Теодор Макнелли, служивший в конце войны в аналитическом разведывательном центре американской армии на Тихом океане, под командованием генерала Макартура. По словам Макнелли, американская разведка располагала данными о крупном ядерном центре в корейском городе Хыннам. Она знала также о существовании в Японии циклотрона. Именно в штабе армии Макартура и было получено сообщение о первом японском испытании атомной бомбы в Корее, у побережья Японского моря.

Согласно другому сообщению, японские военные круги пристально следили за достижениями в области ядерной физики задолго до начала войны на Тихом океане. Первым, кто занялся этим вопросом, был генерал Такео Ясуда, начальник отдела науки и техники главного штаба военно-воздушных сил Японии, позднее начальник генерального штаба военно-воздушных сил японской армии. Известно, что один из бывших учителей генерала, профессор Риокичи Сагане, в свое время жил в Соединенных Штатах. В годы стажировки в Калифорнийском университете он познакомился со многими молодыми физиками Европы и США и был хорошо осведомлен о самых передовых идеях того времени. После бесед с генералом профессор Сагане по его просьбе написал подробный доклад, в котором утверждал, что новейшие открытия в ядерной физике могут быть полезны в военных целях.

Профессор Иосио Нисина, который в юности являлся учеником Нильса Бора в Копенгагене, был назначен руководителем исследований. По просьбе профессора свыше ста молодых специалистов, занимавшихся ядерной энергией, были откомандированы из армии в его распоряжение. Первые два года они главным образом вели теоретические исследования, изучали методы ускорения реакции распада, а также вели поиски урановой руды.

5 мая 1943 года Нисина направил главнокомандующему военно-воздушных сил доклад, в котором сообщал, что создание атомной бомбы технически возможно. Генерал Ясуда переслал доклад Тодзио, который был тогда уже премьер-министром страны. Этим было ознаменовано рождение проекта “Ни” (“Ни” на японском языке обозначает цифру “2”, но в данном случае это не номер, а первый иероглиф имени шефа проекта).

18 июля 1944 года правительство Хидеки Тодзио подало в отставку. В тот же день группа проекта “Ни” успешно провела эксперимент по распаду изотопов урана. Оповещенное об удаче военное командование решило оказать проекту самую широкую поддержку. Руководство работами возложили на Восьмой отдел науки и техники Министерства вооружений, в котором насчитывалось более пятисот сотрудников. Однако, согласно версии самих японцев, воздушные налеты американской авиации на Токио помешали их ученым продолжить работу над созданием ядерного оружия… Здесь уместно будет вспомнить свидетельство профессора философии Токийского католического университета, отца Джона Симеса, ставшего свидетелем трагедии Хиросимы: “Несколько дней спустя после атомной бомбардировки ректор университета пришел к нам, утверждая, что японцы были готовы уничтожить Сан-Франциско бомбой такой же эффективности. Еще японцы объявили, что принцип устройства новой бомбы — это японское открытие. Только нехватка материалов помешала ее созданию. Тем временем немцы довели открытие до следующей стадии. Американцы же, узнав секрет от немцев, довели бомбу до стадии промышленной сборки”.

В свете этих секретных данных становится более понятна мотивировка бомбардировок Хиросимы и Нагасаки американцами в августе 1945 года…

…В настоящее время в Германии проводятся исследования проб грунта, взятого на территории бывшего нацистского военного полигона в Тюрингии. Первые результаты исследований уже известны — все они указывают на высокое содержание в образцах почвы радиоактивных элементов».

Как следует обдумать прочитанное Рыбин не успел. Дверь приоткрылась, и в комнату грациозно проскользнула прекрасная «ведьмочка», одетая только в легкий пеньюар, через который соблазнительно просвечивались все ее женские прелести. Не говоря ни слова, она сбросила и эти воздушные покровы и, потянувшись всем телом, юркнула в постель, оставив вторую ее половину для гостя.

В этот момент Рыбин совершено забыл про то, о чем только что прочитал. Не вспомнились ему почему-то ни любимая жена Мариша, ни то, что он давал зарок никогда ей не изменять… Но эта девушка!.. Она была самой настоящей ведьмой, и против ее любовных чар не смог устоять даже хороший семьянин и верный муж, каковым всегда считал себя Владимир. В последний момент перед тем, как занять место в кровати, Рыбину почему-то припомнилось красивое выражение философа Бэкона: «Супружеская любовь создает человеческий род, дружеская любовь совершенствует его, а распутная любовь его развращает и унижает».

— Кажется, я выбираю третий вариант ответа на сложный вопрос о любви… — пробубнил он себе под нос.

* * *

«…Ты знаешь, Владимир, какое я дал самому себе прозвище? Мясник!..»

Эти слова Сергеева всплыли в памяти Рыбина только теперь, когда он, сидя за рулем «форда», направлялся из деревеньки Кирхберг в Каринтию — самую живописную область юга Австрии. Там, рядом с итальянской границей, на живописном берегу озера Фаакер-Зее, проживал некто «доктор Эрнст Штайнер», значившийся в списке Сергеева в колонке «Мономашичей», сразу после Беджамена Реслера.

«Прозвище Мясник, между прочим, упоминала и Берта…» — припомнил Владимир.

А разговор этот с Сергеевым состоялся всего какой-то год назад…

Тот летний месяц Юлиан проводил на подмосковной даче, отправив своих домочадцев на «юга», чтобы те отдохнули от него, а ему можно было отдохнуть от них и всласть поработать. Там-то Рыбин и навестил своего литературного «гуру» в один из солнечных воскресных дней.

Они долго гуляли в лесу, наслаждаясь тишиной и покоем, при этом Сергеев удивлял Рыбина, считавшего себя знатоком природы, глубокими познаниями в области жизни растений, насекомых и даже грибов. Он увлекательно рассказывал об отличиях схожих по виду боровика и несъедобного сатанинского гриба, о лисичках съедобных и ложных, о груздях и валуях. Потом, уже в скромном загородном домике, говорил о «тайне успокоения», как сам выражался.

— Ты знаешь, Владимир, какое я дал самому себе прозвище? Мясник! На самом деле. Понимаешь, я человек импульсивный, горячий, подверженный накатам немотивированной ярости, если что-то не по мне…

— Вот уж никогда такого за вами не замечал, — пожал плечами Рыбин.

— И тем не менее это так… Я ведь лев по гороскопу, огненный знак, потому люблю порычать на родственников, если попадаются под горячую руку. Правда, все мои вспышки ярости быстро гаснут. Через минуту я снова добрый самаритянин и готов плясать под чужую дудку.

— В этом мы с вами очень похожи. Я ведь тоже рожден под огненным знаком овна, — понимающе покивал Рыбин.

— Ну, тогда это и тебя касается… Заметил, что у меня в доме полно цветов? Среди них в большом количестве имеется герань. А ты знаешь, что люди с помощью этого цветка испокон веков оберегали свой домашний кров от разнообразных вредных энергий, делая домочадцев добрее и терпимее? Особенно уравновешивает герань нас, рожденных под огненными знаками зодиака, приобщая к гармонии, смягчая гнев и приступы ярости. Даже находясь вдали от дома, мне стоит только закрыть глаза и представить себе герань в цвету, как тут же я успокаиваюсь. И это очень сдерживает от желания влезть в очередную драку, будь то словесная перепалка или откровенный мордобой.

При этих словах Рыбин представил себе натурального льва, блаженно нюхающего цветы и… превращающегося в покорную овечку.

«Нет, никогда Юлиан не походил на овцу в полемическом задоре, а в настоящей драке, слава Богу, видеть его мне еще не доводилось…»

Потом разговор пошел о более серьезных вещах.

— Ты спрашиваешь, материалист ли я? Да, так учили с детского сада… Только с добавкой: сомневающийся. Тут очень уместна цитата из «Тайной доктрины» Елены Блаватской: «Если скептицизм и наше настоящее природное невежество не уравновесятся Интуицией и врожденной Духовностью, — все с большой буквы, — то каждое существо, отягощенное такими мыслями, не будет видеть в себе самом ничего, кроме массы мяса и мускулов с пустым чердаком внутри, который служит ему лишь складом ощущений и чувств». А этого, как ты понимаешь, не хотелось бы, — усмехнулся Сергеев.

— А как же тогда расценивать все достижения точных наук, гениальных ученых, доказывающих, что материя первична? Разве можно тут сомневаться? — подивился Рыбин.

— Можно и даже нужно, — ответил Сергеев. — Почитай Блаватскую. Об учении Ньютона она, к примеру, пишет так: «Сокровеннейшие мысли и идеи Ньютона были извращены, и из его большого математического знания получила признание лишь одна физическая шелуха». И еще: «Если бы бедный сэр Исаак мог предвидеть, какое употребление сделают его ученики и последователи из его “тяготения”, этот благочестивый и религиозный человек, конечно, спокойно съел бы свое яблоко и никогда не заикнулся бы ни о каких механических теориях, подсказанных его падением».

Припомнилось Рыбину и то, что говорил тогда Юлиан Сергеев об американцах:

— Жители Нового Света — американские колонисты, переселенцы из Европы — хорошо овладели «наукой» уничтожения аборигенов. Мало того, что они практически изничтожили своих собственных североамериканских индейцев, загнав остатки их племен в «зоопарк» резерваций, их потомки из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре в 1968 году «помогли» уже южноамериканским индейцам из племени яномами, до того безбедно проживавшим в лесах дельты Амазонки. Их «помощь» состояла в том, что они привили более двух тысяч доз вакцины от кори детишкам яномами, которые раньше от этой инфекции никогда не страдали. В «сухом остатке» — этих индейцев теперь можно пересчитать по пальцам. И тут сразу напрашивается риторический вопрос: где тот новоявленный Фенимор Купер, который напишет свой роман и даст ему название «Последний из яномами», как некогда его маститый предшественник написал «Последнего из могикан»?

Потом он вроде бы без прямой связи с предыдущим впервые заговорил о лагере смерти Ордруф. Именно тогда Рыбин узнал, что на следующий день после освобождения лагеря в Ордруфе сюда прибыли американские генералы Дуайт Эйзенхауэр, Омар Брэдли и Джордж Паттон. Они, сияя улыбками, входили в лагерные ворота, как великодушные победители, но весьма скоро их настроение резко изменилось. Американцы прошли вдоль рва, в который были свалены более трех тысяч трупов, а затем им показали эсэсовские орудия пыток. Брэдли буквально потерял дар речи. Паттон отказался войти в лагерный морг. Вернувшись к своему джипу и взяв себя в руки, он крикнул собравшимся солдатам: «Видите, что творили эти сукины дети? Видите, что делали эти ублюдки? Никаких пленных! Я не хочу, чтобы вы брали пленных». Тогда же верховный командующий союзных войск Дуайт Эйзенхауэр издал специальный приказ, предписывающий командирам частей показывать освобожденные лагеря как можно большему числу подчиненных. «Нам твердят, что американские солдаты не знают, за что они воюют, — сказал Айк. — Теперь они по крайней мере будут знать, против чего они воюют». Эйзенхауэр призвал конгрессменов и газетных редакторов немедленно прибыть на территорию Германии, чтобы впоследствии подтвердить эти факты. Айк боялся, что увиденному им самим никто не поверит. Одному из своих помощников, подполковнику Льюису Вайстейну, еврею по национальности, Эйзенхауэр сказал: «Я не верил в те ужасы, о которых вы мне рассказывали. Я был не прав…» До этого времени на протяжении всей войны американская пресса довольно скептически относилась к информации о массовых убийствах нацистами гражданского населения. В Вашингтоне знали, что «какие-то нарушения законности имели место», но никто не верил, например, что количество жертв среди еврейского населения Европы исчисляется миллионами. Это выходило за рамки разумения. Даже традиционно проеврейская «Нью-Йорк таймс» помещала сообщения об эпизодах Катастрофы, которую тогда еще никто так не называл, на внутренних страницах, часто добавляя, что эти сведения «не могут быть достоверно подтверждены». Самое главное, у правительства США не было недостатка в информации об «окончательном решении, связанной с Катастрофой», однако в Вашингтоне и позже не хотели заострять внимание на еврейской теме, поскольку никто в Америке не желал массового наплыва беженцев из объятой войной Европы. Считалось, что такой наплыв привел бы к повторению великого кризиса начала 30‑х годов.

«Да, Юлиан настолько погрузился в материал будущей книги, что вольно или невольно проговорился о том, над чем работал, хотя раньше такого за ним не замечалось. Он всегда старательно хранил свои творческие замыслы в тайне и не выдавал их даже ретивым журналистам, которые страсть как любят спрашивать: “Над чем работаете в настоящее время? Что лежит на вашем рабочем столе?” По-видимому, его очень волновала история работ над созданием “сверхбомбы Гитлера”. И это неудивительно. Даже сейчас эта тема является животрепещущей. История этих работ вновь заставила говорить о том, что для создания ядерного взрывного устройства малой мощности нужно совсем немногое. Тем более в условиях активности современного “черного рынка” ядерных технологий и материалов. Растущую озабоченность в связи с этим высказывают и в России. Последний тому пример — заявление независимого российского эксперта (пожелавшего остаться анонимным), сделанное в марте 2005 года сайту “Голос ядерного Ирана”: в России “предельно обеспокоены возможностью появления ядерного оружия в Аргентине, Бразилии, Японии и еще паре десятков государств”. Эту обеспокоенность, подчеркнул эксперт, можно понять: например, “Япония имеет территориальные претензии к России, причем претензии нарастающие, в Токио уже заговорили о Сахалине”. Судя по всему, непростые проблемы ядерного нераспространения требуют сегодня нового, многостороннего, комплексного подхода».

Размышляя таким образом, Рыбин миновал городок Земмеринг — известный в Австрии горный курорт, который сами австрийцы называют «своим альпийским раем». Недаром же здесь любил отдыхать «отец психоанализа» Зигмунд Фрейд с семьей. За Земмерингом последовал Шпиталь, а через десять километров от него машина Рыбина въехала в тоннель длиною в 2132 метра.

Вообще, как заметил Владимир, горных тоннелей в Альпах полно. И ездить по Австрии нужно очень осторожно, уважая местные правила дорожного движения. В горах нельзя отвлекаться от дороги ни на секунду — слишком уж резкими бывают изгибы серпантина, хотя трассы сделаны весьма добротно, с соблюдением всех правил ПДД, так что сорваться вниз с крутого склона довольно трудно, даже если очень постараться.

А до Каринтии было еще добрых полторы сотни километров…

* * *

Однако доктора Эрнста Штайнера, значившегося в списке Сергеева в левой колонке под «Мономашичами» сразу после Беджамена Реслера, Рыбин на месте не застал. Со слов его миловидной супруги — женщины с изящными манерами придворной фрейлины времен французского короля Людовика ХIII — выходило, что «доктор Штайнер к величайшему сожалению не сможет уделить вам время для аудиенции, поскольку он в настоящий момент пребывает на конгрессе акушеров-гинекологов в далекой Москве». Так она пояснила посетителю, сделала книксен и, не вдаваясь в дальнейшие подробности, захлопнула перед носом раздосадованного Владимира дверь.

«Значит, мы с ним разминулись, — подумал он. — Придется наведаться сюда несколько позже. Хорошо еще, что в непосредственной близости от Эрнста Штайнера проживает еще один человек из списка Сергеева — падре Бонифаций. Надеюсь, что с этим католическим священнослужителем мне больше повезет: он окажется дома и будет более словоохотливым, чем супруга доктора Штайнера…»

Пастор — высокий сухощавый человек в очках — вполне оправдал надежды Рыбина, оказавшись человеком даже чересчур словоохотливым. Владимир застал его в католическом соборе, где тот занимался вместе с настройщиком ремонтом органа.

— Вы спрашиваете: знал ли я Юлиана Сергеева? Очень хорошо знал… С ним что-то случилось? — забеспокоился падре Бонифаций сразу после того, как Рыбин представился ему и стал осторожно наводить справки об оставленных здесь Сергеевым документах. — Впрочем, можете не отвечать. Я знаю, что Юлиана больше нет среди живых. Какое-то время назад он явился ко мне во сне… Он не отвечал на мои расспросы… И это навело меня на мысль о том, что он приходил прощаться со мной… А ведь в прежние годы мы встречались с ним довольно часто. И я любил слушать его. Он так много знал и умел занимательно рассказывать. К примеру, именно он поведал мне о так называемых «метках дьявола». Ученые этому явлению придумали свое название — керанография. Вот только два свидетельства из многочисленных примеров воздействия неведомой силы, о которых рассказал Юлиан. В мае 1868 года молния убила шестерых французских солдат, прятавшихся под зеленой кроной высокого каштана. При осмотре тел погибших были обнаружены многочисленные керанографические изображения веток с пучками листьев. В другом случае в Париже полиция задержала подозреваемого в убийстве, но главной улики — орудия преступления — при нем не оказалось. В ходе допроса подозреваемый неожиданно потерял сознание. Его осмотрел врач и обнаружил четкий рисунок на левой стороне груди, изображавший автоматический пистолет системы «браунинг», из которого и был убит потерпевший. Оказалось, что убийца, спасаясь от полиции, спрятался за городом под одним из высоких деревьев. Там его и застигла гроза. Рядом ударила молния, и убийца, державший пистолет за пазухой, потерял сознание. Когда пришел в себя и заметил полицейскую облаву, то избавился от оружия, засунув его в дупло дерева, за которым прятался…

Но все это только «цветочки», «ягодки» же поджидают нас в дальнейшем. Подобные тепловые ожоги в форме цветочков, листочков и веточек получили и многие жители Хиросимы и Нагасаки, погибшие при атомных бомбардировках. Что это, как не напоминание всем живущим на планете Земля, что есть Силы, от которых лучше держаться подальше всем нам. По крайне мере до того счастливого времени, когда человечество уже не будет желать убийства себе подобных…

— Один момент! — не выдержав словесного извержения пастора Бонифация, перебил Рыбин. — О Хиросиме и Нагасаки Сергеев сам вам рассказывал?

— Да, именно эта тема особенно интересовала его. Он встречался со знающими людьми, записывал их воспоминания на диктофонную пленку, делал наброски для будущей книги. И все эти рукописные записи он оставил у меня на сохранение. Но самое важное, что кто-то очень заинтересован в том, чтобы завладеть всеми этими записями. Недавно мой кабинет самым беспардонным образом обыскали. И ничего не нашли… Юлиан предупреждал меня о возможности чего-то подобного, поэтому я припрятал документы в надежном месте…

— И в каком же, если не секрет? — наивно поинтересовался Владимир.

— А вот это я смогу вам сказать только при одном условии, если вы правильно перескажете мне сюжет одной ненаписанной книги. Эта книга о древнем русском князе и его смелом воине…

— Уж не о князе ли Юрии Долгоруком и его тысяцком Георгии Шимоновиче идет речь?.. — больше по наитию вскричал Рыбин, догадавшись, что речь идет о его собственном романе.

— Все может быть. Итак, начинайте… — поторопил падре Бонифаций собеседника. — И прошу заметить, я увлекаюсь древней историей и меня не проведешь!

— Ну, хорошо… — пожал плечами Рыбин. — Слушайте! Только ведь я буду рассказывать по-русски.

— Это меня нисколько не пугает! Я достаточно хорошо понимать русский! — перешел на родной для Рыбина язык падре Бонифаций.

— Все началось с Георгия Шимоновича. Кто же такой был этот самый «тысяцкий из дружины Гюрги Долгая Рука»? А был он выходцем из варяжского рода, родоначальником которого был знаменитый варяг Шимон, некогда приставленный к отцу Владимира Мономаха князю Всеволоду Ярославичу самим Ярославом Мудрым!

К тому времени, когда шестой по счету сын переяславского князя Владимира Всеволодовича Мономаха Юрий, которому исполнилось всего-то семь лет, впервые совершал самостоятельное путешествие на север под присмотром «дядьки»-наставника Георгия Шимоновича, чтобы «вокняжиться» в Ростове и Суздале, только-только начинался двенадцатый век — время «силы и славы» Мономаха, сумевшего объединить своих родичей в единую силу, устрашавшую врагов внешних.

Именно с этого самого путешествия и появляются на страницах летописей упоминания о Георгии Шимоновиче. А о его отце — варяге Шимоне — говорится в патерике Киево-Печерского монастыря, в Слове о создании «Великой» Печерской церкви Пресвятой Богородицы, принадлежавшем перу епископа Владимиро-Суздальского Симона, жившего в ХIII веке. Епископ рассказывает о воеводе князя Всеволода Ярославича по имени Шимон, который в благодарность за предсказанное ему спасение в битве с половцами на реке Альте в 1068 году пожертвовал монастырю золотое латинское распятие, которым позднее была «размерена» «Великая» Печерская церковь. С той поры сын Шимона Георгий воспылал великой любовью к святому тому месту и всегда старался одаривать ее «златом да серебром». И все до тех пор, пока не доверил доставку очередного драгоценного дара тому самому «вору Василию»…

А произошло все это сразу после смерти самого Мономаха, воспоследовавшей 19 мая 1125 года. Тогда-то и «возмутилась Русь»! Внешние и внутренние враги осмелели. И началась череда княжеских междоусобиц за Киевский престол. Тогда-то и передрались между собой «Мономашичи» и «Ольговичи»…

Раскол в Мономаховом семействе произошел в 1139 году. Именно тогда Киевское княжение впервые захватили потомки князя Олега Черниговского, которых впоследствии и стали называть «Ольговичами» (от варяжского имени Ольг или Вольг). С тех самых пор «Мономашичи» и «Ольговичи» беспрестанно враждовали друг с другом за Киев, который переходил из одних рук в другие. Сколько же человеческой крови пролилось во время этого противостояния! Рады тому были только враги внешние. И особенно половцы, которые с удовольствием грабили русские земли, «помогая» то одному враждующему княжескому клану, то другому.

Легко сейчас говорить: «Мономашичи противостояли Ольговичам». На самом деле все было далеко не так просто и однозначно. Известия об интригах, заговорах, убийствах то и дело встречаются в летописях. Ведь даже исконный враг князя Юрия Долгорукого Изяслав Мстиславич был по происхождению не Ольговичем, а самым что ни на есть Мономашичем. Только Юрий был сыном Мономаха, а Изяслав — его внуком…

Не пересчитать, в скольких сражениях участвовал старый вояка Георгий Шимонович. В скольких интригах и заговорах отличился. В конце концов за усердие в службе и получил он от князя Долгорукого «вотчины мнози», из которых мы знаем только несколько. Знаем и то, что именно в Шимоново под Можайском он «достал вора Василия». И после тщательного дознания выяснил, что никакой Василий не вор, а самый настоящий герой!.. Оказывается, Василия самого ограбили «люди Ольговичи». И при этом чуть было жизни не лишили. Однако Василий, собрав слуг верных, пустился в погоню за разбойниками и вернул утраченное после множества приключений, схваток с «черными клобуками» (их еще называли «свои поганые», жившие на самой границе со Степью и положившие основание «роду казачьему»). А потом доставил дары те по назначению, а именно в Печерский монастырь. Да, настоящие витязи, былинные богатыри жили тогда на Руси!

Владимир настолько увлекся пересказом собственного еще не законченного романа, что даже не заметил, как потеплел взгляд падре Бонифация за толстыми стеклами очков.

— Хватит, хватит! — вскричал на этот раз уже сам пастор. — Именно об этом рассказывал мне Юлиан. Значит, вы тот самый человек, кому я могу сообщить место тайника с документами. Они спрятаны… на кладбище! Да, в склепе кардинала Климента Бурбонского. Ближе к ночи я провожу вас туда и покажу, где укрыты записки моего друга Юлиана…

Падре Бонифаций оказался человеком слова. Ровно в двадцать три ноль-ноль по местному времени он повел Рыбина на старинное кладбище, расположенное по соседству с католическим собором.

— А почему мы идем туда ночью? — не выдержав таинственного молчания собеседника, поинтересовался Рыбин.

— На то есть очень веские причины… — сначала уклонился от ответа священнослужитель, но потом пояснил: — Не хочу, чтобы нас увидел смотритель кладбища. Он здесь недавно, но такой дотошный: влезает во все дела, которые его не касаются. Сидит на кладбище допоздна, как будто с мертвыми ему интереснее, чем с живыми… Но это еще не самое скверное. По-моему, он приставлен следить за мной… Вот так! Не подумайте, что я страдаю манией преследования. Совсем нет! Но этот герр Штрипке просто несносен! Если бы он заметил, что мы возимся у гробницы кардинала, то на следующий же день все бы вокруг нее перекопал. Уж будьте уверены! По-моему, он помешан на кладоискательстве…

Сразу за воротами кладбища, открытыми ключом, оказавшимся у пастора, Рыбин увидел ухоженную аллею с дорожкой вдоль могил. Его поразило другое: вдали, прямо в воздухе, колыхался язычок пламени, казавшийся чьей-то огненной душой, которая, отделившись от бренного тела, все еще никак не может расстаться с прахом, преданным земле.

— Это еще что такое? — снова спросил он у падре Бонифация, указывая на ровно горевший огонек.

— Промысел Господень неисповедим, — ответил священник. — Этот огонек указывает путь к гробнице кардинала. Нам туда и нужно.

«Ничего особенного, — успокоил себя Владимир. — Скорее всего, это просто обыкновенная лампада. Ох, и любят же церковники всякие приспособления, чтобы дурить доверчивых прихожан…»

Когда оба достигли своей цели, оказавшись рядом с нужной могилой, Рыбин попытался разгадать тайну лампады, горевшей, казалось, прямо в воздухе, но вблизи ее почему-то не было видно. Она исчезла! Он хотел снова обратиться к падре Бонифацию с вопросом об огоньке, но забыл о нем, увидев, как пастор, наклонившись у левой стороны склепа, повернул какой-то незаметный рычаг и достал из образовавшейся ниши в каменной кладке сверток в черном пластиковом пакете.

— Всё, — отдуваясь, как после тяжелой работы, произнес священник. — Мы можем возвращаться.

Примерно через час Рыбин, оставленный в кабинете Бонифация наедине с документами, нетерпеливо разворачивал сверток…

Документ № 1

«…Известно, что по инициативе Курчатова весной 1945 года в Германию с тайной миссией был направлен Георгий Флеров. Курчатов хотел получить исчерпывающую информацию о том, насколько немцы продвинулись в создании и испытании атомного оружия и насколько эти наработки могут оказаться полезными для советской атомной программы. Целью поездки должен был стать именно район города Ордруф. Однако добраться советскому ученому удалось лишь до Дрездена, далее территории находились под американским управлением, и пробраться туда незамеченным советскому атомщику не удалось, о чем он и сообщил в письме своему руководству. Когда же спустя короткое время такая возможность у Флерова появилась, его срочно отозвали в Москву».

Этот первый документ был отпечатан на пишущей машинке, так же как и второй, а вот третий и четвертый были написаны от руки и представляли собой отдельные странички, вырванные из блокнота.

Документ № 2

«Есть факты, свидетельствующие, что в высших кругах СС обсуждались возможности использования таких бомб (атомных — Ю.С.) на фронте. Об этом благодаря донесениям разведки было проинформировано и советское военное руководство. Так, Иван Ильичев, возглавлявший в те годы ГРУ, писал в своем докладе в Кремль: “Эти бомбы могут замедлить темпы нашего наступления”. До советского руководства была доведена также оценка их эффективности немецкой стороной: использование подобного оружия на Восточном фронте нацисты считали бессмысленным. Была, правда, мысль использовать бомбу для терактов в стратегически важных городах стран антигитлеровской коалиции. Это, как считалось, могло бы стать достаточно эффективным средством давления на возможных переговорах. Такой план существовал, хотя и не был реализован».

Документ № 3

«Научно-фантастические произведения старейшины цеха писателей-фантастов Александра Петровича Казанцева я всегда читал с большим интересом. А тут представилась возможность лично познакомиться с престарелым мэтром. Это случилось в конце семидесятых, когда я впервые в жизни получил от нашего драгоценного Литфонда путевку в писательский санаторий “Золотое Руно”, располагавшийся в черте города Гагры. Путевка, правда, оказалась “горящей” и изначально предназначалась кому-то из секретарей Союза писателей СССР, и потому… с меня содрали за нее “полную стоимость с доплатой за беспокойство”, как выразилась моя супруга, огорченная тем, что на этот раз я отправляюсь отдыхать на море без нее.

В санатории, как ни странно, половина мест пустовала, и это в самый разгар пресловутого “бархатного сезона”. Чудны дела твои, Господи! Точнее дела наших бюрократов от Союза писателей! Меня, как “выдающегося, но не маститого”, поселили в отдельный номер на втором этаже “элитного корпуса”. Моим соседом по коридору и оказался достопочтимый Александр Петрович. Что удивительно, Казанцеву в ту пору было уже далеко за восемьдесят, но он мог дать фору по “настрою на здоровье” любому молодому, посещая абсолютно все лечебно-профилактические процедуры. Даже те, за которыми приходилось отправляться в другой конец города, где располагалась централизованная курортная гидротерапия, то есть всякие там ванны, включая грязевые, бассейн и прочая физиотерапия. Эта самая гидротерапия обслуживала практически все городские здравницы, которых было около тридцати…

В автобусе, увозившем нас на “грязелечение”, мы и разговорились с Казанцевым, пожаловавшимся на ночные боли в левой руке, которая была травмирована при автокатастрофе еще в самом начале 1945 года…

Собственно, с его рассказа о той автокатастрофе все и началось. Именно он подал мне идею написать книгу об особо секретном оружии гитлеровцев, о котором сам писатель проведал во время своей командировки для демонтажа оборудования на заводы небезызвестного Вернера фон Брауна, где велась сборка ракет ФАУ. Кстати, самая последняя модификация этой ракеты предназначалась для доставки боеголовки с атомным зарядом…

— …В ходе той командировки мне удалось собрать интереснейший технический материал, переданный впоследствии мною самому Сергею Павловичу Королеву. Да, да, тому самому! Генеральному конструктору наших космических ракет. Но это было позже, уже после того, как мне удалось несколько оправиться от травм, полученных в автокатастрофе. Теперь я все больше склоняюсь к мысли, что здесь не обошлось без происков наших уважаемых союзников по антигитлеровской коалиции. Да, да, именно их спецслужбы и подстроили аварию… Тогда-то я и повредил левую руку. Она и теперь практически не слушается. Но самое главное, — заулыбался, теребя бородку, Казанцев, — после этой встряски я стал писать фантастику. — Потом улыбка исчезла с его лица, и он вполне серьезно сказал: — Та автокатастрофа стала переломным моментом в моей жизни. Я должен был погибнуть, но… Высшие силы отвели смерть и дали мне возможность уразуметь, что я — это не только физическое тело, а еще и душа, которая с помощью небесных сил способна творить чудеса. Тогда же я начал разрабатывать в своем творчестве идею духовного братства помощников человечества. Они, отработавшие земную карму, отказались от заслуженной небесной нирваны, от вечного наслаждения рая. Они продолжают работать на благо земного человечества, помогая отыскать путь к духовному, к цепи восхождений к совершенству, к вечной жизни…

Поведал мне Казанцев и о событиях более ранних, произошедших в конце памятного 1941 года, когда он в звании майора-инженера занимался разработкой так называемых “сухопутных торпед”, хорошо показавших себя во время битвы под Москвой. С их помощью удалось остановить немецкие танки на самых подступах к столице. За эти самые “торпеды” Казанцеву присвоили сразу звание полковника-инженера, минуя подполковника.

Я с большим интересом внимал тому, что говорил человек, проживший большую, насыщенную всевозможными событиями жизнь. Но в тот момент его духовные прозрения меня особенно не заинтересовали, чего не скажешь о “тайном оружии фюрера”. Вот это, последнее, настолько заняло мои мысли, что я по давно сложившейся писательской привычке вечером того же дня набросал план будущей книги, отметив, что работа по сбору материала предстоит огромная.

Теперь-то по прошествии многих лет я жалею, что непозволительно мало узнал о “борьбе духа с телом” в большом писателе, каковым всегда считал Александра Петровича. На самом деле именно эта часть наших с ним бесед была самой важной. Сейчас у меня накопилась масса вопросов по этой теме к Казанцеву, но, к величайшему сожалению, его уже нет среди живых…»

Документ № 4

«Ордруфский лагерь смерти стал первым концлагерем, освобожденным американскими войсками во время Второй мировой войны (4 апреля 1945 года). В Швейцарии мне удалось познакомиться с немецким историком Райнером Карлшем, работавшим в местных архивах и заканчивавшим сбор материала для своей книги о нацистских лагерях смерти. Кое-какие из документов он любезно согласился предоставить мне. Об Ордруфе он пишет следующее: “Этот лагерь смерти мог быть одним из двух мест, где нацисты проводили эксперименты в рамках ядерного проекта, убивая пленных под надзором СС, но это предположение не разделяется многими другими историками…”»

Прочитав это, Рыбин вспомнил, что тот же абзац он уже читал в записях Сергеева, найденных на мельнице в горном селении Кирхберг. Но далее шел новый текст.

«…К 1944 году в работах по созданию атомной бомбы помимо Рейхсминистерства почты участвовали также Управление по вооружению (Heereswaffenamt) и СС. Со стороны СС проект курировал генерал Ганс Каммлер.

Карлш утверждает, что в период с октября 1944 по апрель 1945 года нацисты провели по меньшей мере три успешных испытания собственной атомной бомбы. Первое испытание экспериментального заряда проводилось на острове Рюген в Балтийском море в октябре 1944 года, два других — в Тюрингии (Ордруф) в марте 1945 года.

Карлш ссылается в своей рукописи на Эриха Шуманна, профессора Берлинского университета, занимавшего влиятельную позицию в Имперском министерстве науки, воспитания и народного образования (Reichministerium fьr Wissenschaft, Erziehung und Volksbildung), возглавлявшего исследовательский отдел в Управлении по вооружению, архивные материалы которого Карлшу удалось раскопать. Шуманн свидетельствует, что уже в 1944 году сумел при помощи обычных взрывчатых веществ получить температуру в несколько миллионов градусов и высокое давление, достаточное для того, чтобы вызвать ядерную реакцию.

Заметим, что креатурой Эриха Шуманна на посту директора Института физики Кайзера Вильгельма являлся Курт Дибнер.

Согласно разведывательным материалам, собранным секретной миссией “Алсос”, стало известно, что именно Шуманн и Дибнер занимали ключевые позиции в германском урановом проекте.

В устной беседе Карлш сказал мне, что готовит сейчас в соавторстве с профессором Марком Улкером статью под заголовком “Новые данные о бомбе Гитлера” и надеется опубликовать ее в одном авторитетном британском научном ежемесячнике. В этой статье, сказал он, будет сообщено о новой нашей находке — это анонимный документ без титульного листа, предположительно датируемый серединой 1945 года, в котором помимо всего прочего имеется чертеж некоего боевого ядерного устройства. Как следует из статьи, в этом “докладе герра Х” содержится большой блок, посвященный теоретическим вопросам создания водородной бомбы.

Опираясь на документальные свидетельства западных и российских архивов, Карлш утверждает, что последний экспериментальный ядерный взрыв был произведен на бывшем военном полигоне Ордруф, расположенном в юго-восточной Тюрингии, 3 марта 1945 года (в то время там располагался концентрационный лагерь под командованием войск СС).

— Испытания в Тюрингии привели к тотальным разрушениям в радиусе 500 метров. В том числе погибли несколько сотен военнопленных, на которых испытывали эту мини-бомбу. Причем некоторые из них “сгорели без следа”, — сказал Карлш.

Карлш привел мне показания очевидцев, которые сообщали о “вспышке света такой яркости, что при нем можно было читать газету”, за которой последовал внезапный и мощный порыв ветра.

Точку зрения Райнера Карлша разделяет и Фридуордт Уинтерберг, ученый из университета Невады, работавший с ведущими немецкими специалистами того времени. “В 1945 году у Германии была технология для создания бомбы”, — утверждает Уинтерберг.

Историк Вольфганг Шваниц из Принстона обнаружил в Национальном архиве США документ, датированный январем 1945 года, из которого явствует, что в США тоже верили в существование у нацистов ядерной программы. В американском документе она названа “сильной” и “быстро развивающейся”.

На прощание Карлш сказал мне, что называется, открытым текстом:

— Невзирая на утечку мозгов из предвоенной Германии, здесь оставалось достаточно ученых, способных осуществить самый невероятный проект по созданию “чудо-оружия”. В годы войны в Германии полным ходом велись фундаментальные исследования, создавались новые технологии, великолепно работала промышленность. До 1942 года нигде в мире не было лучшей технологии обогащения урана, чем в Германии. Америка существенно отставала в этом отношении».

Далее шли какие-то зашифрованные самим Сергеевым отрывки, из которых Рыбин смог уразуметь только то, что они являлись набросками плана будущих встреч с людьми, имевшими доступ к секретной информации.

* * *

Размышления над прочитанным затянулись у Рыбина за полночь, благо ему никто не мешал — пастора Бонифация вызвали напутствовать в последний путь умиравшего прихожанина. Особенно заинтересовали его записки Сергеева из документа под номером три. Дело в том, что о деятельности агентов ЦРУ США полковник запаса Рыбин знал не понаслышке. Уж кому-кому, а ему-то были хорошо известны методы работы иностранных спецслужб. Поэтому его нисколько не удивили подозрения Казанцева относительно участия американских агентов в устройстве автокатастрофы, высказанные Сергееву во время пребывания обоих на курорте. «Они еще и не на такое способны, — подумалось Владимиру Рыбину, — особенно когда действуют совместно с английской разведкой МИ-6…»

Центральное разведывательное управление США зарождалось в 1947 году. При этом советниками у американцев были представители британской разведки, поскольку последняя насчитывала к тому времени без малого 400 лет стажа и слыла мастером самых разных тайных операций. Англичане и создали ЦРУ по своему образу и подобию. Да вот только МИ-6, славившаяся своими «идеями», была бедна как церковная мышь. Бюджет английской резидентуры составлял всего лишь треть бюджета резидентуры американской. В совместных операциях британцы генерировали идеи, а их коллеги из Штатов — предоставляли деньги. Но ведь хорошо известна поговорка: барышню танцует тот, кто платит…

Поначалу все у коллег по шпионажу шло просто замечательно. Они совместно провели так называемую «Албанскую операцию» в 1953 году, которая заключалась в следующем: подготовить свержение режима «сталиниста» Энвера Ходжи силами спецназа ЦРУ и СИС. Их агентура сообщила о том, что СССР готовит на территории Албании греческих партизан и ведет на побережье строительство укреплений. Для заброски спецназа в Албанию выделили самолеты и водный транспорт, а руководство операцией по линии МИ-6 поручили небезызвестному теперь Киму Филби, успешно работавшему на советскую разведку. В результате почти весь спецназ, высаженный в Албании, был уничтожен. Главный урок, который в ЦРУ извлекли из происшедшего провала, — никогда не вступай в совместную операцию с другой службой. То же самое подтверждали и их собственные успехи в более ранний период, когда никакого ЦРУ еще не существовало и американская разведка работала самостоятельно.

«Да, американцы сумели провернуть большую работу, связанную с прибиранием к рукам наработок немецких ученых в их ядерной программе, — подумал Рыбин. — И нечего удивляться тому, что они столь бесцеремонно попытались расправиться с полковником Казанцевым, ставшим обладателем кое-каких немецких тайн и секретов. Американцы никогда не церемонились с союзниками, особенно с такими, как СССР, считая нашу страну потенциальным противником, следующим в списке после фашистской Германии».

Пастор Бонифаций вернулся перед самым рассветом и застал Рыбина прикорнувшим в кресле. Первыми его словами, когда Владимир открыл глаза, были:

— Мне известно, какого рода материал интересовал нашего общего друга. Знаю, что он встречался с немецким историком Райнером Карлшем. А совсем недавно мне в руки попалась книга Карлша, названная «Бомба Гитлера», на немецком языке. Там много интересного…

Оказывается, еще до объединения Германии в ГДР ходили упорные слухи о том, что при нацистах на полигоне в Тюрингии хранились два ядерных устройства. Некоторые немецкие исследователи высказывали даже совершенно фантастическое предположение, будто именно эти два устройства были сброшены американцами в августе 1945 года на Хиросиму и Нагасаки.

Утверждая, что нацистское военно-морское ведомство провело в октябре 1944 года успешное испытание ядерного оружия на острове Рюген, Карлш ссылается на мнение военного корреспондента итальянской газеты «Корьере делла сера» Луиджи Ромерса, которого в том же октябре 1944 года принимал Адольф Гитлер. Якобы после встречи с фюрером итальянского журналиста повезли на самолете на «секретный остров» в Балтийском море, где он наблюдал взрыв необычайно большой силы, сопровождавшийся исключительно мощным свечением. Затем Ромерса облачили в защитный костюм и провели по территории, пораженной взрывом. При этом немецкие вояки все время упоминали о какой-то «распадающейся бомбе» (Zerlegungsbombe). Сейчас Луиджи Ромерс все еще жив, ему далеко за восемьдесят, и он действительно часто рассказывает о том, как в октябре 1944‑го пользовался «гостеприимством самого Адольфа», но при этом утверждает, что точно не может указать тот остров, на который привезли его тогда немцы.

Гораздо большего доверия, чем рассказ Ромерса, заслуживает, по мнению специалистов, свидетельство Клеры Вернер, которая 4 марта 1945 года из крепости Ваксенбург наблюдала за проведением на военном полигоне Ордруф взрыва огромной мощности. Клер упоминает «сильное свечение» во время взрыва, а также то, что местные жители страдали после этого сильными головными болями и кровотечением из носа. Существуют показания жителей Ордруфа, свидетельствующие, что некоторые из них вместе с военнослужащими войск СС устраивали большие костры, на которых сжигали трупы пострадавших от взрыва. У всех пострадавших были сильные ожоги. Все погибшие, по мнению Карлша, были узниками расположенного неподалеку концлагеря Бухенвальд. Эсэсовцы при этом хвастались, что на этом месте провели испытание оружия, о котором «скоро заговорит весь мир».

По мнению Карлша, существует секретное донесение советской военной разведки, сообщающее, что в Тюрингии в марте 1945 года были проведены испытания двух мощных взрывных устройств. Якобы в этом донесении речь идет о наблюдавшемся после взрыва сильном «радиоактивном эффекте» и о том, что тип взорванного устройства позволяет предположить использование в нем урана-235. Все заключенные, размещенные в зоне поражения при взрыве, были уничтожены, некоторые из них «сгорели без следа». В донесении разведки, утверждает Карлш, была выражена озабоченность тем, что в случае принятия на вооружение подобных взрывных устройств наступление Красной армии может быть существенным образом замедленно. Немецкий историк приводит в своей книги даже фотокопию этого «донесения», однако качество копии не позволяет сделать стопроцентный вывод о том, когда именно документ был составлен.

В настоящее время в Германии проводятся исследования проб грунта, взятого на территории бывшего нацистского военного полигона в Тюрингии. Первые результаты исследований уже известны, они указывают на высокое содержание в образцах почвы радиоактивных элементов.

— …Да вот только дальнейшие исследования почему-то прекращены, а все предварительные результаты признаны ошибочными, — развел руками в завершении пересказа содержания книги пастор Бонифаций. — Видимо, кому-то очень нужно, чтобы общественность ничего не знала об этом дьявольском полигоне смерти.

«А об исследовании проб грунта в Тюрингии я уже где-то читал, — подумал Рыбин и тут же чуть было не хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну конечно же! В записках самого Юлиана, когда меня охмурила прекрасная ведьмочка по имени Берта с Чертовой мельницы… Или это я ее охмурил?.. Теперь уж и не разберешь. Главное, что все закончилось полюбовно…»

Затем пастор заговорил о Тюрингии и об одном своем знакомце:

— Есть в Тюрингии такое странное местечко под названием Вольфхауз, что означает в переводе на русский «Волчий дом». Там проживает мой знакомый Фриц Зиценберг.

— Кто такой? — уточнил Рыбин, подумав, что эта фамилия фигурирует в списках Сергеева под номером два в правом столбце, сразу после ресторатора из Мюнхена, и значит, это весьма опасная личность.

— У Зиценберга особое отношение к Богу, — ответил пастор Бонифаций. — Но мне почему-то кажется, что он заложил душу врагу рода человеческого, как герой Гёте Фауст. Он довольно известный специалист в своей области, очень обеспеченный человек, но… Никогда не знаешь, как он поведет себя в следующий момент… И потому давайте на всякий случай подстрахуемся. Ровно через пять дней я буду ждать вас… в отеле «Шенру» на берегу озера Фаакер-Зее. Это очень красивое место! Композитор Густав Малер подолгу жил там и писал свои чудесные произведения…

* * *

«В записках Сергеева встречаются упоминания о том, что наша разведка сообщала в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов о разработках в области атомного оружия, — припоминал Рыбин, пока колесил по дорогам Европы, добираясь до местечка Вольфхауз в Тюрингии. — Но никаких точных данных он не приводит. А у меня имеются абсолютно точные сведения, что руководство советской внешней разведки (и в частности генерал Павел Судоплатов) имело прямое отношение к работе над этой проблемой. С 1944 по 1947 год он возглавлял подразделения, зашифрованные литерами “С” (группа Судоплатова) и “К”. Первое из них занималось добыванием и обработкой поступающей научно-технической информации по атомной бомбе, второе — контрразведывательным обеспечением советской атомной промышленности.

Работа группы “С” началась 2 февраля 1944 года, и этот день можно считать формальной датой начало работы разведки по атомной проблематике. Однако фактически разведка стала получать информацию с сентября 1941 года, когда один из членов “Кембриджской пятерки” Дональд Маклейн передал нам секретный шестидесятистраничный доклад британского военного кабинета о возможности создания через два года урановой бомбы. Этот проект носил название в переводе на русский “Трубный сплав”. Затем информация стала поступать и из других источников. В апреле 1943‑го в Академии наук СССР была создана специальная лаборатория № 2 по атомной проблеме, которой руководил Курчатов. Ученые работали в тесном контакте с разведчиками. В письме от 7 мая 1943 года на имя заместителя председателя Совнаркома Первухина Курчатов, в частности, писал по поводу информации, поступившей от разведки: “Получение данного материала имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки. Теперь мы имеем важные ориентиры. Они дают возможность нам миновать многие весьма трудоемкие фазы…”

Осенью 1944 года общее руководство работами по созданию атомного оружия официально возглавил Берия, который в качестве заместителя председателя правительства курировал вопросы производства оружия и боеприпасов. Конечно, ни Берия, ни Судоплатов, равно как и американский генерал Гровс, руководивший аналогичным проектом в США, не имели представления о распаде атомного ядра и прочих премудростях, которыми занимались ученые-физики. Но Судоплатов быстро и легко сумел найти общий язык с такими корифеями науки, как Иоффе, Курчатов, Алиханов и другие. Ученым и членам их семей были созданы все условия для плодотворной работы и привилегированные, особенно ценимые в военное время бытовые условия, обеспечена их безопасность и неприкасаемость.

В США и Англии сбором информации по атомной бомбе занимались талантливые разведчики Квасников, Яцков, Барковский, Феклисов, Семенов, Хейфец, Василевский и другие.

Описание конструкции атомной бомбы было получено в январе 1945 года. Поступили данные об эксплуатации первых атомных реакторов, конструкции фокусирующих взрывных линз, о размерах критической массы урана и плутония, детонаторном устройстве, последовательности сборки бомбы и другие, а также о строительстве и конструктивных особенностях заводов по очистке и разделению изотопов урана. Одной из заслуг отдела “С” стал вывоз немецких ученых-атомщиков в Россию. Тех, конечно, кого раньше не успели захватить американские спецслужбы.

О том, как наша внешняя разведка работала по атомной проблематике, сейчас написано достаточно много. Но нельзя забывать, что и предшественники в военной разведке, к которой я имел честь принадлежать, проделали огромную работу в этом деле. И, конечно же, наши ученые создали бы атомную бомбу и без помощи разведок, да только это заняло бы намного больше времени и стоило бы куда дороже.

Кстати, с США все наши контакты по атомной программе были прекращены в 1946 году. Их продолжили в Англии, где с осведомителем Фуксом встречался Феклисов, работавший под руководством резидента Горского.

Говоря откровенно, никакого “Штирлица” у советской разведки не было. К сожалению! Подобную “мечту” воплотил в жизнь автор, взяв для описания любимого теперь героя-разведчика черты многих и многих людей. Наша внешняя разведка тогда располагала в Германии группой Шульце-Бойзена в штабе ВВС, группами Харнака в министерстве экономики, Кукхова — в МИДе, Лемана — в гестапо. Это то, что касается СВР. А нашу военную разведку в Германии весьма успешно представляли Ильза Штебе и Шелия, работавшие в германском МИДе. Только кто про них сейчас знает?..»

Фриц Зиценберг владел довольно приметным в череде других усадеб коттеджем, буквально утопавшим в буйной растительности. Садовников у Зиценберга явно не водилось, и потому участок земли вокруг мрачного черного строения зарос до такой степени, что казалось, будто никто тут и не живет. Зато здесь водились здоровенные черные сторожевые псы, свободно перемещавшиеся вдоль невысокого забора. Они даже не лаяли, просто гремели цепями, как ночные привидения, и от одного этого хотелось обойти этот неприветливый дом стороной.

Однако Рыбин, заранее созвонившийся с хозяином коттеджа и условившийся с ним о визите, уверенно нажал кнопку на металлической дверце высокой калитки.

— Кто там? — спросил на немецком по-старчески дребезжащий голос из динамика.

— Моя фамилия Рыбин, — представился Владимир. — Мы с вами договаривались о встрече.

И только после этого калитка медленно открылась.

Зиценберг оказался плешивым стариком лет под восемьдесят с маленькой головенкой и каким-то болезненно-алчным блеском в глазах, худым и желчным. Одет он был в до невозможности поношенный халат, чем сразу напомнил Рыбину образ Плюшкина из бессмертных «Мертвых душ» Гоголя.

— Про-о-ходите, — заикаясь, прокашлял старик. — Что это вы там г-говорили о с-смерти Юлика Сергеева? Он д-действительно умер? Очень ж-жаль. Ум-мирают еще д-довольно молодые люди, полные с-сил и т-творческих замыслов, а мы — с-старики — живем и з-здравствуем. А все п-почему? Опыт п-прожитых лет, знаете ли, помноженный на м-мудрость веков. Зачем п-повторять чужие ошибки? На чужих ошибках надо учиться. Даже если это касается жизни и с-смерти. Особенно если это касается жизни и с-смерти! — подчеркнул Зиценберг, так и не предложив гостю присесть.

— У вас должны были остаться кое-какие записи Сергеева, которые мне необходимы. Не могли бы вы мне их предоставить? — с какой-то просительной интонацией в голосе осведомился Рыбин.

— А с чего вы взяли, что у меня имеются его з-записки? Нет! Никаких з-записок Сергеева у меня не с-сохранилось. Они были, я не отрицаю. Но потом их з-забрали. Вот именно, да, у меня их з-забрали! — категорично рубанул воздух костлявой рукой старик.

— И кто, если не секрет? — не отставал Рыбин.

— Вы действительно хотите з-знать о том, кто их з-забрал? — ощерился беззубым ртом безумный старикашка.

— Да, очень хочу! — повысил голос Рыбин, которого чрезвычайно раздражала манера Зиценберга говорить.

— Хорошо, — кротко проговорил Зиценберг и как-то по-особому щелкнул пальцами правой руки. — З-записки Сергеева находятся вот у этих людей, которые сейчас стоят у вас за с-спиной.

Резко обернувшись, Владимир действительно обнаружил сзади четверых здоровенных парней в кожаных куртках, в двух из которых он сразу же узнал бритоголовых, охотившихся за ним еще в Мюнхене. У этих последних в руках поблескивали вороненые стволы браунингов, а в выражениях их лиц Рыбин уловил огромное желание поскорее открыть пальбу.

«Ну уж нет, этого удовольствия я вам не доставлю, — подумал Рыбин, сдержав первый порыв ввязаться в драку. — Сейчас не время демонстрировать мои способности в области рукопашного боя…»

— Вы правильно оценили с-ситуацию, — кивнул Зиценберг. — Драться с этими л-людьми бесполезно. У них моя б-бойцовская школа, школа абвера!..

Сидя в темном подвале со связанными за спиной руками, Рыбин постарался максимально расслабиться, чтобы подготовиться к схватке с боевиками Зиценберга, как только те освободят его от пут. Закрыв глаза, он попытался представить Юлиана Сергеева, живого и веселого, каким тот был однажды в их совместном перелете из Москвы в Адлер.

— Всегда завидовал нашему первому покорителю космоса, — проговорил Юлиан, поудобнее устраиваясь в самолетном кресле у иллюминатора. — Юрий Алексеевич обладал уникальной волей. Он мог, к примеру, приказать себе спать даже в автобусе, который вез его на стартовую площадку космодрома.

— Вы были знакомы с Гагариным? — поинтересовался Рыбин.

— Не так, чтобы слишком близко, но интервьюировать для газеты приходилось. Очень интересный человек! А знал сколько! Рассказал мне и про то, как «заболел небом», и почему пришел в авиацию. Первым толчком к этому стали археологические открытия, о которых он узнал из газет. Оказывается, еще три с половиной тысячи лет назад человеческий гений сумел прорваться к небесам. И первым человеком, смастерившим себе крылья и полетевшим на них, стал Дедал, считавшийся ранее мифическим героем. Но он действительно существовал, жил в Афинах, создал множество инженерных сооружений, а потом его ложно обвинили в каком-то тяжком преступлении и он вынужден был бежать на остров Крит, где и стал архитектором знаменитого Лабиринта в Кноссе.

— Вспоминается греческий миф о царе Миносе и противоестественных страстях его жены Пасифаи, у которой от сожительства с быком родился урод Минотавр, — продемонстрировал свои знания в области античности Рыбин. — Да, там еще был Тесей и знаменитая нить Ариадны…

— Точно, — кивнул Сергеев. — Тесею и Ариадне помог советом мудрый Дедал. Это он подал идею о «нити», за это его вместе с сыном Икаром заточили в том же Лабиринте. Но хитрец Дедал наловил птиц, сделал из перьев две пары больших крыльев, скрепив их воском, и был таков. Вот только у молодого Икара ума не хватило не подниматься чересчур высоко. Он, как ты знаешь, погиб, когда приблизился к Солнцу. Так вот, Гагарин тоже мечтал высоко летать, и ему это с помощью генерального конструктора Королева вполне удалось.

— Сколько же интересных людей вы знали! — искренне позавидовал Рыбин. — Говорят, вы встречались даже со знаменитой слепой провидицей Вангой?..

— Было дело. Тогда бабе Ванге исполнилось 78 лет. Встречался я с ней в местечке Рупите, недалеко от болгарского городка Петрича. Мне сказали, что я обязательно должен принести с собой кусочек сахара, который перед этим нужно было всю ночь продержать под моей подушкой в гостиничном номере. Сказано — сделано! И вот я у нее в гостях. Первым делом задаю ей вопрос на засыпку: «Что нас, все человечество, ожидает в недалеком будущем?» Она отвечает после некоторого молчания: «Придет время чудес. Наука сделает большие открытия в области нематериального. Ученые найдут нужные сведения в древних книгах». Честно сказать, в этот момент рядом с этой мудрой женщиной я почувствовал себя несмышленым ребенком… Спрашиваю дальше: «Знаю, что у вас были многие представители из Советского Союза. Среди них Леонид Леонов, Расул Гамзатов, Евгений Евтушенко, Вячеслав Тихонов, Святослав Рерих… Все они получили от вас исчерпывающие ответы на свои вопросы. Как вам удается узнавать всю подноготную?..» Последовал ответ: «Вижу конкретные картины: облик человека, пейзаж, обстановку. Причем совершенно неважно, когда все это происходит — в прошлом, настоящем или будущем. Всю жизнь человека я вижу, как на кинопленке… Хочешь спросить: могу ли я читать мысли человека? Могу. Твои же мысли я прочитала. Да, могу читать их даже на расстоянии. А на каком языке говорят иностранцы, это для меня не имеет значения…» Снова задаю вопрос: «Если определенному человеку вы предскажете несчастье или даже смерть, сможете их предотвратить?» «Нет, не смогу. Этого не смогут сделать ни я, ни сам человек». «Есть у вас ощущение, что ваш дар запрограммирован высшими силами?» «Да, — отвечает она, — чаще всего слышу голос и вижу прозрачную фигуру, подобную человеческому отражению в воде». «Как вы воспринимаете умершего: во плоти, в виде духа или как-то иначе?» — продолжаю допытываться. «Я вижу его образ и слышу голос». Потом спросил о переселении душ, о том, есть ли разум в нашей Вселенной, находящийся на одинаковом уровне с нашей цивилизацией, но ответа не получил. Ванга промолчала. Сказала только в конце: «Почему ты ничего не спросил о себе? Ты мудрый человек… За это отвечу на твой вопрос о том, произойдет ли встреча с представителями других миров. Да, произойдет. Они будут с планеты, которая на их языке называется “Валефим”. Они сами вступят в контакт с земным человечеством…» Позже от племянницы Ванги филолога Красимиры Стояновой я узнал, что Ванга слышит голоса из другого мира только в местечке Рупите. «Существует местное поверье, будто здесь, в Рупите, закопана золотая статуя всадника в натуральный рост. Это статуя святого Константина, которого зарыли в землю христиане, когда сюда пришли турки, — говорила Красимира. — Возможно, что это могла быть еще более древняя статуя фракийского бога Хероса, так как именно в этом районе обнаружены древние мраморные плиты с его изображением. Во всяком случае, самые первые видения моей тетки связаны со всадником, с которым она якобы разговаривала у колодца. Он сообщил ей, что начинается большая война, и предупредил Вангу, что она будет ясновидицей и станет вещать о “живых и мертвых”». Вот так, дорогой мой! А ты спрашиваешь, материалист я или не материалист…

— Написали бы обо всем этом книгу, — предложил Рыбин.

— Когда-нибудь обязательно напишу, — пообещал Сергеев…

От воспоминаний Рыбина отвлек резкий шум в доме Зиценберга: звуки выстрелов, топот ног, грохот передвигаемой мебели, звон разбитого стекла… «Похоже, наверху затеяли целое сражение, — сказал самому себе Рыбин. — Неужели бритоголовые господа что-то между собой не поделили?..»

Перестрелка продолжалась минут десять, а потом все стихло, и только остро запахло пороховым дымом. Но не прошло и минуты, как раздался скрип отпираемой двери, вспыхнул свет сразу от двух мощных фонарей, ослепивших Рыбина, и голос, прохиндейский голос герра Зиценберга, произнес:

— Второй з-заложник здесь, в подвале. Эти н-негодяи хотели его пристрелить, если я откажусь выплатить им выкуп… в миллион евро!

«Ну и ну! — от подобных слов у Рыбина просто челюсть отвисла. — Прав был пастор Бонифаций, когда предупреждал, что от этого Фрица можно ожидать чего угодно».

Между тем люди в полицейской форме освободили Рыбина от пут и помогли выбраться из подвала. В комнате, где его захватили каких-то два часа назад, царил полный кавардак: мебель была разбита, в окнах не сохранилось ни одного целого стекла, а на полу в разных позах валялись тела бритоголовых. И все время, пока Рыбин осматривался, он слышал нудно бубнящий голос заики Зиценберга:

— Эти п-подонки р-решили захватить в з-заложники меня, их дорогого учителя! Они почему-то решили, что у меня хра-а-нятся «деньги партии»… Глупцы! З-захватили они и русского ж-журналиста, который появился сразу после их п-прихода. С русским мы вместе пишем книгу о п-прошлом и н-настоящем моего любимого фатерлянда! Хорошо еще, что все это я п-предвидел и с-сумел известить п-полицейские власти з-заранее!..

Когда полицейский инспектор начал допрос Рыбина, то сразу предупредил его:

— Советую вам придерживаться версии событий, произошедших здесь, которую выдвинул уважаемый герр Зиценберг. Любая другая версия может очень усложнить ваше положение… Вам это надо? Итак… Что здесь произошло?..

* * *

За годы работы в разведке Рыбин привык к общению с разными людьми, потому поведение Зиценберга, пригласившего «своего русского соавтора» сразу после погрома в собственном доме в шикарный ресторан, его не удивило, только еще раз заставило задуматься о том, чего же добивается бывший абверовец, который даже не считает нужным скрывать от других этот весьма негативный факт своей биографии.

В ресторан с более чем странным названием «Хенде хох» его привезла троица совсем еще юных, но уже бритоголовых парней, которым Зиценберг поручил «стать гидами для русского друга». На самом же деле «новые кадры» Фрица, похоже, просто присматривали за Рыбиным, не давая самостоятельно ступить и шагу, не то что сделать звонок по телефону.

В отдельном кабинете за накрытым столом кроме Зиценберга находились еще двое незнакомцев — типичных немецких бюргеров — толстомордых, с вываливающимися за ремни животами. Чувствовалось, что они «опоздавших не ждут», и потому уже изрядно навеселе.

— А вот и герр Рыбин — наш новый д-друг! — произнес Зиценберг, даже не вставая из-за стола. — Герр Рыбин, п-познакомьтесь с еще д-двумя вашими с-соавторами. Это герр Дринке, — указал он на толстяка, сидевшего слева, затем ткнул пальцем в того, кто расположился справа: — А это герр Дранке. Будем с-считать, что это их литературные п-псевдонимы… Когда наша книга будет написана и напечатана, они п-помогут сделать ее экранную в-версию. Короче г-говоря, она будет экра-а-низирована…

— Да, да, книга будет обязательно напечатана! — рыгнув, веско сказал герр Дринке, потрясая зобом, как у индюка.

— И обязательно экранизирована! — не сказал, а прокричал герр Дранке: чувствовалось, что он забияка и жуткий выпивоха, потому что чуть ли не после каждой фразы позволял себе сделать хороший глоток шнапса.

— С-скажите, герр Рыбин, вы уже д-договорились с издателем? — поинтересовался Зиценберг, который так и не предложил «соавтору» сесть за стол.

— Да, у меня имеется устный договор с очень крупным издателем… Но почему вы так уверены, что я буду работать вместе с вами?.. — не скрывая брезгливости, спросил Рыбин.

— Вы же умный ч-человек, герр Рыбин, — покачав головой, ответил Зиценберг и поправил вставную челюсть. — Не п-повторяйте ошибок своего п-предшественника. Юлик Сергеев хотел п-провернуть это дело без нас. Но вовремя осознал свою ошибку. И з-заключил с нами договор о с-сотрудничестве. Можете ознакомиться… Да вы присядьте! Так будет удобнее ч-читать…

Рыбин взял в руки какие-то бумаги, переданные Зиценбергом. Это были две копии договора о сотрудничестве на русском и немецком языках. И под обоими стояла подпись Сергеева.

— Может быть, подпись Юлиана подделана… — засомневался Рыбин.

— Не сомневайтесь, подпись подлинная! — снова рыгнув, произнес герр Дринке.

— Точно! — погладил себя по животу герр Дранке. — Мы хорошо работали с герром Сергеевым, очень хорошо! Но потом…

— Он был похищен прямо из номера «люкс» лучшей гостиницы, где мы создали для него все условия. При этом пропала и та часть рукописи будущей книги, которую он успел написать, — пояснил герр Дринке, ковыряя во рту пластиковой зубочисткой.

— И кто же мог с ним расправиться?.. — недоверчиво спросил Рыбин.

— Пока еще точно не известно, — чересчур громко ответил герр Дранке. — Но кое-какие соображения на этот счет у нас уже имеются… Чуть позже мы сообщим вам все, что должно будет войти в книгу, — сказав это, крикун смочил горло очередной порцией выпивки.

— С-скажите, — снова встрял в разговор Зиценберг, — когда вы должны будете встретиться с издателем?

— Как только будет готов синопсис и первые три главы, — произнес Рыбин, решив до поры до времени не перечить своим так называемым «соавторам». При этом он подумал: «Посмотрим, что выйдет из подобного сотрудничества. Однако действовать нужно очень и очень осмотрительно. Похоже, что эти люди — весьма и весьма влиятельны в этом царстве-государстве».

Словно подтверждая его мысли, герр Дринке возмущенно изрек:

— И я знаю, кто похитил наш совместный с герром Сергеевым труд! Это сделали янки! Да-да, именно эти беспардонные и несносные янки! Больше некому… До поры до времени мы всячески скрывали особый интерес янки к нашей работе, но теперь, когда они проявили себя совсем недружественно по отношению к нам, мы больше ничего скрывать не станем. Мы отразим все неблаговидные делишки янки, возомнивших себя мировыми диктаторами, на страницах нашей книги. Чертовы янки!

При этом высказывании Зиценберг и Дранке с явным осуждением посмотрели на своего коллегу.

— Все это пока только наши домыслы, — сразу поправился герр Дринке. — Но янки все равно мерзавцы!

С этой сентенцией Рыбин не мог не согласиться. Далее «соавторы» перешли на «личность» самого Рыбина.

— За вашими похождениями, герр Рыбин, мы очень внимательно следим с того самого момента, как вы появились в Мюнхене. После визита в ресторан герра Штанхеля вы отправились к дочери покойного герра Реслера, с которой провели незабываемую ночь. Незабываемую для нее. Затем вы направились к падре Бонифацию и… Короче, мы все про вас знаем! У вас на руках сейчас, чего уж скрывать, ценные материалы. И мы не будем требовать их у вас. Зачем? Вы все равно их используете в работе над книгой… — Все это произнес на одном дыхании герр Дранке, после чего выпил целую рюмку шнапса.

— Да, мы все знаем! Очень рекомендую вам не упираться, а срочно браться за дело. Начальные главы книги должны быть написаны в кратчайший срок, — это уже сказал герр Дринке.

— Именно так! — подтвердил Фриц Зиценберг, закатив глаза, будто впал в транс. — Вам надо хорошо п-поработать, герр Рыбин! Так же, как некогда работали мы с адмиралом Канарисом. Хорошее было время! Но все кончилось п-плавчевно для адмирала… Фюрер п-приказал его п-повесить. Затем мы хорошо п-поработали с Вальтером… Фамилия Шелленберг вам з-знакома? Да, Вальтер Шелленберг был совсем не дурак! Впрочем, это теперь не имеет большого значения. Это только наша история. Работайте, герр Рыбин! И вы п-получите свое!..

Вечером того же дня Владимир въехал в шикарный номер «люкс» самой лучшей местной гостиницы и с удовольствием обнаружил в нем стационарный компьютер, подключенный к сети, лазерный струйный принтер и даже музыкальную систему, встретившую своего нового временного хозяина развеселой немецкой песенкой «Гутен таг, фрау Гретхен!»

На синопсис и первые три главы будущей книги Рыбину понадобилось два дня. Причем в первой же главе Владимир использовал материал, который нашел в одном из файлов на жестком диске компьютера, записанный «соавторами» специально для него…

«Мы приводим точку зрения историка науки и действительного члена Российской академии естественных наук, заведующего лабораторией экспертных оценок Академии прогнозирования, а также академика Российской академии космонавтики имени К.Э. Циолковского, специалиста в области физики взрыва Валентина Белоконя, который предпринял собственные изыскания в области нашего “атомного проекта”: “Сегодня распространенную версию о том, что немцы безнадежно отстали от Лос-Аламосской группы и то ли не смогли, то ли не захотели вовремя сделать атомное супероружие, можно считать опровергнутой. Дело в том, что в российском президентском архиве обнаружено письмо Курчатова к Берии от 30 марта 1945 года, в котором приводится “…описание конструкции немецкой атомной бомбы, предназначенной к транспортировке на “Фау”…” Речь могла идти о “Фау-2” (V-2 или А-4) Вернера фон Брауна. Эта ракета несла достаточно массивную боеголовку (до 975 килограммов), ее скорость у цели превышала километр в секунду, стартовая система была мобильна, допускался даже подводный старт из контейнера, буксируемого подлодкой. Немецкие 88‑метровые серийные подлодки типа IX D могли проплыть (в надводном положении) около 30 тысяч километров. Конструкция бомбы массой не более одной тонны была разработана (вероятно, группой Курта Дибнера) в Германии к концу 1944‑го не без ведома Вайцзеккера и Гейзенберга. Это была имплозионная бомба, как и взорванный первым в пустыне Аламогодро американский “Толстяк”, но не из плутония-239, а из урана-235. Необходимое количество этого материала немцы так и не наготовили, хотя природного металлического урана у них до конца войны хватило бы, пожалуй, на сотню бомб. И не будь столь “авантюрного и кровопролитного” наступления наших войск… Лондон, Москва и Нью-Йорк вполне могли бы быть стерты с лица земли».

Далее была приписка, выделенная красным шрифтом: «И были бы стерты! Это утверждаю я — Фриц Зиценберг, бывший сотрудник абвера, занимавшийся под руководством сначала адмирала Канариса, а затем Вальтера Шелленберга мероприятиями контрразведывательного характера, который многое сделал для обеспечения особой секретности “атомной программы” и “тайного оружия возмездия”! Кстати сказать, русский академик Белоконь опубликовал свой материал за три года до выхода в свет книги Райнера Карлша. Но еще раньше, примерно за полвека до Белоконя, те же самые мысли высказывал чилийский писатель и путешественник, автор многих книг Мигель Серрано. Далее я привожу некоторые выдержки из его статей, посвященных германскому урановому проекту.

Ссылаясь на весьма надежные источники, Серрано утверждал, что ядерную бомбу впервые изготовили немецкие ученые. При этом им удалось достичь такой концентрации урана, что его можно было бы уместить в небольшую и легко транспортируемую бомбу путем применения “имплозивной науки”. Причем опыт с атомными бомбами был лишь одним в долгой серии более важных и более глубинных исследований, ориентированных в направлении, прямо противоположном опытам с атомным оружием, так как задача “имплозивной науки” состояла не в том, чтобы извлечь энергию из разделения и разложения вещества, а, напротив, соединить разделенное, “опрокинуть вещество внутрь него”, “имплозировать субстанцию”.

Самое интересное, что в этом пункте своих построений Серрано вплотную приблизился к святая святых атомного (и не только атомного) проекта.

Теория имплозии была разработана еще в начале 1940‑х годов немецкими инженерами Готфридом Гудерлеем и Куртом Дибнером (которому Райнер Карлш и приписывает авторство немецкой атомной бомбы), а также Клаусом Фуксом (конструктором американской А-бомбы, также выходцем, или, если угодно, “беженцем” из Германии, что немаловажно). Отсюда, неудивительно, что, несмотря на такую вроде бы “древность” теории имплозии, многие ее аспекты, особенно касающиеся неустойчивости процесса, до сих пор остаются одним из ключевых атомных секретов!

Для “простой” бомбы, сделанной по пушечной схеме (эта схема была реализована в первой боевой атомной — урановой — бомбе, якобы сброшенной на Хиросиму), требуется большое количество высокоочищеного урана-235. Для имплозивной же бомбы можно использовать не очень чистый уран-235 (теоретически это может быть всего 20 и даже 14 %), но взрыв тогда потребует высокой степени сжатия, добиться которой чрезвычайно сложно.

Однако, согласно свидетельству профессора Шуманна, подобное высокое давление, достаточное для того, чтобы вызвать ядерную реакцию, было получено им уже в 1944 году при помощи обычных взрывчатых веществ!

В конце мая 1944 года профессор Герлах кратко упомянул о серии оригинальных ядерных экспериментов, совершенно отличных от проводившихся до того в Германии, проходивших на армейском исследовательском полигоне в Куммерсдорфе под руководством доктора Дибнера: “Широким фронтом проводится исследование возможности высвобождения энергии атома методом, отличным от тех, которые основаны на расщеплении ядер урана”.

Речь шла о работе группы Дибнера над термоядерным расщеплением.

Дэвид Ирвинг пишет: “Об их работе до сих пор никогда не упоминали в литературе… Единственный след, оставшийся от этих экспериментов в Готтове, захваченном русскими в конце войны, — это отчет на шести страницах в коллекции документов “Алсос” в Оак Ридж, Теннеси. Он озаглавлен: “Эксперименты в области инициирования ядерной реакции с помощью взрывчатых веществ”. Известно теперь, что эти опыты с тех пор были возобновлены в некоторых европейских странах”.

Далее Серрано сообщает, что после поражения в войне немецкие ядерные бомбы (общим числом 5) попали в руки союзников. Сами же ядерщики США и СССР никогда бы не смогли и не могут в настоящее время получить такую концентрацию урана, поскольку методы “альтернативной науки” остаются вне пределов их досягаемости. Все, что они могут строить — это гигантские атомные реакторы, которые они и взрывают в процессе ядерных испытаний. Из пяти же компактных бомб германского производства две были сброшены на Японию, одна взорвана в Калифорнии, а две все еще хранятся в тайных арсеналах США или СССР (теперь уже России). Постоянные же политические разговоры о ядерных вооружениях Серрано считает средством политической манипуляции…

В этой связи хотелось бы подробнее остановиться на американской секретной миссии “Алсос” (перевод с греческого означает “роща, лесок”), которая имела целью перехватить (в том числе и у своих бывших союзников по “антигитлеровской коалиции”) результаты немецких работ по созданию атомной бомбы и других перспективных научных разработок, а главное — не допустить, чтобы все это попало в руки Советского Союза.

Миссия создавалась совместно с отделом G-2 армии, “Манхэттенским проектом”, руководимым генералом Гроувзом, Бюро научных исследований и разработок (OSRD), руководимым Ваневаром Бушем, и военно-морскими силами. Командовать миссией поручили подполковнику Борису Т. Пашу, офицеру американской Службы военной разведки. Миссии предстояло собирать информацию о различных научно-исследовательских направлениях германских исследований, как то: “Урановая проблема”, “Бактериологическое оружие”, “Организация вражеских научных исследований”, “Исследования по аэронавтике”, “Неконтактные взрыватели”, “Германские исследовательские центры управляемых ракет”, “Участие министерства Шпеера в научных исследованиях”, “Химические исследования”, “Исследования по получению горючего из сланцев” и “Прочие исследования, представляющие разведывательный интерес”.

О степени секретности миссии можно судить хотя бы по тому обстоятельству, что урановый проект должен быть сохранен в тайне даже от весьма высокопоставленных американцев; в каждой из организаций, с которыми миссия имела дело, только один или два работника имели некоторое представление об ее истинных задачах. Так, в штабе Эйзенхауэра в дела миссии был посвящен только один офицер. А на завершающем этапе операции в Европу был откомандирован руководитель органов безопасности всего “Манхэттенского проекта” полковник Лансдейл! Однако, несмотря на их старания, в Советский Союз были вывезены несколько сотен (!) немецких ученых, которые “внесли значительный вклад в “Атомный проект СССР”, — рассказывает писатель-историк Владимир Губарев. — Их по праву можно считать “соавторами” нашей первой атомной бомбы. Более того, стараниями НКВД в Германии удалось добыть и “сырье”. К концу войны там было произведено 15 тонн металлического урана. Германский уран использовали в промышленном реакторе “Челябинска-40”, где был получен плутоний для первой советской атомной бомбы. После ее испытания немецкий физик Н. Риль стал Героем Социалистического Труда, а многие его соотечественники были награждены советскими орденами и медалями”.

И это, заметим, только видимая (так сказать, официально допущенная к демонстрации) часть айсберга!..

Как нам кажется, именно в этом свете следует воспринимать следующий трагический эпизод, описанный в книге Дэвида Ирвинга: “Следует упомянуть еще одну из последних работ Дибнера, опубликованную под псевдонимом Вернер Тауторус в 1956 году в Atomkernenergie, SS. 368–370, 423–425, — каталог 228 германских докладов военного времени с датами. Эта публикация заставляет предполагать, что где-то у Дибнера должна была храниться коллекция документов военного времени. Но он умер в 1964 году, вскоре после того, как я вступил с ним в переписку. Мои исследования его досье во Фленсбурге не внесли ясности в эту проблему”.

Отметим, что доктор Баше, непосредственный начальник Дибнера в Управлении армейского вооружения в Берлине, погиб в боях за Куммерсдорф в последние пять дней войны. Судьба же профессора Шуманна неизвестна до сих пор: он просто исчез…

Несмотря на кажущуюся экстравагантность конспирологических построений Мигеля Серрано, необходимо учесть хотя бы тот факт, что с 1964 по 1970 год он являлся послом Чили при Международном комитете по атомной энергии в Вене и комитете ООН по промышленному развитию. Не стоит забывать также и о его личных связях с видными политическими, религиозными, научными и культурными деятелями ХХ века — Николаем Рерихом, Индирой Ганди, далай-ламой, Германом Виртом, Карлом Юнгом, Германом Гессе, Эзрой Паундом, Юлиусом Эволой, а также Отто Скорцени, Леоном Дегреллем, канцлером Крайски, Аугусто Пиночетом и многими другими.

В интересующем нас контексте примечательна связь Серрано с профессором Германом Виртом (годы жизни 1885–1981), который стоял у истоков научно-исследовательской структуры СС “Ананербе” (“Наследие предков”). На ее программы в Третьем рейхе было затрачено больше средств, нежели на знаменитый “Манхэттенский проект”. Именно “Ананербе” курировало проект “оружие возмездия” и, в частности, программу создания баллистических ракет “ФАУ”…»

* * *

Вторично Вену Рыбин посетил уже под конвоем двух джипов с тонированными стеклами, больше походивших на бронетранспортеры, чем на обычные малолитражки.

Издатель Пьер Лаффорт встретил его все в том же отдельном кабинете с накрытым столом в ресторане «Зельден» на Лихтейн-штрассе. Он, нацепив очки на нос, долго вертел перед собой предоставленные начальные главы и синопсис всей будущей книги. За это время Рыбин успел хорошо перекусить, даже не притронувшись к спиртному, хотя бутылок с содержимым разного «алкогольного достоинства» на столе было хоть отбавляй.

— Вы знаете, — подвел итог просмотра рукописи Лаффорт, — пожалуй, мы не сможем ее издать. Какова причина? Это не то, что нам нужно. У вас получается документальная повесть, а мы издаем только художественные произведения. Да! Именно так! В этом и только в этом причина нашего отказа. А почему вы ничего не пьете? Нет, нет! Я не отпущу вас без рюмки доброго коньяка. Это вам не какой-то там «бренди»!..

— Перед этим, с вашего разрешения, я сделаю всего один телефонный звонок, — совершив над собой усилие, улыбнулся Рыбин.

— О чем разговор? Чувствуйте себя, как дома… — развел руками Лаффорт, будто собирался обнять прямо через стол дорогого ему человека. — И не обижайтесь на мой отказ. У меня коммерческое издательство, и я вынужден издавать те книги, которые будут иметь читательский спрос.

Рыбин неторопливо достал из кармана пиджака сотовый телефон, переданный ему бритоголовыми мальчиками перед тем, как он вошел в ресторан мсье Пьера, разрешив ему сделать всего один телефонный звонок, о котором их предупредил герр Зиценберг. Набрав известный ему номер, он проговорил в трубку всего несколько закодированных слов: «Я выезжаю на побережье!» И только после этого позволил себе пригубить действительно превосходный напиток, произведенный во французской провинции Коньяк. После чего поставил ополовиненную рюмку на стол, подумав, что свою цистерну спиртного он уже выпил.

А мсье Пьер, больше не обращая внимания на своего визави, принялся с обычным своим аппетитом уплетать жаркое из фазана со всевозможными гарнирами и соусами. Но это продолжалось недолго, поскольку один из официантов, зашедший в кабинет, что-то шепнул ему на ухо.

Не сказав ни слова, Пьер Лаффонт быстро поднялся из-за стола и вышел в коридор. Вернулся он с каким-то пришибленным видом. Заикаясь, произнес:

— Извините, мсье Рыбин! С-случилось б-большое н-несчастье… Только что мне сообщили, что г-горит мой лучший ресторан в Зельдене. Поэтому…

— Тогда не смею вас больше обременять своим присутствием, — попытался откланяться Рыбин.

— Нет, нет! Что вы? Вы неправильно меня п-поняли… Напротив, теперь я полностью согласен, что ваша будущая к-книга может стать очень выгодным для нас изданием… Так что сейчас принесут контракт, который мы подпишем, и небольшой аванс. Пятьдесят тысяч евро вас устроят?.. Вы предпочитаете получить их наличными? Нет? Хорошо, я переведу их вам на ваш банковский счет. Какой банк вас устроит?..

Мсье Пьер теперь был сама любезность. Он даже изволил в конце переговоров проводить Рыбина до машины.

Помахав ему на прощание, Рыбин завел мотор и медленно отъехал от бордюра, отделявшего пешеходный тротуар от проезжей части. При этом он краем глаза заметил, что два джипа-«броневика» снова пристроились ему в хвост.

«Этот старый пройдоха Зиценберг считает, что я у него на крючке и стану пешкой в его грязной игре, — подумал он. — Ну, это мы еще посмотрим…»

И тут же мобильник заиграл бравурный мотивчик из «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес», заставив Рыбина прижать его к уху.

— Это я. Как п-поживает мсье Пьер? — услышал он по-старчески дребезжащий голос Фрица Зиценберга.

— Все хорошо, — ответил Рыбин. — Он подписал контракт на издание книги.

— Н-нашей к-книги! — веско подчеркнул Зиценберг. — Ну, я рад за него. А вы р-работайте! Если возникнут т-трудности при сборе м-материала, сразу з-звоните мне. П-понятно? Одно условие: я хочу п-первым ознакомиться со всеми м-материалами, которые припрятал герр Сергеев. Это обязательно!

И тут же раздались гудки отбоя.

«Еще хорошо, что этот “вечно вчерашний прыщ” не всадил в мобильник нацистский гимн “Хорст Вессель”, — невесело подумал Рыбин.

* * *

После «поездки под конвоем» в Вену к мсье Пьеру Лаффорту Рыбин снова засел за компьютер в номере «люкс», снятом для него «соавторами». Перед этим он попытался созвониться по мобильному телефону, врученному ему Зиценбергом, с падре Бонифацием, чтобы уточнить место и время встречи, но другие номера, кроме номера Фрица Зиценберга, «трубка» почему-то не набирала. Вот и звонок к католическому священнику оказался звонком все к тому же «абверовцу».

— С-слушаю, герр Рыбин! Да, хотите д-доложить о том, что прибыли на место и п-приступили к работе?.. П-прекрасно! Я с-сбросил вам на… Как там н-называется это чертова электронная п-почта?.. Ах да, e'mail!..новую п-порцию любопытной информации для книги. Разберитесь там, что к чему. Могут быть грамматические ошибки, но это не страшно… П-пришлось набирать текст левой рукой, п-поскольку п-правая сломана… Да, такое несчастье! П-понабросали везде шкурки от… б-бананов! Ну, все! Я всегда на связи!

«Чтобы ты сдох! — пронеслось в голове Рыбина. — Похоже, этот хмырь силится опутать меня своей паутиной. Но нет, шалишь! Когда будет надо, я от тебя все равно улизну…»

Засев за компьютер, Владимир довольно быстро извлек поступившую от Фрица информацию и принялся ее изучать.

«16 июля 1945 года американские ученые и военные взорвали на испытательном полигоне Тринити первую в мире атомную бомбу. Взрыв оказался настолько мощным, а его температура такой высокой, что в пустыне возник кратер шириной 800 метров, внутренности которого сплавились в радиоактивную стекловидную массу. На удалении 200 километров от эпицентра были выбиты все оконные стекла, в воздух взлетел находившийся в пустыне оружейный склад. В общем, местность напоминала выжженное урочище, как после испытания наших новых огнеметов в 1944 году, на котором я, гауптман Зиценберг, лично присутствовал. Глаз у меня точный, наметанный. И потому оказавшись среди наших немецких атомщиков в роли “большого ученого”, я чувствовал себя на полигоне Тринити как рыба в воде.

Что интересно и даже забавно! Сами американские ученые-физики ни черта не знали о том, что за взрыв произвели! Ха-ха-ха! Участники взрыва узнали об этом много позже, потому что так называемый американский “Манхэттен-проект”, являлся в США секретным делом государственной важности. И все же самые продвинутые ученые — и это были, конечно же, немцы — вполне осознавали, каким многообещающим и одновременно роковым является это успешное испытание.

Когда взрыв потряс окрестности, пустыню озарил яркий свет, после которого в небо поднялся рукотворный атомный гриб, ученый-интеллектуал Оппенгеймер процитировал строчки из древнеиндийского эпоса Бхагават-Гита: “Теперь я смерть, разрушающая миры”. Его коллега-физик Кеннет Бейнбридж нашел более прозаичные слова. “Мы — сукины сыны!” — громогласно заявил он собравшимся в бункере. Много лет спустя генерал Томас Фаррелл так передавал свои впечатления от пережитого: “Взрыв озарил каждый холм, каждую расщелину, каждый хребет простиравшихся на горизонте гор с такой красотой и яркостью, которые не поддаются описанию”. Поэт хренов! И черт его дернул сделать военную карьеру! Сам Оппенгеймер через много лет констатировал: “Мы знали еще тогда, что мир не останется прежним”. А день тот выдался ветреным, но, как сейчас помню, ветер после взрыва слегка поутих… Да, над миром нависла смертельная опасность, подумалось мне тогда, но не скажу, чтобы я особенно встревожился по этому поводу, совсем нет.

Вы спросите, что происходит на бывшем испытательном полигоне Тринити в настоящее время? Совсем недавно власти США позволили пройти на закрытую до сих пор территорию 50‑ти высокоодаренным школьникам со всего мира, которые вознамерились искать там следы взрыва. На том месте, где взорвалась первая атомная бомба, сегодня находится черный памятный камень. Больше там ничего нет, потому что кратер в 60‑х годах был заполнен землей, а подземный бункер Оппенгеймера, в котором имел честь находиться и я, разрушен до основания. “В таких вещах военные не проявляют сентиментальности, — сказал в интервью газете “Die presse” представитель сухопутных войск США Джим Экклс”».

Рыбин переписал весь материал будущей книги на дискету. Он всегда так делал, когда заканчивал работу над очередной главой, поскольку опасался, что наработанный материал из-за какого-либо сбоя в работе электронной машины может пропасть.

В этот момент на мобильнике снова заиграл бравурный марш. Звонил все тот же Фриц, больше было некому.

— Как вам мои н-новые з-записки? — поинтересовался мерзкий голос в трубке. — Они п-превосходны, не правда ли? Кстати, я з-забыл сказать вам, что кроме п-правой руки у меня оказались сломанными еще и два ребра! Эти чертовы арбузные корки!

«Так, а ведь сначала он говорил, что поскользнулся на банановой шкурке… Что-то определенно темнит!..» — подумалось Рыбину.

Отключив телефон, Рыбин поднялся с вращающегося кресла, стоявшего у компьютерного столика, и подошел к окну. Отсюда, с пятого этажа гостиницы, ему хорошо был виден дворик, в котором стоял его арендованный «форд» и один из черных джипов с «конвоем». Два бритоголовых парня, видимо, тоже проведали о том, что у их шефа не все в порядке со здоровьем, и потому вели себя весьма фривольно. Один из них сбегал в ближайший супермаркет и притащил оттуда несколько банок пива, а также двух размалеванных девиц, которые уселись в салон джипа, и машина тут же отъехала, увозя любителей развлечений в более укромное местечко.

«Пожалуй, лучшего момента для того, чтобы уносить ноги, и не придумаешь, — сказал себе Рыбин. — Тем более, что на завтрашнее утро у меня назначена встреча с падре Бонифацием в отеле “Шенру” на берегу озера Фаакер-Зее. Прошло как раз пять дней…»

Перед тем как уйти, Рыбин еще раз огляделся вокруг, не оставил ли он здесь что-то важное. Нет, дискета с материалом книги уже лежала в кармане пиджака, а больше… «Ах да! Надо стереть все рабочие файлы на жестком диске компьютера! — ударил себя по лбу Владимир. — А потом уже распрощаться с этим номером отеля раз и навсегда». Именно это он и сделал.

* * *

К отелю «Шенру» на живописном берегу озера Фаакер-Зее Рыбин прибыл затемно, когда только-только начинало рассветать. Припарковавшись среди других машин, он выключил мотор и стал терпеливо дожидаться появления автомобиля падре Бонифация. При этом его не оставляли сомнения насчет того, что за католическим священником может быть установлена слежка. Недаром же несносный Фриц Зиценберг упоминал о встречах самого Рыбина с людьми, о которых стало известно из списка Юлиана Сергеева, и ничего не сказал о других людях из того же списка, а это были Карл Борст и Вильгельм Грубер (из левого ряда «Мономашичей»), а также Дана Герцог и Виктория Шнобель (из правого ряда «Ольговичей»), с которыми встреч не было. Если это так, то Рыбин успеет скрыться.

Ожидание затянулось на несколько часов, и Владимир сам не заметил, как задремал. И сразу, словно наяву, увидел рядом с собой живого и развеселого Юлиана.

— Все ждешь? — поинтересовался тот, скорчив умильную рожицу.

— Жду, — ответил Рыбин, чувствуя, как флюиды какого-то неземного блаженства исходят от возникшего образа Сергеева.

— Ну, жди. А я своего дождался.

— И как у вас там? — задал вопрос Рыбин и тут же пожалел о нем, посчитав его бестактным.

— Лучше всех! Правда, очень много работы, — пожаловался Юлиан.

— Что? И там надо работать?.. — почему-то удивился Рыбин.

— Работать надо везде, — наставительно произнес Сергеев. — А еще у нас уйма всяческих иерархий…

— Это в каком же смысле? — уточнил Владимир.

— В самом прямом. Ну, о них ты когда-нибудь сам узнаешь… А сейчас я должен тебя предупредить, чтобы ты не наделал глупостей. Будь предельно осторожен в отношении…

И тут Рыбина что-то отвлекло когда он снова повернул голову к Юлиану, того уже и след простыл…

Открыв глаза, Владимир еще несколько секунд пребывал в состоянии транса. Спроси его сейчас о том, что привиделось, и он, наверное, смог бы даже не просто описать, а пересказать весь диалог слово в слово, поскольку событие запечатлелось в памяти звучаще, рельефно, красочно. «Жаль только, что Сергеев не назвал того человека, в отношении которого надо вести себя предельно осторожно, — вздохнул Рыбин. — Скорее всего, он имел в виду Зиценберга…»

Темно-синий «опель» припарковался неподалеку от «форда» Рыбина. Из салона выглянул пастор Бонифаций и приветливо помахал кому-то рукой. Оглянувшись, Рыбин увидел спешащего от центрального входа в отель к машине пастора высокого молодящегося незнакомца с щеточкой черных усов и такой же черной копной волос на голове, очень напоминавшей хорошо ухоженный парик. В правой руке высокий незнакомец держал кожаный дипломат коричневого цвета.

«Наверное, это и есть тот самый гинеколог Эрнст Штайнер, с которым собирался познакомить меня падре Бонифаций, — подумал Рыбин. — А вдруг Юлиан Сергеев хотел предупредить меня об опасности, исходящей именно от этого человека?.. Хотя вряд ли, это я измыслил полную ахинею… И все-таки надо быть настороже».

Подождав еще несколько минут и не заметив ничего подозрительного вокруг двух спокойно беседовавших у «опеля» пожилых мужчин, Владимир выбрался из своей машины и неторопливо направился в их сторону.

— А вот и наш друг, желавший с вами познакомиться, — первым заметив подходившего Рыбина, сказал по-английски пастор Бонифаций. И дальше весь разговор проходил на английском языке.

— Очень приятно! Меня зовут Эрнст Штайнер, — радушно улыбаясь, слегка поклонился доктор, но руки Рыбину не подал.

«Сразу видно настоящего гинеколога», — усмехнулся про себя Владимир, вспомнив о том, что в среде медиков некоторые специалисты, в том числе акушеры-гинекологи, инфекционисты и патологоанатомы, рукопожатия не приветствуют.

— Где бы нам лучше всего поговорить? — задумчиво произнес пастор Бонифаций. — Может быть, посидим в ресторане?

— Не хотелось бы привлекать к себе внимание обслуживающего персонала, — заметил доктор Штайнер. — Не забывайте, я ведь как-никак один из совладельцев отеля и ресторана в нем…

— Конечно, конечно, — спохватился священнослужитель. — Тогда не будем терять времени и поговорим прямо здесь, в салоне моей машины.

— Да, это лучше всего, — согласился на последнее предложение Рыбин и, усевшись на заднее сидение, сразу приступил к делу, спросив у доктора Штайнера, разместившегося на переднем, рядом со священником: — У вас остались какие-нибудь записки Юлиана Сергеева?

— Конечно, некоторые из них я захватил на эту встречу, — сказал доктор Штайнер и, поставив на колени кожаный дипломат, щелкнул застежками. Но прежде чем вынуть документы, проговорил: — Очень жаль, что мы не смогли повидаться несколько раньше, перед вашим визитом к Зиценбергу. Удивительно, что вы после общения с ним все еще находитесь на свободе…

— Сам удивляюсь, — покачал головой Владимир. — Просто Зиценбергу в настоящее время очень нездоровится, и потому он утратил некоторые свои способности абверовца…

— «Абверовца»? Вы говорите «абверовца»? — встрепенулся доктор Штайнер. — Но этот человек никогда не служил в немецкой военной разведке. Судя по документам, найденным Сергеевым в архивах Третьего рейха, он проходил по ведомству Гиммлера и щеголял в черном мундире эсэсовца…

— Да, это ближе к истине, — задумчиво покивал Рыбин. — Из моего общения с герром Зиценбергом я вынес впечатления, не слишком благоприятные для него…

В дипломате гинеколога оказалось несколько документов, которые Рыбин тут же и просмотрел. В одном из них — страничке рукописного текста, вырванной из общей тетради, — рукой Сергеева было написано: «В 1991 году в Москве погиб в автомобильной катастрофе командующий армией, на территории которой находился полигон Ордруф. Незадолго до гибели генерал инициировал раскопки на полигоне. После его гибели раскопки были сразу же прекращены…»

Другой материал был отпечатан на машинке и содержал следующее сообщение: «Действительно ли нацисты в 1945 году испытали атомную бомбу? Этот вопрос интересует Арнольда Дирка из радиационно-химической лаборатории Радиометрического федерального ведомства в Брауншвейге, изучающего образцы почвы, взятые на бывшем тюрингинском войсковом полигоне Ордруф. Ведь именно там, по утверждению историка Райнера Карлша, немцы успешно произвели первый атомный взрыв, от которого погибли сотни человек. Если это так, то в почве должны сохраниться следы цепной реакции. Карлш сообщает и некоторые технические подробности: была испытана бомба, взрывная сила которой образуется за счет расщепления урана. В природе существует уран-238 и уран-235. Оба изотопа радиоактивны и подходят для расщепления ядра, но только при условии их обогащения. Раньше исходили из того, что немецкие физики не имели технической возможности производить его. Так что обнаружение следов обогащенного урана в ордруфской почве стало бы настоящей сенсацией.

Доказательством произведенного ядерного взрыва могло бы служить гамма-излучение других радиоактивных материалов. Хотя федеральное ведомство располагает самыми современными приборами, очень трудно интерпретировать спектрограмму ордруфской почвы. “Только естественная радиоактивность дает более 90 линий”, — объясняет Арнольд Дирк. Поскольку в ней повсюду встречаются такие радиоактивные вещества, как радий, калий или торий, практически невозможно опознать следы искусственного излучения, вызванного превращением урана-235 в уран-238. К работе по исследованию почвы полигона привлечены и химики лаборатории, ищущие следы альфа-частиц, которые состоят из двух протонов и двух нейтронов. Однако конкретных результатов пока нет».

И еще один документ, извлеченный из кожаного дипломата гинеколога, изучил Рыбин. Вот он:

«Спустя 10 лет после окончания Великой Отечественной войны в одну из советских комендатур Восточной Германии пришел ничем не приметный немец средних лет и сказал, что по приказу Деница где-то у острова Рюген затоплены подводные лодки, готовые в любой момент к боевым действиям. Сообщение показалось невероятным, подобных заявлений относительно Янтарной комнаты тогда было тьма, а тут еще и субмарины. Но был разгар “холодной войны”, и, к счастью, от этого заявления не отмахнулись. Искали лодки долго, и нашли их в 1956 году. Внешний осмотр подтвердил, что субмарины не потоплены, а именно законсервированы в подводном положении. Подъем лодок поручили 447‑му отдельному дивизиону аварийно-спасательной службы Балтийского флота. Когда стало очевидным, что Германия проигрывает войну, экипажи подводных лодок погибли, а лодки — вот они. В ближайшем окружении Гитлера, видимо, разработали операцию “возмездие на будущее”, способную родиться лишь в возбужденном воображении писателя-фантаста.

Несколько подводных лодок 26‑й серии, в которых были реализованы все научно-технические достижения немецкого судостроения, подготовили к длительной консервации. Подготовленную “морскую волчью стаю” тайно отвели в один из заливов острова Рюген (Сев. Германия, Балтийское море). Заполнив балластные цистерны водой, субмарины аккуратно положили на дно, замаскировав водорослями. Лодки покоились на глубине 45 метров, вполне доступной для аквалангистов. Только командиры этих лодок и специально подготовленные экипажи знали тайну, знали, как им действовать в час “икс”. Для каких целей предназначалась эта акция — мир не знает до сих пор. Об этом сегодня можно только гадать. В документах намека на это нет, а возможно, они до сих пор хранятся за семью печатями. Все лодки даже через десять лет после их захоронения находились в идеальном состоянии. Знающему человеку достаточно было нескольких часов, чтобы привести жизненно важные механизмы лодки в рабочее состояние и заставить “ожить” весь подводный корабль. Даже съестные припасы оказались пригодными к употреблению. К какой “акции возмездия” они готовились?

С неудачи начался их подъем в 1956 году в одном из заливов острова Рюген. Здесь наблюдалось скопление военных кораблей, район был закрыт для плавания. Сюда прибыли военачальники весьма высоких рангов. Старшим был главнокомандующий Группы Советских войск в Германии А.А. Гречко. Все ждали чего-то необычного. И вот поверхность моря буквально вскипела от рвущихся из-под воды воздушных пузырей, и в фонтанах воды медленно показался нос подводной лодки. Вот она уже на поверхности. И вдруг… субмарина замерла. Казалось, увидев сотни глаз своих заклятых врагов, она задумалась, отдаваться ли им в руки. Нос стремительно начал задираться вверх, из-под стального днища мгновенно вылетели понтоны, обрывки многочисленных тросов. Море вскипело еще раз и сомкнулось над немецкой субмариной, ушедшей кормой на дно Балтики.

Главком Гречко остался очень недоволен неудачной операцией по подъему субмарин и, раздав “фитили” всем причастным к операции лицам, вскоре был переведен на повышение в Москву. Новое командование ГСВГ интереса к проводимым на Балтике работам не проявило. Они были засекречены и взяты под строгий контроль КГБ. Сколько немецких субмарин было поднято и какова их дальнейшая судьба, сказать сейчас трудно».

— Материалы, которые вы сохранили, представляют для меня большой интерес, — сказал Рыбин, закончив ознакомление с записями Сергеева. — Обязательно использую их в своей дальнейшей работе, вот только… Меня очень беспокоит герр Зиценберг. Он наверняка сделает все возможное, чтобы отыскать меня и взять мою работу под свой контроль…

— Пожалуй, я смогу на какое-то время предоставить вам надежное убежище, — подумав, произнес доктор Штайнер. — Это одинокая вилла в укромной бухточке, хозяин которой сейчас находится на Мадагаскаре. Он археолог, и его экспедиция завершится только через несколько месяцев. В ближайшее время я смогу передать вам видеокассету с записью последних минут жизни Сергеева…

Эти слова настолько поразили Рыбина, что он даже не сразу смог ответить на предложение доктора.

— Откуда она у вас?.. — хриплым голосом осведомился он, когда немного отдышался от неожиданного известия.

— Я выкупил ее у охранника того дома, где все последние дни держали Сергеева под неусыпным надзором. Он как раз контролировал систему видеозаписи и сделал копию видеозаписи, которую потом продал мне. Сергеев сумел расположить этого человека к себе и дал ему мой номер телефона…

— Потрясающе, — Рыбину оставалось только развести руками.

* * *

Одинокая вилла утопала в рукотворном зеленом оазисе, с любовью взращенном на скалистом берегу озера Фаакер-Зее. Здесь Рыбин провел три дня, пожалуй, самых спокойных из всей сумасшедшей круговерти дней, проведенных в Западной Европе. За это время он, работая днем и ночью, успел написать три четверти от всего объема будущей книги. Теперь ему не хватало кульминационной части и развязки. И тут он рассчитывал на то, что обретет их, посмотрев обещанную доктором Штайнером видеокассету.

Самое интересное, что ему никто не мешал спокойно трудиться, хотя он в первый же день пребывания на вилле обнаружил наблюдателей, следивших за ним со стороны водной акватории. Слежка велась профессионально и ненавязчиво с небольшой яхты, бросившей якорь на самой середине бухты. Яхта стояла там и на второй день, и на третий, но на ней не было видно никаких признаков жизни, как будто ее хозяева отправились погостить к кому-то на суше и не спешили возвращаться назад. Впрочем, все это могло быть лишь больным воображением профессионала от разведки, усматривавшего в любом человеке потенциального соглядатая.

На третий день виллу посетил пастор Бонифаций, назначивший новое место для встречи с ним через два дня: это был аэропорт города Мюнхена. Он же передал приглашение доктора Штайнера незамедлительно посетить его дом и постараться как можно скорее исчезнуть из этих мест. После этого он отбыл восвояси. Рыбин при этом проследил за отъездом священника и ничего подозрительного в плане «хвоста» не обнаружил.

Ранним утром на четвертый день Рыбин остановил машину возле уютного домика Штайнеров, где однажды он уже побывал, перед тем как познакомился с пастором Бонифацием. Как и в прошлый раз, он позвонил у входной двери, но никто на его звонок почему-то не вышел.

«Что за притча? — подумалось Рыбину. — Определенно, здесь творится что-то неладное…»

Владимир осторожно толкнул дверь, и она свободно распахнулась, приглашая гостя пройти в дом. Сначала он кашлянул и лишь чуть погодя прокричал в проем двери:

— Кто дома?

Но ответа так и не дождался. Тогда Рыбин осторожно прошел в переднюю, а затем в холл и… замер на месте. В прежде уютном обжитом помещении вся мебель была перевернута и раскурочена, а у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, валялись тела Эрнста Штайнера и его жены. Чувствовалось, что смерть застигла их неожиданно — обоих убили из огнестрельного оружия, скорее всего, судя по количеству пулевых отверстий, из автоматического.

И в этот момент, разорвав покойницкую тишину, царившую в доме, заиграл бравурный немецкий марш на мобильном телефоне Рыбина, врученном ему несколько раньше Зиценбергом, который все эти дни не подавал признаков жизни.

— Чертов телефон! — выругался вслух Рыбин. — Кажется, я начинаю терять профессиональную сноровку… Да, слушаю вас! — проговорил он в трубку.

— Герр Рыбин, — услышал он ехидный голос старого гестаповца, — вы думали, что умнее меня? Нет! Вы будете жестоко н-наказаны за п-побег! А сейчас оставайтесь на м-месте! За вами сейчас приедут!..

«Похоже, именно из-за этого проклятого телефона гестаповец знает обо всех моих передвижениях. Какой же я идиот! Мне не может быть прощения! Теперь ясно как день, что в телефон вмонтирован электронный “жучок”… И вообще, надо уносить отсюда ноги, пока не поздно! Гестаповец здорово меня подставил!..»

Уходя из дома Штайнеров, Рыбин задержался только на мгновение, чтобы зайти в туалет и выбросить мобильник в канализацию.

Едва он сел в автомобиль и тронулся с места, как услышал сирену и увидел сразу три полицейские машины, направлявшиеся к дому, который чуть было не стал для него западней…

* * *

Мюнхенский аэропорт жил своей привычной размеренной жизнью, провожая и принимая самолеты самых разных авиакомпаний чуть ли не из всех стран мира. И это настраивало Рыбина, приехавшего сюда за час до назначенного пастором Бонифацием времени, на спокойный деловой лад. Ему казалось, что с того самого момента, как он избавился от сотового телефона с «жучком», гестаповцу и его команде стало затруднительно отслеживать его передвижения и ему наконец-то удалось оторваться от них.

Пастор Бонифаций показался в дверях зала ожидания минута в минуту, но к Рыбину подошел не сразу, а только после того, как зарегистрировал билет на один из рейсов.

— Вы знаете, что доктор Штайнер и его жена убиты? — первое, что произнес он, когда оказался рядом с Рыбиным, поджидавшим его.

— Да, и это дело рук шайки Зиценберга, — кивнул Владимир. — Он задумал отомстить мне за побег. Хотел, чтобы полиция задержала меня как подозреваемого в убийстве семейства Штайнеров.

— Чего угодно от него ожидал, но только не этого, — покачал головой пастор. — Впрочем, бедный Эрнст Штайнер гораздо лучше меня знал этого старого гестаповца и всегда повторял, что у него руки по локоть в крови невинных жертв… Но мне думалось, что время его изменило, а все его прошлые преступления поросли травою забвения, но нет, как это у вас, русских, говорят? Черного кобеля нельзя мыть шампунем…

— Черного кобеля не отмоешь добела, — поправил пастора Рыбин.

— Да-да! Именно так! Но вот что передал мне один прихожанин, хорошо знавший доктора Штайнера. Это копия видеокассеты, хранившаяся у него по просьбе самого Эрнста. Он принес мне ее, как только узнал о смерти доктора. Дело в том, что Эрнст, предвидя возможность покушения на свою жизнь, подстраховался и оставил копию важного обличительного документа у своего соседа… Я успел просмотреть то, что записано на видеокассете. На ней около получаса записи пыток и издевательств над Юлианом. И везде в кадре присутствует проклятый гестаповец! На это невозможно взирать бесстрастно!.. Этот мерзавец и его молодчики пытались узнать у Сергеева имена людей, у которых он хранил собранные для книги материалы. Они пытались заставить его работать на себя, но ему удалось ускользнуть от них. Тогда они организовали его поиски и, как это ни печально, отыскали Юлиана. Я не знаю, где и при каких обстоятельствах им удалось схватить его, но только убийцы плохо рассчитали наркотическую дозу, которую ввели ему. Эти «вечно вчерашние» думали, что под воздействием наркотических средств им удастся сломить его волю, но просчитались! У Юлиана не выдержало сердце! Но и убийцы ровным счетом ничего не узнали от него…

Говоря это, пастор Бонифаций достал видеокассету, завернутую в черный целлофановый мешочек, и протянул ее Рыбину. Кроме нее в руках Владимира Рыбина оказалась еще и сложенная вчетверо газета.

— А это что такое? — спросил он, разворачивая газетные листки.

— Это утренний выпуск «Венской газеты». Там, в столбце происшествий, сообщается о таинственном исчезновении издателя Пьера Лаффорта… — пояснил пастор, посмотрев на часы. — Его семейство, чрезвычайно обеспокоенное этим обстоятельством, обратилось в частное детективное агентство… Похоже, малоуважаемый герр Зиценберг сжигает за собой все мосты, опасаясь, что его черные дела станут известны широкой общественности. Из-за всего этого я вынужден на время исчезнуть, поскольку опасаюсь за свою жизнь… Пережду опасность вдали от этих мест.

— Вы правы, — согласился Рыбин, пряча драгоценные для него материалы в черный кейс. — Я тоже постараюсь здесь не задерживаться. Дайте о себе знать, когда все утихнет. Буду ждать от вас весточки в Москве. Мой московский адрес у вас имеется…

Простившись с пастором, Рыбин, не теряя времени, направился в сторону почтового отделения, находившегося здесь же, в зале ожидания. Там он, упаковав все материалы, связанные с гибелью Юлиана Сергеева в бандероль, отослал ее самому себе, на домашний адрес в Москве.

Теперь можно было спокойно посидеть в кафе, наблюдая за тем, что творится в зале ожидания. А там происходило нечто необычное: какие-то люди, одетые в гражданское, прочесывали все помещения, проверяя документы у пассажиров, ожидавших свой рейс. При этом им помогали бритоголовые молодчики.

«Здесь становится слишком жарко, — подумал Рыбин. — Надо уходить, пока не поздно».

Вытащив из кейса темные очки и кепку-бейсболку с большим козырьком, Владимир надел все это на себя и, спустившись вниз со второго этажа, где находилось кафе, растворился в толпе пассажиров.

Сначала все шло хорошо. Ему удалось незамеченным выйти из помещения, сесть в машину и отъехать от здания аэропорта. На этом везение кончилось. В зеркало заднего вида Рыбин разглядел знакомые очертания черного джипа, который с огромной скоростью устремился вслед за его машиной…

* * *

А в Москве вовсю разгулялась раскрасавица-осень, позолотившая кроны деревьев и подрумянившая бледные от повседневных забот личики тех самых москвичек, которые «в сорок пять бабы ягодки опять».

«Пока я мотался по Европам, здесь наступило бабье лето…» — подумалось Рыбину, и он полной грудью вдохнул смог городского центра, который отличался от воздуха больших европейских городов только тем, что был свой, до боли родной. И тут же ему припомнился анекдот «с бородой»: «Мужик во дворе чистит свой костюм. Проходящий мимо сосед интересуется: “Петрович, что стряслось с твоим костюмом?” — “Да вот купил в магазине порошок против моли… Мало того, что эта сволочь сожрала весь порошок, так ее еще на костюм вытошнило!”»

«А ведь в европах наши анекдоты мне почему-то на ум не приходили…» — улыбаясь встречным москвичкам, отметил про себя Рыбин, неторопливо подходя к своему дому на Старом Арбате.

…Картина с погоней, визгом тормозов, стрельбой по колесам у Мюнхенского аэропорта еще долго являлась Рыбину в кошмарных снах, но потом понемногу затерлась, превратившись в легкую дымку воспоминаний, оставляемых кинофильмами в жанрах детектива и боевика. Бывали в его прошлой жизни военного разведчика ситуации покруче, куда более серьезные и опасные для жизни. Да только они почему-то ушли из памяти как-то сразу, в одночасье, стоило ему распрощаться с воинской службой и с головой окунуться в любимые занятия литературным творчеством и военной историей, которыми раньше Владимир мог заниматься только от случая к случаю. А вот то, как он отрывался от преследования бритоголовых подонков Фрица Зиценберга, запечатлелось в памяти, как очень серьезное испытание, в котором ему пришлось применить все свои практические умения в области вождения автомобиля. Их он приобрел еще на полигоне военного вуза в далекие уже годы курсантской молодости, а позже долго шлифовал во время выполнения служебных заданий.

Молодчики, посланные старым гестаповцем, оказались ребятами рисковыми, но даже им не удалось завершить ту погоню в свою пользу. Все закончилось тем, что их джип, преследуя машину Рыбина, не вписался в крутой поворот у моста, пробил ограждение и, как снаряд из пушки, вылетел с моста, врезавшись в полицейский автомобиль, проезжавший внизу. Для преследователей и полицейских это закончилось весьма плачевно: взрывом разметало останки двух автомобилей и шестерых людей на довольно большое расстояние. Впрочем, Рыбину некогда было наблюдать за этой автокатастрофой, о ее деталях он узнал чуть позже, когда находился в относительной безопасности и смотрел телевизионные новости в доме Марка Кранца — одного из бывших подчиненных Маркуса Вольфа.

Маркус Вольф на протяжении более тридцати лет возглавлял внешнюю разведку ГДР, ставшую под его руководством одной из наиболее эффективной разведслужб мира. Самому Владимиру Рыбину в прежние времена неоднократно доводилось работать с этим незаурядным человеком, профессионалом с большой буквы, и он всегда помогал ему в трудных ситуациях. Как и Марк Кранц. Помог он ему и теперь, хотя давно уже отошел от дел.

— Какое-то время переждешь, или, как мы говорим, заляжешь на дно. А потом провожу тебя в Польшу, — сказал Кранц.

И Рыбину осталось только с благодарностью принять помощь от старого товарища по оружию, который когда-то помог ему, еще молодому сотруднику военной разведки, во время стажировки, проходившей в Группе Советских войск в Германии.

Рыбину пришлось «отдыхать» в доме Марка Кранца целых две недели. Все это время Владимир активно работал над рукописью будущей книги, написав вчерне все основные главы. Потом он «с полным комфортом» был препровожден через немецко-польскую границу — очень помог паспорт на имя доктора Фридриха Финкельштейна, выданный ему Кранцем. На это же имя было выписано и водительское удостоверение.

И уже из Польши Рыбин вылетел в Москву на самолете.

* * *

Книга Владимира Рыбина, посвященная последнему расследованию Юлиана Сергеева, вышла в свет в конце ноября, изданная крупнейшим коммерческим издательством. К ее «раскрутке» сразу подключилось телевидение, пригласившее автора книги принять участие в популярном ток-шоу «Литературные страсти». Ушлые корреспонденты отсняли несколько телерепортажей, в которых отслеживалась дальнейшая судьба людей, упомянутых в книге. И Рыбин вновь увидел, только теперь на большом экране в зале телецентра, всех своих героев, живых и мертвых. А в самом конце ток-шоу спецкор телевидения в Германии в режиме «прямого эфира», передаваемого по «телемосту», попытался взять интервью у Фрица Зиценберга, но кончилась эта затея полной неожиданностью. У Зиценберга, к которому телевизионная группа наведалась без приглашения с весьма каверзными вопросами, сдали нервы и он, выхватив старый офицерский браунинг, принялся палить во все стороны, оставив последний патрон для себя. Прежде чем застрелиться, он почему-то произнес по-английски: «Помни меня!..» Да, прав был падре Бонифаций, говоривший Рыбину, что от Зиценберга можно ожидать чего угодно…

Примечания

1

Повесть написана при участии Олега Нагавкина.

Content

Александр Зеленский
Тайное оружие фюрера

Примечания