Анна-Леена Хяркёнен

Аквариумная любовь

Посвящается Юте

1

Я проснулась в просторной комнате, полной света. Свет бил в глаза, буравя мозг, так что голову заполнила пульсирующая боль. Я зажмурилась, но уже через секунду снова открыла глаза.

Посреди освещенной комнаты стоял старый черный рояль. Рядом со мной лежал мужчина.

Он спал на животе, чуть приоткрыв рот. Часы на стене показывали полвосьмого.

Меня мучила жажда. Я не без труда пошевелила языком и осторожно встала.

У зеркала в туалете был отколот здоровенный кусок.

Какие же у меня мешки под глазами! Морда — как у опоссума.

Я влила в себя поллитра воды и облокотилась на раковину — выпитая вода так и просилась наружу. Меня мутило.

Вернувшись в комнату, я остановилась в дверях, чтобы разглядеть лежащего на матрасе мужчину. Даже не знаю, как правильнее его назвать — мужчиной или юношей. У него было узкое бледное лицо и шевелюра цвета плетеных стульев, вроде тех, что продаются в магазине Общества слепых. Нагеленные волосы торчали во все стороны.

Одна рука покоилась под подушкой, а вторая — поверх одеяла, так что можно было разглядеть аккуратно постриженные ногти.

Он спал как убитый, без единого звука.

Я отвела глаза.

Вдоль стены тянулась книжная полка. Я тихонько пробралась к ней. Кундера. Воннегут. Мери[1]. Ликсом[2]. «Эмманнуэль 2». «Журналистика». Хм…

— Привет.

Я резко повернулась, уронив книгу на пол.

— Привет.

Он лежал в том же положении, что и раньше — одна рука под подушкой, — только глаза открыты. Глаза оказались серыми.

Я наклонилась, подняла с пола упавшую книгу, поставила ее на полку и снова повернулась к нему.

Он оторвал голову от подушки и приподнялся на локте, чуть заметно улыбаясь. Тут его начало тошнить.

Вздрогнув всем телом, он попытался было зажать рот рукой и встать, но не успел. С минуту я наблюдала за ним, а потом и сама сорвалась в туалет. Меня тоже вырвало.

Стоя над раковиной, я выдавила зубную пасту на ватный шарик, протерла им зубы и прополоскала рот.

Когда я вернулась в комнату, он возился на полу с тряпкой. На нем были трусы-боксерки с микки-маусами.

— Многообещающее начало, ничего не скажешь, — усмехнулся он и протянул мне руку. — Йоуни.

Я пожала его руку. Рука была мокрой.

— Сара.

— Знаю. Ты еще вчера представилась.

— Да?

Он высвободил руку и кинул тряпку в ведро с водой.

— Ага. Представилась и сразу отключилась.

— Понятно…

Я попыталась усмехнуться, чем только рассмешила Йоуни. У него были маленькие белые зубки грызуна. По-моему, очень забавные.

Голова снова закружилась, и я присела на край кровати. На мне были одни трусы и купленная в секонд-хенде футболка.

Я пыталась сообразить, почему мы не занимались любовью прошлой ночью. Впрочем, может, и занимались, но я так набралась, что ничего не помню… Хотелось бы мне посмотреть, как это было — если, конечно, было.

Помню, мы вместе вышли из «Винервальда». Он подсел за мой столик незадолго до закрытия и почти сразу спросил, не хочу ли я пойти к нему. Вроде как в шутку. А я возьми и ответь на полном серьезе — ну пошли. Профланировала через весь кабак, как какая-нибудь дама с камелиями, под ручку. Приблизительно на этом моменте память моя обрывается.

— Кофе хочешь? — спросил Йоуни.

— Не-а, — сказала я.

— А чего хочешь?

Я на мгновение задумалась.

— Тебя, — выдала я наобум.

Чуть улыбнувшись, он сел со мной рядом и провел рукой по моим спутанным волосам. Затем повалил меня на матрас и потерся бедром о мое бедро. Я обмякла, как тряпичная кукла.

Через некоторое время он отодвинулся от меня.

— Знаешь, как-нибудь в другой раз, — сказал он. Его лицо ничего не выражало.

Я пробормотала в ответ что-то неразборчивое и почувствовала, как краска заливает лицо.

Это не должно повториться.

Мои скомканные джинсы валялись под роялям. Я быстро натянула их и стала искать свою обувь и сумку. Из окна были видны часть парка и колокольня. Йоуни закурил. При ближайшем рассмотрении оказалось, что у него на носу веснушки.

— Мне надо идти, — произнесла я, сама не зная почему. Мне вовсе не надо было никуда идти, у меня ведь сегодня выходной.

— Телефончик оставь… — предложил он, кивнув на блокнот, валяющийся в прихожей. Я записала в него свой номер телефона и взяла со стула свою коричневую кожаную куртку.

— Только не говори «созвонимся», — бросила я.

— Как скажешь.

Я открыла входную дверь.

В общаге продолжалась вчерашняя вечеринка. На кухне было полно народу, а в гостиной орала музыка. Я попыталась незаметно проскользнуть на второй этаж.

— Говорят, ты вчера какого-то парня подцепила? Тебя Юкка видел.

Ирена буквально буравила меня взглядом, стоя на лестничной площадке первого этажа.

— Так вышло, — сказала я.

— Ну и как это было?

— Просто супер.

Я пошла дальше. Ирена затопала следом. Она была спецом по части человеческих отношений и с упоением обсуждала как свои, так и чужие. Последним она, правда, отдавала явное предпочтение.

Я завалилась на кровать прямо в обуви. Ирена уселась в кресло. На ее ресницах было столько туши, что глаза походили на маленьких крабов.

— Ну и что дальше?

— А ничего. Все, закрыли тему.

Дверца шкафа была открыта. Полки прогибались под тяжестью одежды и другого хлама. Въехала я сюда месяц назад, но так до сих пор и не сподобилась разобрать шмотки.

— Тебе тут письмо пришло.

Ирена взяла со стола конверт и бросила его мне. Она явно ожидала, что я тут же его открою, а то, глядишь, и прочитаю ей вслух, но вместо этого я просто сунула конверт под подушку.

— Ах так, значит…

— Как — «так»?

Она потянулась и встала с кресла. Похоже, ей придется смириться с тем фактом, что из меня ничего не вытянешь.

— Там макароны остались, можешь доесть.

— Не хочу, мне макарон на работе хватает.

— Ну, как знаешь… Ладно, тогда давай, увидимся.

— Угу.

Она ушла. Случались дни, когда меня начинала бесить вся эта жизнь в общежитии, и сегодня был как раз такой день. Притом что Ирена была самым милым человеком во всем доме. Она, как и я, приехала с севера, из Похьянма, и училась в меде на медсестру. Она была разведена. Мне кажется, во всех разведенных людях есть какая-то особая харизма.

Я достала письмо и вскрыла его.

«Приглашаем Вас на торжественное венчание Ханнеле и Осмо Мякинена, которое состоится…»

Я бросила письмо на пол. У меня было такое чувство, словно меня огрели пыльным мешком по голове.

Ханнеле. Моя лучшая подруга детства. Та, с кем мы сначала играли в дочки-матери, затем в ангелов Чарли, потом в держательниц публичного дома, пока плавно не перешли к «Бэй сити роллерз» и «Тедди энд зе тайгерз»[3]. Та, с кем мы каждый день стирали джинсы, чтобы они сели и стали уже. Та, с кем мы, дрожа от нетерпения, ждали нечаянной встречи с нашими будущими мужьями. Нашим идеалом был в то время этакий знающий себе цену брюнет, брутальный покоритель сердец. У нас был уговор: ни за что не ложиться в постель, не обдумав это дело самым тщательным образом.

А потом Ханнеле вдруг звонит мне посреди ночи и сообщает, что наконец «сделала это» с каким-то там Марти, отдалась ему на родительской даче, набравшись мятно-шоколадного ликера, и что это было совсем «никак». Так кончилось наше детство.

А теперь вот заканчивается и юность. Я вдруг почувствовала себя совсем взрослой.

Надо бы, конечно, ей позвонить, поздравить, но меня передернуло от одной этой мысли. И потом, она-то мне тоже не стала звонить. Прислала аккуратненький конверт.

Я сняла с себя верхнюю одежду и в одной футболке забралась под одеяло. От футболки пахло табаком и гелем для волос.

Мне вдруг подумалось, что у меня вот уже целых полтора года как никого не было.

2

Из окна пиццерии «Россо» видно кладбище да угол церкви. Снег белым покрывалом укутывает кладбище.

Я поставила на поднос две бутылки пива и спрайт.

Спрайт заказала девушка в розовом джемпере с надписью «Колледж».

— А салат? — спросила она, растягивая гласные.

— Скоро будет, — ответила я. Она взяла соломинку и принялась с таким шумом втягивать в себя спрайт, аж в ушах засвистело. На голове у нее были большие фиолетовые заколки с бабочками — ей, видимо, никто не сказал, что они давно вышли из моды.

Пиво я отнесла на столик у окна. Там сидели мама с дочкой. Похоже, им было весело. Честно говоря, никогда не понимала, как некоторые могут пить с собственной матерью. А ведь то и дело слышишь: «Посидели вчера с маман, пивка дернули». Лично я, к примеру, даже представить себе не могу, чтобы мы с мамой сидели вот так в каком-нибудь пабе, чокаясь пивными кружками и трепясь о том о сем. Что ж, каждому свое.

К обеду повалило столько народу, что я и перекусить-то толком не успела. Пока я в очередной раз сражалась с кассой, Марита, моя начальница, протянула мне кусок остывшей пиццы.

— Держись, — ухмыльнулась она. Ее широкое лицо с большими веснушками казалось непроницаемым. — Сейчас еще одна группа подойдет, у них стол заказан. Гребцовский клуб. Тридцать пять человек.

— Ну все, труба.

— Да уж.

Мне снова подумалось, что пора менять профессию, но это была лишь секундная слабость. Все-таки у нас чертовски хорошая команда. И потом, сколько можно метаться с места на место? Нет уж, отработаю эту весну, а в мае попробую поступить в универ на филфак.

Решение о поступлении было окончательно принято. Честно говоря, я и сама не думала, что когда-нибудь соберусь с духом. Мне все в один голос твердили: зачем тебе это нужно, толку никакого, одно разочарование от этих книжек. Но я решила рискнуть.

На принятие этого решения ушло целых четыре года. После окончания средней школы я успела поработать няней, постоять с мамой за прилавком, закончить курсы машинописи, курсы фотомоделей, поучиться в семинарии в Сяккиярви и, наконец, на отделении прикладного искусства в Ивало. И практически все бросала на середине.

Для официантки у меня неважная координация движений и нервы ни к черту, но я справляюсь. Еще четыре месяца, и вся эта беготня останется позади. Это уже решено.

Около одиннадцати вечера неожиданно зазвонил телефон.

— Тебя, — крикнул кто-то из коридора.

Я спустилась на первый этаж.

— Да, — сказала я в трубку.

— Привет, это Йоуни.

У меня в животе все перевернулось.

— Вот это да… — вырвалось у меня.

— Вот… решил тебе позвонить, узнать, как дела.

— Хорошо, — сказала я.

— Вот и хорошо, что хорошо.

— Угу.

Из трубки доносился приглушенный грохот музыки и пьяная речь.

— Слушай…

— Да?

Собравшись с духом, он спросил:

— Может, встретимся?

— Почему бы и нет.

— Где?

— Да где угодно.

— Когда?

— Когда хочешь.

— А что, если прямо сейчас?

— Можно и сейчас.

— Диктуй адрес.

— Улица Писпаланхарью, 18 А.

— Я скоро буду.

Он бросил трубку.

Да, без спиртного тут не обойтись.

Я влетела на кухню и бросилась к Ирене:

— Слушай, будь другом, одолжи бутылку вина и противозачаточную пену?

— Это еще с какой стати?

Ирена сидела за столом и разгадывала кроссворд. Напротив нее сидел какой-то чувак с внешностью Ренни Харлина и сворачивал косяк.

— Ну я же знаю, что у тебя есть, — выпалила я.

— Надо же, какая осведомленность…

— Ну, Ирена…

— Да ладно, ладно.

Ирена поднялась из-за стола и открыла шкаф. Она достала с верхней полки недопитую бутылку «Совиньона» и сунула ее мне в руки:

— Вот, все, что есть.

Потом она пошла в прихожую и достала из сумочки маленькую картонную коробочку.

— Приятного вечера, — сказала она. Я выхватила коробочку у нее из рук.

— Завтра верну.

— Беру только натурой… — Она грустно улыбнулась.

— Как это?

— Расскажешь мне потом все подробности.

— Хорошо, хорошо.

Я взлетела на второй этаж.

Через десять минут я была готова. Я надела светлую кружевную блузку с открытым воротом, потертые джинсы, большие золотые сережки и вылила на себя полфлакона духов «Оскар де ла Рента». Лифчик я решила не надевать. Полная боевая готовность.

Я достала со дна чемодана плакат Эдит Пиаф и повесила его на стену — пусть знает, что я тоже кое-что смыслю в культуре. Жаль только, что большая часть моих книг осталась дома в Кокколе. Теперь он решит, что я совсем ничего не читаю. Я перерыла все сумки и, к счастью, обнаружила пару книг Симоны де Бовуар и одну Воннегута. Я разложила их на подоконнике, стараясь создать видимость богемного беспорядка. Валяющиеся на полу вещи и разбросанную обувь я спешно затолкала под кровать.

Потом настала очередь пены. Я никогда раньше ею не пользовалась — на коробке было написано: «непосредственно перед половым актом», но я решила, что нельзя понимать все настолько буквально.

Тут раздался звонок домофона, а затем послышались шаги на лестнице. Потом в дверь постучали, я открыла, и… все понеслось.

Я увидела, как бросаюсь к нему, а он хватает меня на руки и несет прямо на кровать.

Через какое-то мгновение он уже был на мне. От него пахло лосьоном после бритья и лакричными конфетами. Он сжал мои ягодицы, поцеловал в ухо и расстегнул ремень. Пряжка со звоном упала на пол. Не успела я опомниться, как он уже был внутри меня, словно заранее знал про пену.

Наш первый секс был быстрым и странным. Йоуни, казалось, боялся куда-то опоздать, а я все пыталась под него подстроиться, и съеденная за обедом лазанья болталась в животе, то и дело подкатывая к горлу. Чтобы сосредоточиться, я попыталась смотреть ему в глаза, но он избегал моего взгляда. Я была мокрой и ужасно тесной, как изрядно подзалежавшееся на полке мясо.

Скоро все кончилось. За все это время Йоуни ни разу не повторил моего имени, не сжимал моих рук и даже, по-моему, не стонал. Как только все кончилось, он отстранился, закрыл глаза и вздохнул с облегчением.

— Спасибо, — сказал он. Потом открыл глаза и улыбнулся.

И тут я начала безумно хихикать. Только сейчас я поняла, как же я волновалась: моя левая рука была сжата в кулак, а правая нога затекла от напряжения. Я сгибала и разгибала ее и безудержно смеялась. Мне было больно и жарко, но я уже давно не чувствовала себя такой живой.

— Эй, ты чего? — спросил Йоуни, свернувшись калачиком у меня под боком.

— Да нет, ничего.

— А что тогда дергаешься?

— Нога затекла.

— Странно. У тебя всегда такая реакция на секс?

— Нет, только после полуторагодового перерыва.

Он уставился на меня:

— Ты это серьезно?

— Угу. Просто подходящих кандидатур не было…

— Ну ты даешь… Сейчас возомню о себе незнамо что…

Он принялся неуклюже гладить мою грудь, выглядывающую из-под кружевной блузки.

— А знаешь, у меня ведь тоже был полугодовой перерыв.

Теперь настала моя очередь таращиться.

— Я даже боялся, что у меня не встанет. Но все ведь вроде хорошо прошло, правда?

Я отчаянно закивала головой.

— Слушай…

— Ну?

— Я ужасно хочу есть.

— Тогда будем тебя кормить.

Я тихонько провела его на кухню.

— По-моему, здесь только лопарская каша, — прошептала я, роясь в холодильнике.

— Что за лопарская каша?

— Ягодный мусс.

— Ух ты. Обожаю ягодный мусс. А молока у тебя, случайно, нет?

Он заглатывал ягодный мусс с такой скоростью, что можно было подумать, будто бы он целую неделю ничего не ел. Он был похож на голодного зайчонка: мокрая от пота челка, на лице — блаженная улыбка.

— Как все-таки здорово снова поразмять кости! — рассуждал он с набитым ртом.

Он сидел на кухне в чем мать родила. Тело у него было что надо — при желании можно, конечно, придраться к едва намечающемуся животику, но придираться мне сейчас не хотелось.

Поев, он глубоко вздохнул и принялся разглядывать свое отражение в оконном стекле.

— Ну и видок! Не прическа, а куриная гузка!

Пока я доставала из кладовки запасной матрас, Ирена высунула голову из своей комнаты и, хитро улыбаясь, произнесла:

— Парень — класс! Десять балов! По крайней мере с виду.

— Зубы мелковаты, — отрезала я и взвалила матрас на плечо. Мне совершенно не хотелось поддерживать этот дурацкий разговор.

Мы лежали бок о бок, ужасно уставшие, но довольные. Со лба Йоуни медленно стекали капли пота.

— Сара?

Йоуни коснулся рукой моих волос.

— Что?

— Спокойной ночи.

Я тихо накрыла его руку своей.

— Спокойной ночи.

Часы в коридоре пробили два, затем три, а я все никак не могла уснуть. Внутри меня пульсировало робкое счастье.

Я смотрела в темноте на неподвижное лицо Йоуни, который все глубже и глубже погружался в сон. Во сне он пискнул пару раз, словно маленький озябший щенок, и теснее прижался ко мне.

3

Я даже не знала, чем он занимается. Я вообще ничего о нем не знала. «Вот дура, — в очередной раз подумала я. — Деревня. Раз уж спишь с человеком, так хотя бы узнай, где он работает».

— Йоуни?

Он спал, уткнувшись носом в подушку.

— Йоуни!

— А?

— Ты кем работаешь?

Он с трудом открыл глаза.

— Журналистом. То есть вообще-то я еще учусь. А что, уже утро?

— Угу.

Я вдруг смутилась. Одеяло сползло на пол, и я стыдливо натянула его на себя. Йоуни закрыл глаза.

— А ты?

— У меня пока нет профессии — так, подрабатываю официанткой в пиццерии. Но осенью пойду в университет. Буду изучать литературу.

— Ясно.

— Сколько тебе лет?

Он снова открыл глаза.

— Что за идиотский допрос?

— Ну сколько?

— Полных лет — тридцать. Место рождения — город Котка. Опасных заболеваний не обнаружено. Мать — зубной врач, отец — инженер. Учился хорошо. Будущий поэт. А который час?

Он схватил меня за запястье.

— Не знаю.

На кухне кто-то гремел посудой.

— И что же за стихи ты пишешь? — спросила я. Моя скованность все не проходила.

— Ну, японские пятистишия, к примеру, — ответил Йоуни. — Хочешь, прочитаю тебе свою лучшую танку? «Всю ночь» называется.

— Давай.

Всю ночь ел крабов,

Ел и ел всю ночь, и ты,

Ты тоже ела.

Всю ночь ты ела крабов.

Какая крабовая ночь.

Йоуни замер, задумчиво уставившись в стену. Потом вдруг громко расхохотался.

Он смеялся почти целую минуту, потом отпустил мое запястье и вытер выступившие на глазах слезы.

— Я хочу кофе, — сказал он.

У меня не было ни малейшего желания вести его вниз на кухню, чтобы там все таращились на него, как на восьмое чудо света, но Йоуни быстро вскочил и в одних боксерках заскакал вниз по лестнице. Я натянула на себя футболку и направилась за ним.

— Доброе утро, — пожелала я всем, кто был на кухне, и попыталась расчистить нам место за столом.

— Доброе утро, — ответили все в один голос, словно первоклашки, пялясь на нас как идиоты.

Ирена достала нам кружки.

— Твой любовник будет чай или кофе? — спросила она громко.

Йоуни улыбнулся:

— Кофе.

Ирена пристально посмотрела на него. Потом на меня.

— Не такие уж и мелкие у него зубы…

— Может, оставишь свои комментарии при себе? — попросила я.

Тут Йоуни засмеялся, и все уставились на его зубы.

Я собрала с пола постельное белье и повернулась к Йоуни, придав своему лицу как можно более беззаботное выражение:

— Ну, чем собираешься сегодня заняться?

— Тем же, чем и ты, — ответил Йоуни так, словно это было нечто само собой разумеющееся. — Что ты обычно делаешь по субботам?

— Ничего, — сказала я, пытаясь скрыть свою радость.

— Замечательно. Значит, будем ничего не делать.

— Обычно я валяюсь весь день на кровати и читаю.

— Будем валяться и читать. Причем одну книгу на двоих.

— Почти все мои книги дома, — обронила я, как бы невзначай. Наконец-то удалось это вставить к месту.

— Может, на выставку сходим? Говорят, в художественном музее Пюникки хорошая выставка современного искусства.

— Здорово, — сказала я.

Мы стояли перед здоровенной акварелью, на которой невозможно было что-либо разобрать, кроме раздробленной головы лошади, — все остальное было покрыто пятнами краски и водяными разводами. Впечатляет, ничего не скажешь.

— Довольно необычно, — сказал Йоуни.

— Угу, — промычала я, стараясь изобразить воодушевление.

Однажды я была на экскурсии в художественном музее Прадо, и когда осмотр подошел к концу, я выбежала на лестницу и разрыдалась. Я так ждала, что эти картины «произведут на меня впечатление», но, как я ни старалась, ни одна из них меня не тронула.

Взять хотя бы того же Боттичелли — народ на него так и ломился. И ведь было бы на что смотреть: пухлые ангелочки, мерзкие перекормленные детишки с крылышками. Мне аж дурно стало. А когда я представила себе, какой вокруг этих младенцев стоит запашок, меня вообще чуть не вырвало. Сложно представить себе что-нибудь более отвратительное, чем такой вот жирный херувимчик.

Йоуни поводил пальцем по моей шее.

— Давай потом зайдем куда-нибудь, купим хорошего вина, — предложил он.

Мы взяли три бутылки белого вина, а потом пошли на рынок и накупили всякой вкуснятины. Затем зашли в библиотеку, набрали там целый пакет книжек и газет и отправились к Йоуни.

Все было на удивление легко и просто.

Выпив полторы бутылки вина, мы валялись на матрасе. Йоуни пытался заплести мои волосы в косу.

— Какое у тебя было детство? — спросила я.

— Ну вот, опять ты со своими вопросами… — заныл Йоуни. — Детство… Такое избитое слово. Ладно, допустим, у меня было не самое счастливое детство. И давай закончим на этом.

Он продолжал теребить мои волосы.

— И в чем это выражалось? — не отставала я.

— Меня домогались сразу оба родителя. Отец заставлял трахать его в уши, когда мы ходили в сауну, а мама по воскресеньям просила засунуть палец ей в задницу. И когда я выходил на улицу, все дети кричали: «Смотрите, мазер-факер идет!»

— Ха-ха-ха, — засмеялась я.

— Ну а у тебя оно какое было?

— Да обычное.

— Ага. Воскресная школа, значит, все дела?

— Нет. Я была политически грамотным ребенком. Отец записал меня в молодежный союз центристов «Молодые побеги». Это был просто кошмар. Мы день и ночь репетировали какой-то идиотский танец к очередному юбилею партии. Идея заключалась в том, чтобы мы вместе с «молодыми побегами» всей Финляндии выстроились на стадионе в Хельсинки в виде огромного четырехлистника клевера. Вот мы и маршировали ночи напролет в маленькой комнатушке нашего клуба, выстраивая этот хренов четырехлистник. За две недели до праздника я не выдержала и сбежала. Подвела своих товарищей. Все мосты были сожжены. О возращении не могло быть и речи.

Йоуни улыбался и медленно расплетал мою косу.

— Почему у тебя полгода никого не было? — спросила я.

Он хмыкнул.

— Мой так называемый брак распался полгода тому назад. Я жил пару лет с одной девушкой. Мы с ней постоянно ругались, практически все время, разве что на сон перерыв делали. Но почему-то надеялись, что из этого еще может что-то выйти. Однажды она пришла домой и заявила, что у нее уже полгода есть любовник. А я ничего не замечал, и она сказала, что это на меня похоже, потому что я, видите ли, вообще никогда ничего в ее жизни не замечаю. А мне на это и ответить было нечего.

Он снова хмыкнул.

— А потом я вдруг почувствовал, что нас больше ничего не связывает. Знаешь, это так ужасно, когда вы два года прожили вместе, а потом вдруг раз — и ничего. Позже она уверяла, что все еще любит меня и что сама не знает, что на нее нашло, а я сказал, что со всеми бывает. Она вынесла из квартиры всю мебель, и я никак не могу купить себе новую. Впрочем, мне хватает рояля. Всегда мечтал о комнате, где стоял бы один только черный рояль.

Я промолчала. Йоуни тяжело вздохнул.

— После всего этого мне как-то не очень хотелось снова впутываться в новые отношения с женщинами.

Я понимающе кивнула головой. Он еще и не подозревал, что скоро ему придется отыскивать во мне женщину.

День клонился к вечеру.

Круглые фонари в парке за окном наполнились оранжевым светом. Они стали похожи на огромные апельсины. Я сидела с бокалом вина на подоконнике и смотрела на улицу.

Йоуни лежал на матрасе, заложив руки за голову, и смотрел на меня.

— Ты очень красивая, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила я.

— Мужчинам этого не говорят.

— Почему?

Он подошел ко мне и обнял меня так нежно, как еще никто никогда не обнимал. Даже слезы навернулись на глаза. Он поднял меня на руки, и я обвила его ногами, повиснув на нем, как медвежонок-коала.

Он отнес меня в кухню и усадил на стол. Потом поднял со стула шерстяной свитер и подложил его под меня.

Никто еще не делал этого со мной на столе. Я только в книгах о таком читала. Я попыталась расслабиться и закрыла глаза. «Вот что значит люди без комплексов, — думала я. — Круто! Интересно, как это выглядит со стороны. Видела бы меня сейчас моя мама…»

Я представила себе, как задрожало бы ее круглое лицо, как вылезают из орбит глубоко посаженные глаза, а рот искажается в беззвучном крике.

Взглянув на Йоуни, я постаралась выкинуть из головы возникшую картинку. Стол под нами скрипел. Я ухватилась за край обеими руками.

Наконец Йоуни остановился и, тяжело дыша, сказал:

— Я не могу кончить. Прости. Никак не получается.

— Ничего страшного, — прошептала я. — Кто сказал, что ты непременно должен кончить?

Он немного помолчал, потом коснулся губами моей шеи.

— Не должен, но я хотел, чтобы тебе тоже было хорошо… Никак не могу расслабиться. Можем продолжить позже, или, хочешь, я что-нибудь другое придумаю…

— О, Йоуни…

Я гладила его по затылку, волосы там были совсем короткие.

— Не нужно ничего придумывать.

— Я просто хочу доставить тебе удовольствие.

— Но мне и так хорошо!

— Все-таки сложно угодить человеку, которого совсем не знаешь…

— Да уж.

Этажом ниже раздавались возбужденные крики, но слов было не разобрать. Свет уличных фонарей наполнял комнату.

— Где ты родилась? — спросил Йоуни.

— На севере, в местечке под названием Лохтая.

— А братья или сестры у тебя есть?

— Младший брат.

— Понятно.

Мои родители жили в Лохтае еще до нашего с братом рождения. А потом мы переехали в Кокколу, но мама всегда гордилась тем, что мы из Лохтаи. «Помните, ваши корни в Лохтае, — твердила она каждую минуту. — Запомните это хорошенько! У вас есть корни!» Мы отчаянно кивали головами, как две маленькие беспомощные былинки.

— Чем занимаются твои родители? — спросил Йоуни.

— Мама торгует сыром, отец — слесарь.

— Вот теперь я знаю о тебе все самое необходимое.

— Ничего ты обо мне не знаешь, — ответила я.

Йоуни положил голову мне на плечо.

— Открыть тебе один маленький секрет? — спросила я.

— Ну?

— Я терпеть не могу выставки.

Йоуни уставился на меня.

— Знаешь, я тоже.

— Какого черта тогда мы сегодня туда ходили?

— Я хотел произвести на тебя впечатление, — сказал Йоуни.

Я заботливо укрыла его одеялом.

— Спи давай.

Он закрыл глаза. Внутри у меня что-то дрогнуло.

Я нахожусь в странном доме, по двору которого носится свора собак. На мне лишь прозрачная мантия из полиэтиленовых пакетов.

В доме никого, я сижу у окна и смотрю на улицу.

Потом открывается дверь и входит старуха. Она злобно смотрит на меня из-под платка. Это мать Йоуни.

Она протягивает мне куски сырого мяса, похожие на маленьких обезьянок. Я кричу.

В комнату входит Йоуни, в руках у него собачий поводок. Он замахивается и хлещет меня поводком. Металлические звенья звякают в воздухе. После этого он привязывает меня к плите. «Я тебя насквозь вижу», — говорит он.

Я вздрагиваю и просыпаюсь — мокрая насквозь. Словно плавающая на поверхности воды медуза.

4

Когда мне было шестнадцать, я так переживала, что еще не рассталась с девственностью, что готова была отдаться первому встречному. Конечно, я, как и все девчонки, ждала мужчину своей мечты, и первая брачная ночь грезилась мне не чем иным, как апофеозом великой любви, но на горизонте никого не было.

Среди моих знакомых попадались лишь жалкие коллекционеры марок, стриженные под горшок и с прыщами величиной с хорошую сливу, да крикливые хоккеисты с вечными фингалами. Никто из них и отдаленно не был похож на героя-любовника.

В девятом классе я стыдилась даже выходить на улицу. Мне казалось, что у меня на лице написано, что я еще никогда ни с кем не спала.

Именно поэтому я и решила поехать на пасхальные каникулы в приходской молодежный лагерь, чтобы там познакомиться с парнями из других районов. Не прошло и нескольких дней, как я сделала свой выбор: Юсси Раппана, пятнадцати лет от роду, сын владельца обувного магазина. Он казался самым опытным в этих делах.

И вот в один прекрасный, но пасмурный день я лежу на полу в сарае недалеко от лагеря. Мои волосы распущены, рот приоткрыт — все как в кино. Юсси небрежно спускает штаны и плюхается на меня. Я развожу ноги и предлагаю ему себя. Он трется об меня своим дрожащим членом, растерянно тыкается губами в мою шею и щеки, словно новорожденный олененок, а я закрываю глаза и думаю, что вот он, этот миг, что все это происходит со мной, и чувствую, как соски мои начинают твердеть. Но ведь так оно и должно быть, когда женщину захлестывает страсть! Конечно, в сарае холодновато, но это ничего. Юсси тыкается членом, пытаясь найти нужное отверстие, я внутренне напрягаюсь, готовясь встретить боль во всеоружии. Я дрожу, и рот у меня по-прежнему приоткрыт. Юсси пытается помочь себе рукой, но член не желает продвигаться дальше. Мне хочется быть влажной, доступной и страстной, насколько это возможно, но черт возьми, как же это больно, больно, больно, хотя соски мои тверды как камень, хотя еще секунду назад я так хотела, чтобы меня разорвали на куски, смяли, стерли в порошок!

— Не лезет, никак не лезет, — шипит Юсси, и его слюна медленно капает мне в ухо.

— Как это не лезет, должен влезть! — вскрикиваю я.

Мы не можем остановиться на середине, я этого не переживу. Иначе внутри у меня все так ссохнется, что больше туда уже не попасть даже с помощью железного лома…

— Подожди немного, — шепчу я. И добавляю «дорогой», и от этого в груди у меня разливается невероятное тепло. Соитие — это самое прекрасное, что может произойти между двумя людьми!

Юсси застывает на месте с непонятным выражением лица. Я распластываюсь под ним, стараясь расслабиться — не человек, а мешок, глубоко вдыхаю запах дешевого одеколона Юсси и готовлюсь все перетерпеть.

— Давай, — приказываю я. И Юсси изо всех сил, сжав зубы, толкает свой член, насколько позволяют ему его дрожащие бедра. От напряжения на лице у него проступают большие красные пятна.

— Ух, — помогает он себе голосом. — Ух, ух, ух, ух…

Я не в силах ответить ему, слезы просачиваются из-под моих плотно сжатых век. Юсси начинает тихо двигаться взад-вперед, и каждое его движение разрывает меня на части, перемалывает, превращая мое нутро в мясной фарш. Так вот, значит, что это такое — идиотское трение слизистых оболочек. Надо мной сотрясается бледное мальчишеское тело, низ живота похож на разоренный муравейник, а в крыше сарая прямо над нами дыра, и сквозь нее видны облака на небе. И я понимаю, что Юсси Раппана далеко не самый отчаянный парень во всем лагере, а просто единственный, у кого на подбородке появился первый пух, а в голосе мужественные нотки. Теперь же он был похож на ряженого тролля с красным носом и веснушками на лице. Он неуклюже тыкался губами куда попало, и губы его отдавали йогуртом, который мы ели утром на завтрак. А у меня отнимали мое единственное девичье богатство.

Когда же он наконец кончил, то прижал на мгновение меня к себе, обхватил губами мой по-прежнему торчащий сосок и принялся что есть сил его сосать. Все это сопровождалось каким-то даже повизгиванием — думаю, то был робкий стон моего разбитого тела.

До самого конца лагеря Юсси таскался за мной, как привязанный, и все уговаривал отойти куда-нибудь в сторонку или прогуляться на природу. Я еще пару раз отдалась ему в надежде, что это идиотское трение к чему-нибудь приведет, но где там. А он-то еще утверждал, что парень бывалый. Презервативами мы, естественно, ни разу не пользовались. Тогда я была еще настолько глупа, что верила в то, что «со мной этого не случится»…

Я не жалею о том, что произошло, но позже я видеть не могла этого типа. Даже прическа у него была какая-то идиотская: желтый торчащий ежик, как у солиста деревенского ансамбля песни и пляски.

Я перестала с ним разговаривать. Однажды он позвонил мне, уже после лагеря, и стал что-то нести про модели автомобилей. Я безучастно поддакивала, подстригая ногти. Больше он не звонил. Спустя много лет я узнала, что он стал полицейским.

5

Я снова просыпаюсь в комнате полной света. Посреди комнаты стоит рояль. Рядом со мной никого нет.

На подушке лежит записка:

«Guten Morgen. Ушел на экзамен по антропологии. Созвонимся, Й.

P.S. На зеркале в ванной для тебя записка».

Я встаю и иду в ванную. На зеркале кривыми красными буквами выведено: «Я тебя хочу!»

На краю раковины валяется тупой косметический карандаш.

По дороге на работу захожу в поликлинику, чтобы выписать себе противозачаточных таблеток. С пеной пора кончать. У меня серьезные отношения.

До вечера я валяюсь в кровати и пытаюсь сосредоточиться на рассказах Говарда Филлипса, но не могу. То и дело бегаю к зеркалу посмотреть на себя. От оттенка «черный тюльпан» на моих волосах остались лишь жалкие разводы. Но повода для паники нет.

В переходном возрасте я была похожа на неуклюжего теленка, постоянно жующего жвачку, у которого бока округляются значительно быстрее, чем грудь. К счастью, этот период быстро прошел.

Я обвожу губы контуром и медленно опускаюсь на кровать. Почему Йоуни не звонит? Это на него не похоже. Он должен был позвонить. В записке же написано: «Созвонимся». Хотя так обычно пишут женщине, когда ее бросают.

На всякий случай я все же вытаскиваю запасной матрас из кладовки и тащу его на второй этаж.

— Ты решила открыть здесь притон? — спрашивает Ирена, выглядывая из дверей кухни. В одной руке она держит «Унесенных ветром», в другой — стакан с джин-тоником.

— Помолчала бы, алкоголичка, — отвечаю я.

В десять вечера звонит Йоуни.

— Сейчас приеду, — говорит он.

Через пять минут такси уже во дворе. Шаги в подъезде — и вот он стоит передо мной с красной гвоздикой в руке.

— Не найдется ли у вас чего-нибудь вкусненького? — спрашивает он.

Я веду его на кухню и кормлю бутербродами с молоком. Он хочет непременно спать в моей фланелевой ночной рубашке, которая после стирки стала похожа на длинный узкий балахон с линялыми цветами и мухоморами.

— Красота требует жертв, — говорит он и падает, словно мумия, на матрас.

Мы не занимаемся любовью. Йоуни чешет меня за ухом, как маленького котенка. У меня кружится голова от одного только его прикосновения. Мы перешептываемся до самого утра, как лучшие школьные подружки. А потом Йоуни начинает мне что-то рассказывать, перебирая мои волосы. Он говорит тихо-тихо, порой совсем замолкает, но потом снова продолжает:

— Моя бабушка была для меня семьей, — говорит он, вновь выуживая меня из глубин сна, в которые я погружаюсь. — У нее была большая жестяная коробка с голландским печеньем. Там на крышке двое детей катались на льду. На головах у них были смешные колпачки, а в руках — букеты поблекших тюльпанов. И я мог есть из этой коробки печенья сколько влезет. А однажды я швырнул в бабушку тюбиком из-под пасты, когда она меня за что-то ругала. А в другой раз заехал ей телефонной трубкой по подбородку. Но она всегда только смеялась в ответ. А ведь не каждая бабушка будет вот так смеяться ударившему ее придурку внучку. Но мне тогда так хотелось казаться смелым и мужественным.

— Я своих бабушек даже никогда и не видела, — сказала я. — Одна умерла еще до моего рождения, а вторая сразу после того, как я родилась. Правда, увидев меня в роддоме, она успела заявить, что меня сострогали на заднем дворе.

Йоуни заботливо укрывает меня одеялом. Мне жарко, пот льет ручьем, но я терплю.

— Это была мать моего отца. Они вообще-то друг друга стоили.

— И что собой представляет твой отец?

— Отец? Ненавидит голубых.

— Ну, я, к счастью, не голубой.

— И я очень этому рада.

Я знала, что никогда не поведу Йоуни к нам домой. Мне уже слышался ворчливый голос отца: «Переключи на другую программу. Какой идиот может смотреть эту херню? Этот мужской балет — сплошные пидоры».

Каждый раз, когда разносчик из гипермаркета, самый очаровательный гомик Кокколы, приносил нам продукты, отец подглядывал за ним в замочную скважину.

— Ну что поделаешь, если он таким родился? — попыталась я как-то раз встать на его защиту. Отец пристально посмотрел на меня, сощурив глаз.

— Родился, каким все рождаются. А вот пидором сам себя сделал.

— В детстве моим лучшим другом был такой то-олстый мальчик, — сонно сказал Йоуни. — Его звали Микко. Он забавно семенил при ходьбе и был при этом похож на маленького круглого пони. Он вообще был немного странным, впрочем, только таким и мог быть мой лучший друг. Однажды мы с ним завели разговор об устройстве мира, и мир показался нам страшно депрессивным, и мы стали придумывать, как бы его встряхнуть. Помню, мы тогда сделали бумажные крылья из газеты, прикрепили их скотчем к спине и давай летать по комнате.

— А где он сейчас? — спросила я.

Йоуни усмехнулся:

— Умер. Попал под грузовик, когда ему не было еще и тринадцати. Я как раз шел к нему, чтобы позвать на хоккейный матч, смотрю — а возле их дома огромный грузовик, полиция и «скорая», и его отец несет его на руках к «скорой». Я только успел разглядеть, что голова у Микко какая-то сплющенная.

Я все еще в полудреме. Раннее утро. Йоуни осторожно входит в меня. Его глаза блестят, как металл.

Когда я последний раз занималась сексом? Ах да, на водяном матрасе, на вечеринке по случаю окончания модельных курсов. Заурядный утренний перепихон — под нами булькал матрас, я была сверху и старалась издавать как можно больше шуму. Парня звали Кари Стремфорс. После него у меня никого не было.

— Что-то случилось? — спрашивает Йоуни, рассматривая с отсутствующим видом свой мизинец. Я, голая, дрожу у него под боком. Простыня, сбитая комом, валяется где-то в ногах.

— Ты что, никогда не кончаешь обычным способом?

— Нет, а что? — Я смотрю на него. — Знаешь, я вообще думаю, что влагалищного оргазма в принципе не существует.

— Существует.

Рука Йоуни скользит по матрасу.

— Ну, значит, я просто не в состоянии его достичь. А у твоих бывших всегда получалось?

— Ну, в основном да.

— И у твоей Аннели тоже?

— Да. У женщин это скорее правило, чем исключение.

— Значит, я — исключение.

— Слушай, все у тебя получится, ты только должна научится мне доверять. Отдаться мне полностью, без остатка.

— Но я же тебе и так доверяю.

— Я знаю…

Он пытается удовлетворить меня рукой, но я никак не могу расслабиться, мне все время кажется, что ему это скоро надоест. Или что рука устанет. Или что он окончательно разочаруется во мне, потому что я не могу кончить одновременно с ним, а теперь развалилась на постели и требую меня обслужить. Да еще и глаза закрыла, погрузившись куда-то в свои миры. Из-за всего этого мне ужасно сложно сосредоточиться и представить себе что-либо возбуждающее. А без этого я не могу кончить. Движения Йоуни ровны и легки, словно он аккуратно и монотонно взбивает сливки, стараясь, чтобы ни одна капля не выплеснулась из миски. Постепенно я начинаю оттаивать. Йоуни — первый мужчина, который увидел мое лицо в этот ответственный момент.

Йоуни вообще первый, кто хотя бы отдаленно напоминает мне мужчину из моих снов, которые я вижу на протяжении многих лет.

Его присутствие вызвало к жизни все то, что долгое время сидело где-то внутри меня. Он всколыхнул все мои темные глубины. Я и не подозревала, что живу в таком тесном мирке. Я годами рисовала в своем воображении самые разные картины, и вот появляется Йоуни, и все это вдруг начинает прорываться наружу.

Через три недели совместной жизни у нас произошла первая ссора. Причина: Пизанская башня.

После очередного прилива нежности Йоуни на свою голову возьми и скажи:

— Летом я отвезу тебя в Италию и покажу тебе все достопримечательности. Начнем с Пизанской башни.

— А что это такое? — спросила я.

— Ты не знаешь, что такое Пизанская башня?

Он был ошарашен.

— Нет. Никогда не слышала.

— Да ладно! Не может же быть, чтобы ты никогда не слышала о Пизанской башне?

В его тоне уже угадывалась насмешка.

— Представь себе! — разозлилась я. — Я же не виновата, что никто не удосужился мне о ней рассказать.

— Никто не обязан тебе обо всем рассказывать. Неужели ты сама не можешь это выяснить?

— Видишь ли, мой внутренний голос почему-то умолчал о том, что мне непременно нужно выяснить, что такое Пизанская башня.

— Но как ты можешь об этом не знать? Ты же училась в школе, сдавала выпускные экзамены…

Он покачал головой.

— Пизанская башня… — начал он противным учительским тоном.

— Заткнись, — процедила я сквозь зубы. — Не надо мне ничего рассказывать. Не хочу даже слышать об этом. Мне абсолютно наплевать на эту чертову Пизанскую башню! И пошел ты знаешь куда!

Он пожал плечами:

— О’кей.

Я ушла, хлопнув дверью, и отправилась в библиотеку, где в энциклопедическом словаре на букву «П» нашла статью «Пизанская башня». В статье говорилось, что «особенностью башни является ее крен, возникший в результате ошибки строителей. Это одна из главных достопримечательностей города Пизы. Угол наклона уменьшается в среднем на два миллиметра в год».

Я захлопнула словарь и позвонила Йоуни.

— Ума не приложу, как я могла дышать, не зная о таком чуде, как Пизанская башня, — сказала я. — Но зато теперь я намного умнее. Могу прочитать целый доклад о твоей драгоценной башне. И если не увижу ее собственными глазами, то просто умру от сознания собственного невежества.

— Я тебя люблю, — отозвался Йоуни.

— Что очень кстати, учитывая сложившиеся обстоятельства, — ответила я и заплакала.

Я плакала навзрыд, прислонившись к стене и закрыв глаза. Я ревела, пока плач постепенно не перешел в смех. Я открыла глаза. В полуметре от меня стояла какая-то тетка, ожидая своей очереди. Она смотрела на меня и сжимала губы так крепко, что ее рот в конце концов стал похож на сморщенную замороженную клубничину.

6

Тихая комната с высокими потолками.

В комнате узкая кровать и деревянная коричневая лошадь-качалка, пышно украшенная, словно праздничный пряник.

Я лежу, обхватив лошадку руками и тихонько раскачиваясь. Я к ней прикована. На мне лишь полупрозрачная сорочка. Так я более доступна.

Я качаюсь на деревянной лошадке. Сжимаю в руках кожаные поводья, провожу рукой по гладкому крупу и чувствую голой кожей бедер прохладу ее деревянной поверхности. Я качаюсь и качаюсь, долго и монотонно, и комнату наполняет радостный скрип. Я истекаю от желания, но не могу прикоснуться к себе, не могу удовлетворить себя. Седло, выкрашенное в красный цвет, становится подо мной мокрым. Я сжимаю деревянную шею, и слезы стоят у меня в глазах. Лошадь останавливается. Скрип прекращается. Тишина.

Дверь открывается, и в комнату входит мужчина. Так происходит каждый раз — дверь открывается, и появляется мужчина. Этот мужчина — мой хозяин. Я ему принадлежу. Он тихо подходит ко мне, кладет руки на мои бедра, и я вздрагиваю от его прикосновения.

Мужчина берет меня на руки и несет к кровати. Он привязывает мои руки к изголовью пеньковой веревкой, которая оставляет следы на запястьях, и пристально смотрит на меня. Он разглядывает мои ягодицы, стесненную сорочкой грудь. А я не смею поднять взора.

Или нет. Он хватает меня, как только входит в комнату. Снимает меня с лошади и бросает на пол. Он никогда не спрашивает у меня, чего хочу я. Здесь не принято ничего спрашивать. Я просто вещь, теплокровная кукла. Я сижу в этой комнате целыми сутками. Мне регулярно приносят еду, меня регулярно бьют. Но я ничего не помню. Я ничего не знаю. И я не хочу отсюда уходить.

— О чем ты сейчас думала? — вдруг спрашивает меня Йоуни. Он никогда раньше об этом не спрашивал. Я все еще дрожу, сжимая одеяло во влажных ладонях.

— Так, ни о чем, — отвечаю я.

Он одной рукой собирает мои волосы в маленький пучок.

— Попасть бы внутрь твоей головы…

— Не думаю, чтобы тебе там понравилось.

— Ну почему же.

Мне хочется плакать. Но я улыбаюсь.

Светает, а мы все не спим, трепемся, как два идиота. Йоуни обнимает меня так крепко, что я не могу дышать.

— Милый, ты не мог бы немного отодвинуться?

— He-а. Не гони меня, а то я умру от горя. Жить без тебя не могу!

Он еще крепче прижимается ко мне и обвивает рукой мою шею. Я начинаю тихо повизгивать и пытаюсь вырваться.

— Ты мое сокровище, — шепчет Йоуни мне на ухо. — Как же мне повезло, что я тебя нашел. Одну тебя люблю, больше никого! Нет, вру, инвалидов еще люблю.

Он выпускает мою шею, откидывается на спину и пытается закурить.

— Я когда-то работал в клубе настольного тенниса для больных ДЦП. Знаешь, они такие прикольные. Главное, веселые. Если кто-то играет не по правилам, тут же начинают ему орать: «Эй ты, инвалид несчастный», хотя все в одинаковой степени инвалиды. Мы с напарником иногда брали их с собой в бар, только у них так руки дрожали, что они даже кружку удержать не могли. И что ты думаешь, мы им пиво прямо в рот заливали.

— А я как-то записалась на курсы рукоделия в Инари[4], — подхватываю я. — У меня по труду в школе двойка была, вот я и решила подтянуться. Ну, в общем, для начала я туда опоздала на целую неделю, разволновалась перед отъездом. Потом, правда, позвонила и спросила, не поздно ли еще приехать. Усталый женский голос ответил: «Вообще-то остальные девочки на курсе уже приступили к шитью лопарской шапки, но ты можешь сделать это позже». Ну я и поехала. Эти остальные пять девочек были страшны как ночь. Квадратные задницы и ни капли юмора. В этой глуши был один-единственный бар и мужиков раз, два и обчелся — такие, знаешь, узкоглазые лопари. Я бросила все и уехала домой. Привезла маме в подарок пять прихваток с Санта-Клаусом.

— Так ты лопарскую шапку-то в итоге сшила? — спрашивает Йоуни, затушив сигарету и снова прижимаясь ко мне.

— He-а, на меня материала не хватило.

Под утро Йоуни будит меня, чтобы заняться любовью. Я сплю на ходу, но в желании выглядеть страстной так сильно хватаю его за задницу, что на ней остаются синяки. На этот раз он особенно старается и с тройным усердием повторяет все то, что делаю я сама. Порой я даже испытываю некое физическое удовольствие, но наслаждением это не назовешь. Мне все время кажется, что Йоуни идет на полшага впереди меня, а я пытаюсь за ним поспеть. Под конец он осыпает меня поцелуями с головы до ног:

— Спасибо, спасибо, спасибо! Это было чудесно. Ты была чудесна!

И он снова принимается ласкать меня, словно выполняя какое-то обязательство.

— Йоуни, давай не сейчас. Я никак не могу сконцентрироваться.

— А тебе и не надо концентрироваться. Расслабься, и все.

— Как это не надо? Да пойми ты, все это требует усилий. Надо собраться с мыслями, а я сейчас не могу.

— С какими еще мыслями? Неужели ты не можешь думать только о том, что происходит здесь и сейчас? Например, что я тебя хочу?

— Милый, давай лучше поспим.

Он отстраняется от меня:

— Спокойной ночи.

— Ну, не обижайся…

— Я не обижаюсь. Просто ты не даешь мне доставить тебе удовольствие. А потом еще удивляешься, что ничего не чувствуешь.

— Что значит «ничего не чувствую»?

— Ну, ты же никогда не кончаешь…

— Ох, Йоуни.

Я крепко обнимаю его и провожу рукой по его жестким волосам. Еще не хватало, чтобы он начал в себе сомневаться.

— Поверь, сейчас для меня это не важно. Я знаю, ты прав и со временем все изменится.

— Угу.

Я глажу его до тех пор, пока он не засыпает. А у меня появляется дурацкое чувство, которое сопровождает меня всегда и во всем — чувство вины. Я виновата. Виновата в том, что теперь Йоуни чувствует себя неуверенно. Мне нужно было позволить ему сделать все так, как он хотел. Я могла бы изобразить возбуждение, притвориться, в конце концов. Меньше всего на свете я хотела его обидеть. В то же время я чувствую, как во мне начинает расти раздражение, ведь в начале нашего знакомства Йоуни производил впечатление человека, у которого не бывает проблем в постели.

Просыпаюсь — его нет. На подушке записка. «Доброе утро, свет очей мой. Ушел на работу. Но если ты думаешь, что избавилась от меня, то ты ошибаешься. Да, кстати, твоя киска благоухает просто божественно. Твой Котяра».

Я иду на кухню выпить воды. Из комнаты Ирены доносятся странные звуки. Первое, что приходит мне в голову, это что кто-то задыхается. Я подкрадываюсь к ее двери. Она приоткрыта.

Я осторожно заглядываю внутрь. Ирена сидит верхом на каком-то длинном смуглом мужчине. Он держит ее за бедра, подбрасывая то вверх, то вниз. Ногти Ирены впиваются в спину мужчины, клочьями сдирая с нее кожу. Из ее горла вырывается прерывистый стон.

На ее лице такое выражение, словно она готова в любой момент вцепиться ему в горло. Я, как завороженная, наблюдаю за этим душераздирающим действом и прихожу в себя только тогда, когда Ирена издает страшный вопль, обхватив дрожащими руками мужчину за шею. Я разворачиваюсь и, обескураженная увиденным, плетусь к себе.

7

Передо мной широкая дверь. Она заперта. На двери висит темная железная колотушка. Я стучу и терпеливо жду.

Дверь открывает молодая женщина с узким лицом. На ней темный шелковый балахон. Она пристально смотрит на меня, затем впускает в дом.

Длинный мрачный коридор. Я иду следом за женщиной. Я вся дрожу от нетерпения. Коридор заканчивается большим светлым залом. Искрящаяся хрустальная люстра, звон бокалов, приглушенный смех.

Женщина-мулатка ведет меня в центр комнаты и хлопает в ладоши.

Все поворачиваются и смотрят на меня.

— Кого ты хочешь? — спрашивает она.

Я оглядываюсь. В комнате одни женщины. Они смотрят сквозь меня своими рыбьими глазами. В дальнем углу стоит коренастая темнокожая женщина.

— Вон ту, — говорю я и указываю на нее.

Женщина медленно подходит ко мне, берет меня за плечи и сильно сжимает их. Ее лицо покрыто толстым слоем косметики, губы на нем — словно темно-красные надрезы.

Маленькая комната с приглушенным светом. Женщина закрывает дверь на ключ и поворачивается ко мне. Открытый ворот темно-зеленого, как мох, бархатного костюма. Длинная цепочка с медальоном, струящаяся по голой шее. Из соседней комнаты доносится шепот, а потом вдруг слышится отчаянный крик.

Женщина хватает меня за волосы и одним движением швыряет на стул. Она резко задирает мне юбку, и я чувствую, как что-то твердое и холодное касается моей кожи. Металлическая труба? Рукоятка ножа? Клизма?

Неожиданно этот предмет заталкивают в мой задний проход. Нестерпимая боль пронзает мое тело! Я кричу, хватаюсь за спинку стула, кричу еще сильнее и чувствую, как миг за мигом все больше и больше превращаюсь в ребенка, и когда металлический предмет доходит до конца, я уже просто орущий младенец. Боль пульсирует во мне, меня охватывает дрожь, и теплая волна накрывает меня с головой. Я плачу, а женщина гладит меня по голове, и я пытаюсь сказать ей что-то, но не могу. Я больше не в состоянии сказать ни слова и издаю лишь слабый беспомощный писк.

Я просыпаюсь вся мокрая от пота и лежу поджав ноги. Надо мной склоняется Йоуни. Солнце светит мне прямо в глаза. На дворе полдень.

— Что случилось? Тебе приснился кошмар?

— Нет. Я испытала оргазм.

— Что?!

Я натягиваю на себя одеяло и заворачиваюсь в него. Облизываю сухие губы. Я никогда раньше не испытывала оргазма во сне.

— Ты видела сон?

Йоуни с расстроенным видом садится на край кровати и пытается закурить.

— Угу…

— Какой? О чем он был?

Я задумываюсь — в журнале «Ева» как-то писали, что надо делиться с партнером своими сексуальными фантазиями, что это якобы сближает партнеров. Откровенность помогает выстроить более крепкие отношения. Но потом вдруг вспоминаю: в журнале «Два плюс» психиатр, отвечая на вопросы читателей, сказал, что сексуальные откровения часто приводят к разрыву отношений.

— Ну, в общем… я была в борделе.

Йоуни с интересом смотрит на меня.

— Шлюхой?

— Нет.

— Тогда кем же?

— Клиентом.

— Расскажи.

Йоуни гасит недокуренную сигарету и устраивается поудобнее на кровати. И я рассказываю ему свой сон. Это оказывается ужасно сложным делом. Сначала я не знаю, с чего начать, потом опускаю некоторые детали, а под конец уже выкладываю ему все подряд.

— Прекрасно, — говорит Йоуни и в ту же секунду входит в меня.

— Представь, что ты там, в борделе, — продолжает он, яростно двигаясь во мне. — Говори об этом, меня это возбуждает…

И я говорю. Теперь это уже совсем не трудно, и даже кажется, что так было всегда. Я говорю до тех пор, пока он в изнеможении не падает рядом со мной. Он смотрит на меня, и мы начинаем смеяться.

— Теперь, когда у обоих все в порядке, можно пойти погулять в город, — предлагает Йоуни, но вдруг замечает изменившееся выражение моего лица. — Ну, что теперь?

— Ничего. Дурацкое ощущение…

— Почему? По-моему, все прошло чудненько.

— Чудненько?

Это слово звучит ужасно пошло.

— Да, а что?

— Тебя завела вся эта история?

— Ну… не столько сама история, сколько то, как ты ее рассказывала. У тебя был такой чувственный голос…

Мне становится смешно. Я даже слегка разочарована. Я никогда никому в жизни не рассказывала о своих фантазиях, и вот теперь рассказываю ему, а он говорит «чудненько», и завела его даже не сама история, а мой голос.

— Ты часто представляешь себя с женщинами?

— Нет, не часто.

Мне было десять, когда я впервые увидела в порножурнале фото лесбиянок. Никто до этого не рассказывал мне, что такое бывает. Там на центральном развороте была женщина с обветренной кожей, в очках и ежиком на голове, и подпись: «Здоровой лесбиянке мужчина не нужен». А дальше шли фотографии двух коренастых обнимающихся женщин, которые собирались зарегистрировать свои отношения где-то за рубежом. Туула и Райя. Обе они были похожи на зверских убийц с мотопилой.

— Не часто, — повторяю я.

— А другие фантазии у тебя бывают?

— Бывают.

— Расскажи.

«Расскажи». Это звучит так, словно он просит меня рассказать какой-нибудь анекдот.

— Твоя очередь, — говорю я. И тут он смущается.

— У меня не бывает интересных фантазий…

— Все фантазии интересные. Вспомни хотя бы одну. Какой-нибудь маленький эпизод.

Задумавшись, он закуривает.

Потом переводит дыхание.

— Ну, например, я представляю себе, что я крутой моряк, который ходит в бескозырке и поет девушкам песни под гитару.

— Прекрати паясничать.

— Ну вот, уже и пошутить нельзя.

— Нельзя.

— Ладно. Ну, иногда я представляю, что занимаюсь любовью с какой-нибудь женщиной или что она берет у меня в рот.

— И кого же ты представляешь? — воодушевляюсь я.

— Ну, какую-нибудь модель из журнала. Или ту, что сидит в этот момент рядом. Например, тебя.

Я морщусь:

— Ты просто льстишь.

— Да что с тобой случилось?

— Ничего.

Йоуни встает с постели.

— Не морщи лоб, дорогая, — говорит он. — А то морщины появятся. Одевайся, пошли.

Йоуни купил на распродаже двуспальную кровать. Мы поставили ее у него. Кровать была широкой, с железными спинками.

После того, как я несколько минут, не отрываясь, любовалась этой кроватью, Йоуни предложил мне переехать к нему. Смутившись, я попыталась сменить тему разговора, но Йоуни стоял на своем.

— Мне так тошно возвращаться в пустую квартиру, — грустно сказал он, затягиваясь «Данхиллом»…

— Я и так почти все время торчу у тебя. Пойми, я не могу так сразу на это решиться. Я хочу пока пожить одна.

— Одна? В этом коммунальном дурдоме?

У него вытянулось лицо и округлились глаза. Казалось, они сейчас вылезут из орбит.

— Перестань гримасничать, это не поможет. И хватит травить легкие этой дрянью.

Его лицо приняло прежнее выражение.

— Что хочу, то и делаю, — ответил он.

Я не раз наблюдала, как он работает, звонит разным людям, готовится к интервью, переписывает начисто статьи, внимательно изучает газеты, чтобы «быть в курсе дела».

Он бросает мне стопку исписанных листов («прочти на досуге») и снова бежит к телефону.

— Это мои стихи. След, оставленный на бумаге блестящим талантом. Ну не гений ли?! Йоуни Лампи, — последнюю фразу он произносит уже в трубку.

Беру верхний лист в руки: «Ортопедический ботинок закинут в камыши. Счастливая семья изучает расовую теорию. Ой, разносчик белья, твоя преисподняя снова гудит в эту ночь. В избе на стене рукавицы и мешок, а в мешке печень молодого бычка, прохладная и безгрешная».

«Во дает», — думаю я.

— Почему бы и нет, — кричит Йоуни в телефонную трубку.

Он подходит ко мне:

— Через пару дней мы летим в Португалию.

— Что?

— Меня попросили написать статью про одну фирму по пошиву одежды в Лиссабоне. Сейчас, видите ли, очень любят писать о том, сколько финские фирмы платят иностранным предприятиям.

— Но у меня нет денег.

Йоуни снисходительно рассмеялся.

— Зато у меня есть. Ты моя любовница, и я буду тебя содержать. Все расходы беру на себя. Не волнуйся, мне должны хорошо заплатить. Ну так что, едем?

— Ну если вы так настаиваете, — улыбнулась я.

Позже мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он меня трахнул. Это было не просто страстное желание, а какая-то безумная потребность взаимной близости. Впервые я сама предложила ему заняться любовью.

Он тут же откликнулся, ему явно нравилось, что я начала первой. А меня никак не покидало странное ощущение, что я наблюдаю за всем происходящим со стороны. И как бы я ни старалась, как бы ни впивалась в его шею, выдавливая из нее весь пот, мне все время казалось, что я за ним не успеваю. Мне хотелось слиться с ним в единое целое, чтобы мое тело больше не принадлежало мне, чтобы оно было его и только его.

И лишь когда все закончилось и он вытянулся рядом со мной, уткнувшись носом в мои волосы, я на мгновение почувствовала какую-то близость. А потом меня снова охватило ужасное чувство всепоглощающей пустоты.

«Неужели это все? — подумала я. — Неужели никто и никогда не чувствует ничего другого?»

Йоуни целый день в хорошем настроении. Он валяется на новой кровати, ест булочки, шоколадный пудинг и бутерброды с колбасой и запивает все это кофе.

— I’m born to eat[5], — не без удовольствия замечает он. Вся кровать усеяна крошками. Он принимается на ходу сочинять какую-то песенку. Обычно он это делает после занятий сексом.

— Я сильный мужчина, но знай, что со мной жить не просто… Пропадешь ты, ой, пропадешь… Соберу твои волосы, зажму в кулаке, и не сделаешь ты ничего… ой, ничего… — завывает он до тех пор, пока кто-то из соседей не начинает барабанить в стену.

— Я видел вчера странный сон, — неожиданно говорит он. — Мне снился огромный мак, пожирающий людей. У него были громадные красные острые лепестки и длинные шипы. Он гнался за мной, и когда он очутился уже совсем близко, я понял, что это женщина, а красные лепестки — ее чрево. Только представь себе, огромный мак, вернее, женщина гонится за мной и хочет меня сожрать! Меня обуял такой ужас, что я даже пальцем не мог пошевелить. Застыл, как пень. И тут я проснулся. Так что не ты одна видишь развратные сны…

8

Мне всегда нравились аэропорты.

Каждый раз, когда я оказываюсь в аэропорту, я заказываю себе виски-амаретто, листаю иностранные журналы и стараюсь придать своему лицу выражение скуки — «ну вот, опять куда-то лететь». Так же было и на этот раз.

В одной руке у меня был бокал, в другой — журнал «Пари матч». Йоуни сидел рядом в наушниках, слушал какую-то музыку и пил пиво.

На нем была белая рубашка, галстук и кожаный пиджак. На мне — весеннее платье кораллового цвета и капроновые колготки со швом. Откровенно говоря, вид у нас был чертовски привлекательный. Мы, конечно, немного смахивали на яппи, но наша индивидуальность и лучезарность с лихвой окупали все недостатки.

А вскоре мы уже сидели в самолете, такие влюбленные-влюбленные. Пили шампанское, ели копченую рыбу и шоколадный торт и целовались так, что слышно было на весь самолет.

Рядом с нами около окна сидел рыжеволосый англичанин, который всю дорогу бросал на меня страстные взгляды. Он был весь какой-то зажатый, словно вышел из Оксфордской школы-интерната, где по ночам мочился в постель. Он периодически облизывал губы: его бледно-розовый язык, годами вымоченный в чае и смазанный жиром бекона, выползал изо рта и тут же снова исчезал. Я чувствовала себя прямо-таки Мэрилин Монро.

Рука Йоуни лежала на моем колене, и он время от времени сжимал его.

— Представь, что я купил тебя, — шептал он мне на ухо. — Представь, что ты рабыня, проститутка, которую я приобрел у сутенера на все выходные.

— Фу, какой примитив, — сказала я, но моя фантазия заработала.

В Лиссабоне светило солнце. Табло в аэропорту показывало плюс пятнадцать. Стоял полдень.

Мы взяли такси и поехали в центр. Казалось невероятным очутиться вдруг посреди яркого света и бурлящей толпы людей. Мы стояли с сумками у какого-то непонятного фонтана и ошарашенно таращились по сторонам.

Казалось, время остановилось. Обшарпанные, словно покрытые оспинами, стены домов. Покосившиеся рамы окон. Полуоблезлые кошки, крадущиеся под колесами телег уличных торговцев. Женщины, покачивающие бедрами. Мужчины с миндалевидными глазами.

Перед нами лежала широкая улица, в конце которой виднелись белые узорчатые ворота. За ними ласково пенилось море.

— Здесь так красиво, что слов нет, — сказал Йоуни.

— Тогда лучше молчи, — прошептала я.

Мы сняли комнату в какой-то маленькой мрачной гостинице, хозяин которой смахивал на циклопа. Вся обстановка комнаты состояла из высокой ржавой кровати и шкафа с зеркальными дверями. В углу стояло биде, в котором постоянно журчала вода. Как только циклоп закрыл за нами дверь в комнату, Йоуни схватил меня, поставил на четвереньки на кровать, закатал на мне юбку и со скоростью молнии вошел в меня. Мне было больно, и я застонала.

— Молчи, шлюха, — выкрикнул Йоуни и с размаха ударил меня по ягодице.

Я закрыла рот и глазами круглыми, как тарелки, уставилась перед собой. Кровать злобно скрипела, Йоуни разошелся не на шутку, и я вдруг поняла, как ни банально это звучит, что если он остановится, я умру. Я сжимала железную решетку кровати и плакала, и чем больше я плакала, тем сильнее сжимал меня Йоуни, тем ожесточеннее были его движения. Первый раз мы были с ним одно целое. Первый раз мне казалось, что во мне открывается что-то новое, какая-то потайная дверь в неизведанный мир, о котором я даже не подозревала…

После я лежала на животе, и все внутри меня ныло и стонало, а я продолжала плакать и никак не могла остановиться. Йоуни гладил меня по голове и целовал, так что в конце концов мне стало казаться, будто меня уже облизали с ног до головы.

— Ох, Йоуни, — всхлипывала я. — Я вся твоя, делай со мной, что хочешь. Можешь даже убить меня. Убей меня, я тебя прошу!

Спустя пятнадцать минут мы уже сидели за столиком в кафе на углу. Перед нами стояла бутылка вина. Йоуни удовлетворенно потягивался, а я думала: «Боже, лишь бы все это не оказалось заграничным дурманом».

Люди беспрерывным потоком проходили мимо нас. Все женщины были на высоких каблуках, не меньше семи сантиметров, и в юбках с оборками — плюс целый килограмм украшений. Попрошайки гремели своими жестяными кружками. Лохматые ребятишки показывали танцевальный номер для посетителей кафе. К нашему столику то и дело подходили какие-то торговцы, предлагавшие то часы, то еще какой-то хлам, и каждый шептал Йоуни на ухо, что, если интересует, есть травка. Но травка нас не интересовала.

Через пару часов Йоуни достал фотокамеру и диктофон и положил все это в сумку.

— Мне пора на работу. Увидимся вечером в гостинице, буду после девяти. Пока, сладкая попка!

Я бесцельно брожу по городу. Он непохож на все виденные мною ранее места. Время застыло на его улицах.

Даже магазины здесь словно из прошлого столетия. Полутемные, забитые товарами лавки, с потолка которых свисает столько всякого добра, что невольно пригибаешь голову. Я захожу в одну из них, чтобы купить инжиру, и в замешательстве застываю в дверях.

В огромном чане с водой копошатся морские твари. Огромные скользкие рыбины, апатичные устрицы, шевелящие клещами крабы. На полках — головки сливочного сыра непонятного вида и формы, рядом с ними непропеченная сдоба, мясные консервы столетней давности, покрытые пылью банки с вишневым компотом, вытянутые баранки и засахаренные фрукты.

С крыши свисают липкие свиные окорока, вяленая баранина, темно-красная говядина и щетки: для посуды, для белья, для пола. Посреди пачек печенья сладко потягивается кот со свалявшейся шерстью. А из-под прилавка выглядывает маленькая девочка, дочка торговца — волосы выбились из косичек и торчат во все стороны.

Я стою и ошарашенно смотрю на все это, не в силах даже выговорить, чего хочу.

Я трачу деньги направо и налево. Покупаю большую бутылку вина для Мариты — подумать только, стоило мне заикнуться о поездке, как она тут же дала мне два выходных. «Если речь идет о парне, а похоже, это именно так, дуй не задумываясь», — сказала она мне.

Себе я покупаю диски, украшения, туфли на каблуках, шелковое белье, сигареты — короче, первое, что попадается под руку. Потом я просто сижу и устало разглядываю людей.

Я не хочу путешествовать ради того, чтобы познать себя. Меня мало привлекает самопознание, ради которого надо ехать в какую-нибудь страну третьего мира и там, борясь за выживание, с жадностью поглощать банановую кашу грязными руками лишь для того, чтобы, вернувшись на родину, сказать: наконец-то я стал человеком. Я хочу просто вот так сидеть в открытом кафе и смотреть на проходящих мимо красивых людей, а потом опустошать близлежащие магазины с одеждой. Мне нужны красота и легкость. Студенты, отправляющиеся в Польшу только потому, что там дешевое пиво, просто идиоты. Для меня эпоха железнодорожного автостопа в прошлом. Да и я уже давно не то глупое дитя природы, что, выпучив глаза, сходит с поезда в чужой стране, вдыхает в себя Европу и знакомится со всеми встречными придурками. Мне это не интересно. За свою жизнь я уже довольно натерпелась, так что оставшееся время могу со спокойной совестью провести на диване, вперившись в экран телевизора, с электрической зубной щеткой вместо вибратора.

Мне вдруг захотелось позвонить Сеппо в Кокколу. В трубке стоит ужасный треск, но мне все же удается расслышать его хриплый голос.

— Сеппо слушает, — произносит он замогильным голосом.

— Привет, это Сара! Я звоню из Лиссабона.

— Ну, привет, — вяло отвечает он. Небось и не знает, что Лиссабон — это заграница.

— Знаешь, где это?

— В Потругалии, — говорит Сеппо.

— Ага. Как дела?

— Нормально.

— Угадай, что я здесь делаю?

— Ну?

Я чувствую, что его прямо-таки распирает от любопытства.

— Я тут с одним парнем, он супержурналист, а я его любовница.

— Хм… — Сеппо довольно хмыкает. Я представляю, как он выглядит в эту минуту: растрепанные светлые волосы, блуждающие глаза. Мой младший брат.

— Я по тебе соскучилась, — говорю я.

— Хочешь поговорить с мамой? — язвительно спрашивает он.

— Нет! — ору я. — Не давай ей трубку! Скажи лучше, что тебе привезти…

— Да не надо ничего…

— Придумай что-нибудь.

— Ну… есть такой плакат, там еще Фрэнк Заппа в дерьме. Я видел в одном иностранном журнале. Вот его, если найдешь.

— Ладно.

Сеппо был барабанщиком в одной местной группе и даже как-то написал песню: «Теуво боится, что его смоет в канализацию…» Но потом группа распалась. Как сказал Сеппо, «из-за внутренних разногласий».

— Подожди, мать тебе хочет что-то сказать.

До меня доносится какой-то грохот.

— Привет, это мама. Ты откуда звонишь?

— Из Лиссабона. Слушай, мам, я не могу долго говорить, дорого.

— Из Лиссабона? С кем это ты там?

— С одним парнем.

— У тебя есть парень? Ты не рассказывала. И чем он занимается?

— Юрист, — почему-то соврала я.

— Юрист, говоришь? Хорошая профессия.

— Ну все, давай, скоро увидимся…

Я вешаю трубку. Настроение опять на нуле.

Переодеваясь в гостинице, замечаю в зеркале, что у меня большие синяки на ляжках и на спине. Это радует.

В детстве я иногда уходила в предбанник, закрывалась там на защелку, а потом долго щипала и кусала себя. Мне хотелось, чтобы на коже остались следы — конечно, там, где бы их никто не увидел. Иногда мне это удавалось. Я рассматривала синяки в зеркало и представляла, что это следы от объятий мужчины.

Йоуни вернулся поздно вечером, резко открыл дверь и завалился на кровать.

— Не день, а черт знает что! Полная жопа! Я ни хрена не понял в объяснениях этих португальских рабочих, а их финский начальник отказался переводить, только слонялся по офису и потягивал кофе. В конце концов я так запутался, что когда они мне что-то лопотали, я только улыбался, как тюлень, и бормотал «yes, yes». Все, пошли все на хер, пора менять профессию!

Он еще полчаса провалялся не раздеваясь и все говорил и говорил. О том, какая это адская работа, где надо постоянно улыбаться всем законченным идиотам и быть внимательным и вежливым. О том, как он чертовски устал и что у него ничего не получается, а надо быть без конца в движении, постоянно в курсе событий. О том, что он всегда хотел заниматься чем-то более творческим и более независимым, например, написать роман, и что ему не хватает на это таланта.

— Да всего у тебя хватает! — успокаивала я его и ласково гладила по голове.

— Бедный я, несчастный… — отозвался Йоуни.

Мы пошли перекусить в старую часть города. Она была похожа на трущобы: узкие переулки, бельевые веревки, темные каморки, грязные ребятишки. Вниз по улице полз, дребезжа, старый помятый трамвай.

Мы зашли в маленький ресторанчик и заказали рыбу-меч и вино. Длинные столы, посетители плечом к плечу. Крикливые официанты. Исполнитель фадо с мрачным взором, на которого никто не обращает внимания.

— Невероятно, — повторял Йоуни. — Раз — и ты за границей. Когда я был маленьким, мы всегда отдыхали только в Финляндии. Горные курорты там всякие. Помню, мама целый год жужжала: скоро, дети, мы поедем в ремесленный музей в Турку, посмотрите, как люди жили в старину. Как же мы обломались! Там были такие крохотные домишки, а в них пенсионеры в ночных колпаках, которые сидели за прялками или лепили фигурки из глины — вроде как древние жители за своими повседневными занятиями. Так они даже бровью не повели, когда мы вошли! Вообще ноль реакции.

Я мечтательно улыбалась и перебирала на шее тяжелые жемчужные бусы, купленные днем. Йоуни внимательно смотрел на меня.

— Ты для меня слишком красивая, — сказал он.

— Чего это ты вдруг?

Перед нами поставили тарелки с дымящейся рыбой. Рыбины лежали в ряд пузом кверху, рты у них были раскрыты.

Йоуни посмотрел на свою тарелку.

— Я хочу домой, — сказал он.

Йоуни закрывает дверь на ключ, сбрасывает с себя пиджак и рубашку. Он подходит к окну, облокачивается на него и замирает. Потом поднимает глаза к потолку, переводит взгляд на металлический карниз — и вдруг вырывает его из стены и поворачивается ко мне.

Он смотрит на меня исподлобья и улыбается так, как улыбаются мужчины из моих снов. Так, словно он ни во что меня не ставит.

Он шагает ко мне и протягивает мне карниз.

— Трахни его, — приказывает мне он и садится в кресло.

На конце перекладины — набалдашник, похожий на заостренную лампочку. Я беру его в руки и начинаю медленно гладить, внимательно наблюдая за Йоуни. Ржавая поверхность царапает кожу. Йоуни закуривает, делает затяжку и кладет зажигалку на журнальный столик.

— Трахни его.

Я чувствую, как это меня заводит.

Я зажимаю карниз в руке, опускаюсь на одеяло и мастурбирую.

Ледяное прикосновение металла обжигает разгоряченную плоть.

Йоуни сидит в кресле и наблюдает за мной.

Я закрываю глаза.

Темная чердачная комната. По всему полу разбросаны старые вещи, игрушки, в углу стоит школьная парта. Я, обнаженная, сижу за партой, прижимаясь щекой к ее прохладной поверхности. Грудь болит, живот распух от крови. На стене сбивчиво тикают часы.

Шаги на лестнице. Дверь открывается. В комнату входит мужчина.

Он останавливается в дверях с задумчивым выражением лица. Я дрожу. Он подходит ближе, каждый его шаг заставляет меня вздрагивать. Но вот — кажется, прошла целая вечность — он тихо опускает руку мне на шею. Тяжелая, сильная рука.

Он медленно гладит мою шею, и я замираю во власти этого движения.

Неожиданно он швыряет меня на пол. Я становлюсь перед ним на колени.

Он расстегивает ремень и вынимает его из штанов. Он хватает меня за руки и связывает их за спиной. Потом вставляет свой член мне в рот. И я начинаю сосать.

— Давай, давай, — приказывает мужчина хриплым голосом, и его рука, словно железный обруч, сжимает мою шею. Я поднимаю глаза. Этот мужчина — Йоуни.

Я кричу. Йоуни подходит ко мне и вырывает карниз из моих рук.

— Теперь моя очередь, — говорит он и разворачивает меня.

Я подставляю ему себя и устало рассматриваю изображение мадонны на стене. У меня нет больше сил что-либо делать.

— О чем ты думала в тот момент? — спрашивает Йоуни.

Я смеюсь:

— Да так, ни о чем.

— Расскажи.

— Зачем? Должны же быть у человека свои сокровенные мысли…

— У тебя не должно быть. Я тоже хочу их знать. Очень уж они у тебя интересные.

Я рассказываю ему частично о том, что видела. Он пристально наблюдает за мной, улыбаясь одними глазами.

— Да, ты смелая женщина, — говорит он. — Тебе надо больше верить в себя. В тебе скрыто столько всего, о чем ты и сама не догадываешься.

Я молчу и думаю, что он еще совсем ничего обо мне не знает, но, возможно, именно ему будет дано узнать. Мы с ним одной крови. Он чувствует, чего я хочу. Он сможет удовлетворить все мои желания. Ему я смогу раскрыть всю себя без остатка.

Утро. Йоуни еще спит. Я встаю, одеваюсь и оставляю записку, что пошла погулять.

Я осторожно выхожу в коридор, а потом на улицу.

Время шесть. Все кафе и магазины еще закрыты. Птицы парят высоко в небе. Море тихое-тихое.

Я брожу по улицам и вдруг выхожу на большую площадь. Торговцы фруктами только-только вывозят свои тележки, кое-то раскладывает товар по прилавкам. Я до самого восхода солнца наблюдаю за их хлопотами, потом покупаю пакетик вишни и возвращаюсь обратно в гостиницу.

Йоуни спит, свернувшись калачиком под одеялом. Лицо его серьезно. Я смотрю на него до тех пор, пока он не просыпается. Он медленно открывает глаза и смотрит на меня.

Йоуни ушел на фабрику писать свою статью. Я прошлась по магазинам в поисках плаката Фрэнка Заппы, но здесь даже имени его никто не знал. В конце концов, я купила для Сеппо диск какой-то португальской рок-группы в качестве утешительного приза.

Я несколько часов просидела в кафе, постепенно напиваясь. Впервые за долгое время я снова почувствовала себя настоящей женщиной. Самой собой. Даже не помню, когда я последний раз была о себе такого высокого мнения.

Йоуни пришел весь в мыле. Статья была написана. Мы сходили с ним в порт, поели кальмаров и, уставшие и разморенные, вернулись в гостиницу.

В комнате стоит духота. В биде по-прежнему журчит вода. Мы лежим на кровати, не шевелясь.

— Знаешь, как называлось мое первое сочинение в школе? — спрашивает Йоуни. Он говорит тихо, с трудом выговаривая каждое слово.

— Как?

Я разглядываю темное пятно на потолке.

— Оно называлось: «Что для меня самое важное в жизни». И я написал, что для меня самые важные в жизни две вещи: собака и велосипед. Но собака умерла, а велосипед украли.

Йоуни тяжело вздыхает.

— И тогда я подумал, что если когда-нибудь напишу книгу, она будет начинаться именно этими словами…

— Здорово, — отвечаю я. — Я сразу заметила, что у тебя способности к литературному творчеству.

— Не надо, золотко, наступать на больную мозоль.

Йоуни кладет руку мне на шею. Во мне так много вина, что кажется, оно вот-вот польется через край.

Внизу на улице гудят машины. Откуда-то доносятся скрипучие звуки джаза.

9

После Юсси Раппаны у меня был Маркку Таймела, правда, не сразу — до этого я завязала со всем этим почти на целый год, пока снова не подвернулся подходящий чувак, затоптавший во мне последние остатки невинности.

Маркку был далек от идеала. Для начала, голова его была прямо даже какая-то чересчур круглая. Я не была в него влюблена, он мне, в общем, даже не особенно нравился, но он учился в предпоследнем классе и имел обо всем собственное мнение. С ним можно было поговорить.

До тех пор, пока наши отношения ограничивались невинным петтингом, все было хорошо. Это было даже интересно. Но когда дело наконец дошло до секса, у нас ничего не вышло. Он был моим вторым мужчиной, а у него до меня вообще никого не было. Слепой слепца… Короче, я была крайне разочарована.

Позже само действо стало проходить более гладко, но атмосфера была как в мелочной лавке. Самолюбие Маркку рушилось день ото дня, и вскоре нам уже не о чем было говорить.

Вдобавок ко всему я вдруг заметила, что каждый раз, когда Маркку начинает свои возвратно-поступательные движения внутри меня, в голове у меня неизменно звучит какой-нибудь марш. Я ничего не могла с этим поделать. Я закрывала глаза и старалась постанывать, как и подобает в подобных случаях. Я говорила себе: «Дура, сосредоточься на процессе, тебя имеют здесь и сейчас», но перед моим мысленным взором маршировали похожие на овощи мужчины, которые дудели в трубы и били в тарелки. Я изо всех сил старалась сдержать смех, но на лице у меня всегда блуждала идиотская улыбка. Такие отношения не могли долго продолжаться.

Я сижу на окне, подперев щеки руками, и жду. Йоуни делает репортаж для местного радио о новом представлении танцевального ансамбля «Френкель».

За окном идет дождь со снегом. Это продолжается вот уже много дней подряд, с утра до вечера, без перерыва.

Йоуни приходит весь мокрый, но полный энергии.

— Не мешало бы нам немного взбодриться.

Он укладывает меня на кровать, подложив мне под ягодицы подушку.

— Так мне лучше видно, — говорит он. Вода капает с его волос на мое лицо.

— Расслабься, — командует Йоуни. — Я хочу доставить тебе удовольствие.

«Бесполезно», — думаю я, хотя его раскачивания мне нравятся и все идет, как надо.

— Все у нас получится, тебе надо просто расслабиться, — говорит Йоуни. — Думай только о том, что мы любим друг друга, что я твой мужчина, а ты моя женщина. Не думай ни о чем другом. Тебе ничего не надо делать. Просто будь собой…

«Какая безумная просьба…» — думаю я.

— Это совсем не сложно, просто представь, что мы так близки в эту минуту, что того и гляди растворимся друг в друге…

Он продолжает свои монотонные движения. Я пытаюсь расслабиться. Я пытаюсь думать «только о нас», но даже представить себе не могу, как такое возможно.

Когда я была маленькая, я однажды спросила у мамы, что значит заниматься любовью, и мама сказала, что это когда двое взрослых людей находятся так близко к друг другу, что становятся как один человек.

И я представила себе такой вот человекошар, который с отчаянным визгом кружится по полу и из которого то и дело вылезают то нога, то рука.

Вот и сейчас, как я ни пытаюсь, я не могу представить себе ничего другого. А секс все длится и длится. И чем больше Йоуни старается, тем меньше мне этого хочется. И я закрываю глаза, чтобы Йоуни не заметил, как далеко я отсюда.

Мои мысли уносят меня прочь. Я неожиданно вспоминаю, как мы когда-то смотрели какой-то отечественный фильм с Мирьями Куосманен в главной роли. Она лежала на сеновале с сияющим порочным лицом, и вдруг мама громко произнесла: «Мужественность мужчины никогда нельзя ставить под сомнение». И никто не смог ничего ей на это ответить.

А потом я вспоминаю один смешной момент из журнала «Хит», там одна женщина писала: «Когда он кончает раньше меня, мне хочется, чтобы он поласкал мне клитор, но это же почти что мастурбация, и мне неловко его просить, и вместо этого я говорю: а не подкрепиться ли нам ягодным йогуртом?»

— Почему ты никак не можешь расслабиться?

Йоуни проводит рукой по моему лицу.

— Не знаю, — шепчу я в ответ.

— Нам вовсе не обязательно продолжать…

Он вытягивается рядом со мной.

— Ну вот, теперь и ты остался ни с чем, — говорю я.

Йоуни тихо улыбается.

— Ничего страшного. Чем больше стараешься, тем сложнее кончить. А потом, я не могу получать удовольствие, если ты его не получаешь.

— Да все я получаю!

— Ну конечно…

Он криво улыбается и убирает руку с моей щеки.

— Просто я не умею быть здесь и сейчас, — пытаюсь объяснить я. — Со мной часто бывает, что я хочу, но как бы наперед. А потом, когда нужный момент наступает, я уже перегорела…

Йоуни смотрит в потолок.

— Просто я недостаточно опытен.

— Нет, ты не прав…

— Почему не прав?

— Дело вообще не в тебе и не в том, как и под каким углом…

— А в чем же тогда? — В голосе Йоуни сквозит обида.

— Только во мне, честное слово!

Я встаю. Говорить убедительно в положении лежа на спине с раздвинутыми ногами у меня не получается.

— Понимаешь, — я пытаюсь подыскать нужные слова, — это во многом зависит от того, что я себе нафантазирую, а не от того, что происходит на самом деле. Например, какая-нибудь позиция может возбуждать меня больше своим видом, нежели ощущениями… понимаешь?

— Нет, — уныло говорит Йоуни.

— Честно говоря, я тоже.

Мы немного смеемся над этим, а потом оба умолкаем. Я уже столько всего наговорила, что предпочитаю молчать. Йоуни хрустит пальцами, взгляд его мечется с окна на рояль, с рояля — на книжную полку.

— Короче, будем упражняться до победного, — говорит он после долгой паузы.

— Угу, — соглашаюсь я, хотя, по-моему, мы уже достаточно наупражнялись. Но я до смерти боюсь, что снова ляпну что-то не то и Йоуни обидится.

— Ну чего ты такая кислая? — раздраженно спрашивает Йоуни.

— Да уж какая есть…

— Выкинь ты все это из головы.

— Ты же сам начал. Первый спросил, почему я не могу расслабиться. Я ответила. Сама бы я такого разговора не завела.

Йоуни не нашелся что ответить, а потому промолчал.

Ночью он приполз сонный и прильнул ко мне, как мокрое растение. Я проснулась и больше не могла заснуть. Мерно тикали часы. За стеной шумел кран. Мне казалось, будто я нахожусь внутри какого-то стеклянного сосуда и смотрю сквозь стекло на окружающий мир. Не живу, а смотрю со стороны. Еще пару дней назад мне казалось, что что-то меняется, но вот опять, все тоже чувство замкнутости и тесноты.

— Йоуни, — шепчу я. — Тебе со мной хорошо?

— В каком смысле? — бормочет он сквозь сон.

— Ну, в постели.

— Конечно.

В голосе его чувствуется напряжение. И все же он снова прижимается ко мне.

Последующие дни были ужасно тяжелыми и физически, и душевно. Помимо изнуряющей беготни в пиццерии, где я вкалывала как раб на галерах, мне приходилось еще и выделывать всякие акробатические этюды с Йоуни, ползая в неимоверных позах по всей комнате. Он выгибал из меня такие фигуры, что я, будучи по природе человеком неуклюжим, никогда бы даже не подумала, что способна так прогнуться. У Йоуни оказалась очень богатая фантазия.

При этом веселого здесь было мало. Йоуни безнадежно пытался отыскать правильный подход ко мне. Он так старался доставить мне удовольствие, что у меня появилось чувство, будто меня загнали в угол. Порой он был очень ласков, порой груб, хотя это ему совсем несвойственно. То он старался уделить внимание технике, то исследовал мои эрогенные зоны, то с важным лицом, будто речь шла о микроволновой печи, пробовал разные положения.

И видит бог, я старалась изо всех сил. Сжав зубы, я пыталась расслабиться. Я бы все отдала, чтобы получить удовольствие от его затей, но я не могла, и все. К тому же я боялась, что скоро в результате всех этих упражнений я стану калекой, и тогда мне уже ничего больше не потребуется. Я не решалась сказать Йоуни, что больше не могу, что я хочу покоя и времени для размышлений, что я не привыкла к таким экзерсисам. Но я еще недостаточно хорошо его знала. И мне не хотелось его обижать.

А потом настало затишье. Йоуни даже не притрагивался ко мне. Мы просто спали в одной кровати. Он работал, я тоже работала. Он писал на кухне свои статьи, щелкая клавишами, и, проходя мимо, гладил меня по голове, как какую-нибудь мягкую игрушку. Это меня совершенно устраивало. Я могла снова спокойно погрузиться в свои миры, и никто ничего от меня не ждал. И я тоже ничего не ждала. Или, по крайней мере, делала вид, что ничего не жду.

И все же по прошествии какого-то времени я стала думать, что мне, пожалуй, все же стоит начать первой, что, возможно, это обрадует Йоуни. Да и вообще, нельзя же совсем без секса. Но потом я решила, что это будет ужасным ханжеством с моей стороны. Я размышляла об этом так долго, что в конце концов сама мысль стала уже казаться мне донельзя глупой.

Неожиданно Йоуни сам хватает меня за руку, вырывает из моих пальцев сигарету и валит меня на кровать. В самый ответственный момент он начинает шептать мне на ухо:

— Ах ты, шлюха… похотливая сучка… грязная тварь… ты этого хочешь?..

Это звучит неестественно, словно заученные слова из порножурнала. И все это таким приглушенным низким голосом.

Мне становится безумно смешно. Я держу себя в руках и как можно шире развожу ноги. Я пытаюсь подыгрывать, как могу, раз уж Йоуни так старается, и только надеюсь, что соседей нет дома.

— Как я люблю тебя трахать…

Тут я не выдерживаю и начинаю смеяться. Еще полминуты, и это осталось бы незамеченным, но я ничего не могу поделать. Я плачу от смеха. Йоуни смотрит на меня. Ему совсем не смешно.

— Что случилось?

— Ничего, честное слово, ничего!

Я вытираю глаза и прекращаю смеяться. Йоуни продолжает на меня смотреть.

— Прости, я просто устала…

Он несколько раз кивает и отводит взгляд в сторону… Потом снова поворачивается и смотрит на меня.

— Ну что теперь? — спрашиваю я. Теперь мне уже совсем не смешно.

— Тебе не угодишь.

— Ну прости меня, пожалуйста!

Нервный смешок.

— Я уж и не знаю, что нужно сделать, чтобы тебе угодить.

— Прости меня.

— «Прости, прости». Заладила.

— Слезь с меня.

— Что?

— СЛЕЗЬ С МЕНЯ!

Он слезает, на лице у него болезненная гримаса.

— Так, значит?..

— Да пошел ты в жопу!

— Нет, спасибо. Думаю, я найду себе занятие поинтереснее.

Он поднимается с кровати и ищет свою одежду.

— Йоуни.

— Что?

— Не уходи, пожалуйста.

Он натягивает свитер и джинсы и с отсутствующим видом ищет ключи. Потом идет к двери, открывает ее, снова закрывает и идет обратно.

10

«Мужчины и феминизм».

Участники — молодая циничная студентка-философ, журналистка, поэт и учитель рисования.

Йоуни делает записи в блокноте. Я фотографирую.

Все по большей части разглагольствуют о том, что не имеет никакого отношения к теме дискуссии. Я не понимаю и четверти из всех употребляемых ими умных слов.

Философ и журналистка чуть было не подрались. Учитель рисования имеет обо всем собственное мнение. Каждый раз, как он заканчивает свою речь, в зале воцаряется тишина. Поэт за все время дискуссии не сказал ни одного слова.

Под конец ведущая, девица с толстым слоем штукатурки на лице, решает придать обсуждению новый поворот.

— Хотя ведущий не должен вмешиваться в диалог, все же позвольте мне сделать исключение, — сказала она. — Сама я осознала различие гендерных ролей, наблюдая за играми свои маленьких сыновей. Раньше я запрещала им драться на палках, это казалось мне слишком грубым. Но со временем я пришла к выводу, что в проявлении мужественности нет ничего плохого, как нет ничего плохого в том, что мужчина может проникнуть в женщину. Раньше сама мысль об этом выводила меня из равновесия, но стоило мне взглянуть на вещи другими глазами, как все вдруг встало на свои места, и с тех пор я больше не запрещаю детям подобных игр, готовя их к будущим половым отношениям с женщинами.

Тишина. Я боялась даже посмотреть на Йоуни.

— Женщина тоже может проникнуть в мужчину! — закричала из зала девушка в полосатых брюках.

— Нет, не может, — спокойно сказала ведущая. — Для этого нужен член. У женщины же его нет.

— Не понимаю, как современная женщина может так говорить? — возмутилась какая-то тетка.

Студентка-философ промычала что-то о микроотношениях, но никто ничего не понял.

— По-моему, мы отвлеклись от темы нашей дискуссии, — сказала полосатая.

— Я с вами согласен, — ответил учитель рисования. — И незачем тратить время на пустые споры. Кто угодно может проникнуть в кого угодно… И это факт.

После этого заявления все с недоверием покосились на своих соседей.

Чуть не лопаясь смеха, мы пулей вылетели из библиотеки.

— Ну вот скажи, что я могу написать об этом? — простонал Йоуни. — Кому нужен такой репортаж? Девчачьему журналу «Регина»? Боже ты мой! Сейчас лопну от смеха. Отвези меня домой, я хочу есть.

Дома он сожрал пачку печенья, рисовую кашу и три шоколадных пудинга, листая журнал о современной музыке.

— Моя бы воля, — начал он с набитым ртом, — я бы всю жизнь ел одни только пудинги и читал журналы.

— Как поешь, убери грязную посуду, — попросила я.

— В семье Корлеоне мужчины никогда не убирают со стола, — произнес он и вальяжно откинулся на спинку стула. — Я надеюсь, ты помнишь, что меня зовут Майкл Корлеоне?

В постели он долго и обстоятельно целовал меня от шеи до самых бедер.

— Если у нас будет ребенок, он наверняка будет похож на инопланетянина, — сказал он. — Весь в отца.

— У нас не будет детей. Я боюсь рожать.

— Не бойся, я буду сидеть с тобой рядом, держать тебя за руку и поить тебя из соски шампанским.

— Хм…

Я засмеялась и повернулась на бок.

— Младенцы, по-моему, все такие страшные. Не хочу детей. И даже обсуждать это не хочу.

— Хорошо, золотко, не будем. Только не спи. Мне надо с кем-нибудь поговорить. Мне так плохо, когда меня никто не слушает.

— Ну, давай поговорим.

Я попыталась улыбнуться. Глаза у меня слипались.

— Ну говори же, — сказала я.

Йоуни прижался головой к моей груди.

— В построении отношений должны принимать участие обе стороны: и мужчина, и женщина, — принялся занудствовать он. — Нельзя возлагать какую-то обязанность, к примеру, инициативу в обсуждении проблемы, только на одни плечи.

— Откуда ты это взял?

— Прочитал в газете. Так советуют известные врачи-психотерапевты Карл и Сиркка Тарам. Я им верю. У них очень солидный вид. Особенно у Карла. Я всегда хотел иметь такую же прическу, как у него.

Я начинаю смеяться и окончательно просыпаюсь. Йоуни входит во вкус.

— Я вообще всегда брал пример с Карла и Сиркки, у них такие трепетные отношения. Как только им начинает казаться, что они недостаточно близки, они тут же едут на какую-нибудь базу отдыха, чтобы в полной мере насладиться обществом друг друга. Есть такие специальные базы отдыха. Там все только и делают, что лижутся с утра до вечера. Так, говорят, был спасен не один брак.

Йоуни кусает меня в шею. Потом он начинает рисовать на моей спине всяких животных, а я их должна угадывать. Мне это быстро надоедает.

— Давай поиграем во что-нибудь другое, — говорю я.

Йоуни рисует на моей спине кошку.

— Не люблю кошек. Хитрые, изворотливые твари. «Кошки существа независимые, на цепь не посадишь». Вот и пусть катятся со своей независимостью. Терпеть их не могу!

— Я тоже, — вздыхает Йоуни и прекращает рисовать. — На дух не переношу всех этих лохматых любимцев. Да и хозяев их тоже. Взять хотя бы собачников — орут на каждом углу, насколько их псинам можно доверять. Еще бы им не доверять! Ясное дело, семейных тайн не растрепят, они же говорить не умеют. Тьфу!

Я усмехаюсь. Неожиданно он хватает меня за плечи.

— Сара, Сара, Сара! Я так хочу сделать тебя счастливой.

— Меня не надо делать счастливой. Я и так счастлива.

У меня подкатывает комок к горлу. Я вспоминаю, что мы не занимались любовью уже шесть дней.

Я озаботилась своим сексуальным просвещением задолго до того, как решила кому-либо отдаться. Когда мне было одиннадцать, я прочла книгу под названием «Как возродить увядающую сексуальную жизнь».

И поэтому теперь я точно знала, что что-то у нас не складывается.

Через восемь дней меня начало клинить. Почему он меня не хочет? Почему его не интересует секс? Почему я его не хочу? Преодолевая себя, я попыталась сделать первый шаг, но Йоуни притворился, что ничего не заметил.

И ведь дело было не в том, что «бурная страсть первых встреч» начала сходить на нет — по большому счету, никакой страсти-то и не было. Я уже собралась рассказать обо всем Ирене, но удержалась. Мне все-таки хотелось, чтобы у нее сохранилось обо мне представление как о вполне нормальном человеке. Если, конечно, оно у нее когда-нибудь было.

Мы смотрели по телику «Полицию Майами». На мне было новое нижнее белье. Йоуни жевал ириски и периодически дружески похлопывал меня по ляжке, так что слышно было на всю квартиру. Я совсем замерзла в этих кружевах, на которые Йоуни не обращал ни малейшего внимания. Он, похоже, был всем абсолютно доволен.

— Кайф какой, — улыбнулся он, закинув в рот очередную ириску. — Рабочий день позади, по телевизору любимый сериал, а рядом такая красотка…

Я тихо засмеялась и закуталась в безразмерный домашний халат Йоуни.

Где-то около полуночи мы перебрались в кровать и погасили свет. Йоуни поцеловал меня в губы, в щеки, в нос и крепко прижался ко мне.

— Сладких снов, — сказал он. И добавил: — Беби.

— Спокойной ночи, — ответила я и тяжело вздохнула. Он даже и не заметил. Я уставилась в потолок.

Через пару минут я не выдержала.

— Мы прямо как дядя с тетей.

— Что? — Он повернулся ко мне.

— Как дядя с тетей.

— Не понял…

— Ну, конечно…

Он запустил руку в мои волосы:

— Что с тобой, еще минуту назад ты была всем вполне довольна…

— Я не знаю, как мне быть. — Я снова тяжело вздохнула. — Мы с тобой уже целую неделю не занимались сексом.

— И что с того?

— Что с того?! Это же черт знает что такое!

Он тоже тяжело вздохнул.

— Ты что, прочитала в какой-нибудь идиотской газете, сколько раз в неделю положено заниматься сексом?

— Может, и прочитала.

— О боже мой. Ну и как, сколько же раз в неделю среднестатистическая финская семья должна заниматься сексом?

— Не менее трех раз в две недели.

— Вот и хорошо, отработаем нашу задолженность на следующей неделе. Хоть все три раза подряд, чтоб не думалось.

— Идиот!

Я села на кровати. Пришло время расставить все точки над «i».

— Там, между прочим, речь вообще шла о показателях среди пар среднего возраста. У молодежи все по-другому.

Йоуни уставился на меня.

— Какое тебе дело до того, что делают другие? Неужели тебе обязательно быть такой, как все?!

Мне нечего было на это ответить.

— Мне просто не хочется, — сказал Йоуни. — Есть у меня право иногда не хотеть? Я что, робот, что ли?

Я засмеялась. Он тоже засмеялся. Внутри меня все клокотало.

Йоуни скинул одеяло на пол и снял футболку.

— Ну, давай, что ли.

— Но нельзя же вот так просто!

— Почему нельзя? Ах да, прости, я забыл, что ты «еще не готова». Но ведь можно иногда обойтись и без этого. Просто взять и заняться любовью, без всяких приготовлений. Это же здорово!

Я смотрела на него как на преступника.

— «Здорово»? Послушай, секс — это не хобби.

— А что же это, по-твоему?

— Ты дурак.

Йоуни притворно засмеялся.

— Как ты не понимаешь, что секс для меня — не главное в жизни, — сказал он.

— А ты полагаешь, что для меня это главное?

— Похоже на то. У меня, между прочим, есть и другие заботы. Мне проблем и на работе хватает, а тут еще ты со своими заморочками. Могу я хоть в собственной постели отдохнуть? Расслабиться, в конце концов.

Я просто взорвалась от ярости:

— Черт возьми. Со мной не расслабляются!

Йоуни снисходительно рассмеялся. Лучше бы он этого не делал.

— Конечно, это для тебя не главное. Как оно может стать главным, если ты ничегошеньки в этом не понимаешь! — прошипела я.

— А что я должен понять?

Он стал натягивать штаны.

— Куда это ты собрался? — заорала я.

— Тебе-то какое дело? Чувырла.

Я обхватила его руками, и мы расхохотались. Йоуни повалил меня на кровать.

— Ну, сейчас дядя тебе покажет…

И взялся за дело. Я старалась не отставать от него.

— Ну что, теперь успокоилась?

Он прижался ко мне и ущипнул меня за щеку.

— Теперь да, — сказала я.

Его улыбка стала мягче.

— Ты была хороша, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила я.

— Ну, спокойной ночи. И можно хотя бы этой ночью без разборок? А то у меня силы совсем на исходе.

Он взял меня за руку и почти сразу уснул.

Другие женщины всегда кажутся мне более раскрепощенными, свободными и изобретательными, чем я. Когда я смотрю на окружающих меня женщин, я почему-то думаю, что любая из них, будь то хоть кассирша в продуктовом магазине, могла бы поведать совершенно невообразимые истории о своих сексуальных похождениях и при случае готова очертя голову броситься в любую авантюру.

В школе после занятий физкультуры я всегда раскрыв рот слушала, как другие девчонки делятся своими воскресными приключениями. Во всех этих рассказах секс всегда был чем-то «суперклевым», и многие мечтали «заниматься им регулярно». Все эти девочки с их разговорами про мальчиков были настолько нормальными, что меня начинало от них тошнить, и в то же время я ужасно хотела быть такой, как они. Они умели находить нормальных парней, умели получать удовольствие от жизни. Я изо всех сил пыталась брать с них пример, но никак не могла себя заставить перепихнуться с парнем в сауне или в раздевалке, как это делали другие. Я все время боялась — вдруг он мне потом не позвонит? А мне хотелось, чтобы непременно позвонил.

Когда я читала любовные романы, мне особенно нравились те места, где говорилось, что «они занимались любовью снова и снова до самого утра».

Мне казалось, что для большинства людей секс является основной целью в жизни, каких бы высот они ни достигли в своей карьере. И когда я встречала на улице стильную молодую пару, я всегда думала: «Какого черта они здесь делают? Почему они не дома, в постели?»

В семь утра зазвонил телефон. Я взяла трубку.

— Это говорит Телерво Лампи, — проговорил зычный женский голос.

— Здравствуйте, — сказала я.

— А вы кто?

— Я… одна подруга Йоуни.

— Ах вот как. И много их у него? Ха-ха-ха!

В трубке послышался раскатистый смех. Я протянула трубку Йоуни.

— Алло, — буркнул он.

— Привет, это я…

Выражение лица Йоуни стало еще более раздраженным.

— Ну, привет.

Я включила телевизор. На экране какой-то молодой человек в белой бумажной шапочке, блаженно улыбаясь, утирал пот со лба.

— Роды — это незабываемо, — сказал он. — Ничего прекраснее я в жизни не видел.

Рядом с ним сидела его пухлая жена — высунув язык, она пыталась одной рукой ослабить узел на больничном свертке с младенцем. Она промолчала.

Разговор длился более получаса. Наконец они, похоже, все же вышли на финишную прямую.

— Хорошо, хорошо, — повторял Йоуни в трубку. — Ну да, все… конечно… да, да. Пока.

Он с облегчением отбросил трубку в сторону.

— Ну все, отстрелялся.

— Это была твоя мать? — спросила я.

— Нет, любовница, — сказал Йоуни. — У меня есть другая женщина. Ее зовут Телерво. Не могу больше скрывать.

— Как выглядит твоя мать?

Йоуни грустно засмеялся.

— А как, по-твоему; она выглядит? Ты же слышала ее голос?

— Похожа на индюшку, — сказала я.

Йоуни достал из шкафа на кухне потрепанный фотоальбом. Он раскрыл его на середине и протянул мне.

Я заглянула в него. Светловолосая женщина лет пятидесяти. Двойной подбородок, грозная улыбка на бледных губах.

— Индюшка, — сказала я.

— Индюшка, — подтвердил Йоуни. — Ну все, тема матери больше не обсуждается.

Я подошла к окну и выглянула на улицу.

Я подумала о своей матери. На птицу она не походила — уж скорее на млекопитающее, хлопотливое и толстое. Бобриха. Мне вдруг стало ужасно грустно. Что у нее за жизнь? Нищее детство где-то в глухой деревне в семье полоумного конторщика. Мать, чье единственное наставление сводилось к фразе: «Помни, даже самый красивый мужчина в постели безобразен». Двадцать лет за прилавком. Двадцать семь лет замужем за человеком, любимыми занятиями которого были стрижка газона и злопыхательство в адрес гомиков. Двое детей. Одна — вечная официантка, другой вообще лоботряс. Оба с мерзким характером. И при этом она уверяет, что у нее никогда в жизни не было никакого кризиса.

На старых фотографиях она всегда улыбается во весь рот. На ней юбка колокольчиком, тяжелые волосы забраны кверху, и ямочки на щеках — такие глубокие, что в них можно засунуть палец. А теперь она совсем не похожа на себя в молодости.

Однажды я заметила, как она в предбаннике рассматривает в зеркале свою голую фигуру.

— Грудь — как уши у гончей, — сказала она и не засмеялась. Даже не улыбнулась.

Йоуни подошел ко мне сзади и положил руки мне на бедра.

— Сара, — прошептал он мне на ухо. — Пойдем спать.

Я подошла к кровати и присела на край.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я закрыла. Он двигался по комнате. Мне показалось, словно маленькая рыбка с дрожащим плавником прошмыгнула во мне от крестца к шее.

Йоуни вернулся к кровати. Он взял меня за талию и поставил на корточки поверх одеяла, так что мои руки уперлись в спинку кровати.

— Не шевелись, — тихо сказал он.

Я не двигалась. Он стал медленно задирать на мне юбку. Я вздрогнула от его прикосновений и крепче прижалась к спинке кровати.

— Не шевелись, — повторил Йоуни более грозным тоном.

Откуда-то доносились звуки оживленного разговора. На улице засигналила машина. Йоуни закончил с юбкой и медленно вошел в меня. Я скорчилась от боли. Я вся превратилась в узкую ноющую щель, но Йоуни не останавливался, пока его член не проник в меня до конца. Наконец он сказал: «Можешь открыть глаза».

Я открыла. Около кровати стояло огромное зеркало. Оно было таким большим, что мы оба без труда помещались в нем. Я посмотрела на себя: спина крючком, попа торчком, глаза как две черные пульсирующие точки.

— О, Йоуни, — простонала я. — О, мой Йоуни.

Его ладонь на моей ягодице — это было самое грандиозное зрелище, какое я когда-либо видела. Мы не были красивыми. Мое лицо было покрыто пятнами, волосы Йоуни торчали, как смычки над оркестровой ямой. Мы были безобразны. До смешного безобразны. Я ясно видела, как блестящий член равномерно двигается взад-вперед, и впервые почувствовала, что это в какой-то степени возбуждает меня. Действие само по себе. Новое измерение?

Но потом все прошло. Йоуни двигался, и двигался, и двигался, и я устала и больше ничего не чувствовала. Он заметил это и сказал: «Давай-ка, милая, обслужи себя сама». Я сделала, как было велено.

В комнате — диван и широкий дубовый стол. Я привязана к столу толстой веревкой. Она так туго затянута, что мне тяжело дышать.

На мне корсет, и моя грудь выпирает из лифа. Кроме меня в комнате молодая длинноволосая девушка и Йоуни. Он подзывает девушку.

Он сидит на диване и отдает девушке приказания. Она пьет виски прямо из бутылки, ее рубашка расстегнута.

Он велит ей ослабить веревку. Она выполняет приказание.

Он велит ей завязать мне глаза. Девушка завязывает мне глаза грубой плотной тканью.

Кровь начинает усиленно пульсировать под тугой повязкой. Голова ноет, в висках стучит. Йоуни отдает приказания шепотом.

Потом я слышу звук хлыста, рассекающего воздух. Он опускается на внутреннюю часть моего бедра. Я кричу. Боль пронзает все мое тело и остается дрожать на поверхности кожи. Следующий удар приходится в самое нежное место.

Десять ударов, после чего я сворачиваюсь клубком на столе, хватаю беззвучным ртом воздух и рукой нащупываю ноющие от ударов места.

— Золотко, — шепчет Йоуни мне на ухо и проводит рукой по моей израненной коже. — Золотко…

И я тянусь навстречу его руке, как побитая собачонка, высушиваю поцелуями его влажную ладонь, прижимаясь к нему из последних сил.

— Золотко!

Я медленно возвращаюсь к действительности и с трудом отрываю затекшие пальцы от спинки кровати. Йоуни тыкается в меня носом, как маленький резвый терьер.

— Спасибо, — вздыхаю я. — Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

— За что?

— Ты себе не представляешь, что я испытала, пока ты был во мне. — Мои глаза светились, отражаясь в зеркале. Оно немного накренилось, и в полный рост мы были уже не видны. И слава богу.

— Ты о чем-то думала? — спросил Йоуни.

Я немного поколебалась, прежде чем ответить.

— Думала, — тихо сказала я.

— И о чем же?

Я ему рассказала. Это было уже не так сложно, как раньше.

Потом я прижалась к его груди. Она была горячая, как только что пожаренный кусок мяса.

Йоуни молчал.

— Странная ты все-таки женщина, — сказал он и запустил руку мне в волосы. Он попытался их расчесать. Часть волос осталась в его руке.

Он посмотрел на меня. В его взгляде читалась беспомощность.

— Неужели ты никогда не думаешь ни о чем другом?

11

Солнце было похоже на огромный блин, висящий посреди неба. Песня «Boy meets girl»[6] крутилась у меня в голове уже полчаса. Мы снова ушли из кинотеатра на середине сеанса.

— Черт, эти черно-белые фильмы один хуже другого, — заныл Йоуни на улице. — Я вообще не могу на них сосредоточиться. Они все какие-то ужасно плоские и при этом страшно высокохудожественные. Тарковские там всякие и прочая чушь. Скука смертная. Мне вообще кажется, что все эти заумные киноклубы — сплошное ханжество: много ли ума надо, чтобы превозносить авторское кино и поливать грязью все американское? Американский фильм, видите ли, по определению не может быть хорошим. Зато все восточные — просто само совершенство! Всякая хрень, типа «Семи самураев». Сплошное размахивание мечами. Разве нормальный человек может серьезно к этому относиться?! Афинские фильмы? Мрачный реализм. Гнетущая тишина. Значительные взгляды. Какой же это, на хрен, реализм, если какой-нибудь там Пекко с нездоровым блеском в глазах может часами разглядывать валяющуюся на столе пачку маргарина. Да ни один нормальный мужик так делать не будет! Но насколько я понимаю, эти фильмы не предназначены для нормальных людей. Одно слово — дрянь!

Йоуни подсадил меня к себе на спину и, раскачиваясь из стороны в сторону, побежал вниз по улице.

На рыночной площади сегодня распродажа. Пожилая женщина уговаривает нас купить одеяло цвета ревеня. Я тычусь головой в спину Йоуни и отчаянно киваю.

Раньше у нас дома был сине-белый полосатый стул. У него было пухлое тугое сиденье из шелковой ткани. Краска на витой спинке местами облезла.

Я лежу на животе на стуле. Тишину комнаты нарушает лишь усталый звук тикающих часов. Я ничего не делаю. Я лежу на животе, чувствуя, как мое тело медленно немеет, словно что-то теплое и колючее поднимается от бедра все выше и выше.

Никто не запрещает мне лежать на сине-белом стуле. И все же я вздрагиваю всякий раз, как слышу голоса. Приглушенные шаги, крики с улицы, поворот ключа в замочной скважине. Я вздрагиваю, краска приливает к щекам, онемение усиливается, распространяясь по всему телу.

Я могу часами лежать на стуле, сама не вполне понимая, почему мне это так нравится. Никто никогда не заставал меня за этим занятием. Я никогда никому об этом не расскажу. Но иногда желание приходит прямо посреди игры, и тогда я все бросаю, бегу в комнату и ложусь на стул.

Йоуни спит. Кровать скрипит, когда он ворочается во сне, бормоча что-то невнятное себе под нос. Я готовлюсь к вступительным в универ. История финской литературы и литературоведение. Экзамены в июне.

Глухой звук, словно стук в окно. Я поднимаю глаза, но ничего не видно. Йоуни шевелится.

— Сара, — шепчет он.

Я закрываю книгу и пристраиваюсь к нему под бок. Он лежит, плотно закутавшись в одеяло, волосы торчат во все стороны. Глаза сонно моргают.

Я кладу руку ему на лоб и люблю так, что сердце щемит. Так, словно меня проткнули острой спицей.

— Ты моя самочка, — говорит Йоуни.

— Угу, — отвечаю я.

Он прижимается ко мне:

— Сара…

— А?

— Я хороший любовник?

Он смотрит мне прямо в глаза. Я отвечаю не сразу:

— Что значит хороший любовник?

— Ну, ты ведь знаешь, о чем я.

— Откуда же мне знать? У меня было не так уж много любовников.

— Ну ты же должна чувствовать!

— А-а…

Мы замолкаем. Йоуни с тревогой смотрит на меня:

— Ну? Хороший или нет?

— Для меня хороший…

— Это не ответ!

— Йоуни, — говорю я. — Пойми, меня никто не может удовлетворить, по крайней мере обычным способом. Поэтому в этом смысле я несчастна, но в остальном я с тобой очень счастлива.

Я перевожу дыхание в страхе, что снова сказала что-то не то.

— А в этом смысле ты всегда несчастна?

Он смотрит на меня так пристально, что я не выдерживаю и отвожу взгляд.

— Нет, ну иногда, конечно, счастлива. Например, когда ты меня связываешь или придумываешь что-нибудь интересное.

— Но не во время секса?

— Во время секса на меня все начинает давить. И мне все время кажется, что чего-то не хватает. Что я не смогу дойти до конца, понимаешь? Я холодная женщина.

Йоуни берет мое лицо в свои руки.

— Слушай, не надо так. Мне не нравится, когда ты так говоришь.

Он произносит это почти шепотом, и на его лице лежит безмерная грусть.

— Что же делать, если так оно и есть.

Неожиданно он смеется.

— Кто-нибудь обязательно избавит тебя от этого комплекса, в мире огромное количество мужиков, способных на это!

— Милый, — ласково мурлычу я, пытаясь загладить вину. В порыве чувств я крепко обнимаю его. — Им тоже придется учить меня, им тоже нужно будет сначала узнать меня. А это займет уйму времени и сил. Ничто никогда не дается даром. И все равно вряд ли это им удастся.

— С чего ты взяла?

Я поднимаю глаза.

— Не знаю.

Йоуни хватает меня за плечи:

— Сара! Брось меня! Думай о себе. Ни к чему продолжать этот балаган…

— Не говори так!

Я прижимаюсь к нему. Он не реагирует и не отвечает на мои ласки, но потом вдруг оттаивает, берет мою грудь в рот и сжимает ее губами так сильно, как будто от этого зависит его жизнь.

— Все будет хорошо. Мне не нужен никто другой. Ты должен мне верить. Я никогда не смогу полюбить никого другого!

Вечером Йоуни бродит по квартире как неприкаянный. Курит одну сигарету за другой, рассеянно наигрывает мотивчики на рояле, включит телевизор — выключит, почитает газету — отбросит в сторону.

— Может, откроем бутылочку вина? — спрашивает он.

— Так недолго и спиться, — вяло отвечаю я.

— Ну, до этого еще далеко.

Я загибаю пальцы. Вот уже две недели, как мы каждый день что-нибудь пьем. Не до беспамятства, но все же.

— Мне даже страшно становится, до чего мы с тобой докатились, — вздыхаю я.

— Мне тоже, — говорит Йоуни. — Вот и давай выпьем, чтобы было не так страшно.

Он открывает холодильник.

Через пару часов Йоуни начинает меня раздевать. На лице у него решительное и одновременно несколько испуганное выражение. Я не знаю, что он задумал. Вероятно, он в очередной раз решил попытаться довести меня до оргазма. Я снова стараюсь думать только об этом чертовом слиянии душ и ни о чем другом. Йоуни продвигается медленно и осторожно, стараясь уделять клитору как можно больше внимания. Мужчины ведь теперь такие просвещенные в этом вопросе. Судя по выражению лица Йоуни, именно эту цель он и преследует.

Я пытаюсь сосредоточиться на самых нежных и приятных моментах, связанных с Йоуни, но чем дольше все это продолжается, тем более мрачными становятся мои мысли, уводя меня прочь в мир фантазий: изнасилования, проститутки, связанные руки и ноги, принуждение, оральный секс, женская тюрьма… Все, что угодно, кроме секса с животными — до этого я еще не дошла.

Даже самые непристойные фотографии в порножурналах выглядят иногда куда более невинно, чем некоторые мои фантазии во время секса. На картинках они хотя бы делают все общими усилиями, «сообща». Я же всегда сама по себе.

И меня совсем не утешает тот факт, что у многих людей (по крайней мере, если верить результатам исследований) бывают и гораздо более развратные фантазии, особенно у женщин. В жизни не поверю, что все эти люди не могут думать ни о чем другом, а только крутят одну и ту же пластинку дни и ночи напролет.

Возможно, воображение у меня действительно богатое, как сказал Йоуни, но это не радует, потому что применяю я его в сугубо узкой сфере. И то, что я могу достичь оргазма при помощи фантазий, меня скорее огорчает, чем радует. Ведь я не получаю его с любимым человеком. И каждый раз, когда я кончаю, меня охватывает чувство невыносимого одиночества. Настолько невыносимого, что я больше не хочу такого удовольствия.

Йоуни продолжает двигаться во мне. Я глажу его по спине и разглядываю его лицо. Пот проступает у него на лбу. Он целует мои ключицы, прижимается ко мне. Он так же далек от всего происходящего, как и я.

— Йоуни, — окликаю его я.

— Что?

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем, — говорит он, не прерывая своего занятия.

— Как это ни о чем?

Он останавливается и удивленно смотрит на меня:

— Думаю я приблизительно следующее: вот ты, а вот я, и я тебя имею.

— О боже мой.

Йоуни слезает с меня.

— Скажи, о чем мне, по-твоему, надо думать? Что Микки-Маус вставляет мне в жопу бутылку из-под пепси-колы?

Он устало смотрит на меня.

— Нет. Не кипятись… я просто удивляюсь, что тебе этого достаточно… я ведь всегда думаю о чем-то другом… если хочу, чтобы у меня что-нибудь получилось… и мне очень тяжело от того, что вечно приходится прибегать к помощи фантазий…

Йоуни холодно рассмеялся.

— Вот ведь какая штука. Ты думаешь, что только у женщин есть эротические миры и фантазии. А сексуальность мужчины — это, по-твоему, однообразное дерьмо. Но ты ошибаешься. Мне не нужны фантазии, когда я занимаюсь сексом, я приберегаю их на случай, когда под рукой не окажется женщины. Теперь, надеюсь, понятно?

— Нет.

— Честный ответ.

— Ну расскажи, расскажи мне тогда хотя бы одну свою фантазию!

— Не буду. Я ни о чем не обязан тебе рассказывать!

— Но я ведь тебе свои рассказала! Ты ведь, черт побери, просто вынудил меня рассказать!

Йоуни снова холодно рассмеялся:

— Ну и…

— Что «ну и»? — Я завизжала так громко, что из горла чуть дым не повалил.

— Да заткнись ты, чертова истеричка! — рявкнул Йоуни и схватил меня за волосы. — Я сыт по горло всеми этими формулами и твоим вызубренным феминизмом.

— Я не феминистка, — отчеканила я самым ледяным тоном, на какой только была способна. Йоуни отпустил мои волосы.

— А занудствуешь прямо как они.

— Уж кто бы говорил о занудстве! Эта твоя близость, черт бы ее побрал, вот где уже у меня сидит. Мне надоело, что ты носишься с ней, как с писаной торбой. «Не волнуйся, у тебя все получится, надо только сосредоточиться на нашей близости». Для тебя самое важное в сексе — это «близость». Боже, как я могла влюбиться в такого идиота? Ты говоришь сейчас, как деревенская клуша!

Йоуни отвернулся от меня и стал натягивать футболку.

— Конечно, — прошипел он. — Мы-то знаем, что для тебя самое главное — получить от секса как можно больше эмоций!

— Это что, противоестественно?! — заорала я. — Нет, нет и нет! Знаешь, что противоестественно? То, что я вообще никаких эмоций от него не получаю!

— А это, знаешь ли, очевидное следствие того, что ты законченная шиза. Чего я только не пробовал, но тебе ничего не подходит, ничего! Если ты лежишь, как бревно, откуда же мне знать, что с тобой делать? Пылесосом тебя обработать, что ли? Чтобы ты наконец хоть что-нибудь почувствовала… Врезать бы тебе как следует, чтобы больше ничего себе не выдумывала.

— Так что ж не врежешь!

Я смотрела на его разъяренное лицо, и в моем животе что-то екнуло. Мне стало страшно. Мне казалось, что еще немного — и он вцепится в меня. Но он не шевелился, только смотрел на меня побелевшими от бешенства глазами.

— Да ты наизнанку вывернешься — все равно никогда не кончишь!

— С тобой уж точно, — процедила я сквозь зубы. — Ты просто жалок. Из тебя же никудышный любовник.

Вдруг я произнесла то, что не собиралась говорить никогда ни одному мужчине в мире. Йоуни отвернулся от меня. Он стоял посреди комнаты, опустив плечи.

Я тихо встала и подошла к нему. Я протянула руки и дрожащими пальцами коснулась его плеча.

— Прости меня, — услышала я свой собственный шепот. — Йоуни, любимый, прости меня. Я не это имела в виду! Слышишь, я совсем не это имела в виду!

Стряхнув с себя оцепенение, он направился в кухню, захлопнув дверь прямо перед моим носом. Я осталась стоять перед дверью, утопая в слезах и соплях.

Поздно ночью Йоуни пришел и лег рядом со мной. Он натянул на себя одеяло и замер, повернувшись ко мне спиной.

— Я тебя люблю, — сказала я, потому что не могла придумать ничего другого.

— Это ничего не меняет, — ответил Йоуни чужим голосом.

— Меняет!

Я решила проверить, отбросит ли он мою руку, если я прикоснусь к нему. Он не отбросил.

— Йоуни, ты ведь веришь, что я не то имела в виду?

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза:

— Верю, верю.

Я осторожно обняла его и стала тихо укачивать, как маленького ребенка. Я хотела что-нибудь спеть, но ни одна песня не приходила на ум.

12

На вокзале меня никто не встретил. У мамы не было водительских прав, а отец, как всегда, халтурил. А если бы меня приехал встречать Сеппо, то я бы решила, что у него крыша поехала.

Я шла домой, разглядывая знакомые дома. По обеим сторонам дороги расстилались замерзшие поля. Лед кое-где раскололся, и мутная слякоть прорывалась наружу, словно гной из раны.

Через некоторое время на дороге показалась наша соседка Эва Таллила. Она ехала на раздолбанном велосипеде. Поравнявшись со мной, она прищурилась, резко затормозила и спрыгнула с велосипеда.

— Здравствуйте, — поздоровалась я.

Эва перевела дух. Я ей никогда не доверяла. Она была такой хитрющей, что даже когда улыбалась, глаза ее были словно дырки в заднице.

— Здравствуй, здравствуй, приехала погостить к родителям?

— Ага.

— Ну-ну.

Она стояла посреди дороги и ждала, что я продолжу разговор. У нее были смешные кудряшки у висков, словно маленькие рулончики туалетной бумаги. С ними она была похожа на барана.

Я ничего не сказала, и она снова взгромоздилась на велосипед.

— Ну, всего тебе хорошего…

— И вам также, — отозвалась я.

Эва натянуто улыбнулась. Она все еще не могла простить мне того, что моя фотография появилась как-то на обложке рекламного каталога «Анттила». Это еще в те времена, когда я подрабатывала фотомоделью. Тогда я на какое-то время стала второй знаменитостью округи.

Первенство бессменно принадлежало Юсси Тойвиайнену, который из-за мясного прилавка местного магазинчика попал прямо на телевидение. Это была какая-то реклама, где у него спрашивали, какой окорок самый лучший, а он показывал на тушку на витрине и объяснял почему. Никто другой из моих друзей детства ничего особого в этой жизни не добился.

Мама развешивала белье на веревке. На ней был неизменный фартук в горошек. Сколько себя помню, он всегда был заляпан тестом, клеем, жиром и соплями. В карманы я боялась даже заглядывать. Там наверняка нашелся бы какой-нибудь замусоленный кусок хлеба, который я выплюнула изо рта еще в возрасте пяти лет.

На голове у нее была меховая шапка, купленная на барахолке, которую мы с Сеппо называли цыплячьим котелком. Она была точь-в-точь как остатки скорлупы на голове у цыпленка из мультика про Калимеро.

— Дочка! — закричала мама и замахала рукой.

— Здрасьте…

Я опустила сумки на землю. Мама легонько похлопала меня по плечу. С тех пор, как у меня начались месячные, она ко мне почти не прикасалась.

— Надо же, какой сюрприз! Мы так обрадовались, когда ты вчера позвонила и сказала, что приедешь. Ну, пойдем выпьем кофе.

Мама подняла с земли пустую корзину для белья и пошла к дому. Я поплелась следом. Первым делом я заглянула в комнату Сеппо. Там никого не было. Со стены на меня злобно пялилась морда Элиса Купера.

— А где Сеппо? — спросила я, входя в кухню. Мама наливала воду в кофейник.

— Да откуда ж я знаю, где он там шляется?

Она помолчала и поставила передо мной кофейную чашку и молочник.

Я пила кофе и смотрела в окно. Меня уже все начало раздражать, хотя я приехала только пару минут назад.

— Ну а как у тебя дела?

Она выложила на стол миндальные булочки и хлеб.

— Хорошо.

— Ты все еще с тем же парнем? С юристом?

— Э-э… нет. У меня уже другой. Журналист.

— Ага…

Мама явно была разочарована. Она подошла к плите и загремела кастрюлями. Я встала из-за стола и пошла прилечь в комнату Сеппо. Его подушка пахла ванильными леденцами. Я рассматривала комнату Сеппо, пытаясь представить, чем он живет. Теперь я уже ничего об этом не знала.

Раньше он мне сам обо всем рассказывал.

Когда ему было пять, он пришел ночью в мою комнату и сказал: «Знаешь, я сегодня в детском саду целовался с Хели Кипполой. Представляешь? С самой Хели Кипполой!»

Когда ему исполнилось двенадцать, он перестал приходить ко мне по ночам, но вечно приставал с расспросами.

— Что значит «взять женщину»? — спросил он однажды. — Как ее берут, когда «берут»?

— Откуда ты это взял? — удивилась я.

— Ниоткуда, прочитал в одной книжке, — сказал он.

— Не забивай себе голову всякой ерундой, — посоветовала я. — Тебе пока рано об этом думать. Не переживай, сам поймешь, когда надо будет.

— Интересно, как же это я САМ пойму! — взбесился он. — Что ж, по-твоему, я должен лежать как бревно и ждать, пока что-нибудь произойдет?

— Да что ты раньше времени-то беспокоишься? Глядишь, как дойдет до дела, все само собой и уладится.

— «Само собой»… ну блин, подсказала, сестренка!

После того как мы перестали драться друг с другом, наши отношения совсем ухудшились. Пока он был в Америке, он написал мне одно-единственное письмо за весь год. Я до сих пор помню его наизусть.

«Хай, сестренка! Пишу тебе из Миннесоты. Все идет путем, семья хорошая, без закидонов, но могли бы быть и побогаче. У них, прикинь, всего одна машина!!! У меня здесь уже и женщина есть, Каролина Андерсон. Вообще нехило так завести себе бабу по ту сторону лужи-окияна! А так особых новостей нет. Ты не обижайся, если я больше не буду писать. Я о тебе помню, даже если не пишу. Блин, надо бы домой еще написать, но уже затрахало искать здесь почтовые марки. Вообще, я так посмотрел — здесь кругом одни понты, магазины завалены дерьмом, и по телику, наверное, тыща каналов. У них это называется «забота о потребителе». Здесь все только и делают, что потребляют.

Бай,

Сеппо».

Позже я стала сомневаться, существовала ли вообще эта Каролина Андерсон. Когда Сеппо вернулся в Финляндию, из него слова клещами было не вытянуть. Он больше ни о чем не рассказывал и сам ничего не спрашивал.

Я подошла к письменному столу Сеппо и открыла верхний ящик. Там аккуратной стопкой в хронологическом порядке лежали комиксы про Тинтина[7]. Во втором ящике было полно мелочи, зажигалка с голой девицей и старые фотографии.

Я стала рассматривать фотографии. На первой мы были с Сеппо еще совсем мелкие, в красных колпачках. Мама сшила нам на Рождество костюмы гномов с огромным количеством бубенчиков. Мы в них вздохнуть не могли без того, чтобы они не звенели. Мама даже пыталась уговорить меня надеть этот костюм на рождественский праздник в школу, говорила: «Подумай только, ты войдешь, звеня, и все сразу повернутся и скажут: какая же у тебя замечательная мама, как она здорово все придумала!» — но я наотрез отказалась.

На другой фотографии мы всей семьей в Альпах. Улыбки до ушей. Это было турне по Австрии. Мы всю дорогу пререкались. Самая отчаянная схватка произошла уже под конец путешествия.

Мы не поделили книжку, и Сеппо изо всех сил ударил меня в нос своим маленьким жалким кулачком. Я стукнула его по голове «Сказками матушки Гусыни», там еще на обложке была такая странная гусыня с длинной-длинной шеей и кружевным чепчиком на голове. Угол книжки угодил Сеппо прямо в глаз. Он зажал глаз ладонью, сполз на пол машины и заорал, как резаный поросенок.

— Ну вот, теперь наш мальчик останется без глаза! — закричала мама с переднего сиденья. Мимо проплывали Альпы, вокруг стелился печальный туман, Сеппо выл и качался взад-вперед, а я смотрела на папу. Он был где-то далеко-далеко, словно сидел за рулем трактора в поле, с сигаретой во рту, а в воздухе дым, гарь и щемящее чувство быстротечного счастья.

— Что ты здесь делаешь?

Сеппо стоял у меня за спиной, задыхаясь от ярости. Я с быстротой молнии сунула фотографии обратно в ящик и закрыла его.

— Какого черта ты здесь делаешь? — повторил Сеппо.

— Размышляю.

Я села на кровать и сжала колени.

— Какие, на хрен, размышления могут у тебя быть в моей комнате?

Сеппо бросил в угол кожаную куртку и стал стягивать ботинки. От него пахло табаком и апрелем. Щеки у него раскраснелись.

— Я просто смотрела фотографии… чего мне еще было здесь делать?

— Как тебя вообще сюда занесло?

Я уставилась на него, раскрыв рот.

— Ну ты даешь… я, знаешь ли, ожидала более теплого приема. А ты тут разорался, как ненормальный! Что-то не так? Сходил бы к врачу.

— Сама иди. Дура!

Я залилась истерическим хохотом. Сеппо уставился на меня:

— Чокнутая.

Носки были ему слишком велики и волочились по полу.

— И слезь, на хрен, с моей постели, — крикнул он.

— Иди, сядь со мной рядом. Или боишься?

— С чего это вдруг? Тоже, придумала.

Он встал передо мной и прищурил глаза.

— Ну давай!

Я растянулась на одеяле, как кошка, объевшаяся сметаны, и соблазнительно улыбнулась. Неожиданно он переменился в лице, схватил меня одной рукой за волосы, а другой за локоть и стал стаскивать на пол. Повалив меня на пол, он победно уселся на мне верхом, прижав мои запястья к полу.

— Да чтоб я… такую пигалицу в два приема не уложил? — пыхтел он.

— Что здесь происходит?

Мама стояла в дверях руки в боки, словно командир. Сеппо отпустил меня. Я села и попыталась привести себя в порядок.

— У девки совсем крыша поехала, — бросил Сеппо.

Я снова засмеялась. Мне было приятно, что мне удалось его разозлить.

— Идите-ка лучше за стол, — сказала мама.

Мы уселись за стол.

— Сеппо теперь работает на лесопилке, — объявила мама, сияя от гордости.

— Ну и нечего об этом орать на каждом углу, — сказал Сеппо.

— Ну, ну, — ответила мама. — Сеппо порой такой вспыльчивый. У него с детства взрывной характер!

И она притворно захихикала.

— Ну и как оно там? — спросила я.

— Как, как — дерьмово, — ответил Сеппо с набитым ртом.

— Сеппо! — одернула его мама.

— Да ладно тебе, какая-никакая работа — будет на что сигареты купить, — примиряюще произнесла я.

Сеппо пристально посмотрел на меня.

— Ну ты-то какого хрена лезешь? Да ты вообще знаешь, каково это — дни напролет запихивать эти гребаные бревна в эту долбаную машину, и не важно, дождь или снег… У самой-то дело не пыльное… много ли ума надо, чтобы подносы носить или улыбаться на обложках в разных позах, как какая-нибудь деревенская варвара.

— Я больше этим не занимаюсь, ты же знаешь!

— Мать, дай чего-нибудь попить!

Мама тяжело вздыхает и подает Сеппо кувшин с молоком. В этот момент дверь распахивается, и в дом входит отец со смущенной улыбкой на губах.

— Ну, привет, привет! — громогласно говорит он. — Как дела?

— Нормально.

Отец садится во главу стола и начинает хлебать суп. Он пару раз с опаской поглядывает на меня и снова утыкается в тарелку. Мне кажется, что на лице у него стало еще больше родинок, чем было. Все лицо его теперь покрыто маленькими черными пятнышками и похоже на булочку с изюмом.

Мама садится с ним рядом.

— Ты слышал, Тапани, — Юсси Ахтинен опять корову купил, — говорит она.

— У них ведь и так в хлеву кого только нет.

— Да уж. Скотины у них полно…

Мама смотрит во двор. Около гаража стоят заледеневшие собачьи будки.

Когда мы были маленькие, родители завели барана и овцу. Отец тогда так радовался, думал, что зарежет их, как обрастут жирком. Их звали Бяшка и Мяшка. Но вскоре всем надоело, что они такие грязные, все в какашках и все время блеют. В конце концов мы даже кормить их перестали. А потом однажды приехала машина и их увезла. Нам ничего не сказали, и мы, подперев щеки, смотрели из окна детской, как мужики тащат их в машину. Овцы вырывались, дрыгая копытами, и нам даже стало их жаль.

Мама поставила на стол фарфоровую посудину на четырех ножках, в ней был странного вида кисель, украшенный сверху взбитыми сливками. Было видно, что кисель приготовили еще накануне. Сливки успели пожелтеть и осесть.

Сеппо с отвращением взглянул на кисель и поднялся из-за стола. Отец закашлялся.

— Странное дело, вроде бы мужик, а спасибо говорить так и не научился…

— Спасибо, ебть…

— Ой, не могу этого слышать, — всхлипнула мама.

— Большое спасибо, — сказал Сеппо чуть мягче. — Все было очень вкусно.

Он повернулся к отцу:

— Правда, папочка?

Отец бросил ложку на стол. Его лицо вытянулось, как нейлоновые чулки. Сеппо поспешил укрыться в своей комнате.

Я включила радио в надежде, что там будет хорошая передача для поднятия настроения. Какая-то женщина с хрипотцой в голосе рассказывала о трудностях женской доли.

«Однако современное общество, — говорила она, — не дает женщине никакой возможности для роста, ни в одной области. Мы, женщины, можем привлечь к себе внимание окружающих только своей смертью. Именно так и сделала, например, одна женщина в Базеле. Она подожгла себя на глазах у всех в центре города. В руках у нее был плакат: «Верните мне меня». Можно ли к этому что-то добавить?..»

— Фу, какая гадость, выключи ты это, — попросила мама.

Я не стала выключать, а лениво налила себе кофе из термоса.

— Все эти феминистские разговоры зашли слишком далеко, — проворчала мама, так энергично стряхивая тряпкой крошки со стола, что они полетели в меня и папу. — Они, конечно, эти молодые, любят повыступать, но ведь толку-то, одни несчастья… Говорят, они вроде как на Сенатской площади лифчики сжигать надумали. Будут потом себя корить, когда в старости грудь обвиснет.

— Что правда, то правда, — сказал отец.

«Женскую культуру часто рассматривают только как женскую, загоняя ее таким образом в определенные рамки… и не замечая при этом сути самой культуры, — продолжала свою речь женщина на радио. — Мужчины, конечно, ходят на женские выставки и даже читают порой женскую литературу, но они ни на секунду не задумываются, что мы на самом деле пытаемся им сказать…»

Я сделала звук погромче.

«Совсем недавно на одной выставке в Стокгольме я столкнулась с вопиющим примером. Там, в самом центре зала, стояла вылепленная из глины женская грудь, в которую был воткнут шприц. Вы только представьте себе, одна грудь, а не две! И это, по-моему, просто ужас. Можно ли более выразительно рассказать о том, каким убогим существом воспринимает себя современная женщина?»

Мама выключила радио.

Ночью я никак не могла заснуть. Я представляла себе Йоуни, который тихо посапывает в боксерках с микки-маусами на нашей кровати с железными спинками. Он всегда засыпает, прижавшись щекой к подушке и выставив задницу. А потом все утро сопит у меня под боком.

— У нас нет чего-нибудь вкусненького на завтрак? — спросил он у меня в день моего отъезда. — Ну, булочек там каких-нибудь или еще чего. А то ты уезжаешь, бросаешь меня одного — нужно же мне как-то утешиться…

— Слушай, ну пусти, мне же собираться надо.

— Не пущу. Вот так обниму и не выпущу.

Потом он проводил меня на вокзал и долго стоял на перроне и махал мне рукой.

Мне никак не удается уснуть, и когда под конец я все-таки засыпаю, мне снится странный сон. Я вижу огромную кастрюлю с овсяной кашей. Из кастрюли неожиданно появляется поросячья морда и начинает хрюкать, а потом снова погружается в кипящую жижу. Поверхность каши покрыта пузырями, которые оглушительно лопаются. Поросячей морды больше не видно, но каша окрашивается в странный розовый цвет.

Вот до чего дошло.

13

Из кухни слышится длинная тирада ругательств. Сеппо гремит посудой и выдает такие словесные обороты, что мне становится плохо.

Я открываю глаза и замечаю, что снова во сне сцепила руки поверх одеяла. Почему-то я иногда так делаю, хотя когда мы были детьми, никто не проверял у нас перед сном, где находятся наши руки.

Я никогда в детстве не трогала себя руками. Несмотря на то, что во всех книгах написано, что большинство детей ведут «активную половую жизнь», в моем случае это было неправдой. Я не вела никакой половой жизни.

У меня вообще не было ни малейшего представления о том, что такое оргазм. Правда, когда мне было лет шесть, Ханнеле попыталась просветить меня:

— Когда тебе захочется писать, сядь на стул и поелозь на нем. А когда почувствуешь такую маленькую теплую волну, то перестань елозить и крепко сожми ноги, и вот тогда ты это почувствуешь, — объяснила она.

Я последовала ее совету и елозила изо всех сил, но скоро разочаровалась, так как ничего у меня не вышло.

В какой-то момент я стала по-настоящему работать над собой, пытаясь достичь оргазма. Скажу только, что это было непросто. Я не знала, о чем надо думать в этот момент. Я пыталась думать о сексе, но от этого становилось только хуже. А спрашивать совета у Ханнеле мне не хотелось.

Опыта у меня был ноль. Подростковых иллюзий я не питала, потому как мои представления о сексе были безнадежно обмануты. У меня были кое-какие фантазии, но развивать их я не осмеливалась. Хорошо, если вообще осознавала их как эротические. У меня не было ничего, кроме непреодолимого желания достичь оргазма.

Я пыталась представить, как выглядит женщина, которая способна на это. Как она двигается? Должно быть, шаг от бедра. А как она смеется? У нее, наверное, более грудной голос, чем у других женщин. Оставляет ли она везде после себя запах соленой воды и консервированных ананасов? Как, где и что?

И вот однажды, в обычный дождливый день, после того, как я целый час и пятнадцать минут обрабатывала себя под старым байковым одеялом, это наконец произошло! Я уже даже ничего не делала, потеряв всякую надежду на успех, просто лежала и думала о своем детстве, вспоминала, как меня гладили, шлепали и качали на руках, когда я была маленькой. Как я лежала на сине-белом полосатом мягком стуле, закрыв глаза и раскачиваясь. Как я засовывала руку в банку с малиново-черничным вареньем, а потом сразу в рот и слушала, дрожа от испуга, не идет ли кто-нибудь по коридору. Как я лежала на полках в бане вместе с Ханнеле и представляла себе, как вдруг заходит ее старший брат Ари и видит меня голой и такой доступной. Вспомнив все эти моменты детства, я погружалась в них все глубже, а сама становилась все меньше, и мир тоже становился все более маленьким, сумрачным, шелестящим, влажным… Как вдруг это произошло.

И это было невероятно.

Словно маленький журчащий ручеек прорвался вдруг внутри меня, постепенно разрастаясь в теплый дрожащий поток! Пальцы ног наполнились маленькими шариками. Радуга встала над моей спиной и рассыпалась на мелкие осколки! Что-то вспенилось во мне и сиропом обволокло живот! Запах сушеного инжира, он исходит от меня, и семена его разлетаются во все стороны! Кто-то льет густую сметану на мои плечи, и я кричу о помощи, кричу во все горло, но сметана все льется и льется, и ничто не может остановить ее течения, и все мое тело погружается в эту сметанную массу и становится мягким и рыхлым, медленно распадаясь на маленькие кусочки.

На кухне продолжается звон посуды. Потом снова слышится злобное рычание. Я встаю и иду на кухню.

Сеппо в куртке сидит за столом и жадно пьет кофе. Выражение лица у него прямо как у персонажей фильмов ужасов.

— Доброе утро.

Он бросает на меня злобный взгляд. Заметив, что на мне почти ничего нет, кроме полупрозрачной ночнушки, он тут же отворачивается.

— Ты что тут буянишь? — спрашиваю я.

Он никак не реагирует на мои слова. Потом я вдруг вспоминаю про подарок из Португалии. Достаю его из сумки и кладу перед ним на стол:

— Это из Лиссабона…

Он смотрит минуту, а потом медленно открывает его. При виде обложки, на которой улыбаются пятеро смуглых парней с электрическими гитарами, он довольно хмыкает.

— Спасибо, — громко говорит он и убирает подарок во внутренний карман.

— Это какая-то местная группа, — поясняю я.

— Понятно…

Сеппо встает.

— Ну… мне пора на работу. Пока.

— Пока.

Он идет в коридор тяжелой поступью, так что в окнах дребезжат стекла. Я слышу, как за ним захлопывается входная дверь. Вот и попрощались. В пять часов я уезжаю в Тампер.

Я сижу одна на кухне, пью остывший кофе и смотрю на улицу. И снова думаю о Йоуни — что ему нравится просто быть, что все его существование наполнено детской радостью, что он умеет в любом деле найти что-нибудь приятное для себя. Он всегда кричит «привет» выскакивающему из тостера хлебцу, потому что «у него тоже есть чувства», а поджаренный хлебец с хорошим настроением гораздо вкуснее, чем хлебец, настроение которого на нуле. Он придумывает для меня всякие сюрпризы и прячет маленькие подарки везде, где только можно. Он с жадностью смотрит мне в лицо, когда я открываю его подарки. Часть из них он тайком стащил из магазина, но не испытывает по этому поводу ни капли вины.

Просыпаясь, он первым делом думает: «Чем бы таким мне сегодня заняться?..»

Я люблю его до беспамятства, до боли в мышцах. Но в постели я с ним не получаю удовольствия.

Мы больше никогда не сможем любить друг друга, как прежде, больше не будет настоящих искренних мгновений. Мы слишком далеко зашли и оказались в тупике. Или точнее, я. Это я во всем виновата, с меня все началось.

Я подумала, какими пошлыми теперь кажутся мне разговоры о том, что в постели все уладится само по себе, лишь бы только все остальное было в порядке. Что если люди в духовном плане подходят друг другу, то и в сексе все будет хорошо. Что секс объединяет двух людей. Ни хрена. Некоторых он только разъединяет. Нас, например.

Я в панике вскочила со стула и бросилась к телефону. Набрала номер Йоуни. Не отвечает. Набрала снова. Опять ничего. Я решила позвонить на радио — он говорил, что у него сегодня эфир. Там сказали, что его нет.

Мне стало так плохо, что безумно захотелось с кем-нибудь встретиться. Ханну Токола. Как я могла о нем забыть?!

Я набрала номер.

— Ханну Токола слушает, — ответил представительный голос.

— Привет, это Сара.

— A-а, привет. Как дела?

Было слышно, что он удивлен и даже как-то растерян.

Я не выдержала:

— Честно говоря, мне ужасно плохо.

Он закашлялся.

— Что-то случилось?

— Да нет. Слушай, я сейчас в Коккола. Приезжай. Или нет. Не приезжай. Давай сходим в бар.

Ханну засмеялся. Это был хороший знак.

— В бар? Ты на часы вообще смотрела?

— Не-а.

— Времени — без четверти одиннадцать.

— Знаешь, у меня по жизни правило: до одиннадцати не пить. Так что у нас с тобой в запасе еще целая четверть часа. Думаю, за это время мы как раз успеем добраться до ближайшего бара.

— Ну ты даешь…

Он лениво зевнул в трубку.

— Ну хорошо, давай. Встречаемся через четверть часа.

Я собралась за три минуты. Схватила старый велик и, отмотав два километра за четыре с половиной минуты, вскоре была на месте.

Во дворе кабака уже стоял старый «Фольксваген». Ханну успел приехать раньше меня. Ишь как его в кабак потянуло, а еще ломался.

Я вошла внутрь. В баре не было никого, кроме Ханну. Он сидел за стойкой. На нем был темно-зеленый свитер и вельветовые штаны. Одежду ему до сих пор покупает мать.

Зимой он всегда ходил в куцем пальто с меховым воротником, купленным на распродаже «Армии спасения». У него были короткие сальные волосы. Он вышагивал по поселку, крутя головой из стороны в сторону. Вылитый русский турист.

Девчонки в школе от него просто кипятком писали, хотя мне он никогда не казался особо привлекательным — лицо словно вырублено топором.

— Привет, — небрежно поздоровалась я и уселась напротив.

— Привет, — ответил Ханну и помахал мне рукой, хотя я сидела всего в нескольких сантиметрах от него.

Я была и в самом деле рада его видеть. Рядом с ним жизнь казалась проще.

Мы заказали по пиву.

— Ну, как жизнь молодая? — спросил Ханну с наигранной развязностью, как всегда, когда он смущался.

— Я же уже сказала: хреново.

— А че так? Общага не нравится?

Я сделала большой глоток. Времени было без двух минут одиннадцать. Моя жизнь медленно катилась под откос.

— Да не в общаге дело. У меня, понимаешь ли, кризис в личной жизни.

Ханну понимающе кивнул, хотя я прекрасно знала, что он ни черта не смыслит в этих вещах.

— Но не будем об этом, — бодро сказала я. — Как у тебя дела?

— Да ничего особенного… Работа и все такое.

— А как на личном фронте?

Ханну поспешно хмыкнул.

— Ну… была у меня одна некоторое время… но не знаю. Она была такая нерешительная… из разряда тех, кому надо бы вначале врезать хорошенько по башке, а уж потом разговаривать, все равно о чем, хоть о рытье траншеи.

— Понятно.

— А сейчас я встречаюсь с Тойни, где-то уже неделю. Она работает продавщицей в «Анттиле».

Неделя для него — это уже рекорд.

Мы поболтали о том о сем. Я рассказала о работе, об общаге, немного о Йоуни. Ханну расслабился. Мы заказали по второй кружке пива.

— Мне за руль не раньше вечера, — пояснил он, слизывая пену с губ.

— Да мне-то какое дело, — сказала я.

То, что мама будет дома, когда я приеду забирать вещи, меня тоже мало волновало.

Мы сидели, молча пили пиво и смотрели в окно. Было пасмурно. По улице, закутавшись в шубу, шла женщина и вела на поводке пуделя.

— Так, значит, ты теперь типа встречаешься? — спросила я, не придумав ничего более умного.

Ханну усмехнулся:

— Ну, типа да.

— Ясно…

Ханну уставился в стенку.

— Тойни, говоришь?

— Тойни.

Я понимающе кивнула. Я никак не могла перейти к интересующей меня теме. И тогда я решила спросить напрямую.

— Слушай, — бодро и непринужденно начала я. — Расскажи мне о своих подругах. Какие они в постели? Ничего?

— Кхе, кхе… — закашлялся Ханну. Он удивленно посмотрел на меня. — Чего это ты вдруг?

— Да ничего. Опиши мне какую-нибудь из твоих подруг. Например, какую-нибудь плохую.

— Плохую? Да у меня вроде плохих-то и не было.

— Ну, самую закомплексованную тогда.

— Да что ты от меня хочешь-то?

— Давай колись.

— Ну…

Он выдержал паузу и тяжело вздохнул.

— Была у меня одна чокнутая. Стеснительная вся из себя такая, никак не хотела раздеваться при свете. А как улеглась в койку, тут и понеслось — представь, говорит, что я фрукт. Ее, типа, это возбуждало.

— Какой еще фрукт? — спросила я, покатываясь со смеху. Ничего смешнее я в жизни не слышала.

— Ну, какой-нибудь гладкий. Манго, например. Или авокадо. «Представь, что я фрукт». Тут у всякого желание пропадет.

— Врешь небось?

— Чистая правда! А потом еще велела мне представить, что мой член — дикий банан в ее тропиках. И тут я сказал «стоп». Такой бред я выслушивать не намерен.

— Расскажи еще что-нибудь, — чуть не плача от смеха, попросила я.

— Не знаю даже, что еще рассказать…

— Ну пожалуйста! Я так хочу об этом поговорить. А была у тебя когда-нибудь такая, которая все время требовала чего-то нового, и что бы ты ни делал, ничего-то ей не подходило?

Ханну задумался. Лицо его вытягивалось все больше и больше. Ему явно не очень-то хотелось разговаривать на эту тему.

— He-а, не было, — наконец сказал он.

— Никогда-никогда?

— Не-а.

— А бывало такое, чтобы ты себя неуверенно чувствовал как мужчина?

Ханну пристально рассматривал девочку-официантку за барной стойкой, избегая моего взгляда.

— Ну, — тихим голосом сказал он, — было дело. Была у меня как-то одна баба постарше, красивая — глаз не оторвать, а я немного напился, ну и, в общем, вначале у меня никак не хотел стоять…

— И что ты сделал?

Я ждала, что сейчас он расскажет о том, как они выясняли отношения.

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего. Она не заметила. Я сам справился. Мне как-то приятель посоветовал, что если не стоит, то надо подумать про КПФ, и тогда сможешь сконцентрироваться.

— Что такое КПФ?

— Коммунистическая партия Финляндии, КПФ. Вроде как подумаешь о ней, и сразу встает. Я попробовал, и правда сработало. Это, видно, панику снимает, ну, как если подумать о чем-нибудь отвлеченном. А больше со мной такого не случалось.

— Да-а, круто. Слушай, а расскажи…

— Я ни о чем больше рассказывать не буду, — сказал Ханну, повышая голос. — Все, разговор окончен. Что ты пытаешься выяснить?

— Ничего. Я вот думаю, а может, мне завести любовника-негра? Говорят, у них хорошее чувство ритма.

— Когда же ты повзрослеешь? — фыркнул Ханну. Тут я не выдержала и рассмеялась.

«Когда же ты повзрослеешь?» По-моему, это было еще смешнее, чем история про фрукт.

— Подумаешь, выпила чуток, отнесись с пониманием.

— Да ты всегда была такая, себе на уме. Куда ветер подует, туда и ты, — продолжал Ханну. — Ты уж решила бы для себя, чего же ты в конце концов хочешь.

— Хочу любовника-негра, — затараторила я. — Достань мне такого. Или нет, лучше целый вагон любовников-негров. Пусть приезжают к нам в общагу, всем найдем применение!

— К слову о неграх, — начал Ханну. Он явно хотел сменить тему. — Мы с Рэмом Туовила были как-то в Сейнайоки. Ну, значит, идем мы под вечер по центру, темно. Туовила решил закурить, а спичек нету. Через пару кварталов смотрим, у какого-то подъезда негр курит, беззаботно так. Только зубищи блестят в темноте. Так знаешь, что Рэм выдал? Подошел к нему и говорит: «Огонька не найдется, товарищ тьмы?» Так и сказал. Я уж подумал: все, пропали, найдут утром со вспоротыми животами. А негр, тот ничего, протянул зажигалку, спокойно так. Он, наверное, даже не понял, в чем суть.

— Не увиливай, — сказала я и допила содержимое своего стакана.

— Мне пора.

Ханну посмотрел на часы и стал натягивать куртку.

— Куда это тебе вдруг понадобилось?

— У меня свидание.

Он ухмыльнулся. Мне вдруг стало ужасно обидно. Что я буду делать одна, если он уйдет? Мне просто позарез нужно было с кем-нибудь поговорить.

— Ну, что ж. Надеюсь, ты окажешься на высоте, — сказала я.

Он натужно улыбнулся:

— Угу. Ну, созвонимся еще. И свидимся, коли не ослепнем.

— Не дай бог.

Он кивнул, махнул на прощание рукой и ушел. Ни хрена мы не созвонимся, и он это прекрасно знал. Мы были не из тех друзей, которые созваниваются. Я даже не была уверена, что мы вообще друзья. Я теперь ни в чем не была уверена.

Ханну был единственным человеком из моей юности, кого мне действительно иногда не хватало. В детстве он был не такой, как все. Он был добрый. Он гладил нашу кошку во дворе и разговаривал с ней ласково-ласково: «Киска… хорошая…» И говорил он всегда странно. Во втором классе он спросил у учителя: «Видите ли, у меня на завтра запись к зубному, и в связи с этим мне придется пропустить утренние занятия в школе… не могли бы вы посоветовать, как мне поступить?»

А однажды к нам пришел кантор, чтобы провести лекцию о церковной музыке. Это был такой ма-аленький человечек с вечно озабоченным выражением на лице. Его звали Тюрис Тюллеро.

— Как зовут вас, молодой человек? — спросил он у Ханну.

— Анхельм Вальдемар Ройка, — ответил Ханну.

— Вы уверены? Может быть, вас все же зовут Ансельм? — уточнил кантор.

— Анхельм, — ответил Ханну и грустно уставился в окно.

Помню, как-то раз у нас в школе проводили дискотеку для старшеклассников. Я подложила носовые платки в лифчик и с нетерпением ждала вечера. А потом без пяти семь отец объявил, что не сможет меня подвезти. На улице как раз начинался дождь. «Если готова идти пешком, то вперед», — сказал он.

Я уже собралась было разразиться отчаянным плачем, даже набрала воздуха в легкие, как вдруг на улице послышался шум мотора. Выглядываю во двор — а там Ханну Токола на своем мопеде. Волосы уложены гелем, сигарета во рту.

— Вот решил заехать, надо же девчонку до дискотеки подкинуть. Пора прекращать этот детский лепет, — сказал он.

Я ему чуть на шею не бросилась. Всю дорогу я прижималась к его облаченной в косуху спине. Волосы намокли от дождя, и гель медленно стекал на воротник. Его волосы пахли шампунем и летней травой. Стояла осень семьдесят седьмого.

Я заказала еще кружку пива. Одно я знала точно: гораздо приятнее размышлять о грустных вещах в пьяном состоянии, чем пытаться понять их на трезвую голову. Сразу возникает иллюзия, что ты главный герой какой-нибудь хорошей киноленты.

Когда я наконец добралась до дома, на кухне у нас горел свет. Мама уже вернулась с работы.

— Где ты была? — спросила она, когда я вошла.

— С Ханну Токола встречалась.

— A-а. Там есть мясной суп…

Я уселась за стол. Мама налила мне супа в тарелку. На кусочках мяса сверху была склизкая белая пленка. Какая-то кожица или плоть. Крайняя.

— Я что-то не хочу есть. Извини.

Я встала, прошла в свою комнату и упала на кровать. Мама печально посмотрела мне вслед.

В нашей семье всегда смотрят печально. У нас не принято излишне демонстрировать свои чувства, будь то любовь или ярость. Меня в детстве никогда не били, на меня просто печально смотрели. А потому я подолгу изгоняла из себя неискоренимое чувство вины.

Интересно, если бы меня регулярно били об стенку, а потом бы совали головой в печку, стала бы я другим человеком? Какой примитивный анализ. Размышления о собственном детстве еще никому и никогда не шли на пользу. Взаимоотношения с отцом. Взаимоотношения с матерью. Взаимоотношения с братом. Взаимоотношения с кошками, собаками и баранами. На хер.

Мне предстояло снова увидеть Йоуни. Мне было не по себе, ведь я вконец растоптала его и без того не слишком высокое самомнение — у него и так позади неудачный брак. Мне следовало скрывать свое раздражение. Проявить больше терпения. Быть сильнее.

Почему так получается, что я, в жизни человек сильный и решительный, в постели хочу быть ведомой? Я всегда представляю себя только в роли объекта, пассивной жертвы. Не пристали ли подобные фантазии мужчинам — связанные девицы, сапоги из латекса?

А может, все женщины втайне думают об этом? Особенно те, кто руками и ногами борются за свои права? Может, они тоже в постели хотят быть рабынями?

Может, во всех этих стереотипах есть доля правды и женщины действительно мечтают о том, чтобы их взяли силой — хотя бы играючи, — потому что хотят освободиться от всякой ответственности, избавиться от чувства вины… Не знаю, не знаю…

Я ждала от Йоуни чего-то необыкновенного. Мне хотелось, чтобы он вдруг совершил что-нибудь радикальное, дошел до крайности, сломал все преграды.

Я все время чего-то от него ждала. Что он поймет меня до конца, покажет мне всю беспредельность мира. Сделает меня свободной.

Я думала, что есть какой-то секрет, чудесное средство, при помощи которого он сможет вытащить меня из этого хаоса. У него ведь не менее богатая фантазия. Так почему же он не захотел этого сделать? Испугался?

А может, он и сам зашел в тупик. И ему нужны были мои силы и моя поддержка. А у меня их не было.

— Во сколько уходит твой поезд?

Мама стоит в дверях, накинув на плечи теплую куртку.

— В три, — отвечаю я, уставившись в потолок.

— Тогда у нас еще есть немного времени. Я кофе сварила.

У нее такой постаревший вид.

Почему в детстве я так часто ее стыдилась? Что бы она ни делала, все казалось мне каким-то деревенским и незатейливым. Однажды она крикнула нам с Сеппо из окна: «Идите обедать, у нас сегодня цыплятина!» Цыплятина. Хотя любой сопляк во дворе знал, что следует говорить «бройлер».

Я встала с постели, сходила в ванную умыться и пришла на кухню пить кофе. Голова моя потихоньку прояснялась.

— Все-таки хорошо, что ты приехала, — сказала мама.

Все-таки. Я промычала в ответ что-то одобрительное. Рот у меня был занят булкой.

Когда спустя пару часов я уезжала из дому, мои мысли были уже далеко. Я не знала, о чем говорить, а потому делала вид, что вожусь с сумками и собираю продукты в дорогу.

— Ты уж там постарайся… — сказала мне мама напоследок, перед тем как я закрыла за собой дверь.

«Ты уж там постарайся». Постарайся что?

Йоуни топтался на вокзале, на голове у него была шапка-ушанка с опущенными ушами. Я на ходу выпрыгнула из поезда, не дожидаясь, пока он остановится, и, спотыкаясь, бросилась к Йоуни. Подбежав, я вцепилась в него и прижала к себе изо всех сил. Он слабо ответил на мои объятия. Я отстранилась от него и посмотрела ему в глаза. Он тихо улыбался.

— Здорово, что ты приехала, — сказал он.

14

Мы не касаемся того, что могло бы вызвать размолвку. Мы много говорим о том, как мы ценим друг друга. Мы держимся за руки, когда гуляем по улице. Мы все время вместе. Мы все время рядом. Мы обнимаем друг друга. Наши отношения стали необыкновенно нежными и невероятно странными.

Йоуни не притрагивается ко мне. Он окружает меня заботой и нежностью, но так невинно и так по-товарищески — ужасное слово — и даже немного рассеянно, и это никогда не заканчивается сексом. И так как сексом это не заканчивается, мне кажется, что что-то не так.

Я тоже к нему не прикасаюсь. Лишь иногда, проходя мимо, могу потрепать его по спине или заднице, но говорю при этом о чем-нибудь отвлеченном. И мне невыносима даже мысль, что мы вновь поругаемся либо до секса, либо после него. Либо во время.

На первое мая в общаге было полно народу. Йоуни привел своих друзей-журналистов, а я пригласила Мариту и пару коллег из пиццерии.

Марита сидела в углу на диване и жевала картофельные чипсы. На ней было черное шифоновое платье, в ушах — большие золотые кольца. Черные вьющиеся, как у Барби, волосы спадали до самой груди. Я впервые заметила, что она чем-то похожа на быка.

Ирена подцепила себе какого-то психолога. Он странно улыбался: не улыбка, а нервный тик. Ирена с упоением целовалась с ним, сидя в кресле.

В свое время я точно так же целовалась с гитаристом из местной группы, когда мы с ним встречались в общественных местах. То же нетерпеливое движение рук, те же страстные поцелуи взасос.

Гитарист был моим «третьим». Его звали Йеде. Он носил поношенную косуху и был на два года младше меня. И я думала, что теперь-то у меня все будет в порядке, уж теперь я раскроюсь.

Йеде крутил меня и так и сяк, пробовал всевозможные позы, ему все было интересно, но в конце концов ничего из этого не вышло. Я все время ждала, когда же все это кончится, боялась, что он выскользнет из меня или, наоборот, разорвет меня пополам. Сзади мне было больно, спереди скучно, а на боку мне казалось, что я — развалившаяся на льду моржиха, которая вот-вот отдаст концы. Вот и попробуйте в таком положении быть страстной женщиной.

И связь затихла сама собой. Я пыталась понравиться ему в постели, выглядеть опытной и страстной, но толку от этого было мало. Секс по-прежнему оставался для меня Большим Разочарованием.

А потом я вдруг жутко возненавидела себя и свое тело. Как только мы с ним расстались, я пошла в баню и тщательно отдраила себя щеткой и антисептиками, раз сто с головы до ног. И решила героически ждать и больше не даваться в руки новичкам.

Я пытаюсь заснуть. Снизу доносится журчащий смех. Кто-то хлопает входной дверью, так, что стекла дребезжат.

Йоуни тоже не спит, хотя у него закрыты глаза и он старается ровно дышать. Проходят долгие минуты.

— Что с нами происходит? — спрашиваю наконец я.

Йоуни продолжает лежать с закрытыми глазами.

— Ничего. Ничего не происходит. А что?

— Все это так странно и так утомительно… Скажи, когда мы с тобой последний раз занимались любовью? Я уже и не помню. Не помню, когда у меня последний раз было желание… Когда чувствовала себя желанной…

Йоуни открывает глаза.

— Почему ты не позволяешь своим чувствам проявиться? Почему у тебя ничего не бывает спонтанно, почему ты не можешь подождать, пока чувство не зародится в тебе само? Нет, тебе обязательно надо все испортить этим своим идиотским самоанализом.

В его голосе чувствуется злость. Я громко смеюсь в ответ.

— Ах так, значит… Только, знаешь ли, само по себе ничего не зарождается. И я жду, жду, а ничего не происходит! И я тебя не капельки не хочу! Понимаешь ты это?

Йоуни садится на кровати и смотрит на меня. Лицо у него бледное как полотно.

— Ну конечно. Ты все ждешь и ждешь. Надеешься, что кто-то придет и возьмет тебя. А когда кто-то приходит, ты уже витаешь в своих фантазиях, а когда все заканчивается, у тебя на лице написано: «Да пошел ты в задницу». У тебя какое-то странное представление о том, каким должен быть секс. Начиталась книжек! Все твои представления — словно вызубренный урок!

Я встаю и набираю побольше воздуха в легкие.

— Вот как! Значит, по-твоему, все дело в том, что я недостаточно проявляю инициативу? А если я не хочу? Я, конечно, могу иногда завестись, но сам по себе секс мне неинтересен. Зато ты у нас всегда готов — потискал для виду да и трахнул, и я теку. Твоей спермой — и только. А так — пожалуйста, если тебе так хочется, я буду сверху, буду руководить. Давай будем меняться — неделю ты, неделю я.

— Сверху она будет! — возмутился Йоуни. — Какая же ты все-таки дура! Неужели ты вообще ни хрена не понимаешь? Неужели тебе даже в голову не приходит, что ты страшно обижаешь меня, когда говоришь, что ни капельки меня не хочешь?!

Я плачу.

— И вой твой здесь ни хрена не поможет, только хуже будет.

— Хочу и вою, это, знаешь ли, развлечение дешевое!

Я пристально смотрю в каменное лицо Йоуни, и мне хочется выцарапать ему глаза.

— Но что я могу поделать, — кричу я, — если я могу быть агрессивной и властной, только сломав в себе что-то?! Мне самой надо вначале проснуться. Что я могу поделать?

— Ты никогда ничего не можешь. Ты никогда не берешь на себя никакой ответственности. Ты приходишь ко мне со своими безумными фантазиями и хочешь, чтобы я отыскал в тебе женщину. Кто, на хер, такое вынесет?

Я скрючиваюсь на кровати.

— Йоуни, — завываю я сквозь слезы. — Йоуни, я ненормальная, отвези меня в психушку! Я ненавижу секс, ненавижу! Почему из-за него все всегда выходит через жопу? Какой идиот придумал, что надо заниматься сексом? Ненавижу его!

Йоуни хватает меня, крепко сжимает в объятиях и укачивает, как маленького ребенка. Он пытается говорить как можно мягче, но у него не получается.

— Как ты можешь все время об этом думать?

— А как ты можешь плыть по течению и ни о чем не думать — сама спонтанность и естественность? — ору я, вырываясь из его объятий. — Значит, по-твоему, все само собой должно уладиться? Да пошел ты на хер! Не можешь помочь мне, ну так убей! Давай, разбей мне башку о стенку! Убей, слышишь? Ну что ты стоишь?

Я вою, раскачиваясь на кровати. Так происходит каждый раз, когда у меня начинается истерика.

— Убей меня, убей меня, убей меня! — Я раскачиваюсь все сильнее и сильнее.

Йоуни в страхе хватает меня за горло.

— Заткнись! Слышишь, идиотка, закрой глотку! Да заткнись же ты, наконец!

Я замолкаю. Йоуни убирает руки.

— Прости, — шепчет он и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Прости меня, Сара. Прости…

У меня подступает ком к горлу. Я пытаюсь глубоко вдохнуть и перестать реветь, но не могу. Йоуни прижимает меня к себе и тихонько трется об меня подбородком.

— Сара… — бормочет он. — Сара…

Я снимаю с себя ночнушку и трусы и предлагаю ему себя. Он входит меня, продолжая бормотать мое имя.

Я тихо двигаюсь в такт с ним, придерживая его за локти.

Целое мгновение я действительно нахожусь вместе с ним. И не могу думать ни о чем другом. И как только я это понимаю, я задаю себе вопрос: может, это и есть та самая близость?..

15

Мы с тетей Ритвой рассматриваем фотографии.

— А вот это, — говорит тетя Ритва и тычет пальцем в альбом, — мой бывший муж Вяйно…

Я склоняюсь над фотографией, чтобы получше разглядеть ее. От тети пахнет карамелью, на шее у нее пожелтевшие жемчужные бусы.

— А здесь вот, — говорит тетя Ритва и указывает на другую фотографию, — здесь Вяйно идет в последний раз за грибами.

На фотографии — мужчина, похожий на лесного эльфа, в фетровой шляпе с корзиной белых грибов. На лице блуждающая улыбка, а вместо глаз — точки.

— Брак проявки, — поясняет тетя Ритва. В своей красной кофте она похожа на гигантскую клубничину.

Смеясь, она так сильно сотрясается всем телом, что ее грудь чуть не выпрыгивает из глубокого выреза кофты. Она указывает на женщину в причудливой яйцеобразной шляпке-котелке и снова заразительно смеется.

— А это я, — хохочет она и складывается от смеха пополам.

Вдруг одна из ее грудей вываливается наружу, и я, остолбенев, смотрю на сосок, похожий на пятно растаявшего шоколада.

— Бог ты мой, — охает тетя Ритва и запихивает грудь обратно в кофту.

Мне хочется прижаться лицом к ее груди, уткнуться носом в ложбинку, лизнуть ее. «Тетя Ритва, обними меня покрепче!» — готова закричать я. И лишь гораздо позднее, став взрослой, я понимаю, что образ большой, трясущейся от смеха тети Ритвы навсегда остался в моей памяти, и я по-прежнему испытываю необъяснимое желание броситься в объятия милой тетушки и погрузиться в мягкие всепоглощающие формы ее тела…

— Что-то ты совсем бледная сегодня.

Я вздрагиваю. Это Ирена. Она сидит за крайним столиком и читает газету.

— Как дела? — спрашивает она.

— Никак, — отвечаю я. — Утром была в универе на экзамене, оттого и бледная.

— Что за экзамен?

— Вступительный по литературе. Вроде ничего сложного: анализ рассказа, разбор стихотворения, изложение, но меня до сих пор трясет.

Ирена понимающе кивает. Ее волосы торчат во все стороны, а рот зацелован до неприличия.

— Тебя-то как сюда занесло? — неожиданно грубо спрашиваю я, хотя вообще-то рада ее приходу.

— Просто решила зайти.

— Тебя чем-нибудь угостить? — спрашиваю я уже намного дружелюбнее.

— Нет, не надо.

Мимо нас проплывает Марита с тряпкой в руке. Она корчит мне рожу и приветливо машет Ирене рукой.

— Слушай, а чем вообще твой хахаль занимается? — спрашивает Ирена.

— Он журналист, — отвечаю я.

— Сочувствую. Я решила больше с ними не связываться. Хотя этот твой Йоуни — вполне ничего, клевый парень.

— Это правда, Йоуни не такой, как все. Только я ему не подхожу.

— С чего это ты взяла?

Марита с тряпкой в руках переходит к другому столику.

— Слушай, пойдем выпьем, — предлагает Ирена.

— Я свое на сегодня уже выпила. Мне вечером к очередному экзамену готовиться.

— Ну хотя бы кофе.

Я улыбаюсь:

— Пойду переоденусь.

Мы поднялись на второй этаж кафе «Лейвонпеся». Так непривычно было сидеть в кафе с кем-то, кроме Йоуни.

Ирена сходила за кофе и уселась рядом. Она привела себя в порядок, но все равно выглядела так, словно ее отымела целая хоккейная команда.

Перед моими глазами снова встала безумная картина, которую я однажды наблюдала в комнате Ирены. Интересно, сколько там было правды и сколько притворства? Видела ли она себя со стороны в тот момент, когда с воем запускала когти в спину мужчины?

— Чего вы там тогда так разорались наверху? — вдруг спросила Ирена.

Внутри у меня все дрогнуло.

— Когда?

— Ну тогда, на вечеринке.

— А что, так было слышно?

— Да уж было. Я, конечно, не прислушивалась, что вы там орали друг другу, но, надо сказать, шуму было много. Что у вас хоть произошло-то? Ты уже который день ходишь сама не своя.

— Да ничего особенного у нас не случилось. Надеюсь, мы вам не сильно помешали?

— Тогда все были в таком улете, никто и не заметил, — сказала Ирена.

— А ты что, с тем черным больше не встречаешься? — спросила я.

— С каким еще черным?

Ирена поджала губки и сделала вид, что задумалась.

— Ах с тем… уже нет. Как-то не было между нами огонька. Я после этого еще с одним встречалась, Тимпой звали, а сейчас у меня новый парень…

— Это тот вчерашний?

— Нет, что ты. Вчерашний это так, просто развлечение…

Мне вдруг стало ужасно завидно, что кто-то может относиться к сексу как к развлечению.

Как же все было бы просто, если б и я так умела. «Нет огонька» — бросила, надоело — подыскала нового. У меня так никогда не получалось. Метания пубертатного возраста — не в счет.

Я никогда не делилась впечатлениями о своих любовниках с другими девчонками. Никогда не сравнивала их умения и способности. Я мариновалась в собственном соку, как огурец в бочке. Такие разговоры всегда казались мне извращением.

— А мне вот взаимопонимание подавай, — сказала я.

Ирена рассмеялась грудным смехом.

— Ну, знаешь ли, я тоже не всегда такой была. Когда выходила замуж, вообще ничего об этом не знала. Все парни в Оулу были кретины, как на подбор. Ни хрена не понимали в том, как надо обращаться с женщиной. У них один разговор: дала или не дала. А потом появился Эско, и я стала потихоньку учиться. Через три дня после свадьбы Эско заставил меня взять в рот. Только представь, для меня это было просто шоком! Хорошо еще, я догадалась выплюнуть сперму — говорят, от нее толстеют.

— Слушай… — перебила я ее полушепотом.

— Что?

— Может, ты не будешь так орать? Здесь же люди…

— Хорошо, хорошо. Хотя я считаю, что об этом стоит говорить открыто. Ну вот, а после развода мне было очень сложно кого-то найти, а когда я все же обзавелась новым любовником, он оказался еще большим тираном, чем Эско. Даже мастурбировать мне не давал, когда я не успевала с ним кончить…

— Слушай, ну прекрати, — снова взмолилась я.

— Что?

— Не ори ты так громко, на нас уже смотрят…

Две дамы средних лет тут же повернули головы в другую сторону.

— Хорошо, хорошо, — прошептала Ирена и продолжила уже шепотом. Ее шепот, наверное, был слышен даже за самыми дальними столиками, но я не стала больше ее прерывать.

— Ну вот, — продолжала Ирена, — я ему тогда сказала, мне не даешь — сам помоги, но его, видите ли, и это не устраивало. О чем уж тут говорить, если чувак тебя к собственному пальцу ревнует. А ведь таких уродов пруд пруди. Я на таких теперь даже смотреть не хочу. Если они не дают мне делать то, что мне нравится, так и я им тоже не дам. Ха-ха. И пошли все на хер. Ладно, хватит обо мне — так что там у вас произошло?

Я усмехнулась:

— А то и произошло, что меня перестал интересовать секс. Вот уже сколько месяцев. Откровенно говоря, он никогда меня не интересовал. Я просто-напросто не хочу. Не хочу, и все.

Ирена посмотрела на меня как на дуру.

— Ну и что в этом удивительного? Ты думаешь, все всегда хотят?

— Ты что, не слышала, что я сейчас сказала? Я никогда не хотела! Я, может, вообще фригидна!

Ирена закурила и, наморщив лоб, долго теребила сигарету в руках.

— Что, совсем никогда?

— Ну разве что иногда сзади. В самом начале с Йоуни были еще такие моменты, когда мне казалось, что что-то происходит, но тут-то он и начал отдалятся.

Я вспомнила Лиссабон.

— Вот все и понеслось. И главное, дело-то во мне. Я, наверное, какая-то неполноценная…

Ирена молча смотрела в окно.

— Но это ведь и от мужика тоже зависит, — сказала она, помолчав. — Я вот, к примеру, терпеть не могу, когда от парня каким-нибудь укропным соусом воняет. Всякое желание пропадает. Что может быть менее эротичным, чем запах укропа в постели?

— Да уж, — засмеялась я.

Но тут же посерьезнела.

— Конечно, это и от партнера зависит. Но ведь Йоуни чего только не пробовал! А теперь уже и он на пределе. Меня же все время мучает совесть, что я слишком многого от него хочу. Мне вообще кажется, что в последнее время от мужчин требуют слишком многого. Во всех этих разговорах про равноправие должен быть разумный предел. Меня уже тошнит от феминистских лозунгов: «Мужики, на колени!» Тебе не кажется, что эта пластинка уже как-то подзаезжена? Превратили мужиков в каких-то бессловесных забитых существ! Так что я сейчас на стороне мужчин. Хотя при этом сама же терроризирую Йоуни. И главное, это ведь не какая-нибудь там плаксивая история про бабу, которую держат в ежовых рукавицах. Дело во мне самой, в моей собственной тюрьме.

Я замолчала, помешивая остывший кофе.

— Ты себе представить не можешь, как я хочу помочь Йоуни, — вздохнула я. — Я все время корю себя за то, что не могу этого сделать. Ну не хочу я его… Представляешь, секс стал для меня такой рутиной, что в тот момент, когда мы занимаемся любовью, я могу запросто обдумывать, чего бы купить на обед.

Ирена не нашлась что на это ответить.

— И так всегда — меня трахают, а я вся в своих мыслях, причем ладно бы еще мысли соответствующие… «Почему я ничего не чувствую? Может, попробовать сверху? Не пережала я с томностью? Господи, куда же мы все время так спешим? Может, побольше страсти? Или взять инициативу в свои руки? Интересно, успею ли я в магазин за мукой до закрытия? Долго мы тут еще будем?» — Я взглянула на Ирену. — И что, так вот всегда и будет продолжатся, да?

— Ну, может, это у тебя такой период. С кем не бывает, — промямлила Ирена.

— Что-то он у меня слегка затянулся, тебе не кажется? Так мало того, я еще все время подсчитываю, сколько раз в неделю мы занимались сексом, и чуть что, начинаю на стенку лезть.

Ирена вздыхает:

— Дался тебе этот секс… Секс — не самое главное в жизни. Тем более для женщин.

— Звучит неутешительно. Значит, по-твоему, секс вообще никому не нужен?

— Я этого не говорила. Я сказала, что для женщин он не так уж и важен.

— Для меня — важен.

Я на мгновение задумалась.

— Точнее, хочу, чтобы был важен.

Я усмехнулась:

— Я, наверное, даже будучи восьмидесятилетней сморщенной старухой, буду расстраиваться, что мне не хочется трахаться по пять раз на дню. Я и замуж боюсь выходить, потому что после свадьбы надо ехать в свадебное путешествие. А свадебное путешествие для меня равноценно кошмару — ты только представь, все время в постели!

Ирена засмеялась:

— Эх, видела бы ты мое свадебное путешествие.

— А что?

— Ой, боже упаси.

Ирена зашуршала пачкой сигарет и уставилась в окно.

— Я тогда еще совсем девчонкой была, только семнадцать стукнуло. Эско был старше меня на девять лет. Мне казалось, что это так круто — быть с мужиком, который тебя намного старше… Все девчонки чертовски завидовали, когда он покупал мне украшения и всякую ерунду. Деньги у него водились, он инженером был. А потом мы объявили о помолвке. Она длилась всего три месяца, и уже где-то месяца через полтора я стала замечать, что у него не все в порядке с головой. Но я тогда была такой наивной — думала, что, раз уж помолвлена, обратного хода нет.

— А какая у вас свадьба была? — спросила я.

— Венчание в церкви, фата — все как положено. Я всю церемонию ревела. Гости думали, что это от волнения, и только мама знала, что я плачу, потому что мне ужасно хреново.

Ирена выдержала театральную паузу и сделала очередную затяжку.

— А в свадебном путешествии он мне устроил такое шоу! Мы были в Испании, в Коста-Брава. В первый же день пошла я купаться, и понеслось. Выхожу из воды, иду к полотенцу, а он как подлетит — и давай хлестать меня по лицу. «Дрянь! — кричит. — Шлюха! В свадебном путешествии и уже шлюха». Я говорю: «Да что я такого сделала-то?» — «Будто сама не знаешь! — орет он. — С крабами там трахалась!» Прикинь? С крабами. Короче, там я окончательно поняла, что за дерьмо этот тип, а ведь приличным человеком прикидывался. И по-английски он говорил с таким акцентом, что уши вяли. Помню, спрашивает нас как-то официант в ресторане: не желают ли господа рыбного супа? А он возьми и ответь: «Вай нод». Вот тогда я впервые по-настоящему пожалела, что вышла за него замуж.

Ирена умолкла. Две дамы, сидевшие за соседним столиком, собрались уходить. Одна из них бросила на Ирену такой взгляд, словно была не прочь размозжить ей голову.

Я лихорадочно соображала, как бы снова вернуться к моей теме.

— Знаешь, я читала в журнале «Ева», что после сорока у женщин опять наступает период активности.

— Придется ждать до сорока. Подумаешь, всего каких-то восемнадцать лет. Должна же быть у человека какая-то цель в жизни.

Ирена засмеялась, а потом ужасно закашлялась. Ее лицо стало синим, как у трупа, но, несмотря на это, она была по-прежнему чертовски хороша.

— Видимо, я слишком поздно созрела, — тихо произнесла я, — так что когда это наконец случилось, мне захотелось получить все сразу.

— Вот-вот, — подхватила Ирена, — у меня тоже было такое чувство.

В воздухе повисла многозначительная пауза.

— И потом, если долго спишь с одним и тем же мужиком, хочешь не хочешь, всякое желание пропадет, — продолжила Ирена.

— А если с разными, то все прекрасно? — спросила я.

— Ну да.

— Да брось.

Мне вдруг стало страшно.

— Я серьезно, — вздохнула Ирена. — Секс есть секс, в этом деле главное новизна. Как бы мужик ни был хорош в постели, рано или поздно он непременно наскучит… а перемены освежают. Вот такие дела.

— Но я не могу так жить, — выдавила я из себя. — Не могу, и все. Я однолюбка по жизни.

Ирена затушила сигарету и громко рассмеялась.

— Да живи, как хочешь, кто тебе не дает?! Ты спрашивала совета — я ответила. Откуда ты знаешь, что Йоуни именно тот, кто тебе нужен, если ты ни с кем другим толком и не пробовала?

— Знаю, и все.

А правда, откуда я знаю? У меня ведь раньше не было «взрослых» мужчин. Мне, конечно, приходило в голову переспать с кем-нибудь еще, просто так, чтобы посмотреть, смогу ли я до конца расслабиться. Но вряд ли из этого что-то вышло бы.

Я не могу так поступить с Йоуни, у него и так уже один брак распался из-за измены. Да и вообще, ложиться в постель из праздного любопытства…

Я лихорадочно соображала, о чем бы еще спросить Ирену. Я хотела получить как можно больше ответов. Или даже не ответов. Мне просто хотелось услышать женскую точку зрения.

— Слушай, а тебе не кажется, что сексуальные фантазии зачастую бывают лучше самого секса? — спросила я.

Ирена уставилась на меня:

— Нет, не кажется.

Похоже, она даже не понимала, о чем я говорю. Вот счастливая.

— Хорошо тебе. А вот мне кажется. Мне иногда даже жалко все портить каким-то там сексом. Но мужчины, увы, моих чувств не разделяют, и, по правде говоря, их можно понять. Вот так и получается, что все мое возбуждение пропадает, как только дело доходит до секса. Понимаешь, мне совершенно не нужен мужчина, то есть его присутствие совсем необязательно. И феминизм здесь ни при чем, это просто скорбная констатация факта. У меня никогда не было потребности «загнать что-то в себя». Наверное, мне нужен психоаналитик.

Ирена как-то нервно усмехнулась.

— Неужели ты не можешь перестать копаться в себе и просто получать удовольствие от жизни? — спросила она.

— В смысле?

— Ну, прекратить все это рассусоливание и развлечься как-нибудь. Пойти куда-нибудь, познакомиться с новыми людьми — глядишь, все само собой уладится.

— Тогда я потеряю Йоуни, — сказала я.

Ирена посмотрела в окно и прикурила новую сигарету.

— Вероятно…

— Но, Ирена, это же какой-то кошмар!

Я пригвоздила ее взглядом.

— Ты себе представить не можешь, каким дерьмом забита моя голова! Иду по улице, а в башке все крутится: ты плохая любовница, ты плохая любовница, ты плохая любовница…

— Господи боже мой, — сказала Ирена и попыталась рассмеяться. — Даже и не знаю, что сказать…

— Вот и я о том же…

— Я, конечно, тоже иногда в себе сомневаюсь… ну, там, если еще не очень хорошо знаю партнера. Но потом это проходит. И я как-то на этом не зацикливаюсь…

Не хочу сказать ничего плохого, но Ирена никогда не отличалась блестящим интеллектом. Может, поэтому ей так легко. Господи, сделай меня дурой, чтобы я наконец смогла насладиться сексом!

— Думаю, каждый должен сам найти способ открыть в себе женщину, — высокопарно заметила Ирена.

— Открыть в себе женщину! — язвительно засмеялась я. — Ты это явно где-то вычитала. Терпеть не могу таких фраз. Пустые слова.

Ирена пожала плечами:

— И тем не менее…

Я задумалась.

— Ты правда веришь, что секс с одним и тем же человеком не может продолжаться вечно? — спросила я.

— Правда, — ответила Ирена.

— А у тебя после развода были какие-нибудь серьезные отношения?

Ирена обиженно посмотрела на меня:

— Конечно были.

— И сколько они продолжались? Год? Или два?

— Ну, почти год.

— Понятно.

В общем, Ирена была не лучшим специалистом по этим вопросам. Мне следовало обратиться к какой-нибудь зрелой женщине с богатым жизненным опытом. Или пойти к врачу.

— Да не драматизируй ты, — важно сказала Ирена. — Все со временем устаканится…

Устаканится. Мне вдруг стало тошно от этого ее вечного пофигизма. По-моему, я оказалась даже большим моралистом, чем предполагала. Мне чертовски захотелось уйти. Я столько всего наговорила, что голова у меня просто раскалывалась. Ирена снова прикурила сигарету и, к моему облегчению, сменила тему.

— Кстати, о птичках, — сказала она. — Ты не одолжишь мне сотню до завтра?

16

Мужчина стоит у дивана, подняв руку. В руке он держит цепь. В углу дивана скрючилась женщина.

Она голая. Ее кожа покрыта мурашками, соски стоят торчком от страха. Цепь разрезает воздух и попадает в цель — десять лязгающих железных колец впиваются в кожу.

Женщина стискивает зубы и хватается за подлокотник. Из ее плотно сжатых губ доносится приглушенный крик и тут же смолкает. Бархатные борозды дивана наполняются кровью. Глаза мужчины белеют от ярости. Рука поднимается, медленно-медленно, и застывает в воздухе.

Я кричу. Комната кружится у меня перед глазами, словно карусель. Солнце поднимается над кронами деревьев, в окне видна слабая полоска света.

Я скидываю одеяло в ноги и кладу руки на дрожащий живот. У меня внутри болотная трясина, в которой клокочет мутная жижа.

И снова рука поднимается и на мгновение замирает в воздухе перед тем, как опуститься для удара. Открываю глаза. Я лежу на спине и заставляю себя окончательно проснуться. Проснувшись, плачу в голос.

Вынимаю из шкафа сложенную газету.

Зверское убийство в Эспоо… 36-летний мужчина до смерти избил свою гражданскую жену собачьей цепью в ночь с понедельника на вторник… «Я хотел только немного ее вразумить», — заявил мужчина в оправдание.

На развороте изображены две фигуры: мужчина, стоящий перед диваном с поднятой рукой, и женщина, забившаяся в угол дивана.

«Я послал ее за бутылкой к соседям… а она не пошла… тогда я приказал ей раздеться и достать собачью цепь из шкафа… она вначале стояла на диване, а потом забилась в угол… я велел ей кусать подушку, чтобы крик не был слышен в подъезде… потом отправил ее в душ смыть кровь и сам пошел вслед за ней… мы, как водится, занялись любовью… я не заметил ничего необычного, разве что губы у Лэйлы были холодные, когда я ее целовал… а утром я нашел ее мертвой у двери в ванную».

Комкаю газету и выбрасываю ее в мусорную корзину. На первом этаже бьют часы. Я забираюсь в кровать и прижимаю ладони к груди. Меня мутит.

Я вижу женщину за несколько секунд до того, как все началось.

Она знает, что должно произойти. Сердце стучит под тонкой тканью одежды. Мужчина вышагивает вдоль стены, не сводя с нее глаз. На столе недопитая бутылка вина. Тишина сгущается, каменеет, заполняет всю комнату.

Мужчина приказывает ей встать и идти к шкафу. Она сразу же подчиняется и идет, опустив голову, с дрожащей улыбкой на губах. Она возвращается и протягивает цепь, потом медленно раздевается, словно это некий священный ритуал.

17

Включаю погромче радиоприемник на стене в раздевалке. Идет передача про семейные отношения.

— Ристо, позвольте спросить, на каком этапе психотерапии вы пришли к выводу, что ваш брак больше не спасти? — вопрошает женский голос из рекламы памперсов.

— Ну, в общем, я это понял, когда психотерапевт спросила у Марьи-Лиисы, в смысле, у моей бывшей жены, что она обо мне думает — ну, как о человеке. Марья-Лииса сказала, что ее раздражает, когда я прихожу с работы и сразу сажусь пить кофе и крошу булку на стол. Тут-то я и понял, что ничего у нас больше не получится…

В раздевалку вбежала Марита. Она швырнула фартук в угол и распустила волосы.

— Слушай, не можешь меня завтра подменить?

— Да вроде могу.

— Всего на пару часов.

— Что-то случилось?

— Свидание, ничего серьезного.

Она достала из сумочки тушь для ресниц и быстрыми отрывистыми движениями стала подкрашивать глаза. Я смотрела на улицу. По кладбищу неровной цепочкой шли малыши из детского садика. Вышагивающая впереди тетка повернулась и манерно захлопала в ладоши.

— Случайно, не с итальянцем? — спросила я.

— С чего ты взяла?

— Это вроде сейчас модно…

— Не знаю, не знаю.

Докрасив глаза, она растянулась на скамейке.

— Я на иностранцев даже не смотрю. Им элементарные вещи объяснять замучишься. Я, конечно, не расистка, но в постели предпочитаю говорить по-фински. Вон, моя сестра вышла замуж за болгарина, так он до сих пор понять не может, что наш отец в жизни не согласится отдать ему вторую дачу только для того, чтобы он ее продал и вложил все деньги в какой-то там киоск. Заладил одно: «У нас в Болгарии в семье и в роду все общее». Хорошее правило, если учесть, что у них ни у кого ничего нет.

Я засмеялась.

Марита достала из сумки сережки со слониками и стала вставлять их в уши. Ее присутствие действовало на меня успокаивающе, ощущение было такое, словно меня тихонько укутывали в мое любимое детское одеяло с гномами.

— А как у тебя с журналистом? — спросила она.

— Никак, — ответила я.

— Да ты что?! Между вами что-то случилось?

— Секс, — сказала я. — Между нами случился секс.

— Что?

Марита покачала головой. Я скорчила рожу.

— Шучу. А у вас с этим все в порядке?

— В каком смысле?

— В постели.

Она улыбнулась и на мгновение задумалась. Из радиоприемника послышался треск — видно, помехи. Я протянула руку и выключила его.

— По-всякому. То лучше, то хуже.

Марита наклонилась, чтобы поднять с пола вчерашнюю газету. Я почувствовала ее запах, он был одновременно солоноватым и сладковатым.

— Как и все в нашей жизни. Так ведь?

— Угу.

Ямочка над ее ключицей была мокрой от пота. Бретельки лифчика просвечивали сквозь блузку.

— Сколько тебе лет? — поинтересовалась я.

— Мне? Тридцать семь.

— Ну ни фига себе!

Она расхохоталась.

— В смысле, никогда бы не подумала.

— Ясно.

Она улыбнулась.

— Ну, тридцать семь, конечно, не двадцать три.

— Да уж.

Она мне подмигнула.

— Мы купили квартиру в Пюникки. Хорошая квартирка, заходи как-нибудь в гости. Влезли в ужасные долги… Ну да бог с ним… Тебе деньгами отдать или потом за тебя отработать?

— Деньгами.

— Ну, хорошо. Ауфвидерзейн!

Она ушла, а я снова уставилась в окно.

Я задумываюсь о том, почему в последнее время Йоуни так меня раздражает. Что бы он ни сделал, все не так. Он не думает о том, что делает, а просто тычется, толкается, трется. Мне становится больно. Или щекотно. Я не нарочно. Он, конечно, тоже не нарочно. Но раздражение все копится и копится. Почему он такой неуклюжий? Ему надоело или он просто по-другому не может?

— Не надо тыкать туда пальцем, словно это кастрюля с кашей, — говорю я ему.

Он смущенно смеется. Я тоже смущенно смеюсь. Темно, и я не вижу его лица. Он убирает руку и в течение нескольких дней не прикасается ко мне.

Мы разговариваем друг с другом, словно дети в детском саду. Наши объятия похожи на товарищеские похлопывания по плечу. Здравствуй, здравствуй. Иногда мы, конечно, занимаемся сексом. Стремглав и мимоходом, чтобы ничего не испортить. И как только это заканчивается, я с облегчением вздыхаю; на некоторое время можно снова вычеркнуть «это» из распорядка дня. Я даже представить себе не могу, чтобы кто-то еще занимался сексом только для того, чтобы поставить галочку.

Бывают, конечно, у нас и такие моменты, когда мы, не успев поздороваться, с затаенным дыханием срываем друг с друга одежду, и тогда Йоуни похож на идеал моих девичьих грез — он завлекает девушку в постель и впивается ей в шею, оставляя на ней фиолетовые засосы. И мне плевать, что Йоуни играет роль насильника только для того, чтобы мне было хорошо. Мы скручиваем простыни в жгуты, делаем все стремительно, чтобы настрой не пропал. Громко стонем, особенно я, и мой стон похож на саундтрек дешевого порнофильма.

Порой мы разыгрываем целый спектакль — от начала до конца.

Раньше я представляла себе все совсем иначе. Буквально грезила о том, какой должна быть настоящая страсть.

Большой непонятный дом. Мужчина и женщина дни и ночи напролет занимаются там любовью. В перерывах они с жадностью едят, пьют вино из глиняных кувшинов и снова укладываются в постель. Целуют друг друга, оставляя засосы. Грудь женщины покрыта следами от укусов любовника и похожа на побитые гроздья смородины. Распростертые тела на мокрых простынях. Они крепко и беззаботно спят, а проснувшись, снова занимаются любовью.

В постели я никогда не становлюсь безмозглым животным, изнывающим от течки и ни черта не смыслящим в том, что происходит вокруг. Никогда и ни с кем. Даже с Йоуни. Я не могу выдавить из себя тот гортанный крик, который, как известно, считается обязательным атрибутом хорошего секса. Ведь именно так кричат все страстные женщины во время секса?

Я не могу забыться ни на секунду, ни на миг, все время слежу за собой, слушаю свои приглушенные стоны, смотрю на свои бедра, с которых медленно сползает юбка, разглядываю треугольник волос внизу живота. Пытаюсь сосредоточиться на партнере и на процессе, но смотрю на все, словно со стороны, и всегда вижу только себя, изворачивающуюся в разных позах.

Только себя. И больше ничего.

18

Я стою у примерочной в магазине «Текстиль Кокколы» и слушаю, как Сеппо пыхтит за занавеской, натягивая на себя футболку. Через какое-то время становится тихо — наверное, разглядывает себя в зеркало.

— Ну и как там рукава? — спрашиваю я.

— Хреново. Торчат, будто крылья.

— Ничего, после стирки пригладятся.

— Ни хрена они не пригладятся.

Я заглядываю за занавеску. Сеппо стоит перед зеркалом и смотрит на рукава футболки, которые действительно топорщатся, как маленькие обрубки крыльев.

— Ну, давай их обрежем.

— Ты что, дура? Это ж новая футболка!

— Просто я уже больше не могу выбирать, свадьба начинается через пару часов, а мы все еще торчим в магазине.

Сеппо срывает с себя футболку и полуголый направляется к прилавку с наваленной кучей футболок и свитеров. Я разглядываю развешанные на вешалках шелковые кофточки, предназначенные исключительно для дородных тетенек. Обычно я очень непредсказуемо веду себя в магазинах. Я могу часами рассматривать какую-нибудь вещицу, все время помня о том, что у меня нет на нее денег и что я ни в коем случае ее не куплю, и вдруг я словно вижу со стороны, как я достаю кредитную карточку, как подписываю чек, как прижимаю заветный сверток к груди — и все как в замедленном кино, которое никто не в силах остановить.

Сеппо вытягивает из кучи темно-синий свитер и напяливает его на себя. На груди кроваво-красными буквами вышито «Horror»[8], и чуть ниже — клыкастая пасть.

— Этот беру.

— Нет, не берешь! По-твоему, это можно надеть на свадьбу?

Сеппо делает вид, что не слышит, и достает деньги из бумажника.

— Этот возьмете? — мурлычет продавщица.

— Йес, — кивает Сеппо и протягивает ей деньги. Я вздыхаю и прислоняюсь к стене.

Церковь до отказа забита всякими дядюшками и тетушками, так что мы с трудом протискиваемся внутрь. Наша семья сидит в пятом ряду. Ханну Токола тоже среди приглашенных, хотя Ханнеле почти не общалась с ним после окончания школы. Он стоит рядом в белом костюме и галстуке. На мне — изысканное красное шелковое платье чуть выше колен, которое, правда, совершенно не соответствует моему душевному состоянию.

Мама сидит с торжественным видом. На ней выцветший национальный костюм, на шее — бронзовое украшение в виде ладьи, на голове — лента. Она смахивает на девушку из карельской деревни. У некоторых людей чувство стиля — в крови.

Неожиданно начинает играть музыка. Дверь открывается, и на пороге появляются Ханнеле и Осмо.

Белокурые волосы Ханнеле собраны на макушке, голову украшает длинная фата. На ней платье из тонкого тюля с глубоким вырезом в стиле магазина «Интим», и она даже отдаленно не похожа на невинную невесту. Я начинаю выть прежде, чем они делают первый шаг. Сеппо с возмущением смотрит на меня.

Они медленно и торжественно шествуют к алтарю. Взгляд Ханнеле устремлен в одну точку. По выражению ее лица сложно понять, о чем она думает. Они останавливаются перед пастором, который заводит привычную речь.

Я вновь думаю о Йоуни, о его взлохмаченной голове, о его нижней губе и о том, как он уплетает шоколадный пудинг, когда приходит с работы.

Когда я попросила его поехать вместе со мной, он сказал, что не выносит поездов.

— Давай поедем ночным, ты сможешь поспать, — предложила я.

— Я не могу спать в поезде. Мне всегда мерещатся всякие ужасы. Только закрою глаза, как в моей голове какой-то голос начинает твердить в такт колесам: пси-хи-атр, пси-хи-атр, пси-хи-атр…

Я скучаю по Йоуни так, что грудь наливается тяжестью.

Стол был накрыт в приходском доме. Отец Ханнеле произнес пламенную речь, после чего молодые разрезали свадебный торт. Ханнеле и Осмо сидели под навесом, сотканным из искусственных цветов. Ханнеле выглядела совсем как светская дама.

— Ауне говорит, у них и свадебное путешествие будет. Вроде как в Стокгольм едут, — сообщила мама, запихивая в рот целую булку. — Хорошо, когда молодые могут поехать отдохнуть. Мы-то с Тапани никуда не ездили. Разве что в Хапаранду через пять лет после свадьбы, да и то лишь потому, что двоюродный брат Тапани сошел с ума и надо было проведать его в больнице. Так что медовым месяцем это не назовешь.

— Будь добра, говори потише, — проворчал отец.

— А ведь мы бы тоже могли поехать куда-нибудь. Например, на Крит — мне бы там наверняка понравилось. Я бы пользовалась там огромным успехом, этакая белокурая северная красавица. Ах, как бы я там веселилась: туфли долой и айда танцевать сиртаки!

Мама трещала так громко, что можно было подумать, что она выпила для храбрости в ближайших кустах. Она встала и с пустой тарелкой направилась к столу с булочками и тортами.

— Да уж, темперамент у южан не то что у финнов, — сказал Ханну. — Банджо там всякие, танцы-пляски. А попробуй у нас в деревне станцевать фламенко… моргнуть не успеешь, как в кутузке окажешься…

Отец раскатисто захохотал. Шутки Ханну Токолы всегда приводили его в полный восторг.

— Я считаю, что человек просто обязан хоть раз в жизни побывать за границей. А то знаю я наших путешественников — съездят разок на озеро Сайма, насмотрятся лапландских открыток — и думают, что мир посмотрели. И ведь таких — большинство.

— Ну, не обобщай. Кое-кто все же успел побывать за рубежом, — возразил отец. Наверное, вспомнил эту нашу чертову поездку по Европе.

— Да уж, — сказала я. — Только чаще всего это безмозглые идиоты, которые трезвонят направо и налево, что хотят воспитать детей в духе интернационализма, а потом вывозят своих отпрысков раз в год куда-нибудь в Торремолино полюбоваться на обрюзгших финских алкоголиков.

— А ты, Ханну, был за границей? — спросил Сеппо, впервые за все это время открыв рот.

— Ну, на испанских курортах… Коста-дель-Соль и Торремолино.

— И он туда же! — усмехнулась я.

Ханну поспешно отхлебнул кофе и продолжил, опасаясь, что его кто-нибудь прервет:

— В Коста-дель-Соль была вообще чума. Подцепил я там как-то двух девиц в одном клубе, «Экстази», что ли. Ну, привел я их в гостиницу, смотрю — черт, да это же шведки! Правда, я только одну обработать успел — отрубился, пока вторая своей очереди ждала. А утром проснулся, глядь — кошелька нет. Ну, я к девкам — типа, давайте-ка, подруги, гоните деньги, а они глазенки выпучили, вроде как знать не знают никаких денег, но я-то сразу просек, что рыльце у них в пушку. Только я спустился к администратору заявить о краже — бегут, полураздетые, и бумажник протягивают, типа «в туалете нашли». И главное, стоят передо мной, словно я их благодарить должен, а я как рявкну: «Пошли вон!»

Отец загоготал. Мама вернулась за стол с тарелкой полной всякой всячины.

— Все-таки праздники — это здорово! — сказала она и, наклонив голову, принялась разглядывать гостей. Лента ее съехала чуть ли не на нос, но она ничего не замечала. — Люблю праздники! Я и из будней всегда стараюсь сделать праздник — блузку какую куплю или там шарфик поярче. Праздник каждый день — вот мой девиз…

Мне стало вдруг ужасно трудно дышать. Я поднялась и направилась к десертному столу.

Налила себе кофе, взяла торт и булочку и вернулась на свое место. И вдруг ни с того ни с сего я снова вспомнила про свои беды, так что даже кусок в горле застрял. Я отвратительная любовница. Холодная, как мороженая треска. Невротичка с аппетитной задницей. Ленивая, неуклюжая дура.

Переполнившись отвращением к себе, я отодвинула тарелку в сторону.

— Что случилось? — спросила мама.

— У меня будут близнецы, — сказала я.

— Что?!

Глаза у мамы стали маленькие, как две изюминки. Отец поспешно взглянул на меня и покосился на соседей, не слышал ли кто. У Сеппо на лице не дрогнул ни один мускул.

— Шучу, шучу.

— Ну у тебя и шуточки! Еще и на чужой свадьбе!

Мама обиженно захрустела печеньем. Отец уставился прямо перед собой. Сеппо улыбался. Я, наверное, года два уже не видела, как он улыбается. Я улыбнулась в ответ. Он тут же помрачнел.

Я облокотилась на спинку стула, нацепила солнечные очки и попыталась сосредоточиться на чем-нибудь приятном. Ничего не вышло.

Я представила Йоуни лежащим в объятиях какой-то изящной, абсолютно неуправляемой красотки. Возможно, танцовщица — гибкая, прекрасно сложенная. Она выделывала с ним акробатические номера, а он трепетал в ее объятиях, как осиновый лист, и лицо его излучало истинное блаженство. Таким я его никогда не видела.

Меня вдруг пронзила ужасная боль. Я неожиданно осознала всю свою ограниченность, самовлюбленность, зацикленность.

Я никогда не считалась с его потребностями. Я никогда не чувствовала себя страстной женщиной.

Когда-то давно я с содроганием прочла в какой-то книге о женщинах, которые одеваются в кожу и насилуют мужчин, и что якобы многие мужчины только об этом и мечтают. Я никогда не могла себя представить в роли такой вот изрыгающей ругательства леди-доминатрикс. Я бы и пяти минут не продержалась, реши я вдруг разыграть такой спектакль. Уж если кто и должен изображать жертву, так это я.

Я всегда хотела, чтобы мной командовали. Я всегда хотела быть глиной в руках мужчины. Меня надо вести. Мной надо руководить. Мне надо позволить быть слабой.

Я не выношу, когда слабым оказывается мужчина. Не выношу, когда мужчина устало бьется головой о стену и говорит, что больше так не может. Я консервативна в постели. Я не хочу равноправия, я хочу, чтобы все делал мужчина. Покупая кружевное белье, я хочу, чтобы мужчина сорвал его с меня, сама я и пальцем не пошевелю.

Наш секс всегда начинается с того, что я натягиваю на себя красивое белье, выливаю полбутылки духов и устраиваюсь на кровати, изображая из себя роковую женщину, в ожидании, что мужчина набросится на меня и покажет мне в пылу своей страсти край неба и земли. Ну, если не в пылу страсти, то хотя бы из чувства долга. Мужчина должен любой ценой удовлетворить женщину. И если этого не происходит, я чувствую себя обманутой. Я так терпеливо ждала, и все напрасно. Сколько же мне еще ждать?

И в то же время я стыжусь своих запросов, стыжусь того, что я женщина. Я никогда не одобряла особ, предъявляющих мужчинам сплошные требования — этот несмолкаемый хор гиен, этот неистовый гвалт неуемных глоток, этот орущий базар.

Попробуй тут не рехнуться.

Но я ничего не могу поделать со своей беспомощностью. Я словно маленькая рыбка, которая смотрит на мир сквозь аквариумное стекло. Вода застоялась, подгнившие растения колышутся на дне, а я уткнулась лицом в стекло и все жду, что кто-то придет и спасет меня. Разобьет аквариум и вызволит меня. Но никто не приходит.

Тусовка потихоньку начинает рассасываться. К молодым выстраивается очередь: гости приносят свои поздравления и благодарность. Я встаю из-за стола и присоединяюсь к толпе. Бабушка Ханнеле уже не в силах управлять собой, она ходит по лужайке взад-вперед, словно робот.

— Смотрите-ка, а Хилья-то еще молодцом! — кричит отец, побрякивая ключами от машины.

— Твою мать, — чуть слышно фыркает Сеппо.

— Продолжение — в баре «Тинатуопи», — шепчет мне на ухо Ханнеле, когда я оказываюсь рядом с ней. Мама бросает на нее недоуменный взгляд, а я вдруг понимаю, что мне ужасно хочется выпить.

— Сеппо, может, хоть ты в бар не пойдешь? — спрашивает мама, как только мы садимся в машину.

— Захочу — пойду, не захочу — не пойду, — бурчит Сеппо.

— Как вы домой-то будете добираться?..

— Между прочим, автобусы уже лет сто как изобрели, — отвечаю я. Мама в отчаянии смотрит на меня.

— У тебя всегда было очень странное чувство юмора…

— А у тебя его, похоже, никогда и не было.

Отец крутит баранку и изредка вздыхает.

— В наше время гости после свадьбы шли домой. А молодые спокойно уединялись в своей спальне.

— Время, батя, не стоит на месте, — парирует Сеппо.

Позже, сидя в баре за одним столиком с Сеппо, я просто млела от удовольствия. Как же, первый раз в кабаке с младшим братом. Напьемся сейчас до посинения и будем вспоминать прошлое. Хорошо, что Ханну с нами не пошел.

— Я угощаю, у меня получка накануне была, — заявила я, когда официант принес нам бакарди с колой.

— Пора бы уже и мне зашибать деньгу, — сказал Сеппо.

В бар, лучезарно улыбаясь, вошли молодые. Все встали и радостно захлопали.

Они уселись на почетных местах во главе длинного стола, и им тут же налили по бокалу шампанского.

Они чокнулись и осушили бокалы, и все снова дружно зааплодировали.

Они никогда не расстанутся. Слово «развод» не существует в их лексиконе. Они сделали свой выбор — и точка. А если сложности и возникнут, на то есть женские журналы. В них всегда найдется хороший совет. Однажды я прочла статью про то, как «правильно» выяснять отношения с партнером. Там говорилось, что не стоит начинать с выяснения причин ссоры, лучше сначала продемонстрировать свое отношение к проблеме. То есть вместо: «Ты — дерьмо», следует говорить: «Мне кажется, ты — дерьмо».

— Ну, как там тебе живется-то? — спросил Сеппо и угрюмо уставился в пустой стакан.

— Да по мне, где бы ни жить, лишь бы подальше от дома, — ответила я.

— Та же фигня.

Я позвала официанта и попросила повторить заказ.

За соседним столиком какая-то девчонка с кроличьими зубами со слезами на глазах вопрошала своего парня: «Рэнэ, ну почему ты не можешь снова стать таким, как вчера?» Парень тупо смотрел прямо перед собой и бурчал что-то нечленораздельное.

Рядом с ними сидела компания из четырех человек, очевидно две пары. Их шеи были увиты лентами серпантина, хотя новый год давно прошел. Трое из них заразительно смеялись над чем-то, а четвертая — блондинка с пухлыми губами — с глупым видом потягивала джин-тоник через соломинку.

Типичный вечер двух пар — в большой компании почти никогда не бывает, чтобы все были на одной волне, кто-нибудь да обязательно выпадет. Честно говоря, в жизни мне встречалось мало пар, которые бы идеально подходили друг другу. Как правило, почему-то если девушка с мозгами, то у парня ее непременно морда кирпичом.

— Расскажи о своей работе, — попросила я Сеппо. Он уже успел опрокинуть пару стаканов рома с колой и выглядел каким-то необычайно расслабленным.

— Знаешь, эта работа у меня уже вот где. Одни придурки. А шеф и подавно мудак. Протягиваешь ему что-нибудь, так он вместо спасибо «данке» говорит. Прикинь!

— Может, он хочет казаться светским человеком, — сказала я. Сеппо засмеялся.

— Два рома с колой, — крикнула я официанту, хотя мой стакан был пуст еще только наполовину.

— Чего это ты разошлась?

— Споить тебя хочу. А то все одна да одна. В этом деле нужен собутыльник.

— Ха, — отреагировал Сеппо, и кончики его рта поползли вверх.

Жаль, что я раньше не догадалась его напоить, думаю, тогда наши отношения развивались бы гораздо более безболезненно.

— Слышала, Пат Луома в «анонимные алкоголики» заделался, — сказал Сеппо.

Пат Луома, один из приятелей Ханну Токолы, был старше меня на пару лет. Раньше, пока не запил, он работал на обувной фабрике Раутио. У него была очень странная манера смеяться: втянет воздух, откинется назад и всхлипывает, как тюлень.

— Да ладно? Ни за что не поверю.

Сеппо отчаянно закивал головой.

— И главное, ходит теперь и всем об этом рассказывает. Над ним стебутся, а ему по фигу. Я его однажды спросил — че вы там хоть делаете? А он говорит, ну, как че, сидим, с алкашами языком чешем.

— Бог ты мой.

Мне было грустно сознавать, что многие из моих друзей детства спились или сидят без работы.

— Однажды мы с Патом над одной бабкой прикололись, — стал рассказывать Сеппо. — Пат нажрался и говорит, типа, пошли постучимся в какой-нибудь дом и прикинемся мормонами. Ну, знаешь, эти, которые ни кофе, ни чая не пьют и чуть что сыплют цитатами из Библии… Короче, Ханну причесал нас на прямой пробор — бля, ты б нас только видела! Стучимся, значит, в какой-то дом, и открывает нам такая бабуся, божий одуванчик, а Пат ей и говорит: мы пришли поговорить с вами о вере. Ну, та и пустила нас к себе. Может, кофе, спрашивает. А я возьми и ляпни: «да», но Пат быстро сориентировался: нет, говорит, принесите нам лучше стакан воды. Я чуть не уссался! Ну, бабуся притащила нам воды, а сама хвать какую-то булку и грызет. И тут Пат говорит: не ешьте булку, в ней нечистый. Бабуля вытаращила на него глаза, а Пат продолжает: в булке рак. Я просто пулей оттуда выскочил, чуть не лопнул от смеха.

Сеппо прервал на минуту свой словесный поток. Я хохотала в голос. Я совсем не ожидала, что он вдруг станет толкать такие длинные монологи.

— Дядя Яков, дядя Яков, спишь ли ты, спишь ли ты… — распевал какой-то мужик, уставившись на кружку пива.

— У Пата и Илкки Ханккила была общая девушка в Эскилстуне, — продолжал Сеппо, довольный своими ораторскими успехами.

— Общая?

— Ага. Они всегда к ней на пару ходили. Гуннел звали. Я видел фотки, где она голая. — На лице Сеппо появилась язвительная улыбка.

— Ну и как? — спросила я.

— Да я ее не рассматривал.

Сеппо достал из кармана помятую пачку «Мальборо» и закурил. Мне он даже не предложил. Я никогда не видела, как он курит. Вид у него был при этом довольно смешной, он явно старался произвести на меня впечатление. На нем был синий свитер с надписью «Horror», напомаженные светлые волосы торчали во все стороны, маленькое лицо было предельно серьезным.

Я вдруг подумала, что ужасно его люблю, и, разомлев от бакарди, даже уже было открыла рот, чтобы сообщить ему об этом, но, к счастью, вовремя опомнилась. Если бы я сказала хоть слово о любви, он тут же принялся бы сверлить глазами стены, а потом постарался бы как можно быстрее свалить.

Он всегда хотел быть крутым и сильным. Уже в возрасте пяти лет его страстью были журналы и фильмы о насилии, которое он в детстве называл «насилой». Но телик ему смотреть не разрешали, а «Черная Маска» была единственной газетой, которую он получал. И ее-то выписали после месяца бесконечного воя. Он стал членом клуба «Черной Маски» и постоянно отправлял в издательство вопросы, хотел «выяснить отдельные моменты». Однажды его вопросы напечатали, но он не только не обрадовался, а, наоборот, вконец разочаровался. Он счел, что ответы Черной Маски выставили его полным идиотом. Он спрашивал: скажи, Черная Маска, твой черный костюм цельный или это у тебя шорты? Ответ: шорты, о которых ты говоришь, являются неотъемлемой частью моего костюма. Вопрос: как кобура от пистолета крепится к ноге? Ответ: кобура от пистолета крепится к бедру, а не к ноге.

Ханнеле прошла через весь зал и подсела к нам.

— Как дела у замужней дамы? — спросила я.

Она протянула мне свой бокал шампанского.

— На, допей! Здорово, что Сеппо пришел. У тебя шикарное платье.

Вид у меня, бесспорно, был сногсшибательный. Обычно я не особенно готовлюсь к праздникам. Почему-то каждый раз, когда я с нетерпением жду какой-нибудь вечеринки, навожу марафет, тщательно укладываю волосы, часами вожусь с прикидом, праздник получается ни к черту.

Было уже около одиннадцати вечера, и Сеппо начал устало похлопывать глазами. Несмотря на это, он заказал еще одну кружку пива. Я и сама уже порядком набралась, но из солидарности тоже заказала пива. Последний автобус в Кокколу ушел еще в десять. В голове мелькнула мысль, что до дома нам ехать не на чем. Такси обойдется как минимум сотни в три.

— Сеппо, — сказала я. — Я, по-моему, совсем наклюкалась.

— Я тоже, — ответил Сеппо.

— Как будем добираться домой?

— Без понятия.

— Вот и я о том же.

Мне вдруг снова стало ужасно тоскливо. Захотелось позвонить Йоуни, но я не знала, что я ему скажу. Страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, но не могла же я выложить Сеппо все свои беды. Да и что он мог бы на это ответить? Не придумав ничего лучшего, я просто разревелась.

— Что с тобой? Что случилось? — спросил Сеппо, тупо уставившись на меня.

— Ничего. Это у меня хобби такое — чуть что, сразу в слезы. Говорят, плакать полезно, об этом даже в газетах писали.

— Дура, — сказал Сеппо.

Я вытерла слезы.

— Поехали отсюда. Возьмем такси, я заплачу.

По дороге Сеппо стало тошнить. Он болтался на заднем сиденье и обеими руками зажимал рот.

— Может, попросим остановиться? — шептала я ему на ухо.

— Нет, не надо, я потерплю, — твердил он всю дорогу.

Дома я приволокла его в свою комнату и принесла ведро. Не успела я закрыть дверь, как его вырвало, но попал он не в ведро, а на ковер с длинным ворсом.

— Блюй потише, — зашипела я.

— Угу…

Под конец он стал подвывать, как маленький щенок.

— Иди ляг.

Сеппо повалился на кровать. Его голова со всего маху плюхнулась на подушку.

Я свернула ковер и спрятала его под кроватью.

— Можешь остаться здесь со мной, — сказала я. — А то попрешься к себе и всех перебудишь.

— Ты что?! Не могу же я с тобой спать…

— Это еще почему? И не ори так.

На ногах у него были массивные ботинки «Camel». Обувь для настоящих мужчин. Я стянула их с него.

Потом пододвинула его к стенке, накрыла одеялом и сама пристроилась рядом.

Он неуклюже повернулся ко мне лицом:

— А знаешь…

— Ну что еще?

— Я еще никогда ни с кем не спал.

Одеяло соскользнуло и упало на пол. Я подняла одеяло и снова укрыла его.

— Подумаешь. У тебя еще все впереди, от баб отбоя не будет. Торопиться некуда.

— Ты не понимаешь. У нас многие уже пробовали, а я вообще только один раз целовался. Да и то с шестнадцатилетней девчонкой на дискотеке, в комнате за сценой. Блин, это был какой-то кошмар. У нее был такой огромный рот, мне все время казалось, что я в нем утону. Он был мокрый и теплый, как морда ягненка. А глаза у нее были синие-синие. И такое блестящее платье, все такое переливающееся. А потом она засунула мне в рот свой язык. Я вообще охренел. А она расстегнула пуговицы на кофте, выпятила свою грудь и говорит: «Делай со мной, что хочешь». А я только стою и улыбаюсь, как дурак.

Он отрубился. Я осторожно убрала волосы у него со лба. Он громко засопел, и его тонкая рука упала мне на грудь.

Я взяла его за большой палец, зажав его в кулаке. Вряд ли такое еще когда-нибудь повторится.

19

По телевизору женщина с вытянутым лицом объясняет, что такое тайский секс. По ее словам, это что-то невероятное — человек, освоивший эту технику, познает истинное наслаждение. И всему можно научиться по книге.

— Тайский секс — это просто потрясающе, — говорит она. — Если сосредоточиться и войти в нужное состояние, то мужчина и женщина могут всецело раствориться друг в друге.

Я выключила телевизор.

Опять двадцать пять. Опять это чертово взаиморастворение.

В замке поворачивается ключ. В комнату входит Йоуни. На нем темные очки, в зубах — сигарета.

— Чао, — говорит он низким голосом и останавливается у дверей, прислонившись к косяку.

Я бросаюсь через всю комнату и падаю в его в объятья. Он крепко прижимает меня к себе, так что на бедрах остаются синяки.

— Боже мой, как же я по тебе соскучился! — говорит он.

Мы принимаем душ, съедаем все, что есть в холодильнике, болтаем без умолку. Я рассказываю ему о свадьбе, он мне об интервью с каким-то английским писателем. Все снова встает на свои места. Какой же он все-таки замечательный! Сколько в нем терпения, как быстро он забывает все плохое. У нас обязательно все получится. Иначе просто и быть не может…

Только вот притвориться не получается, уж слишком далеко все зашло…

Йоуни засыпает, как только его голова касается подушки. В темноте я долго рассматриваю его лицо. Оно такое нежное и чистое — даже не верится, что ему уже тридцать. Нижняя губа с трещинкой посередине, прыщик на подбородке.

— Ох, Йоуни, Йоуни — шепчу я.

Он обнимает меня во сне.

Утром Йоуни дарит мне плюшевую пантеру. У меня день рождения. Мне исполняется двадцать четыре. Он протягивает мне конверт. Внутри лежит билет в Будапешт.

— Это еще что? — спрашиваю я.

— По-моему, нам давно пора куда-нибудь съездить, проветриться. А то все время на нервах… Отдохнем, придем в себя.

— Откуда ты взял деньги?

Йоуни улыбается:

— Удовлетворил парочку домохозяек-извращенок. Грязное дело, надо сказать.

— Черт тебя побери, Йоуни…

Он наливает мне бокал коньяку, приносит его в постель и нежно гладит меня по спине, пока я смакую коньяк.

Все это ужасно приятно. Он уже давно не ласкал меня таким образом.

Вдруг он хватает меня за руки и привязывает их ремнем к спинке кровати. Потом резко переворачивает меня на спину.

— Не шевелись, — тихо говорит он. Я закрываю глаза. Он двигается по комнате и что-то ищет.

Потом возвращается. Скрипит кровать, шуршит простыня. Его голос гулко отдается в моей голове. Мягкая ткань ложится мне на глаза. Йоуни завязывает крепкий узел на затылке.

Я начинаю заводиться. Кожаные ремни врезаются в запястья, я чувствую, как пульсирует кровь в венах. Вокруг меня лишь темнота и шелест. Йоуни приподнимает меня, моя спина прогибается. Рука Йоуни медленно скользит по моей спине, все ниже и ниже. Я вздрагиваю и с трудом сдерживаю стон.

— Тихо, — говорит Йоуни. Неожиданно он задирает на мне юбку.

Его рука скользит по бедру, другой рукой он держит меня за волосы.

— Знаешь, что надо с тобой сделать? — шепчет он.

Я испускаю чуть слышный стон.

— Тебя надо запереть в темной комнате, привязать к столбу и заставить тебя сосать часами…

— Да, да, да!

Я трусь о спинку кровати, металлическая пряжка ремня бряцает о железо.

— А что потом, что потом? — кричу я в темноту, изнемогая от желания. Вот он, тот момент, вот оно, наслаждение. Сейчас, сейчас… Мое влагалище — словно наполненный медом цветок, и дрожащие на ветру ниточки-тычинки, и…

Йоуни резко встает и выходит из комнаты. Дверь с шумом захлопывается. Я замираю. Что случилось? Он пошел за чем-нибудь? Это часть игры? Проходит минута за минутой, и я понимаю, что игра окончена.

Я распутываю узел, связывающий мои руки. На запястьях остаются красные следы. Я сдвигаю на лоб повязку и понимаю, что это плавки Йоуни. Поднимаю глаза и вижу себя в зеркале напротив. На голове — ярко-желтые плавки. Мое лицо раскраснелось от страсти и кажется обгорелым, глаза выпучены, как у беспомощной Красной Шапочки. Есть чего испугаться.

Срываю с себя дурацкие плавки и неподвижно сижу на кровати. Сижу нагая и слушаю, как Йоуни беспокойно ходит в соседней комнате. Потом он возвращается, держа в руках сигарету и бокал вина.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

На его лице отрешенное выражение. Он стряхивает пепел на пол и ставит бокал на стол.

— Мне стало страшно.

— Почему?

Он не отвечает. Он встает, подходит к окну и долго смотрит на улицу.

Потом продолжает:

— Я тебе не подхожу.

— Что значит не подходишь?

Я повышаю голос.

— Что значит не подходишь? Я не хочу никого другого!

— Другого ты, может, и не хочешь, — отвечает Йоуни спокойным мягким голосом, — но ты хочешь, чтобы для тебя постоянно придумывали всякие спектакли… А мне этого не надо. Мне достаточно того, чтобы ты была рядом.

— Господи боже мой!

Мой голос срывается. Я знаю, что плакать нельзя, и все же плачу. Меня охватывает животная, безумная, неистовая ярость, какая бывает только в детстве, когда у тебя во дворе отнимают конфету и, дразня тебя, трясут ею прямо перед твоим носом.

— Ну и катись к черту! — кричу я.

Йоуни только горько улыбается.

— Какого хрена ты тогда изгаляешься надо мной, если тебе так страшно? Я тебе не подопытный кролик!

— Я просто хотел, чтобы тебе было хорошо.

— И ты в этом преуспел!

Йоуни отворачивается, поднимает стакан и большими глотками пьет вино, театрально откинув голову.

Я рыдаю взахлеб. Я пытаюсь вспомнить какое-нибудь ужасно грубое и обидное ругательство, но в голову ничего не лезет. Я не в состоянии думать, я чувствую лишь разочарование и стыд. Боже мой, я стонала, как беременная телка, а он взял и бросил меня одну! А потом пришел, потягивая вино, весь из себя спокойный и рассудительный, чтобы сообщить, что он просто хотел, чтобы мне было хорошо!

— О чем же ты думал все это время? — взвыла я. — Что, так всю дорогу и боялся?

Йоуни сел на кровати и уставился в пол.

— Нет. Я же сказал — я хотел, чтобы тебе было приятно. И все же надеялся, что тебе это не понравится.

— Но мне это нравится. Поэтому найди кого-нибудь другого для своих экспериментов.

— Ну не надо…

Он осторожно коснулся моего плеча.

— Может, тебе нравятся все эти штуки, потому что это что-то новенькое? Может, со временем это пройдет?

У меня перехватило дыхание.

— Черт, ты говоришь так, словно я чем-то больна!

— Да ты сама лелеешь в себе мысль, что это болезнь, хотя ничем ты не больна. Просто ты — это ты, и ничего с этим не поделаешь! Но ты зациклилась на одном и том же, ты даже не пытаешься попробовать что-то новое. Ты просто не хочешь принять секс таким, какой он есть.

— И какой же он есть?

Йоуни не отвечает. Он тяжело дышит.

— Надеюсь, когда-нибудь ты поймешь, насколько приятным может быть обычный секс. Без всяких идиотских фантазий.

— Если ты еще раз скажешь слово «обычный», я запущу в тебя сковородкой! И главное, сам ведь — ходячий комплекс. Кем угодно мог бы стать, так нет — ему, видите ли, не хватает духу.

— Это я ходячий комплекс? — возмутился он. — Кто бы говорил! Это ты требуешь, чтобы я всегда был только таким, каким ты хочешь меня видеть. По-твоему, я вообще ни на что права не имею. А я, между прочим, не машина!

— Какая жалость!

— Да пошла ты!

Я сажусь на кровати и смотрю ему прямо в глаза.

— Ты мог бы хоть раз притвориться сильным. Ты должен научиться обращаться со мной. Ты должен предугадывать мои желания. Ты должен быть сильным. Мне нужен сильный мужчина.

Взгляд Йоуни бродит по потолку.

— В таком случае ты обратилась не по адресу…

— Не строй из себя мученика! И нечего распускать нюни! Заявления типа «мне стало страшно» больше не в моде. И, знаешь что, Йоуни, — я перевела дыхание, — ты с самого начала дал мне понять, что принимаешь меня такой, как есть, и будешь со мной, что бы ни случилось. Ты обещал. А теперь взял и предал.

— Я ничего тебе не обещал.

— А кто заставлял меня рассказывать о моих фантазиях?! Сам, между прочим, меня вынудил. Я-то, дура, думала, он мне помочь сможет, а ему, видите ли, страшно стало!

Йоуни беспомощно смотрит на меня:

— Может, и вынудил. Но я же не знал, что у тебя их так много и что ты от них так зависишь! Ты все время ждешь от меня воплощения своих фантазий, только для этого я тебе и нужен…

— Да не нужен ты мне! Мне никто не нужен! Мне и фантазий хватает!

Йоуни закрывает глаза и пытается снова собраться с силами.

— Странные у тебя представления о сексе…

Я молчу.

— Такое ощущение, что какое-то дешевое порно настолько въелось тебе в голову, что ты теперь и шагу ступить без него не можешь. Неужели ты не понимаешь, как это выглядит со стороны?!

Я продолжаю молчать.

— Ты все время пытаешься кем-то быть. Воплотить в себе какую-то несуществующую мужскую мечту. Стать такой, какой, по-твоему, тебя хотел бы видеть мужчина. При этом ты требуешь, чтобы мужчина был «настоящим». И это ужасно гнетет…

— По какому, интересно, принципу ты делишь сексуальность на мужскую и женскую?

— Я ничего не делю. Конечно, так грубо делить нельзя. То есть вообще делить нельзя…

Он тяжело вздыхает. Я тоже.

— Ну хорошо. Допустим, во мне слишком много «мужской сексуальности», и что из этого?

— Да откуда я знаю? Не воспринимай все буквально и не требуй от меня точных формулировок! Это просто мысли вслух и больше ничего.

— А если я не понимаю, что ты имеешь в виду!

— Я ничего не имею в виду.

Йоуни встает и надевает пиджак.

— Что с нами случилось? Как мы до этого докатились? — плачу я.

— Да ты же сама все испортила! — закричал Йоуни. — Выдумала проблемы, которых и в помине не было. Так что смотри теперь и радуйся, какую кашу заварила! Ты ведь этого хотела?

Йоуни наматывает на шею шарф и хватает с телевизора ключи от машины.

— Ты не можешь так со мной поступить! Ты не можешь уйти и оставить меня сейчас одну!

— Боже, видела бы ты себя со стороны: полуголая баба валяется на кровати и орет благим матом. Иди ты к черту!

Он уходит, захлопывая за собой дверь. По его лицу видно, что мне все же удалось его задеть.

Я натягиваю на себя одеяло и плачу, но скоро перестаю. Какой толк плакать, когда некому оценить?

Я цепенею, в голове — ни единой мысли. Меня переполняют стыд и отчаяние. Может быть, Йоуни прав и я вдолбила себе в голову какие-то бредни и даже не пытаюсь испробовать что-то новое. Не знаю. Не знаю. Да и какое это теперь имеет значение?

Ночью я просыпаюсь от того, что Йоуни ложится рядом и пытается в темноте нащупать меня рукой.

— Сара, — шепчет он. — Ты никогда не думала, что с нами будет дальше?

20

Пустая кровать.

Малиновое одеяло смято, подушки вылезли из наволочек. Я стою в дверях и смотрю на все это.

Зловещее рогатое чудище молча выжидает момента, когда я в порыве страсти заставлю скрипеть его пружины. Почему я не могу этого сделать? Дать волю чувствам, потерять голову, забыть обо всем.

Как могло случиться, что секс стал для меня тяжким бременем, навязчивой идеей?

После каждого занятия любовью меня охватывает гнетущая пустота. Я нигде и никогда так много не плачу, не раздумываю и не переживаю, как в этой постели. И мне нигде не бывает так плохо.

За последние дни я до краев наполнилась тугим и вязким разочарованием. Я окончательно разочаровалась во всем. Я стала бояться Йоуни. А он стал бояться меня. Мы стали бояться друг друга.

Я до сих пор не понимаю, что значит заниматься любовью. Что это такое? Мне всегда казалось, что в этом нет ничего «красивого». Я никогда не ждала от секса романтики, разве что в порыве влюбленности. Что со мной такое? Я люблю людей, плачу в кино, переживаю зачастую глубже и острее, чем другие, но в постели я абсолютно ничего не чувствую.

Может, это болезнь нашего времени, когда все только и делают, что говорят о сексе и так гордятся своей свободой? Никаких комплексов.

В наше время несексуальным быть нельзя. Хочешь быть модным — будь сексуальным. Чувственность — это круто!

Эксперименты в постели только приветствуются, желательно с представителями своего пола, это раскрепощает. И главное, в постели надо проводить как можно больше времени. Только это поможет вам полностью раскрыться и обрести собственное «я»!

По телевизору, радио и в газетах только об этом и говорят.

Я читала все, что попадалось мне под руку. Особенно книги и статьи, написанные женщинами. Надо сказать, в них было еще меньше смысла, чем в статьях, написанных мужчинами.

Одна баба, занимающаяся гендерными исследованиями, написала в своей книге, что для женщины самым важным во время полового акта является нежность, все остальное второстепенно. Якобы мужчина проводит границу между сексом и любовью, а женщина нет. Вот вы мне скажите, неужели нормальный человек может нести такую чушь?

Лично я всегда разделяла любовь и секс. Они никоим образом не связаны друг с другом. То, что меня возбуждает, не имеет никакого отношения к любви. И мне вполне хватает моих безумных снов и фантазий.

Я думала, что все эти чертовы фантазии исчезнут с появлением Йоуни, но они никуда не делись, а только встали между нами непреодолимой стеной. Он так и не сумел разбить мой аквариум и выпустить меня на свободу.

Боже мой, как же мне тяжело от того, что я женщина! Женская натура — это же непроходимые дебри. По крайней мере моя. Я не могу поддаться страсти, забыв обо всем на свете.

Я бы что угодно отдала за то, чтобы ни о чем не думать. Хочу быть безмозглой скотиной. Хочу, чтобы меня имели, как привязанную к столбу корову, которая не понимает, что к чему. Хочу, чтобы меня насиловали так, чтобы хрящи хрустели. Хочу, чтобы меня оттрахали до беспамятства. Хочу лежать с завязанными глазами на полу и орать, пока не порвутся голосовые связки. Хочу чувствовать, как сотни членов проникают в меня, и не думать ни о чем, кроме того, что во мне больше нет ни одного пустого отверстия, ни одной идиотской мысли! Ни единой мыслишки.

Я подхожу к кровати, расправляю на ней одеяло, расставляю подушки по местам и накрываю все покрывалом. Затем укладываю посреди заправленной кровати плюшевую пантеру.

21

За стеной слышен тихий плач ребенка. Часы в кухне остановились на половине двенадцатого. Йоуни тихо двигается во мне.

Его глаза закрыты, а мои, наоборот, открыты. Мы занимаемся любовью уже минут пять. Мы? Йоуни двигается во мне, а я ничего не чувствую, и чем больше он двигается, тем хуже мне становится. Я смотрю на улицу. Небо за окном — цвета протертой брусники с сахаром.

Неожиданно я начинаю плакать в голос. Йоуни вздрагивает, останавливается и нежно гладит меня по лицу:

— Сара, любимая, что случилось?

— Это просто ужас какой-то, — всхлипываю я.

На его лице появляется испуганная улыбка.

— Детка, перестань! Все же хорошо!

— Нет! Неужели ты не понимаешь, как все плохо?

Йоуни мрачнеет и отстраняется от меня. Он протягивает руку и нежно гладит меня по голове, перебирая пряди моих волос.

Я прижимаюсь к нему, зарываюсь лицом в его теплую грудь и никак не могу унять слезы.

— Неужели так будет всегда? Вот уж никогда не думала… Господи, ну почему все так глупо! Наверное, я слишком многого ждала от секса.

— Может, ты просто ждала чего-то другого?

— Но мне же кажется, что все не так! Должна же я хоть что-нибудь чувствовать?!

— Дай себе время, — устало говорит Йоуни.

— Да заткнись ты со своим временем!

Я пытаюсь успокоиться и подумать. Сколько времени уже прошло?

— Все-таки странное у тебя представление о вещах, — продолжил Йоуни. — Начиталась каких-то книжек… А это тебе не роман, это жизнь.

— Разве это жизнь?

Йоуни замирает. Опять я все испортила.

— Я не могу тебе помочь, детка. — Йоуни тяжело вздыхает.

— Можешь, если захочешь. У тебя же богатое воображение, почему ты никогда им не пользуешься? Я так хочу почувствовать себя настоящей женщиной! Во мне же скрыто столько чувств, надо только выпустить их на свободу! И ты можешь это сделать! Если бы ты хоть немного меня любил, ты сделал бы это!

— Что это? — кричит Йоуни. — Какого черта я должен сделать?!

Я не отвечаю, а только плачу.

— Твою мать, — цедит он, смерив меня ледяным взглядом. — Угораздило же меня с тобой связаться. Чертова психопатка…

— Так сделай же что-нибудь! Трахни меня, выверни меня наизнанку, заставь меня биться в оргазме, и я тут же перестану ныть!

Его лицо каменеет, и вдруг в глазах вспыхивает ярость. Он хватает меня за волосы и начинает бить головой о подушку.

— Так? — вопит он. — Так, так, так?

Я чувствую, как сотрясаются мозги в моей голове.

— Перестань, Йоуни, милый, прекрати!

Он поднимает руку и наотмашь бьет меня по лицу, четыре раза по каждой щеке. Костяшки пальцев больно бьют в висок, край ладони рассекает губу. Я чувствую на языке привкус крови. Где-то глубоко во мне открывается какая-то дверь, но я не могу понять где.

— Ты этого хочешь?! — кричит он. — Этого?! Ты говори, не стесняйся! Скажи слово — и я порву тебя на куски, все кости переломаю! Только скажи наконец, чего же ты хочешь, я с ума схожу от того, что не знаю, чего ты от меня ждешь!

Он обеими руками хватает меня за волосы, швыряет на кровать и изо всех сил хлещет по плечам.

— Не надо, Йоуни, — вою я.

— Ты сводишь меня с ума, дура!!!

Он бьет меня еще раз, теперь уже по ляжкам. Мне ужасно больно, я переворачиваюсь, скатываюсь на пол и ползу на четвереньках в сторону ванной.

Йоуни рывком разворачивает меня к себе лицом. Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Я провожу языком по окровавленным губам.

— Не надо больше, — шепчу я.

Йоуни начинает плакать.

Он отпускает меня, падает на стул у рояля и закрывает лицо руками.

— Я так устал! Так устал… — шепчет он. — Найди себе кого-нибудь другого. Я не могу тебе помочь!

Его плечи сотрясаются от плача. Я стою в дверях, опустив руки.

Потом я подхожу к нему и касаюсь его волос, но он отодвигается от меня.

— Не плачь, — говорю я. — Я не могу видеть твоих слез. Тебе нельзя плакать! Тебе нельзя уставать! Я этого не переживу…

Я снова пытаюсь коснуться его, но он опять отодвигается.

— Я не хочу никого другого, я хочу только тебя, хочу, чтобы ты стал для меня всем. Стань для меня всем, слышишь? Я прошу тебя!

Он сгибается пополам, закрывает лицо руками и плачет навзрыд.

— Я не могу, Сара… я не могу дать тебе того, о чем ты просишь. Я не могу стать для тебя чем-то большим, чем я есть…

Я глажу его по спине и прижимаюсь к нему всем телом. Он больше не отодвигается от меня. Я плачу вместе с ним. Обвиваю его шею руками и сжимаю изо всех сил, трусь лицом о его волосы. Пытаюсь представить себе следующие несколько минут, но ничего не выходит. Тогда я думаю о секундах.

Они будут пустыми, гулкими и блеклыми.

22

Мы снова в самолете. На этот раз это совсем крошечный самолетик, и его мотает в воздухе из стороны в сторону. Мне страшно. Йоуни держит меня за руку, но похоже, что он боится еще больше, чем я.

Я все время бегаю в туалет, где долго разглядываю свое лицо в мутном зеркале. У меня совершенно нормальный вид: молодая, здоровая девушка. Даже и не скажешь, что я на грани нервного срыва.

Йоуни погружен в свои мысли. Он так далек от меня — и в то же время так предусмотрителен. Он рассеянно смотрит мимо меня, поглаживая мою руку.

— Вот прилетим, и все будет хорошо, — смеясь, говорю я.

Йоуни кивает головой и пьет свой бакарди. Кусочки льда гремят в стакане. Он даже не спрашивает меня, что значит «все».

В Будапеште идет дождь. Отстояв длинную очередь на паспортном контроле, мы берем такси и едем в город. Йоуни снова берет меня за руку, я неподвижно смотрю в окно автомобиля.

Мы выходим на какой-то площади. В ушах неистово завывает ветер — ни за что не подумаешь, что на дворе август. Прохожие на улице словно сошли со страниц каталога «Товары — почтой» — ужасно одеты и у всех кислые лица.

Мы идем в кафе и заказываем кофе с вишневым ликером. Официант бесится от того, что мы не понимаем его дебильного языка, и еще полчаса громко обсуждает это с остальными официантами. Я чувствую, как меня медленно, но верно охватывает депрессия.

Мы снимаем комнату у скрипучей венгерской бабульки. Отопление не работает. До центра шесть километров. Еда в ресторане — жирная бурда сомнительного вида. Каждую минуту к нам подходит какой-нибудь скрипач со слащавой улыбкой и начинает пиликать у самого уха, требуя потом за это дополнительную плату.

Мы пытаемся воспринимать все позитивно. Мы говорим о том, что еще не поняли и не прочувствовали города до конца. Мы листаем путеводитель «Берлиц» в поисках достопримечательностей. В книге говорится, что Будапешт — это восточный Париж, что, несмотря на теневые стороны жизни мегаполиса, жители города сумели сохранить веселый нрав. Они охотно улыбаются, с радостью помогают иностранцам и задумчиво наблюдают, как огни города отражаются в водах Дуная. Там сказано, что жители Будапешта, как никто, ценят умение радоваться жизни — «joie de vivre».

Мы смотрим вокруг и не видим ни одного жизнерадостного лица. Мы решаем сосредоточиться друг на друге, ведь именно для этого мы сюда и приехали.

Мы пьем токай и прижимаемся друг к другу под вонючим одеялом в ледяной комнате. Мы занимаемся сексом снова и снова, и я притворяюсь нежной, чувственной и счастливой и чувствую, как холодный ветер заполняет все мое существо. Мы занимаемся сексом с закрытыми глазами. Нам не хочется смотреть друг другу в глаза.

У нас не так уж много тем для разговоров. И все же мы много говорим. И много смеемся. И делаем вид, что мы счастливы, что нам наконец-то так спокойно друг с другом, вдали от работы и прочего дерьма.

На утро второго дня я замечаю у себя на лобке странные прыщики. К вечеру они увеличиваются в размере и начинают нарывать. Я плачу, мне больно писать и ходить. Я не могу заниматься сексом. Йоуни внимательно осматривает прыщи и заключает, что это герпес.

Мы с подозрением косимся друг на друга, но это лишь минутная слабость. Мы оба знаем, что никто никому не изменял.

— Герпес может появиться у женщины в результате сильного стресса, — говорит Йоуни.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— У Аннели так было пару раз. Еще когда она жила только со мной.

— Вот как.

Пройдет, решаем мы, и пьем токай. Потом берем такси и едем осматривать достопримечательности. Таксист оказывается первым дружелюбным венгром за всю поездку. Он молча протягивает мне носовой платок, когда я начинаю рыдать на заднем сиденье.

На четвертый день прыщи так воспаляются, что у меня поднимается температура. Я лежу на кровати, пью бренди, отдающий мочой, а Йоуни с растерянным видом гладит меня по попке. Он начинает заводиться и запускает руку себе в штаны. Я тоже не могу оставаться безучастной и следую его примеру. Мы лежим друг возле друга и мастурбируем. Медовый месяц в Будапеште, блин.

На пятый день мы заказываем такси и едем в знаменитые термальные бани «Геллерт», расхваленные в путеводителе. Мы все еще надеемся, что в этой книжонке содержится хоть крупица правды. Мои мотивы посетить термы очевидны — я хочу перезаразить герпесом всех этих чертовых венгров.

Купальня состоит из огромного бассейна, в котором плещется десяток венгерских тетенек и дяденек в шапочках для душа. Они орут, как буксирные катера в порту. Какой-то бройлер с лоснящейся кожей мнет их поочередно на кушетке времен Средневековья, и от этого они кричат еще громче. Я, словно поплавок, болтаюсь в углу бассейна, голова шумит от температуры, а низ живота чешется и зудит. Я придумываю различные способы самоубийства.

В последний день мы лежим на кровати и Йоуни спрашивает, может ли он трахнуть меня в задницу, раз уж все остальные места заняты.

Теперь и это будет опробовано, думаю я и вспоминаю, что когда-то одинокими ночами даже мечтала об этом. Пожалуйста, говорю я. Йоуни переворачивает меня на живот, смазывает член кремом для тела «Вивола» и осторожно входит в меня. Больно ужасно. Я смотрю в потолок и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. «Будапешт — это восточный Париж», — думаю я.

Не помогает. За окном идет дождь, деревья раскачиваются на ветру. Кажется, что они покрыты мурашками. Мне так больно, что перед глазами начинают скакать маленькие звездочки.

«Может ли жизнь быть более постылой?» — думаю я.

23

Воспоминание — как яркая вспышка.

Я лежу в высокой траве, на мне новая юбка — красная в белую крапинку. Игра в прятки давно закончилась, но я все лежу, прижимая ладони к влажной земле. Крики других детей слышны все дальше, надо мной пролетает самолет, все заполняется странным светом.

Я принадлежу себе и только себе.

Йоуни дотрагивается до меня и начинает осторожно гладить. Что за день сегодня? Сколько времени прошло? Не знаю. Окно приоткрыто, на улице беспечно щебечут птицы. В комнате стоит запах опаленного августа.

Мне вдруг становится несказанно хорошо. Впервые за долгое время я вздрагиваю от прикосновения, и все мое нутро наполняется сладкой влагой.

Я не спешу отвечать на ласку. В кои-то веки я не думаю: нужно продлить это чувство, прежде чем оно исчезнет, нужно срочно что-то предпринять.

Я лежу без движения. Просто слушаю легкие волны внутри себя. Йоуни выводит на моей коже странные фигуры, по всему телу, крест-накрест, касается меня губами и языком, погружает свое лицо в мою грудь и так замирает.

— Ты пахнешь, как ангел, — говорит он.

Тишина. Йоуни не двигается, только печально поглаживает пальцем ямочку на моей шее.

— Сара.

— Что?

— Я тут думал…

— О чем?

— Обо всем.

Я жду, затаив дыхание.

— Я подумал, а что, если тебе попробовать с кем-нибудь еще? Может, это что-нибудь изменит? Не может же так продолжаться вечно.

— О чем ты говоришь?

Я остолбенело смотрю на него. Он отводит взгляд.

— Я хочу, чтобы ты переспала с кем-нибудь другим, а потом рассказала мне. Можешь не рассказывать, кто это был, расскажешь только то, что сама захочешь.

— Йоуни…

Я обнимаю его.

— Но я так не могу!

— Почему?

Он тяжело вздыхает и садится на кровати.

— Должна же ты в конце концов разобраться, чего ты хочешь и с кем… Сколько можно мучиться? Я, конечно, от этого не в восторге, но что я могу поделать? Может, тогда все встанет на свои места. Я просто не знаю, чем все это может кончиться.

— Это может кончиться чем угодно. Например, тем, что ты меня бросишь.

— Не брошу. Я ведь сам тебе это предлагаю. Разве что ты полюбишь другого. А может, оно и к лучшему…

— Нет! Я никогда не смогу полюбить другого!

Он смотрит на меня ласково, как никогда прежде.

— Откуда ты знаешь?

Мне нечего на это ответить. Я не знаю, что и думать, но в глубине души все же испытываю облегчение. Йоуни прав, надо что-то менять. И вдруг я ясно понимаю — вот он, выход. Все можно, все дозволено… Я найду себя, я разорву этот чертовый замкнутый круг, но — что станет с нами? Это ли не первый шаг к концу наших отношений? А может, он хочет проверить, достаточно ли сильно я его люблю? Что мне на это ответить, как мне поступить?

— Неужели ты думаешь, что я могу вот так, ни с того ни с сего, пойти и переспать с другим?

— Почему бы и нет? Давай разойдемся на какое-то время. Я тоже при желании смогу переспать с кем-нибудь. Хотя это маловероятно.

Я пытаюсь придумать какой-нибудь разумный ответ, но в голову ничего не лезет.

— Ну хорошо, — тупо соглашаюсь я.

Он кивает. По его лицу сложно понять, о чем он думает.

Он уходит в другую комнату и возвращается обратно с тазом, полным горячей воды. В тазу плавают губка и мыло.

Ни слова не говоря, он опускает мои ноги в таз и начинает натирать их губкой. Он трижды намыливает мне ноги, медленно и старательно, а потом ополаскивает их. Я думаю: он готовит меня другому мужчине.

Он вытирает мне ноги и целует пальцы. Затем укладывает на подушку и укрывает одеялом.

— Ты очень красивая, — говорит он, печально улыбаясь.

Я засыпаю. Ночью я просыпаюсь, но его рядом нет. На кухне горит свет. Я встаю. На полу стоит таз, в холодной мыльной воде плавает губка. На дне плавает крохотный обмылок.

Я прокрадываюсь на цыпочках к кухне. Заглядываю внутрь. Йоуни сидит за столом, зажав в руке бутылку виски. Я тихо подхожу к нему.

Он отрывает взгляд от стола и смотрит на меня. Покрасневшие глаза, серьезная улыбка.

— Как дела? — спрашивает он со смешком.

— Йоуни, — говорю я, и мой голос ломается на середине слова. — Что с нами происходит?

Он хватает меня за руку и сильно сжимает ее.

— Ничего с нами не происходит…

Он качает мою руку взад-вперед, а я смотрю на его большую ладонь, которая кажется просто огромной по сравнению с моими птичьими косточками. И вдруг мне кажется, что его рука похожа на труп ящерицы, жилистый и склизкий, а пальцы — словно десять подрагивающих хвостов.

24

У меня родился крошечный ребенок, не больше мизинца. Его забирают сразу после родов и не приносят, как я ни умоляю. В конце концов я иду в столовую и кричу, что хочу видеть моего малыша. Мне подают тарелку с салатом.

— Какого черта, — ору я. — Где мой ребенок?

— Здесь, — отвечают головы в колпаках и заливаются громким смехом.

Я приподнимаю вилкой лист салата. Под ним лежит маленький съежившийся зародыш.

Я просыпаюсь и понимаю, что лежу в постели одна.

На кухне капает вода из крана. Жалюзи опущены, и сквозь них на пол падают тонкие полоски света.

Я принимаю душ и возвращаюсь в комнату. С моего обнаженного тела стекает вода. Я облокачиваюсь на подоконник. Август. Темно-зеленая листва. Мне так паршиво, что я даже боюсь дышать.

Я понимаю, что мне надо уйти — хотя бы для того, чтобы взглянуть на все это со стороны. Вот он, критический момент, поворотная точка в развитии наших отношений. Сейчас или никогда.

Я отворачиваюсь от окна и принимаюсь складывать свои вещи: одежду, пару книг, плюшевую пантеру.

Из дома напротив за мной наблюдает мужчина в клетчатой рубашке. Я вспоминаю, что на мне ничего нет, но потом думаю: какая разница? Если кому-то нравится смотреть, как голая женщина пакует свои вещи, почему я должна ему мешать?

Я изо всех сил стараюсь не плакать, пока вдруг не замечаю маленькую черно-белую фотографию, затерявшуюся среди книг на книжной полке. Тут я не выдерживаю и реву. Я беру фотографию в руки.

Детская фотография Йоуни.

Он смотрит прямо в камеру. Его волосы выгорели на солнце и топорщатся на макушке. Он перебирает пуговицы красной шерстяной кофты и того и гляди заплачет. У него пухлые щечки, и он похож на маленького щенка бульдога.

«И этот тип трахал меня в задницу», — думаю я и смеюсь сквозь слезы.

И вдруг понимаю, что не могу его бросить.

Я представляю себе Йоуни. Вот он сидит за столом, подперев голову руками, — волосы торчат во все стороны, глаза воспалились от усталости. Вот он уплетает ягодный мусс на кухне посреди ночи, без конца подливая молока и изредка удивленно поглядывая на меня. Вот он входит в меня, хватает меня за волосы в порыве страсти, падает мне на грудь и покрывает поцелуями мое лицо.

Я думаю, что не могу его бросить, и все же одеваюсь, поднимаю сумки, выхожу в прихожую и открываю входную дверь.

На улице я надела солнечные очки. «Самой главное — уйти», — сказала я себе. По-моему, кто-то так говорил в «Никчемных» у Каурисмяки. Или в каком-то другом фильме.

Я взяла такси до Писпалы и всю дорогу прижимала к себе свои сумки, рассеянно наблюдая, как меняется пейзаж за окном.

Я ехала и думала, что никогда больше не буду полагаться на людей или рассчитывать на чью-либо помощь. Да и может ли вообще один человек помочь другому?

Я решила, что дальше буду идти по жизни одна. Хотя, честно говоря, понятия не имела, что это значит.

На кухне сидела моя соседка Карина.

— А вот и я, — сказала я, опуская сумку на пол. На мне по-прежнему были солнечные очки.

— Привет, как съездила? — спросила Карина. Она сидела на краю скамейки и ела йогурт.

— Замечательно, — ответила я и отхлебнула воды прямо из-под крана. Я поставила на стол бутылку сливового вина, положила рядом плитку шоколада и ушла в свою комнату.

Я села на кровать и закурила, представляя себя героиней черно-белого кино. «После расставания она стала искать утешения в приземленных вещах… только так она могла хоть как-то сохранить душевное равновесие», — повествовал бы голос за кадром.

Неожиданно в дверях показалась Ирена. В руках у нее был коричневый конверт.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила я.

— Что случилось?

Она уселась на стул возле письменного стола. Впервые я видела ее ненакрашенной. Глаза у нее запали.

— Ничего не случилось. Просто решила поразвлечься, как ты мне советовала.

— Ну и ну.

Она бросила конверт на стол:

— Пришло пару дней назад.

Я затушила сигарету и вскрыла конверт.

В письме сообщалось, что меня приняли в университет. Учеба начнется пятого сентября.

Я протянула письмо Ирене.

— Ух ты! — завопила она. — Поздравляю!

Потом сложила письмо и внимательно посмотрела на меня, склонив голову набок.

— Что с тобой? Ну-ка, сними очки.

Она села рядом со мной на кровать, осторожно сняла с меня очки и положила их на стол.

Я уткнулась ей в плечо. Она обняла меня.

Я больше не плакала, просто сидела, уткнувшись в нее носом.

— Вот, значит, как оно все, — сказала Ирена и провела рукой по моим волосам.

Я отгородилась на пару дней от всего мира, объявив, что меня ни для кого нет. Я не хотела, чтобы меня беспокоили — ни Йоуни, ни кто-либо другой. Я сообщила Марите, что больше на работу не выйду, решив продлить свой отпуск до пятого сентября. Марита пригласила меня на завтрашнее новоселье.

— Конечно приду, — сказала я, точно зная, что никуда не пойду.

Я проспала пятнадцать часов кряду. Проснувшись, наелась до отвала и провалялась в кровати весь остаток дня. Ирена притащила мне из комиссионки старые газеты и пару романов. Среди всей этой кучи был порножурнал «Калле».

— Глупая шутка, — сказала я, но все же пролистала его.

На следующий день я осмелилась выйти на улицу. Я несколько часов бродила по Тампере. Вечером я все же решила пойти на вечеринку, прихватив с собой для виду Ирену.

Марита замахала мне рукой с третьего этажа. На ней был платок ярко-оранжевого цвета. Мы поднялись по шатким ступеням.

Дверь открыла девчушка с косичками. Подбородок ее был перемазан какао.

— Пйивет, — сказала она.

Позади нее стояла еще одна малышка, еще меньше, чем первая, совсем голышом. Из гостиной доносились музыка и громкий смех. Марита вышла из кухни, держа в руках два бокала с вином.

— О, какие люди! — закричала она и протянула нам по бокалу. — Добро пожаловать! У нас здесь довольно разношерстная компания, друзья друзей, и все такое. Что с тобой?

Она посмотрела на меня.

— А что?

— Ты, я смотрю, совсем нос повесила. Что-то случилось?

— Да так, ерунда. Все живы-здоровы.

— А где Йоуни?

Я засмеялась:

— Йоуни? На работе, наверное. Бог его знает.

— Выглядишь ужасно.

— Спасибо. Я тебе потом как-нибудь расскажу.

Девчушка с косичками разглядывала нас, склонив голову набок.

— Это наша Лаура, а та, что помладше, — Суви, — сказала Марита.

Я подумала: надо же, как хорошо, когда такой чуждый условностям человек дает своим детям вполне нормальные имена, а не какие-то модные извращения. Мне всегда было безумно жаль всех этих Сампо, Сантери, Тонтери и им подобных.

— Идите играть наверх, мама завтра купит вам по мороженому, — обратилась Марита к детям.

— Ура, — завизжала малютка с косичками и схватила сестренку за руку.

— Я отношусь к тому типу матерей, что подкупают своих детей конфетами и мультиками, — засмеялась Марита. — Это, наверное, ужасно непедагогично, ну да бог с ним. Проходите в комнату.

Гостиная была вся в табачном дыму, так что даже лиц было толком не разобрать. Несколько пар медленно танцевали посреди комнаты. Ирена заметила какого-то знакомого в дальнем углу и бросилась к нему.

Я села на диван и попыталась взять себя в руки. Я сказала себе: «Я студентка университета», но ничего не почувствовала. Я попыталась подумать о чем-нибудь другом, но ничего не приходило в голову.

Я встала, подошла к книжной полке и стала рассматривать корешки книг. Вытащила одну. Карин Струк, «Пламя и зола». Я читала ее года два назад.

— Книжками интересуешься?

Марита стояла позади меня, руки в боки.

— Тебе не кажется странным, что ни одной писательнице еще не удавалось писать по-настоящему чувственно? — спросила я, повернувшись к ней.

Она сощурила глаза.

— Все книги, написанные женщинами, можно разделить на две категории, — продолжала я. — В одних героини — роковые женщины, непреклонные красавицы, режущие правду-матку. Другие — сплошной художественный вымысел, приукрашенная действительность, где никто не говорит напрямую.

— У меня болят зубы, — пропищала девчушка с косичками, стоя в дверях комнаты.

— Пойди их почисти, — сказала Марита.

Я поставила книгу обратно на полку.

— Вот то большое темное пятно у двери — мой муж, — кивнула Марита.

Я посмотрела в сторону двери и снова повернулась к ней.

— А я думала, ты воспитываешь детей одна.

— Да что ты? Бог с тобой!

Она взглянула на меня, наморщив лоб.

— Ну, просто ты говорила, что у тебя любовник.

— А у меня и тот и другой. У нас свободный брак.

— Правда? И что, вы счастливы?

— Нет.

— То есть?

— Ну, в обычном браке люди тоже не всегда счастливы.

Она громко расхохоталась.

— Так что так.

Мне было совсем не смешно.

— И как же вы живете?

Я не сводила с нее глаз.

— Не знаю. Всегда говорить одну правду тоже не сахар. Но мы не можем иначе. Я считаю, что человек должен иметь право выбора, зеленый свет на поворотах. А не то в один прекрасный день может оказаться, что и ехать-то больше некуда — тупик. Я верю в абсолютную честность.

— А я нет.

Я подошла к окну и посмотрела на улицу. На заднем дворе росли кривые яблони и стоял синий самокат.

Моя первая любовь, Рейо Коркеакоски, всегда приезжал за мной вот на таком же синем самокате. Самокат был весь обклеен наклейками. Рейо всегда приветствовал меня одной и той же фразой: «Добрый день, как олень?»

Отчего-то он все время говорил об оленях. Кричал людям на улице «Старый пень, купи олень!» и тому подобную ерунду. Он мне тогда казался самым смелым мужчиной на свете.

Кроме того, он был ужасно добрым. Однажды зимой у меня замерзли ноги, и он отдал мне свои валенки, а сам пошел домой в одних носках. Однажды он спросил у меня, хочу ли я посмотреть на его палочку.

— Давай, — сказала я. Я и не поняла, что он имеет в виду. А он показал мне свою пипиську в бабушкином чулане и истерически хохотал, когда я испугалась до ужаса. Нам было по шесть лет.

А потом он переехал на другую улицу и забыл про меня — связался с компанией парней и даже не всегда здоровался, если мы случайно встречались на улице.

В старших классах я даже пожалела, что когда-то дружила с ним. Все лицо его было в пятнах, как подмороженное яблоко, а волосы редкие, как у младенца. Я то и дело слышала его истерический хохот во дворе школы. Он смеялся точно так же, как тогда в чулане у его бабушки, когда он крутил в руках свою жалкую маленькую сосиску и наблюдал за выражением моего лица.

Музыка теперь орала на полную катушку. Я пересела на кресло, чтобы не мешать танцующим, и налила себе вина из бутылки на полу. В соседнем кресле сидел какой-то мужик с бородкой и гладил по голове практически уже отключившуюся деваху в очках.

— А я, между прочим, родственник Мартти Кутинена. — Он неожиданно уставился на меня своими тусклыми глазищами.

— А кто это? — спросила я.

— Мартти Кутинен, — медленно произнес он, — завалил медведя. Сам коротышка, а целого медведя завалил. Об этом даже в книжке писали. Повстречался ему как-то в лесу здоровенный медведь. Так он знаешь что сделал? Дал ему такого пинка под зад, что тот кубарем покатился.

— Под зад, — захихикала деваха в очках.

— С ума сойти, — сказала я.

Мужик захлопал глазами.

— Правда-правда. Маленький, а силищи в нем…

Напротив меня в другом конце комнаты сидел парень в черной куртке. Такой, знаете ли, «крутой малый», о котором втайне мечтают все девчонки-подростки. У него были светлые волосы, косой пробор и наверняка голубые глаза. Я отвела взгляд.

— Прикинь, — визжала какая-то рыжая девчонка у меня над ухом, — у нас в школе одна телка решила завести ребенка только потому, что «так клево ходить на джазовые фестивали с таким вот рюкзачком за спиной, в котором сидит малыш».

— Что ж, веская причина для рождения ребенка, — сказала я.

Она повернулась ко мне и округлила глаза.

— Это да. Только ребенок вырос полным придурком. Вырезал карманным ножиком черепа на обивке дивана. Чума!

— В мире полно придурочных детей, — вмешался в разговор мужик с бородкой.

Мне все это стало надоедать. Я подлила себе вина, вышла в коридор и тихонько поднялась на второй этаж. Из детской доносились крики и визги. В спальне никого не было. Я опустилась на кровать и накрылась покрывалом.

Йоуни. Йоуни. Йоуни.

Неожиданно в комнате послышалась возня и приглушенные голоса.

— Знаешь, — прошепелявил женский голос, — мне абсолютно незачем прикидываться Мэрилин Монро. Я просто Кайя Лехтола — и точка.

— Угу, — промычал в ответ мужчина. — Я тебя понимаю. Понимаю.

Я с трудом сдерживала смех. Они возились в углу за шкафом, накрывшись каким-то одеялом. Я разглядела оголенную женскую грудь и светлые кудряшки. Мужчину мне не было видно.

— Главное кем-то быть — и точка.

— Угу.

Одеяло зашевелилось.

— У тебя еще осталось пиво? — спросил мужчина.

— Нет, — прошептала женщина.

Я услышала, как чьи-то колени стукнулись об пол.

— Я пойду принесу.

Осторожно встав с кровати, я незаметно спустилась на первый этаж. Мне тоже хотелось пить. Марита принесла из своего запаса бутылочку белого вина. Дым в гостиной стал еще гуще, чем прежде. Я села на пол.

— Разве не удивительно, что в старости мы напиваемся совсем не так, как в молодости? — рассуждала женщина у окна. — Раньше мы смеялись до потери пульса, а теперь просиживаем штаны в кабаках, «думаем о былом», несем какую-то философскую ахинею и материмся на чем свет стоит…

Парень в черной куртке все еще сидел на диване и потягивал какую-то гремучую смесь из высокого бокала. Он покосился на меня из-под бровей и нервно закурил. Я бросила на него невозмутимый взгляд. Он встал и подошел ко мне.

— Привет, — сказал он. — Познакомимся?

Я кивнула. Он улыбнулся в ответ и уселся рядом со мной на диване.

Спустя три часа я с ним переспала.

Я переспала с ним в общежитии какого-то профтехучилища. Мы ушли с вечеринки, ни с кем не попрощавшись, и поймали такси где-то в районе Писпальского шоссе.

Его звали Саке, ему было девятнадцать, у него была аллергия на кошек, и он учился на автомонтера. Больше я ничего о нем не знала.

Мы выпили пару бутылок пива за столом на его маленькой кухне.

— Я тебя сразу заметил, как только ты вошла, — сказал он и посмотрел на меня мутными глазами. — Ты клевая телка. Ты мне даже нравишься.

И он принялся за дело.

Вначале он так рьяно целовал меня взасос, что мне казалось, будто он сейчас всосет в себя все мое лицо. Потом он обслюнявил мне шею и плечи. Затем он расстегнул на мне блузку, пошарил руками по спине, снял лифчик и с таким усердием принялся сосать мою грудь, с каким маленькие дети сосут карамельные конфеты.

Потом он стащил с меня юбку и трусы, поласкал меня для виду и вставил член.

Все это время я громко стонала, а как только он начал свои поступательные движения, я стала стонать еще громче. Через некоторое время низ живота у меня зачесался и защипал. Ранки от язвочек еще не до конца зажили.

Он делал это, закрыв глаза, и все время твердил: золотко, золотко, золотко. Я немного понаблюдала за ним и тоже закрыла глаза, терпеливо дожидаясь, пока он кончит. Так же, как когда-то в лагере, когда у меня забирали девственность. Я выжидала, разглядывая на стене портрет улыбающейся Кейт Буш.

Потом он закричал и рухнул на меня всем своим телом.

— О, золотко, — простонал он и быстро поцеловал меня в губы. Я вздохнула с облегчением и мягко улыбнулась ему.

Как только он поднялся с кровати, меня охватило ужасное чувство вины.

Я кинулась в душ и с остервенением принялась намыливать себя. Что я наделала?! Я думала только о том, что изменила Йоуни. Я поступила так же, как в свое время Аннели. Черт, черт, черт!

Когда я вышла из душа, мой любовник сидел в кресле и курил. Он смерил меня одобрительным взглядом.

Я присела на край кровати.

— Мне надо идти, — сказала я.

— Куда это ты на ночь глядя? — удивился он.

— Прости. Это была ошибка… Вообще-то у меня есть парень. То есть был. Черт. Не знаю, как объяснить, у меня просто ужасно мерзко на душе.

Он посмотрел на меня без всякого выражения. Глаза у него были светлые.

— Дверь там, — ответил он.

Я сидела в такси. «Мне абсолютно незачем прикидываться. Я Кайя Лехтола — и точка». Почему-то эта фраза больше не казалась мне смешной.

Я вдруг вспомнила, что Йоуни сказал мне однажды: «Ты все время пытаешься кем-то быть». Кем же я все время пытаюсь быть?

Дома я тщательно вымылась и забралась в кровать. Мне хотелось спать. Я решила, что буду спать десять часов кряду. А потом обо всем подумаю.

Я решила позвонить Йоуни утром, ну или днем — короче, сразу как проснусь. Я попыталась вспомнить номер его телефона, но сил хватило только на три последние цифры.

И все же я была уверена, что завтра непременно вспомню остальные.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вейо Мери (р. 1928) — известный финский писатель-модернист, мастер «черного юмора».

2

Роза Ликсом (р. 1957) — финская писательница, автор коротких панк-рассказов.

3

Шотландская и финская музыкальные группы, популярные в среде девочек-подростков в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов.

4

Маленький город на севере Финляндии.

5

Я рожден, чтобы есть (англ.).

6

«Парень встречает девушку» (англ.).

7

Комиксы бельгийского автора Эрже, повествующие о приключениях репортера Тинтина и его собаки.

8

Ужас (англ.).

Content

Анна-Леена Хяркёнен
Аквариумная любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания