Владимир Наумович Михановский

По острию ножа

Глава 1. Происшествие на КПП

Траектория передвижений полномочного представителя Президента России генерала Матейченкова по Чечне напоминала ломаную линию, у которой было начало, однако конца не предвиделось. Кружил хоровод названий, которые из незнакомых поначалу быстро стали привычными и близкими: Грозный, Ханкала, Гудермес, Наурская, Знаменское, Итун-Кале, Шатой, Кизляр, Ведено, Шелковская… И еще десятки крупных и мелких населенных пунктов. За каждым из названий — сотни и тысячи человеческих судеб. Проблемы, которые необходимо решать с ходу, когда, точь-в-точь по известному речению, промедление смерти подобно. Снабжение, боеприпасы, медицинская помощь… Взаимодействие воинских частей различного подчинения…

Дела, не терпящие отлагательства.

И — ответственность за каждое.

Но генерал умел за деревьями видеть лес, всегда осознавая, во имя чего все это делается. Решая важнейшие стратегические задачи, он не чурался и участия в рядовых операциях…

Вытянувшиеся вдоль дороги блокпосты представляли собой фильтр, призванный помешать передвижению боевиков, которые нередко пытались проскользнуть в нужном направлении под видом мирных крестьян, частенько с фальшивыми документами, хотя и очень высокого качества. От наших солдат и офицеров требовалась немалая сноровка, чтобы выловить такую «рыбку» в непрерывном потоке машин.

Матейченков любил наблюдать работу КПП. Если замечал непорядок — давал соответствующие указания, подсказывал правильное решение, включался в допрос подозрительной личности.

Однажды близ Урус-Мартана генерал несколько часов участвовал в работе контрольно-пропускного пункта. КПП технически был оборудован довольно основательно, хотя дежурные во многом нуждались. Это были мелкие, но досадные оплошности, затруднявшие работу людей, которая и без того была нелегкой и опасной.

…Рядом с пунктом помещается зона досмотра автомашин, остановленных дежурными на шоссе. Их загоняют сюда по одной, подвергают тщательному и придирчивому досмотру. Шмонают и водителей, и пассажиров, придирчиво, чуть не на свет рассматривают их документы.

В свободную минуту, когда поток машин на какое-то время иссяк, Матейченков разговорился с дежурным сержантом милиции, белобрысым пареньком из Пскова.

— Как служится?

— Нормально.

— Чеченец не донимает?

— Бывает, особенно ночью. Но мы приноровились. Стены укрепили, огневые гнезда установили. Как сунутся, так сдачи даем.

— Молодцы! А что из дома пишут?

— Да там не густо… — помрачнел парень: генерал задел больной вопрос.

— Какая у тебя семья?

— Мама и сестренка. Младшая. Болеет все время, деньги на лечение надо.

— Мать работает?

— Недавно стала безработной: исторический музей, где она работала экскурсоводом, закрыли. Сказали: из-за недостатка средств. Да там хоть работай, хоть не работай — толк один: у нее зарплата была — пятьсот рублей. Только на хлеб и хватало. Они от меня все помощи ждали. А тут новость подоспела: боевые вроде у нас срезали. Не знаете ли, так ли это, товарищ генерал?

Теперь уже дежурный задал вопрос, больной для Матейченкова. О непорядках с выплатой боевых он слышал от многих людей — и в Краснодаре, где успел побывать уже несколько раз, и в Грозном от контрактников, и еще от многих…

— Мы тут наведем порядок, потерпи немного.

— Да терплю, куда я денусь…

— А вот скажи: за последнее время дежурить на КПП стало легче или тяжелей?

Сержант задумался:

— Это как посмотреть. В чем-то полегче стало.

— Например?

— Ну, рейсовые автобусы по этой дороге напрочь отменили. Населению, может, похуже, а нам легче: досматривать автобусы тяжело. Набиты они сверх всякой меры, опять же детишки. А спрятать и провезти контрабандой всякого добра там много можно было.

— Да, укромных уголков хватает…

— О том и речь. Много чего попадалось. Особенно часто — оружие и наркотики. Найдешь, спрашиваешь: это чье? Все — молчок. Один ответ: не мое, не знаю. Понимают, что за такую поклажу крепко схлопотать можно. А стоит эта наркота обалденно: большие тыщи, а то и миллионы, — сплюнул в сторонку дежурный. — Да, помучились мы с этими автобусами.

— А в чем еще облегчение? — продолжал свои расспросы полпред, стараясь вникнуть в мельчайшие тонкости будней КПП.

— Еще? Чеченцы по ночам поменьше нападать стали.

— Это отрадный факт. Выдохлись, что ли?

— Есть маленько, — задорно улыбнулся дежурный, потом спросил: — А нельзя кое-чем пособить нам, товарищ генерал? Оно вроде и мелочи, но это как посмотреть…

— Ну, выкладывай.

— Летом иногда питьевой воды не хватает. Хоть ложись да помирай от жажды.

— А где воду берете?

— Она у нас привозная… Если вовремя не привезут — беда.

— А запасец сделать?

— Пробовали. Не получается. За день-два заванивается, холодильника-то нет, погреба тоже. А водитель, стерва, однажды грозился, что за хорошую воду деньги с нас брать будет…

— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! — возмутился генерал. — Я разберусь и накостыляю кому следует.

— Только на меня не ссылайтесь, — попросил дежурный.

— Ты-то чего боишься?

— Да у них там, у водовозов этих… как бы это сказать… мафия не мафия, но что-то вроде того. Своя организация, одним словом. Узнают, что я настучал, весь наш КПП без воды оставят, припухать будем.

— Ничего себе порядочки!

— Еще рация у нас плохо работает. Допотопная потому что. Бывает, срочно связаться с руководством надо, а она то и дело выходит из строя.

— По какому поводу чаще всего связываетесь? Когда подмога требуется?

— Ну, это если особенно большой отряд бандитов на нас нападет, а так справляемся собственными силами. Но вот по таможенным делам — это приходится часто…

— Это как — по таможенным? — не понял Матейченков.

— А вот сейчас появится машина, станем ее досматривать, сами увидите, товарищ генерал, — пообещал дежурный.

Ждать пришлось недолго.

На дороге показались потрепанные красные «Жигули» с вытертой донельзя резиной. Водитель послушно притормозил «шестерку» возле КПП, въехал в зону досмотра.

Матейченков, стоя в сторонке, наблюдал за работой дежурных.

На машине (он это сразу определил) были грозненские номера. Рядом с водителем сидела пожилая женщина в черном платке.

К дежурному из помещения вышел напарник. Они попросили выйти из кабины водителя и женщину, потребовали документы.

Шофер и его пассажирка являли собой полную противоположность друг другу. Если первый вел себя заискивающе, чуть ли не лебезил перед дежурными, то женщина держалась строго, можно сказать — надменно.

Что-то в документах дежурным не понравилось, они долго и придирчиво рассматривали их, передавая друг другу.

— Куда следуете? — спросил дежурный.

— В Грозный, гражданин начальник. В Грозный, не сомневайтесь, — зачастил водитель.

Женщина промолчала.

— Зачем?

— Вот ее я подрядился отвезти, — водитель кивнул на женщину.

— А что случилось?

— Ей нужно с сестрой повидаться. Сестра у нее в Грозном проживает, парализованная. Осколком нерв перебило.

Женщина упорно молчала.

— Она что, по-русски не говорит?

— Нет.

— Как это может быть?

— В горах всю жизнь прожила. В ауле, где русских нет.

— Совсем по-русски не понимаешь? — обратился к пассажирке сержант.

Та молча пожала плечами.

Все выглядело настолько натурально, что Матейченков, слышавший весь разговор, проникся сочувствием к несчастной женщине.

— Что везешь? — спросил один из дежурных.

— Да пустая машина у нас.

— Оружие, наркотики?

Водитель всплеснул руками:

— Какие наркотики? Я их сроду в глаза не видел. Мы этими вещами не занимаемся.

— А оружие?

— Ни разу в жизни в руках не держал. На нефти всю жизнь проработал, вот и руки остались черные, — в доказательство он протянул руки, и впрямь довольно грязные.

Дежурные попросили открыть багажник, поднять капот машины, и приступили к тщательному досмотру.

Содержимое бардачка вытрясли на сиденье. Здесь были сигареты «Прима», разная мелочь — ничего недозволенного. Подняли резиновый коврик, обстукали стенки салона, заглянули даже в рукава пепельниц.

Сержант зачерпнул горстку сигаретного пепла, понюхал ее и покрутил носом — что-то опытному дежурному не понравилось, однако он промолчал.

В моторе тоже не оказалось ничего, что могло бы вызвать подозрения. В багажнике стояло несколько канистр.

— Что в канистрах?

— Бензин.

— Зачем так много?

— Ты же знаешь, начальник, по дороге заправок нигде нет. Разбиты с самого начала войны. Приходится весь запас тащить с собой.

— Все равно много. Весь багажник забит.

— А обратная дорога? — возразил водитель. — В Грозном бензин втридорога, не купишь. А у нас — свой, хоть некачественный, зато недорогой.

— Может, ты продать его собираешься там, в Грозном?

— Зачем продать? Только бы себе хватило…

«Зря придирается, — подумал Матейченков. — Сразу же видно: мирные люди, небогатые, по делу житейскому едут. Может, ребята так стараются из-за моего присутствия? Когда машина уедет, нужно будет потолковать с ними».

Между тем дежурные отошли в сторонку, о чем-то тихо переговорили между собой.

— Что в канистрах? — еще раз спросил сержант.

— Бензин, только бензин, клянусь Аллахом! — шофер вскинул как бы в мольбе руки.

— А вот мы выльем и посмотрим, какой там бензин…

— Только не выливайте, Христа ради! Мы по дороге застрянем. Если штраф положен, мы заплатим, — и водитель суетливо полез в карман, вытащив оттуда тощий потертый кошелек.

Сержант оттолкнул его рукой, вошел в дежурку. Через несколько мгновений вернулся с парой длинных — по локоть — резиновых перчаток.

— Зачем руки себе мараешь, начальник? — спросил водитель. — Потом неделю будешь пахнуть бензином, не отмоешься…

— Гляди, чтобы сам отмылся.

— Лучше я заплачу тебе, как надо. И тебе, и мне хорошо будет… Ты не думай, я не деревянными — долларами заплачу. Столько, сколько скажешь.

На Матейченкова, продолжавшего стоять в сторонке, водитель не обращал никакого внимания.

«Эге, мужик-то не так прост, как могло показаться с первого взгляда, — подумал генерал. — А ребята, видать, опытные и знают свое дело».

Между тем сержант, натянув резиновую перчатку на правую руку, отвинтил крышку с первой канистры, стоявшей с краю, и приступил к работе.

Чеченец, поняв, что капэпэшников не уговорить, молча смотрел на их действия.

И только женщину, казалось, ничего из того, что происходило на зоне досмотра, не интересовало.

С первой канистрой было покончено. Сержант аккуратно завинтил ее и принялся за вторую, стоявшую рядом.

— Говорю же, начальник, зря стараешься, — снова подал голос водитель. — Я заплачу тебе баксы…

— Заткнись! — оборвал его сержант, неимоверно злой от первой неудачи. Он явно решил идти до конца.

Минут через пятнадцать неприятная для сержанта процедура была завершена. Все канистры просмотрены, ничего, кроме бензина, в них не обнаружилось.

Лицо чеченца сморщилось в улыбке.

— Значит, разойдемся, как в море корабли, — произнес он. — Я всем в ауле у нас расскажу, какие молодцы на этом КПП служат, исправно службу несут…

— Мели, Емеля, твоя неделя… — пробормотал сквозь зубы второй дежурный.

Оставалось вернуть документы чеченцам и пожелать им, как положено, счастливого пути.

В этот момент из помещения КПП вышла на бетонное крыльцо румяная женщина-сержант. Видимо, она отдыхала в пристройке, потому Матейченков, заходивший в дежурку, не заметил ее.

Молодая женщина сощурилась на низкое зимнее солнце, оглядела двор, мигом оценила ситуацию и произнесла, обращаясь к дежурным:

— Я вчера на соседнем КПП была. Воду одолжить ездила к ним, свежую.

— И что?

Она сошла с крыльца:

— Ребята рассказывали интересную штуку. Знаете, как чеченцы насобачились провозить наркоту? Вот в таких металлических канистрах, — кивнула она на багажник.

— Говори, не томи.

— Они герметичный мешочек с наркотой приделывают к стенке какой-то магнитной лентой… Дежурный лезет с перчаткой в канистру, щупает дно — там ничего нет. И — проезжай себе дальше, друг ситцевый.

Глаза чеченца, смотревшего, не отрываясь, на девушку, полыхнули такой ненавистью, что она, казалось, должна была вспыхнуть и сгореть на месте.

Даже чеченка наконец пошевелилась и запахнула на груди черный с кисточками платок.

Оба дежурных, не сговариваясь, взяли канистру за ручки и понесли в угол двора, где помещалась сточная яма, покрытая решеткой.

Когда бензин был вылит, на внутренних стенках канистры были обнаружены наросты аккуратных пакетиков, прилипших к боковым стенкам…

Остальные канистры ничем не отличались, будучи опорожненными, от своей товарки.

Острый запах бензина, вылитого на решетку, быстро распространился в морозном воздухе, щекоча ноздри.

Сержант, не снимая перчатки, осторожно оторвал один пакетик от стенки — сделал он это легко, без всяких усилий, — с торжеством поднес к носу водителя:

— А это что?

Тот сделал большие глаза:

— Первый раз вижу.

— Знаешь, чем это пахнет?

— Знаю. Бензином.

— Это пахнет преступлением.

— Не понимаю.

— В фильтрационном лагере поймешь.

Второй дежурный спросил:

— Что в пакете?

— Понятия не имею. По-моему, там порошок какой-то.

— Какой?

— Может, стиральный?

— А если я заставлю тебя сейчас сожрать его? Вместе с пакетом? — поинтересовался сержант.

— Ваша власть. У меня вы бы и не то сожрали, — видимо, водитель решил, что уже все равно.

Крепкий подзатыльник вернул его к суровой действительности.

— Чьи пакеты?

— Не знаю.

— Как они попали в твою машину?

— Сосед из аула попросил подбросить канистры.

— Куда?

— В Грозный.

— Хорошо. Можешь показать нам этого человека?

— Нет.

— Почему?

— Я его не знаю.

— В твоем ауле живет и не знаешь?

— Он приезжий.

— Неважно. Покажешь нам его.

— Его уже нет.

— Куда же он делся?

— Уехал.

— Пусть так, Магомед, — согласился сержант, посмотрев в паспорте имя водителя. — А кому ты должен был передать канистры в Грозном? Имя, адрес?

— Не знаю.

— Станешь врать, будет хуже.

— Гражданин начальник, ну откуда мне знать его имя? — в голосе водителя послышались просительные нотки.

— Как же ты передашь товар?

— Он сам должен подойти ко мне.

— Где?

— В Грозном, я же сказал.

— В каком месте?

— На площади.

— Какой?

— Перед президентским дворцом.

Каждое слово из водителя приходилось вытаскивать клещами, но дежурные понимали, что овчинка стоит выделки: отследить цепочку, по которой передавались наркотики, было заветным желанием и мечтой каждого капэпэшника.

В том, что в пакетах наркотики, не сомневался никто.

— Поедем в Грозный вместе, мы хотим поговорить с этим человеком, — предложил сержант.

— Поедем, почему не поехать? — охотно согласился водитель, впрочем, ему ничего другого и не оставалось. — Тем более, без бензина мы сами теперь далеко не уедем. Только, боюсь, вы зря прокатитесь.

— Это почему?

— А вдруг тот человек не подойдет?

«Да этого наркокурьера на кривой не объедешь, — подумал генерал Матейченков. — Хитер, как дюжина лисиц». Он решил пока не вмешиваться в ситуацию, проследив ее развитие до конца.

— Поведешь себя правильно, перестанешь дурака валять — отпустим тебя, еще и денег дадим тебе и твоей даме, — сказал первый сержант, взвешивая в руке изъятый пакетик.

— И никто ничего не узнает, — добавил второй. — Только помоги нам, Магомед.

— Хорошо.

— Что в пакете?

— Вам же сказали — там стиральный порошок, — вдруг на чистейшем русском языке произнесла женщина в черном платке.

«И возговорила Валаамова ослица человечьим голосом», — подумал генерал Матейченков.

— Так ты по-русски знаешь? — удивился сержант. — Что же молчишь все время, как телеграфный столб?

Женщина отвернулась.

Девушка-сержант взяла из рук напарника пакетик, внимательно осмотрела, надкусила крепкими зубами. Понюхала содержимое, взяла немного порошка на язык, подержала некоторое время и выплюнула на снег. Лицо ее на мгновение сморщилось.

— Тьфу, гадость!

— Я же вам говорила, солдаты, что мы везем стиральный порошок, а вы мне не верите, — величественно произнесла чеченка.

— Этот стиральный порошок называется героин, — продолжала девушка, — причем высокой степени очистки. — Здесь, в Чечне, по-моему, такой не делают. Думаю, он турецкого производства. Или афганского.

Дежурные собрали пакетики в целлофановый мешок.

— Целое богатство, — заметил первый сержант, прикидывая его на вес. — Как думаешь, на сколько потянет?

Девушка пожала плечами:

— Не по моей части. Начальство разберется.

— Надо доложить по рации.

— Не спеши.

— А что?

— Сначала этих как следует обыщем.

— Ступайте оба в караулку! — произнес сержант и указал задержанным рукой на дверь.

— Будьте вы все прокляты, — без всякого выражения произнесла чеченка, первой ступив на крыльцо.

Ее досматривала за перегородкой девушка-сержант, водителем занимались оба дежурных. Тщательный личный досмотр увеличил число изъятых наркотиков, а также их ассортимент. Стало ясно, что эта парочка — серьезные наркокурьеры, и работа с ними по выявлению всей цепочки должна быть перспективной.

Затем старший наряда попытался связаться по рации со своим начальством, это удалось ему только после четвертой попытки, а генерал Матейченков смог воочию убедиться, как неважно работает устаревшая техника связи, на которую ему жаловался сержант при недавнем разговоре.

Бесконечные помехи и атмосферные хрипы то и дело вклинивались в разговор.

— Чтоб ты всю жизнь так хрипел! — в сердцах произнес сержант, когда очередная помеха прервала реплику начальства.

Сразу после КПП генерал Матейченков направился в штаб объединенной группировки федеральных войск. Кроме неотложных боевых задач, у него назрел еще один важный разговор, который также не терпел отлагательства.

Глава 2. В объединенном штабе

После того как был обсужден тактический план ближайшей операции по перехвату группы боевиков, которую вертолетчики обнаружили в горах, Матейченков сказал:

— Я только что объехал Шелковской и Наурский районы.

Начштаба насторожился:

— И что?

— Проверял работу КПП.

— Есть неполадки?

— Есть.

— Я слушаю, Иван Иванович, — начальник штаба с готовностью взял ручку, пододвинул чистый лист бумаги. — Контролируют слабо? Пропускают, кого попало? Давно хотел до них добраться, только руки не доходят.

— Ребята работают нормально. Сегодня, например, на моих глазах двух наркокурьеров прихватили. Неполадки не у них, а у нас. Почему личному составу задерживается выплата боевых суточных?

— Выплату боевых в Шелковском и Наурском районах отменили, — сказал начальник штаба.

— На каком основании?

— Эти районы признаны мирными.

— Мирными? Может, война уже закончилась и чеченцы перестали обстреливать блокпосты? Может, мы не теряем там каждую ночь по несколько бойцов убитыми и ранеными?..

Начштаба молчал.

— Остальным размер боевых не урезали? — спросил полпред после тягостной паузы.

— Нет. Так и осталось: около тысячи рублей в день.

— В общем, так… Заготовьте приказ: всем сотрудникам КПП немедленно выплатить все причитающиеся боевые, включая задолженность.

— Не могу, Иван Иванович.

— Почему?

— Распоряжение из Москвы.

— Чье?

— Из Минобороны.

— Мотивы?

— Ну… они решили, что эти деньги необходимо направить на более неотложные нужды, — замялся начальник штаба.

— Более неотложных нужд у нас нет. Пишите приказ.

Начштаба покачал головой:

— Не могу, Иван Иванович…

— Можете!

— Да они меня в бараний рог скрутят. С ними только начни заедаться… Вмиг голову снесут. Поймите меня по-человечески, Иван Иванович: не могу я класть свою голову…

— А я свою — могу! Пишите приказ от моего имени, — сказал Матейченков.

— Как прикажете, товарищ генерал-полковник, — произнес заметно повеселевший начальник штаба.

Матейченков не ушел, пока приказ не был подготовлен по всей форме: он слишком хорошо знал повадки штабных чиновников. Только подписав приказ, он попрощался и заторопился: на конец дня оставалось еще несколько дел, и все требовали его участия и решения.

Уже стоя в дверях, Матейченков обернулся:

— Еще одно.

— Слушаю!

— Распорядитесь, чтобы со следующей недели сотрудников КПП снабжали минеральной водой.

— В бутылках?

— В бутылках! А то пьют черт знает что, отсюда — и дизентерия, и отравления, и прочее в том же духе.

— Из какого фонда?

— Из моего личного, — произнес генерал и покинул помещение.

Глава 3. Координация

При всех текущих делах, которые во множестве приходилось решать каждый день, полномочный представитель Президента РФ не забывал о главной своей задаче — направлять в единую колею действия подразделений различных силовых и, если можно так выразиться, полусиловых ведомств.

По его мнению, страна давно уже должна была определиться со своей военной структурой.

Однажды, во время очередного приезда в Краснодар, полпред имел об этом серьезный и обстоятельный разговор с генерал-лейтенантом Михаилом Куликовским. Они встретились в номере ведомственной гостиницы, в которой остановился Матейченков, сам не ведая, насколько — на день, два, три, — пока очередная необходимость не вырвет его телефонным звонком обратно в Чечню.

— Я всегда говорил, и сейчас могу повторить: нас губит узкий ведомственный подход к делу, — горячился Куликовский.

— Согласен. Но что же конкретно надо делать? Ведь ты посмотри, какая картина получается, — сказал Матейченков. — Россия имеет, кроме обычной регулярной, еще по крайней мере пять армий.

— Ну уж и пять…

— Я столько насчитал. Пусть они поменьше, зато тоже прилично вооружены, а главное — вполне самостоятельные. Скажи, Борисыч, разве это дело?

— Давай для начала их пересчитаем.

— Ну, начну с моих родных. Войска МВД. Сила довольно внушительная. Сюда входят и внутренние войска, и ОМОН. И прочие спецчасти, — произнес Матейченков.

— МЧС, — добавил Куликовский, — это два.

— Да, они необычайно выросли за последнее время, — добавил Матейченков. — И оснащение у них хорошее, современное, да и организации позавидуешь.

— У Минюста свои войска есть тоже, — подхватил Куликовский. — Посчитать их по всей России, тоже небось мало не покажется.

— Это уже три, так? Добавь сюда МПС, — продолжал Матейченков. — У наших доблестных железнодорожников тоже ведь свои войска. Ну и на закуску — войска ФПС.

— Пять и выходит, кроме Минобороны. Итого — шесть разных армий! — покачал головой Куликовский.

— Теперь обратимся к военному опыту последних лет. У меня он поднакопился и в Карачаево-Черкесии, и в той же Чечне, да и по работе в структурах МВД. Очень нелегко координировать действия этих самостоятельных сил.

— Целиком согласен.

— Ведь ты посмотри, какая складывается картина, — продолжал Матейченков. — Каждая армия обязана иметь свои собственные тылы, свою систему снабжения, даже свои собственные учебные заведения… Получается как бы маленькое государство в государстве. И такое маленькое государство само себе ставит цели и задачи, само — в конечном счете — определяет свои потребности в деньгах, которые потом всеми правдами и неправдами выколачивает из общего бюджета.

— Верно, — согласился Куликовский, внимательно слушавший Матейченкова.

— Что же получается в итоге, люди добрые? Все эти игрища выливаются в гигантские государственные расходы. Всем в результате хорошо, только государству плохо. А особенно плохо рядовому солдату на войне…

— Ты о чем?

— Да об элементарных вещах. С дерьма сливки приходится снимать. Боевые выплаты урезаем, жалкие гроши. Людям, которые жизнью и здоровьем ежедневно рискуют!

— Да, и я с этим сталкивался, да и сейчас приходится сталкиваться, по линии моих ветеранов. Столько сил и нервов угробил, чтобы эти несчастные выплаты сохранить. Ладно. Давай вернемся к тому, как нам быть с шестью самостийными армиями, — сказал Куликовский.

— Есть несколько вариантов… Хотел бы обсудить их с тобой, пока хотя бы чисто теоретически.

— Обсудить можно, — согласился Куликовский. — А что дальше?

— Подадим наверх докладную записку. Может быть, какие-то наши мысли и пригодятся.

— Какие же у тебя варианты реорганизации? С чего предлагаешь начать?

— Ведомственные армии сохранить…

— Да ты что?

— Подожди, дай договорить. Ведомственные армии сначала сохранить в неприкосновенности, однако для всех создать единый тыл. Понимаешь — единый.

— Хорошая штука. Но… ничего из этой затеи не получится, Иван Иванович. По очень простой причине.

— Ведомственность?

— Ну конечно. Структуры, имеющие армии, грудью встанут на защиту своих интересов. Ты представляешь, какой жирный кусок бюджетного пирога они рискуют потерять?!

Было уже далеко за полночь, гостиница давно угомонилась, но оба генерала не собирались заканчивать разговор.

Матейченков сказал:

— Значит, ты полагаешь, что маленькие армии так просто не сдадутся, не пойдут под крыло Минобороны?

— Нет.

— Я это и сам предполагал, и придумал еще одно штуку: включить в эту гипотетическую единую структуру еще и весь военно-промышленный комплекс.

— Логично. Хотя бы потому, что вся военная сила государства будет собрана в единый кулак. Но что это даст для самостийников?

— А они после этого хода никуда не денутся. Просто у них будет выбита почва под ногами. Одобряешь?

Куликовский улыбнулся:

— Знаешь, Иваныч, такой анекдот? На дрейфующей льдине полярник смотрит на козу и говорит: «Всем хороша ты, Машка, только стирать не умеешь».

— Это ты к чему?

— Всем твой план хорош, но только… Как бы это сказать поточнее… Не слишком ли мощным получается в результате такой единый военный кулак?

— Это неплохо.

— Как же неплохо! — загорячился Куликовский. — Это ж полная милитаризация государства.

— Пора нам выбираться из выгребной ямы на свет божий. Слишком долго мы разрушали собственную армию, унижали ее, пренебрегали ее интересами. А чтобы выпрямить искривленную палку, нужно перегнуть ее в обратную сторону. Согласен? — спросил Матейченков.

— Против твоей логики не попрешь. Но как хочешь, а я остаюсь при своих сомнениях.

— Да мне и самому этот план кажется несколько односторонним, — признался Иван Иванович. — Тогда послушай второй вариант реформы военных сил России.

— Давай.

— Между прочим, я подобные идеи встречал и у других генералов… У меня они, признаться, вызывают больше сочувствия, чем первый вариант, с единым «железным кулаком». Тут нет уже единого тыла…

— А что предлагается?

— Шесть ведомственных армий ликвидируются, создается единая военная организация.

— Вот это уже интересно.

— При этом единым становятся и управление, и снабжение. Одно руководство, один тыл.

— Слез и поломанных амбиций будет много, но овчинка, пожалуй, стоит выделки, — одобрил Куликовский.

— Вооруженные силы страны должны быть едины.

— Постой-ка, брат, постой! — воскликнул Куликовский. — Ты противоречишь сам себе.

— В чем это?

— А как же, например, близкие твоему сердцу участковые милиционеры? Ты что же, собираешься лишить их оружия?

— Никакого противоречия здесь нет, — парировал Матейченков. — Да, те, кто не входит в вооруженные силы, должны быть лишены не только оружия, но и погон, и прочих армейских знаков отличия: ведь они уже не будут входить в собственно армию.

— И кем же они станут?

— Особым разрядом государственных служащих.

— Но ведь перед милицией, скажем, стоит определенная задача: обеспечивать социальную безопасность, стабильность общества. Как же ее обеспечивать без оружия?

— Другими методами. Но это особый разговор.

— «Всем хороша ты, Машка…» — начал Куликовский.

— Что, и со вторым вариантом не слава богу?

— Ну конечно. Сам посуди, Иван Иванович. Маленькие полководцы железнодорожных шпал и кавалеры слепой Фемиды своих привилегий без боя не отдадут.

— Значит — бой. А куда денешься?

— Я скажу тебе больше, дорогой полпред. Твой проект и в самом Минобороны встретят в штыки.

— А им-то что?

— Продолжи дальше свою логическую цепочку. Из твоей новой системы единого комплекса вооруженных сил выпадают и министр обороны, и весь его дорогостоящий аппарат.

— Говори.

— Причина здесь простая: ведь главнокомандующим-то становится президент.

— Давай вспомним российскую конституцию, — предложил Матейченков. — Мы все ее основательно подзабыли, а зря.

— Ты говоришь о роли правительства?

— Ну да, — кивнул полпред. — Конституция говорит, что правительство обязано осуществлять меры по осуществлению обороны страны. Минобороны — не что иное, как одно из структурных подразделений правительства. Ты, надеюсь, с этим согласен?

— Абсолютно.

— А с другой стороны, что означает: «обеспечение»? Это вполне конкретное понятие: сюда входит обеспечение финансовое, материально-техническое, продовольственное.

Куликовский добавил:

— Производство вооружений. Стоп!.. Это что же получается? Министр обороны должен будет переквалифицироваться в хозяйственника, финансиста, в производственника… Да в кого угодно! А как же маршальские погоны?..

— Увы, они в этом варианте утрачиваются. — Матейченков помолчал и добавил: — Но пора ведь не о погонах, а о России подумать.

Глава 4. Замысел

Гибель каждого солдата в Чечне генерал Матейченков воспринимал тяжело, болезненно, как личную свою утрату. Особенно невыносимо было видеть, как гибнут мальчишки-новобранцы, успевшие отслужить в армии без году неделю. Он пытался докопаться: чья злая воля отправила их на Северный Кавказ? Но нащупать главного виновника было нелегко. Все лица минобороновских высокопоставленных чиновников сливались в одно, серое и невыразительное.

Попробуй, разрушь эту круговую поруку! И что здесь является первопричиной? То ли огромные деньги, проще говоря — взятки, то ли чье-то осознанное желание обескровить Россию, пустить по ветру самый ценный ее человеческий материал. А может — и то и другое вместе?..

К счастью, не только из мало обученных новобранцев состояла армия. Были здесь и кадровые военные достаточно высокого уровня подготовки.

Матейченков отчетливо понимал: Чеченские войны — и первая, и вторая — не говоря уж о Кавказской кампании, которая велась в ХIХ столетии генералом Ермоловым, имеют специфическую окраску, резко отличающую их от других войн. Они проходят в основном в горной местности, и потому в той или иной степени вынужденно носят партизанский характер.

Поэтому, решил генерал Матейченков, необходимо срочно расширить и укрепить части, способные вести именно такого рода боевые действия. Один опытный диверсант способен принести урон противнику больше, чем целая рота или батальон бравых вояк, приученных к войне в равнинных условиях.

Полпред долго искал, на кого опереться, чтобы осуществить свой замысел. Наконец, выбор его остановился на полковнике Николае Константиновиче Петрашевском

Полковник некоторое время возглавлял войсковую разведку армейского корпуса, что Матейченкова устраивало. Устраивало его и то, что Николай Константинович хорошо знал местные условия, причем его богатый военный опыт отнюдь не ограничивался одной Чечней: кроме нее, Петрашевский повоевал практически во всех «горячих точках» Кавказа и Закавказья: Дагестане, Карабахе, Баку, Тбилиси, Абхазии…

В Чечне во время ожесточенного сражения полковник был тяжело контужен вражеской миной, но теперь излечение близилось к завершению.

Генерал пригласил его на беседу — дружескую, неофициальную. Они сидели в офицерской палатке, за ее брезентовыми стенками гремела недальняя канонада. Докрасна раскаленная буржуйка источала жар, на столе стоял чайник со свежезаваренным чаем, от которого в палатке пахло как-то по-домашнему…

— Какие у тебя планы на будущее, Николай Константинович? — спросил Матейченков.

— Простые: долечиться.

— А потом?

— Вернуться в строй.

— Демобилизоваться не собираешься?

— Нет.

— Между прочим, имеешь полное право.

— Я кому-то здесь мешаю, товарищ полномочный представитель? — с солдатской прямотой рубанул Петрашевский.

— Никому ты не мешаешь, успокойся, полковник, — улыбнулся в густые усы Матейченков. — Наоборот, я очень хотел бы, чтобы ты как можно сильнее мешал.

— Кому?

— Боевикам.

— Наши желания совпадают. Потому я и хочу остаться в армии.

— Коли ты так настроен, поговорим более подробно. Меня интересует твое видение нынешней войны.

— Я часто об этом думал, — оживился полковник. — Почему при таких мощных силах и технике мы то тут, то там терпим неудачу? В чем корень наших ошибок, или просчетов?

— Интересно…

— Дело в том, что мы привыкли к традиции. Возьмем тот же Кавказ — это самая близкая для меня тема. До начала девяностых Кавказ был спокоен — таким оставил его нам в наследство Советский Союз.

— Спокоен до определенной степени, — уточнил генерал.

— Вот именно! — подхватил Петрашевский. — Это было спокойствие спящего вулкана, который мог проснуться. Наше тогдашнее военное и политическое руководство обязано было этот момент предвидеть, а оно, честно говоря, его прозевало. Когда чеченский вулкан начал просыпаться, мы по старинке продолжали полеживать на боку, уповая на авось, на то, что все обойдется.

— А чеченцы?

— Вот те не дремали. У них сразу же возникли — может быть, и стихийно — мелкие диверсионные группы, которые наносили нам вред больше, чем целые организованные части.

Матейченков кивнул.

— Понимаете, доходило до того, что они вытаскивали — или выкрадывали — с наших баз БТРы, танки. Даже самолеты и артиллерию! И не штуками — десятками.

— А может, покупали?

— Слышал я и такое… Насколько это правда, судить не берусь. Хотя при нашем уровне коррупции вполне допускаю.

— Так или иначе — результат один, — заметил генерал.

— Да. Ну кто о чем, а вшивый про баню, — продолжал Петрашевский. — То бишь — про войсковую разведку. Я быстро понял, что в новых условиях партизанской и диверсионной войны старая армейская разведка мало пригодна.

— Можно подробней? — попросил Матейченков. — Дело в том, что я и сам над этим думаю.

— Ну, например, я сразу решил, что у нас среди чеченцев должна быть своя агентура. Постоянная. Так сказать, штатная. Получающая за свою работу приличные деньги. Попытался я решить этот вопрос, по крайней мере приступить к нему, и сразу наткнулся на огромную проблему.

— Догадываюсь, какую…

— Правильно догадались! — воскликнул полковник. — У нас ведь все по полочкам разложено, что кому дозволено, а чего нельзя. Оказывается, иметь свою агентуру официально разрешается только ГРУ и КГБ, или там ФСБ… Все это мне популярно разъяснили. Хорошо. Спрашиваю, как быть? Есть ли решение вопроса? Есть, говорят. Ваша армия, как и всякая, имеет Особый отдел. Ищите себе агентов, но оформляйте их через него.

— Так ты и сделал?

— Ничего путного, увы, не получилось. Все потонуло в какой-то бумажной волоките. А это вызвало самое неприятное в таком деликатном деле — утечку информации.

— И ты сложил крылья?

— Нетушки! Я поступил, как в анекдоте. Когда у банкира спрашивали, как его здоровье, он отвечал: «Не дождетесь!» Обратился я с просьбой к высокому начальству, минуя всякие промежуточные инстанции. Хочу, мол, создать при своей разведке особую диверсионную группу. Ну а к ней в виде необходимого разведывательного приложения — небольшую агентурную сеть. Начальник сказал: «Действуй по собственному усмотрению. Задумка интересная. Мешать не буду, посмотрю на твою самодеятельность сквозь пальцы. Но если что не так, ежели облажаешься — пеняй на себя. На меня не ссылайся, прикрывать не буду: мне своя голова дороже».

«Знакомая фраза», — подумал Матейченков.

— Дальше было просто, — продолжал Петрашевский. — Перебрал весь свой разведывательный батальон, благо, знал ребят как свои пять пальцев, не один пуд соли с ними съел… Начал отбирать людей с их согласия…

— А по какому принципу отбирал?

— Понимаете, Иван Иванович. Есть разведчики и — разведчики. Иной по всем параметрам вроде бы хорош. Он и храбрый, и добросовестный, и на память не жалуется. Но нет у него такого, не знаю, как сказать… Фермента, что ли…

— Закваски.

— Вот-вот! Короче, разведчиком надо родиться. Как, допустим, писателем либо музыкантом. Таких вот разведчиков от бога я и отобрал. С полсотни человек. А потом начал действовать, как завещал нам товарищ Ленин: учиться, учиться и учиться. Соорудил небольшой лагерь, позвал нескольких инструкторов — асов разведки. Разработал особую программу подготовки и засадил ребят за парту…

— Представляю, чего тебе все это стоило.

— Это оставим за скобками, — махнул рукой полковник. — Запьем вопрос чаем…

Разговор длился долго. Полковник терпеливо отвечал на все вопросы, не решаясь спросить, что за всем этим стоит. Может, кто-то стукнул про его учебный лагерь, существующий, по сути, на птичьих правах, и Матейченков собирается сделать ему втык?.. Так-то вроде не похоже, но кто его знает, что может быть на уме у высокого начальства?

Будто прочтя в глазах собеседника немой вопрос, генерал улыбнулся и произнес:

— Не тушуйся, полковник, ты все делаешь путем. Есть у меня одна задумка, но об этом немного позже. А пока расскажи мне, кого ты считаешь разведчиком от бога?

Полковник задумался:

— Общие вещи повторять не буду. К тому, что называл, добавлю еще двужильность, скажем так. Особенно, когда действие происходит в горах. Здесь от выносливости разведчика может зависеть не только возможность выполнить задание, но и сама его жизнь. Он должен уметь, не зная усталости или побеждая ее, сутками лазить по горам, продираться сквозь густые заросли, избегая троп, иногда даже звериных… Опускаться в провалы, как заправский альпинист. Во всяком случае, превосходить в выносливости чеченцев, которые всю жизнь только и делают, что лазают по горам.

— А еще?

— Умение мгновенно оценивать ситуацию. Как хороший шахматист, играющий блиц. Тут тоже ошибиться нельзя — иначе секир-башка. Еще? Способность восстанавливать силы за короткий срок. Выдалось спокойных пятнадцать минуток, завалился, передремал — и все в порядке. Хитрость, осторожность — само собой. Ну а главное — прирожденный талант разведчика, о котором мы говорили.

— Ну да, его словами не определить… — кивнул Матейченков. — И у тебя все ребята такие?

— Надеюсь.

— А как проходит обучение?

— Можно сказать, на ходу. Поскольку существуем мы как бы полулегально, то и действуем, как вольные стрелки. Вот, скажем, в одном дальнем ауле в горах, до него трудно добраться, чеченцы создали как бы маленькую ячейку рабовладельческого общества. Собрали туда русских военнопленных, главным образом технарей, и устроили маленькое предприятие по ремонту и производству стрелкового оружия. Причем все у них было организовано четко. Пленных держали в специально выдолбленных ямах, летом открытых, на зиму накрывали их вместо крыши ветками. Ямы глубокие, самостоятельно оттуда не выбраться, на работу пленных веревками вытаскивали… А работа шла в большом загоне, вроде сарая, где располагались необходимые станки. Кстати сказать, первоклассные… Вот на них наши пленные с техническим образованием не только ремонтировали старое, но и, представьте себе, собирали новое оружие.

— Из каких деталей?

— Не могу сказать в точности… Наверно, тоже из-за границы.

— Вот тут, Николай Константинович, боюсь, ты ошибаешься.

Матейченков задумался.

— Ты подробности знаешь об этом подпольном сборочном цехе? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Некоторые.

— Тогда скажи, там не собиралась снайперская винтовка последнего поколения?..

— Точно! — воскликнул полковник. — Так вы об этом деле знаете?!

— Первый раз слышу…

Петрашевский понял, что генерал вдаваться в подробности не намерен.

— У наших лазутчиков оптика хорошая, ее, кстати, у чеченцев и отняли, — продолжил он свой рассказ. — Ребята с безопасного расстояния наблюдали за аулом в течение нескольких недель, пока разобрались, что там происходит. И я разок побывал там с ними, посмотрел в цейссовский бинокль на дальний аул, с виду такой мирный… Но порядки там оказались драконовскими…

— Продолжай.

— Кормили пленных хорошо, однако за малейшую провинность жестоко наказывали. Потом уже, после удачной акции, мы кое-что узнали. Четверо наших ребят решили сделать подкоп, чтобы убежать из ямы. Чеченцы их застукали сверху, вытащили на свет божий и предали шариатскому суду.

— Казнили?

— Но как! На виду у всех глотки перерезали. Да не просто перерезали — головы целиком отчекрыжили и посадили на колья!.. Пленных заставили смотреть на эту казнь, их окружили охранники, направив на них автоматы. Шевельнешься — и конец!

— Как же вы их освободили?

— Довольно хитрым способом. Над самым аулом возвышается здоровенная гора. Можно сказать, Эльбрус местного значения. Видимо, чеченцы считали ее неприступной. По крайней мере, для русских. Остальные подходы к аулу у них охранялись и были пристреляны, а гора оставалась вне зоны внимания. На том я и построил свой план. Отобрал у себя в лагере несколько бывших альпинистов…

— Есть и такие?

— Кого у меня там только нет! Есть даже мастер черной магии… Потренировались мы с моими альпинистами, благо, гор для этого вокруг хватает, любой степени сложности. А потом я объяснил ребятам боевую задачу…

— Десантирование?

— Что-то вроде того. Склон горы был почти отвесным. Мне кажется, до нас вообще никто из людей по нему не взбирался: необходимости не было. А тяжесть с собой у нас была немалая: оружие, взрывчатка, продукты, вода… Ну и альпинистские причиндалы, само собой.

Добрались мы до подножия, передохнули немного. Ребята отменно наловчились расслабляться и отдыхать за короткий срок, а это, доложу я вам, немалое искусство. Потом я к ним обращаюсь, наша цель, говорю, во-он тот уступ. Приступаем к подъему, все боевое снаряжение — с собой. Подъем опасный. Там тебе и ущелья, и провалы, и вертикальные стенки — все по полной программе. Если кто сорвется, пеняйте на себя. Кричать нельзя. И даже голос подавать — тоже нельзя. Потому что это может сорвать операцию.

— Никто не сорвался?

— Бог миловал. Даже не погиб никто, так уж у нас сложилось. Долго ли, коротко ли — добрались мы до уступа, который я наметил. По боковому рукаву обогнули немного гору, так что аул можно наблюдать. Смотрим — словно в прошлый век попали. Сакли стоят, до этого я их только на картинках видел. Кое-где дымок кизячный к небу поднимается, хозяйки, наверное, лепешки готовят. Или там шашлыки — кто там издали разберет.

На краю аула — сарай, тот самый сборочный цех оружия, как установили наши разведчики. А чеченцы, на наше счастье, сбились в кучу, о чем-то толкуют между собой, зубы скалят. Не знаю, что делают. Может, анекдоты свои травят.

Объясняю ребятам: «С этой стороны нас никто не ждет. Привязываем канат к основанию этого дерева (там рос мощный такой дуб, уж не знаю, как он туда забрался). Спускаемся по одному вон в ту лощинку. Там накапливаемся. Потом неслышно подбираемся к аулу и снимаем всех бандитов. А наших ребят освобождаем. Есть вопросы?» — «Есть, — говорит один, тот самый мастер черной магии. — Как быть с мирным населением?» — «Там нет мирного населения». — «А женщины?» — «Если мешать нам не будут, не трогать, — принимаю решение. — Если кто-то попытается это сделать — стрелять без всяких разговоров»…

— И опять скажу: молодец! — в который раз произнес Матейченков.

Внезапно зазвонил будильник, захваченный еще из Москвы. Полпред поставил его на четыре часа утра.

— Как время летит! — с досадой произнес генерал.

В четыре Матейченкову нужно было на вертолете вылетать в Урус-Мартан, где требовалось его присутствие.

— Не будем комкать наш разговор, Николай Константинович. Он слишком важный…

Оба поднялись.

— Я тебя разыщу дня через три-четыре.

— Боюсь, не найдете, — улыбнулся Петрашевский.

Генерал заверил:

— От меня не скроешься! Ты и сам, полковник, не знаешь, какой ты для меня сейчас важный человек…

Глава 5. В госпитале

Снова встретиться им довелось только через две недели. Известно ведь: человек предполагает, а война располагает.

За это время полковник Петрашевский проводил еще одну операцию — тоже «учебную» — со своими стажерами, и был ранен в левую ногу. Генерал навестил его в полевом армейском госпитале.

— Что с тобой, Коля? — спросил Матейченков.

— Да вот, ногу зацепило, товарищ генерал, — виновато улыбнулся Петрашевский.

— Когда?

— Позавчера. Отморозка ловили со взрывчаткой. В Грозном, в самом центре. Наверно, по подземным ходам прятался, их там полно.

Генерал огляделся. Госпитальная «палата» представляла собой армейскую палатку, напоминавшую ту, в которой они беседовали в прошлый раз.

Еще трое раненых, лежавших на брезентовых койках, тактично отвернулись, чтобы не мешать их разговору.

— Давай я тебя в хороший госпиталь отправлю, в Краснодар, — предложил генерал.

— Не надо. Меня здесь все устраивает.

— Пойми, чудак, не только о тебе пекусь. Я уже говорил, у меня на тебя серьезные виды.

— Спасибо, Иван Иванович. Рана несложная, пулю вытащили. Так что я уже вовсю шкандыбаю.

— Ну, вольному воля… — пожал плечами генерал. — Может, выйдем тогда на воздух? Закончим наш разговор.

— Давно жду этого момента, — признался Петрашевский.

— На чем мы в прошлый раз остановились? — спросил Матейченков, когда они устроились под навесом, где стоял донельзя заляпанный грязью газик, кузов которого был изрешечен пулями. — Ага, вспомнил. Как же вы спускались?

— Без сучка без задоринки. Канат выдержал, мы благополучно нырнули в лощинку, расположенную рядом.

— Вас никто не заметил?

— Нет. Одна женщина вроде приметила, но повела себя как-то странно: вместо того, чтобы закричать, прижала обе руки ко рту, словно заставляя себя молчать, и не издала ни единого звука.

— Может, чокнутая?

— Я и сам так подумал.

— А оказалось?

— Сейчас дойдем, товарищ генерал.

— Ну продолжай.

— Я шепотом распределил обязанности, шепотом сказал: «Пли!», и через минуту все было кончено. Снайперы у меня, дай бог! Радость пленников, которых мы освободили, трудно описать. Они так кричали, что я сказал: «Тише, ребята, лавину с гор вызовете!» — «Здесь в горах нет снега!» — «Ну камнепад!»…

— А что за производство у боевиков было?

— Стали мы разбираться с ребятами — господи, помилуй! Такие станки, может, только в Америке увидишь. Огромные, сверхточные. Ухоженные, блестят как новенькие. Стали мы думать да гадать, как эти станки вниз спустить.

— А готовая продукция была?

— Нет. Наверно, она сразу в дело уходила. А вот станки жалко. До сих пор стоят перед глазами. Вертолета у нас, естественно, нет, свои бы ноги утащить… Тогда я взял лом, крикнул: «Так не доставайся же ты никому!» — и принялся крушить всю эту красоту. Мои ребята и пленные быстренько довели оборудование «до нужной кондиции», и начали мы готовиться к обратному спуску…

— Погоди-ка, — произнес Матейченков. — А женщины?

— Что женщины?

— Как вы с ними обошлись? И почему не кричала та чеченка, которая вас первой заметила? Ведь она по сути дела спасла вашу жизнь, а также всю операцию

— В том-то весь фокус, товарищ генерал! — широкая улыбка осветила лицо Петрашевского. — Это оказалась не чеченка, а наша, русская.

— Не понимаю.

— И я сначала ничего не понял. Оказалось, все женщины в этом проклятом ауле — тоже наши пленные. Обслуга для чеченцев. Пищу готовили, обстирывали и прочее. А уж как они измывались над нашими бабами — особый разговор, — помрачнел полковник.

— Можешь не рассказывать, я и так этого в Чечне насмотрелся, — махнул рукой Матейченков.

Во дворе госпиталя шла обычная суета — привозили новых раненых, медсестра кричала кастелянше, что у нее кончился спирт для протирания пробирок, переругивалась шоферня.

— Еще один вопрос, довольно пикантный, — сказал генерал. — Тебе хоть какие-то деньги Минобороны выделяет?

— Шиш с маслом.

— Как же ты кормишь своих ребят? Одеваешь, обуваешь? Чем инструкторам платишь? И потом, где деньги на спецоборудование достаешь? Ведь одно альпинистское оборудование черт знает сколько стоит.

Полковник скромно потупился:

— Находятся добрые люди… По нынешнему сказать — спонсоры. Подкидывают кое-что от своих щедрот.

— Не называешь их? Это тоже тебе в плюс, — улыбнулся Матейченков.

— Могу назвать…

— Не стоит. Впрочем, я и так догадываюсь, кто эти люди. Держи хвост морковкой, полковник! Я тебе тоже буду деньжат подкидывать, есть у меня личный фонд.

— Спасибо.

— Но это так, мелочи, — отмахнулся полпред. — Я подумал и решил, что дело, которое ты начал, необходимо поставить на широкую ногу. А тебя во главе всего поставить. Как смотришь?

— С вами, товарищ генерал, хоть в разведку…

— Хоть в контрразведку, — пошутил Матейченков. — Ладно. Пока выздоравливай. Как дойдешь до кондиции — звони. Вот номер моего личного мобильника, — полпред продиктовал несколько цифр. — Запомнил?

— Да.

— Только не записывай….

— Слушаюсь, товарищ генерал!

Глава 6. Полковник Петрашевский

Через четыре дня после разговора с Петрашевским Матейченков — в который раз! — оказался в Краснодаре.

Вообще-то редко бывало так, что полпред президента более суток находился на одном месте. Его перемещения (по Чечне и сопредельным республикам, плюс бесконечные вылеты в Москву на высокие совещания), если изобразить их графически, сильно напоминали бы броуновское движение активной молекулы.

Но каждое такое перемещение было связано с решением важной задачи для жизни и деятельности объединенной группировки федеральных сил.

Михаил Куликовский оказался первым, с кем генерал Матейченков поделился своим замыслом: создать особый разведывательно-диверсионный корпус. Впрочем, всех карт он не собирался раскрывать — это было не в его привычках.

— Ты слышал про полковника Петрашевского? — спросил Матейченков.

— Николая?

— Да.

— Даже знаком с ним немного. Но больше слышал о его делах. Он что… погиб?

— Нет, жив.

— Слава богу! А почему спрашиваешь?

— Много слышал о нем, как мне кажется, неправдоподобного. Хотелось бы отделить правду от вымысла.

— Видишь ли, Петрашевский — прирожденный конспиратор, поэтому часто приходится пробавляться слухами…

— А может, все эти истории — просто легенды? — вдруг спросил Матейченков. — Вроде как «белые колготки», о которых я уже столько раз слышал. Неуловимые снайперши…

— Э, брат, «белые колготки» — вовсе не легенды, — покачал головой Куликовский. — Дай срок, сам с ними столкнешься… Ладно, вернемся к нашему полковнику. Ты знаешь, что Петрашевский — было такое дело! — спас от полного уничтожения 8 й армейский корпус. Дело было в первую чеченскую. Генштаб спланировал, что корпус идет на Грозный. Сам понимаешь, строжайшая военная тайна. Разработали маршрут движения корпуса до мельчайших деталей, как это умеют только в нашем генштабе. Каждый шаг, каждый населенный пункт, каждую загогулину, как говаривал наш бывший вождь. Ну и по часам и минутам все, как водится, расписано.

За несколько дней до выступления вызывает генерал Рохлин Петрашевского (он у него начальником войсковой разведки служил) и говорит: «Что-то на сердце у меня неспокойно. Возьми несколько лучших своих головорезов и проверь наш будущий маршрут. Как бы какого-нибудь подвоха не было…» Полковник отобрал пятерку ребят — и в путь.

— Кто рассказывал тебе об этом деле?

— Сам Петрашевский.

— Вышли они из расположения корпуса Рохлина — было это глубокой ночью — и двинулись в сторону Чечни.

— Чечня к тому времени была уже заблокирована нашими войсками? — спросил Матейченков.

— Была. В том-то весь фокус! Это была первая проблема, которая встала перед Петрашевским.

— Не понимаю, — признался генерал.

— Видишь ли, Рохлину не составляло никакого труда снабдить своих разведчиков соответствующими ксивами. Но, представив эти документы на любом нашем КПП, Петрашевский в какой-то мере раскрывался, а в таких условиях утечка информации — самое страшное зло. Потому полковник поостерегся брать у начальника какие бы то ни было документы. Для группы разведчиков, причем таких классных, как у Петрашевского, не составило труда просочиться через границу с Чечней. Проникли они туда и тайком движутся точно по маршруту, который генштабом предписан корпусу генерала Рохлина. Дорога — живописней не бывает. Между бурным Тереком и горами. Ни влево, ни вправо не ступить. Горе в том, что на каждом шагу будущего следования корпуса полковник с ужасом видит следы подготовки к встрече нашего соединения. Тут хорошо замаскированная засада, там чеченские саперы хлопочут, зарывают на дороге радиоуправляемые мины и фугасы. Здесь снайперские гнезда сооружают — кстати, к вопросу о «белых колготках»…

— Короче, готовят встречу Рохлину по полной программе.

— Возвращается Петрашевский с ребятами тем же путем, и к Рохлину: так, мол, и так. Идти генштабовским маршрутом — верная смерть всей части. Уничтожат на корню.

— И что Рохлин?

— Чуть с ума не сошел. Не поверить он полковнику не мог. С одной стороны, приказ есть приказ. Разве можно его нарушить? Но бросить родной корпус прямо в огненную пасть?

— Скверная ситуация, — заметил Матейченков.

— Рохлин спрашивает у полковника: «Что посоветуешь?» — «Надо, — говорит, — изменить маршрут. Двигаться через Ставрополье». Садятся они вдвоем за карту, — продолжал свой рассказ Куликовский, — и в пожарном темпе прокладывают через ставропольские степи совершенно новый маршрут, ни в чем не совпадающий с прежним, генштабовским. «А теперь, — говорит начальник корпуса, — полетим с тобой к Грачеву. Он тут находится неподалеку… Расскажешь, что увидел… Постараемся его убедить». Министр обороны принял гостей и внимательно их выслушал. Поначалу был категорически против. «У страха глаза велики, — говорит. — С чего вы решили, что чеченцы готовятся именно к встрече вашего корпуса? Может, они просто укрепляют свои позиции? На всякий чих не наздравствуешься. Если мы по любому поводу, а то и без него, будем нарушать предписания Генерального штаба, представляете, какой бардак воцарится?» Но Петрашевский — память у него потрясная — столь детально и ярко описал каждое препятствие, выстроенное чеченцами на пути следования корпуса, что Грачев заколебался. «Когда выступаешь?» — спросил он Рохлина. «На рассвете». — «Ин ладно… Быть по сему! — решил министр и размашисто перекрестился. — Возьму грех на душу!» — Он прямо на карте написал несколько слов и подписался.

Матейченков спросил:

— А результат?

— Блестящий. Рохлин вывел свою часть на исходные позиции без единой потери!..

— Случай нечастый, — заметил Иван Иванович. — Я внимательно ознакомился с документами. Именно при вступлении в Чечню наши войска несли большие потери. Может быть, самые большие… Но все-таки… В чем секрет? Как чеченцы узнали заранее маршрут следования корпуса?

— Догадайся с трех раз.

— Информация из окружения Рохлина?

— Никак нет, товарищ полпред президента, — покачал головой Куликовский. — Утечка произошла из нашего Генерального штаба…

— Сказал бы я…

— Скажи, облегчи душу.

Да, генерал Матейченков не любил открывать всех своих карт сразу, даже если имел дело с человеком, которому полностью доверял. Но этим свойством отличался не он один. Такая же черта характера была и у полковника Николая Петрашевского.

Многое он не рассказал генералу Матейченкову из своего боевого и разведчицкого прошлого. Речь не шла о недоверии — просто времени для общения немного было. Да и потом, насколько все это интересно полномочному представителю президента?..

Не рассказывал полковник, в частности, о периоде становления корпусной разведки, которую возглавил.

Нуждались они тогда отчаянно — хоть на паперть иди с протянутой рукой. Даже необходимая техника к ним не часто попадала, и то по большей части списанная. А ведь та же радиосвязь для разведчика — первое дело. Нашел Петрашевский, правда, умельцев, которые модернизировали допотопные рации «времен очаковских и покоренья Крыма».

А транспорт? Одни слезы. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Такие расхлябанные колымаги им передавали — не приведи господь!

Однажды, правда, генерал Рохлин расщедрился — подарил «Урал» в довольно приличном состоянии. С тех пор в экстренных случаях разведчики на этом «Урале» и передвигались. Правда, он оказался не очень пригодным в случае внезапных обстрелов, которые случались сплошь и рядом.

Но и тут свои же умельцы не подвели. Борта машины аккуратно обложили мешками с песком. А на лобовое стекло натянули пружинную сетку от проржавленной госпитальной койки, которую нашли, стыдно сказать, на свалке.

Полковник по этому поводу заметил:

— Голь на выдумки хитра.

Кстати сказать, при всей малой эстетичности последнего усовершенствования, оно оказалось достаточно эффективным — вражеские гранаты отскакивали от сетки, не взрываясь. Впоследствии изобретением этим воспользовались и другие.

И еще много интересного мог бы порассказать полковник Николай Петрашевский. Иногда у него мелькала смутная мысль: поведать обо всем этом любопытствующим потомкам в своих мемуарах, если, конечно, доведется дожить до отставки и мирной жизни…

…Константин Симонов когда-то заметил: «Всю правду о войне знает только народ». У Николая Петрашевского была на этот счет другая точка зрения: всю правду о войне не знает даже народ.

Ну что знает человек, даже нюхнувший пороха и вдоволь похлебавший каши из солдатского котелка, о буднях обычной армейской разведки, действующей рядом с ним? Ничего.

Может быть, самое тяжелое для нормального человека, не садиста и не отморозка, попавшего в разведку, — это необходимость убивать себе подобных. Нет, физически уничтожить человека не трудно, как ни страшновато это звучит. Гораздо труднее — сломить в себе некий психологический барьер, мешающий подобному действию. А в работе разведчика это диктуется сплошь и рядом железной необходимостью.

Были у полковника Петрашевского и воспоминания о неудачах. Причем отдельные планы не сбылись по его вине…

Когда вожди чеченских боевиков стали федеральным властям поперек горла, на мятежников была негласно объявлена настоящая охота. Тогда-то Николай Константинович и выдвинул идею, которая военным командованием Чечни была признана наиболее перспективной, — воспользоваться для уничтожения лидеров сепаратистов бронетанковой управляемой ракетой — БТУРом.

И об этом он обязательно расскажет в своих мемуарах. Расскажет и о том, как — единственный раз в жизни — предложил родному Генштабу серьезную разработку которая стоила ему многих бессонных ночей.

Работу долго мариновали, передавали от одного чиновника другому, из одного отдела в другой — чисто футбольная перепасовка! Посылали на отзыв, рецензировали, обсуждали. И в конечном счете возвратили Петрашевскому с вежливой, абсолютно обтекаемой резолюцией, вызвавшей у него сильное желание набить морду — неизвестно, правда, кому именно.

В той памятной резолюции говорилось, что замысел автора интересен, однако недостаточно продуман, а главное, дорогостоящ, и потому в настоящее время не может быть принятым.

А еще одна идея его (Николай Константинович чувствовал это всей кожей, всем сердцем) была как воздух необходима нашим частям, воюющим в горной Чечне.

Пусть и об этом судит читатель мемуаров.

…Этот замысел Петрашевского был прост до чрезвычайности, и осуществить его было нетрудно и уж во всяком случае совсем не так дорого, как утверждали штабные крысы.

Ведь сколько наших ребят гибло в горных боях, когда они попадали в паутину засад, ловко расставленных мин и фугасов, пресловутых вражеских снайперов, отлично замаскированных и готовых месяцами, словно пауки, ждать свою жертву!

Петрашевский предложил собрать со всей России лучших снайперов и переподготовить их для действий в горной местности. Затем снабдить винтовками с современным оптическим прицелом «СВ-94» — вокруг этого оружия вообще долгое время происходили какие-то странные истории — и разместить снайперов в самых опасных горных местностях через определенные интервалы, учитывая дальность действия оружия, которая составляет два километра — отличный показатель для снайперской винтовки.

Это — стационарные точки.

Между ними следует разместить снайперов с более легким оружием, готовых в случае необходимости с помощью соответствующих транспортных средств быстро перемещаться в точку, где возникла опасность.

Такая система, полагал полковник Петрашевский, послужит сетью для самих террористов, скует мобильность бандформирований и в конечном счете будет способствовать их ликвидации.

Не вняли…

Теперь, когда в Чечню пришел генерал Матейченков, порядка стало больше. Полпред сразу понял необходимость создания в Чечне диверсионно-разведывательного комплекса. Быть может, он поддержит и идею, зарубленную военными невеждами из Генштаба. А заодно — разберется с вопросом, куда деваются новейшие снайперские винтовки, выпускаемые Тулой. Почему у боевиков они есть, а у наших снайперов — нет?..

Виновных следует найти и крепко дать им по рукам — чтобы другим казнокрадам неповадно было…

Глава 7. Новый вид разведки

Углубленно занимаясь проблемами военной и стратегической разведки и последовательно их разрешая, хотя это и было связано с немалыми организационными трудностями, а также до конца непонятным ему сопротивлением некоторых инстанций, генерал Матейченков пришел к небезынтересным выводам.

Он размышлял о роли разведки не только в военных действиях, но и во взаимоотношениях различных стран.

Почему взаимную разведку ведут — причем на самом высоком уровне, «без дураков» — не только враждующие между собой державы, но и страны, связанные искренними дружескими узами — те же страны НАТО, например?

Такой вопрос носит, впрочем, более или менее наивный характер, и на него не так уж трудно найти разумный ответ: каждая серьезная страна желает знать, каковы подлинные намерения других стран, и не обязательно ее соседок? Какое новое оружие куют они в своих тайных арсеналах? Против кого оно будет нацелено? Ну а, кстати, недурно бы и «позаимствовать» технологию его производства.

Вспомним, например, драматичную историю создания первой советской атомной бомбы, круто замешанную и на разведке, и на шантаже, и на выкрадывании военных секретов, и на предательстве.

Генерала Матейченкова при этом не интересовали абстрактные вопросы: он задумывался над чисто конкретными вещами, связанными с Чеченской кампанией.

Известно ведь, что наша разведка в Кавказском регионе — пусть лучше, пусть хуже — действовала всегда. Было, в частности, известно, что чеченские боевики усиленно готовятся к военным действиям. Об этом не могли не докладывать высшему руководству страны. Так почему же оно должным образом не реагировало?

Во время одной из поездок в Москву Матейченков встретился с давним своим знакомым, генерал-полковником Борисом Дубовым. Посидели, повспоминали Афганскую войну, которую прошли вместе. Вспомнили боевых товарищей и друзей, и погибших, и тех, кого война пощадила, оставив в живых.

— Между прочим, у меня давний должок, Борис Сергеевич, — произнес Матейченков.

— Ты о чем?

— Там, в Афгане, ты мне жизнь спас.

— Это когда же?

— Я свою колонну вел через горный перевал… А ты прислал мне подмогу, когда мы в засаду попали.

— Помогли?

— В самый раз. Опоздай они чуток — не сидел бы я сейчас перед тобой.

Они сидели в уютном кафе Государственной Думы, депутатом которой был теперь Борис Дубов.

— Что теперь былое ворошить, — заметил он, прихлебывая кофе. — Знаешь ведь пословицу: кто старое помянет — тому глаз вон.

— А кто его позабудет — тому два.

— Ты что же, хочешь теперь мне жизнь спасти?

— Если доведется.

— Не доведется, — улыбнулся Дубов.

— Это почему?

— Мне теперь по штату личная охрана положена, хотя я от нее и открещиваюсь всячески. Негоже мне, Герою Советского Союза, бояться каких-то бандюг, какого бы они ни были происхождения.

— И то правда.

— Кстати, как ты там, в Чечне, с бандитами справляешься? — спросил, отодвигая чашку, Дубов.

— По мере сил и возможностей.

— Чем сейчас занят?

— Да вот, разведку налаживаю армейскую.

— Доброе дело, — кивнул Дубов. — И необходимое. Еще в Афгане убедился: разведка — глаза и уши армии.

— Я вообще давно хотел потолковать с тобой, — признался Иван Иванович.

— Да ты теперь больше моего кумекаешь. У меня ведь только афганский опыт…

— Скажи, Борис Сергеевич, положа руку на сердце. Как ты вообще расцениваешь все, что в последнее время произошло в Дагестане и Чечне?

— Считаю, что это все — колоссальная ошибка России, которую придется расхлебывать и нам, и нашим детям и внукам еще много-много лет.

— Согласен. Но в чем ее истоки?

— Глубоко копаешь.

— Иначе и смысла нет…

— Я мог бы начать с Афганистана…

— К Афганистану вернемся позже.

— Понимаю, тебе ближе чеченские боевики и террористы, — произнес Дубов. — Но ведь и они не возникли на пустом месте, не вынырнули из космоса. Если хочешь знать, мы сами, своими руками, вскормили их и вспоили.

— Поясни.

— Охотно. Когда организм человека ослабевает, на него нападают всяческие хвори, о которых он, будучи здоровым, не имел понятия. Согласен?

— Согласен.

— Что касается чеченских событий, то они начались, когда рухнул Советский Союз, и из недр его вышла изрядно ослабленная Россия.

— А кровавый передел собственности за счет терских казаков в двадцатые годы, сталинская депортация и прочее?

— Оставим за скобками, поскольку это уведет нас слишком далеко в историю, — сказал Дубов.

— Хорошо, вернемся к временам развала великой страны.

— Россия вышла из этих развалин слишком ослабленной. Опять-таки, не будем говорить о причинах, тем более что для нас с тобой они более или менее ясны.

Матейченков кивнул.

— Россия при всем желании не могла уже содержать прежнюю армию. Старые Вооруженные Силы требовали слишком больших финансовых вливаний, а ты знаешь сам, куда тогда уходили деньги.

— Да и теперь уходят.

— Увы… Так или иначе, возникла абсолютная необходимость полной реорганизации армии, чтобы не оставить ее на уровне каменного века…

— Помню эти разговоры.

— Вот именно разговоры! Только дело пустопорожними разговорами, к сожалению, и ограничивалось.

— Они начались, по-моему, в 1992 году…

— Именно тогда. Все начали кричать, и не только СМИ, что наша армия устарела, флот гибнет, авиация еле дышит…

— Но ведь реальных шагов не предпринимали.

— Нет, и это было самое печальное. Но беда была гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Ведь никак не были реформированы ни принципы комплектования Вооруженных Сил, ни их боевая подготовка, ни, наконец, поставки техники и вооружения. Что там говорить: бензина не хватало. Боевые самолеты для тренировок экипажа вылетали раз в год по обещанию. Летчики теряли квалификацию. А также офицеры всех прочих специальностей…

— Можно сказать, что руководство страны от армии самоустранилось, — произнес Матейченков. — Власть на нас рукой махнула: сами выбирайтесь из ямы.

— Вот и получилась то, что получилось, — сказал Дубов. — Когда с Чечней все созрело и перезрело и правительство приняло решение — весьма запоздалое — навести в республике порядок, армия была окончательно развалена.

— Помню, как ударные группировки тогда формировались, — добавил Матейченков. — С бору по сосенке.

— И во вторую чеченскую кампанию мало что, к сожалению, изменилось. Вот ты сейчас занимаешься координацией действий разных родов войск. Есть у тебя, к примеру, морские пехотинцы?

Иван Иванович кивнул.

— Ну разве это порядок — бросать морскую пехоту на сухопутный театр военных действий?

— Между прочим, отличные вояки…

— Никто этого не отрицает. Но их дело — море-океан, а не горы и долины, — сказал Дубов.

Вокруг жужжал оживленный говор депутатов, за соседними столиками жевали бутерброды, кто-то кого-то приветствовал. К ним никто не подсаживался.

Матейченков заметил:

— Морпехи у меня — не от хорошей жизни.

— О том и речь, — вздохнул Дубов. — Ребята наши сражаются мужественно, за то честь им и хвала. Но это отнюдь не снимает вины с высшего руководства.

— Справедливости ради скажу, что сейчас дела у нас в Чечне не в пример лучше идут, чем в первую войну.

— Это мало что меняет, — махнул рукой Дубов. — Главное-то не изменилось. Снова намешали войска из разных силовых ведомств: разве это дело? «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Так что, честно говоря, Иван Иванович, я тебе просто сочувствую: координировать действия такого разношерстного воинства — с ума можно сойти.

— Пока не сошел.

— Твое счастье.

— Но ты, Борис Сергеевич, объясни мне другое. Были ведь сведения, что чеченские боевики не смирились и готовятся к новой бойне?

— Переходишь к вопросу о разведке?

— Да.

— Конечно, такие сведения поступали, это я знаю точно, — произнес Дубов. — Скажу тебе больше. На основании этих данных наш Генеральный штаб провел большую аналитическую работу, свел воедино массу данных, тысячи параметров и спрогнозировал, что банды террористов начнут прорыв в Дагестан, чтобы захватить эту сопредельную республику: для них это стратегически важно, начиная с выхода к морю и кончая международным значением такой акции, если бы она для них увенчалась успехом.

— Генштаб сообщил об этом Кремлю?

— Конечно. Я читал эти документы. Очень хорошие, кстати, документы.

— Чем?

— Объективностью в первую очередь, чем, как ты знаешь, наш Генштаб не всегда отличается. Ну и ввиду этой самой объективности приятного в них было мало.

— Для руководства Минобороны?

— И для руководства страны.

— Ну, не о приятности речь. Но почему наши руководители не отреагировали на предупреждение Генерального штаба? — произнес Матейченков.

— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос! — воскликнул Дубов. — Я много думал об этом, чуть мозги не вывихнул, но точного ответа не нашел, хотя кое-какой информацией располагаю, как ты понимаешь.

— Может, это безответственность?

— А может, и политическое безволие. Но вполне допустим и другой ответ…

— Какой же?

— Элементарное перетягивание каната во властных структурах, непрерывная борьба за власть, вечная чехарда с премьер-министрами… Все это затмило нашим правителям весь белый свет: мол, гори все синим пламенем, лишь бы мне у власти остаться.

— Но это… просто непорядочно.

— Мало сказать! Ты знаешь, Иван Иванович, мне теперь много приходится общаться с простым народом, с избирателями, вникать в их нужды, выслушивать мнение по текущим событиям. И могу тебя заверить, что когда вооруженные бандформирования прорвались в Дагестан, люди были просто потрясены. Основные вопросы, которые мне задавали, были не о задержках зарплаты, не о безработице и не о растущей дороговизне, а только об одном… Мы все время трубили о боевой готовности. Так как же смогли допустить, что несколько тысяч вооруженных до зубов бандитов могли прорваться на территорию Дагестана? Почему не предотвратили вторжение? Разве наша разведка, опять же, не доносила о скоплении чеченских орд на границе с Дагестаном?

— И что ты им отвечал?

Дубов развел руками:

— Я не знал, что ответить. Право, не знал, а врать не хотелось: не приучен я врать.

Какое-то время посидели молча. Да, невеселый получался разговор, не такой представлялась эта встреча генералу Матейченкову.

— Между прочим, — нарушил тягостную паузу Дубов, — я выезжал в Дагестан.

— До военных действий?

— И до, и во время. Пришел в ужас, хотя, как ты знаешь, испугать меня трудно. Оказывается, задолго до вторжения боевики соорудили на самой границе с Чечней несколько крупных военных баз, оборудованных по последнему слову техники.

— Ни в какие ворота!

— Шила в мешке не утаишь, и наша разведка об этих сооружениях просто не могла не сообщать.

— Власти и на это не отреагировали? Но это уже просто преступление, — возмутился Матейченков.

— Я с выводами не спешу, — покачал головой Дубов. — Может, просто беспечность наша рассейская?

— Извечная надежда на авось?

— Что-то вроде того. Вспомни июнь сорок первого года. Мы тоже тогда кричали, что к войне готовы.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет.

А что на деле оказалось? — продолжал Дубов. — Граница не укреплена. Пограничные части дезорганизованы, бензин на аэродромах и на танковых базах отсутствует. Далее результат первых же дней войны: три миллиона наших солдат попали в плен, кадровая армия по сути дела перемолота, немцы продвигаются со стремительностью лесного пожара, почти не встречая сопротивления, кроме отдельных островков, типа Брестской крепости… Да что я тебе излагаю? Не мне говорить, не тебе слушать.

— Ты что же, сравниваешь ту ситуацию и эту?

— Конечно, масштабы разные, но суть одна.

— Ты, брат, чуток перегнул палку.

— Ни капли, — энергично покачал головой Дубов. — Скажу тебе по секрету, что нам еще крупно повезло.

— В чем?

— А в том, что народ Дагестана в своей массе оказался на нашей стороне. Иначе пришлось бы совсем кисло.

— Тут ты прав.

— Едва произошло вторжение чеченских боевиков, как дагестанская милиция и ополченцы выступили против них. Это был единый порыв. Я слышал, как ополченцы чуть не рыдали, прося, чтобы им выдали оружие… Я видел длинные очереди у пунктов, где добровольцев записывали в ополчение.

— Значит, боевики просчитались?

— Да, они рассчитывали совсем на другую встречу… И на старуху бывает проруха.

— Тут-то и развить бы этот успех до конца, — произнес Матейченков.

— Да, тогда этого сделать не сумели. Даже обнаруженные базы террористов не уничтожили.

— На что, собственно, рассчитывали боевики?

— На общность религии. Но номер не прошел, к счастью для России, — усмехнулся Дубов.

— Как хочешь, Борис Сергеевич, но те времена…

— Какие?

— Перед началом второй чеченской войны… Те времена представляются мне совершенно непостижимыми. Ничего понять невозможно. Чистый Кафка.

— Ты имеешь в виду отношения с Чечней?

— Конечно. Ее столица стала каким-то вольным городом, как будто Грозный расположен не в России, а является независимым государством во главе со своим королем, который что хочет, то и делает. Посуди сам. Самолеты из Грозного летают во все концы света, и отовсюду прилетают в Грозный. И для них не существует ни государственной российской границы, ни таможни, вообще никаких преград.

— Да, можно вообразить, если бы себя так повел, например, Тамбов или Минусинск, — усмехнулся Дубов.

— Что там говорить, с самого начала потеряли мы темп, упустили ситуацию, — вздохнул Матейченков и разгладил усы.

— Когда Джохара Дудаева выбрал народ и он стал первым чеченским президентом, тогда и надо было сблизиться с ним, — подхватил Дубов. — У него ведь не было тогда антирусских настроений, я знаю. Вместо этого ситуацию пустили на самотек.

— Думаешь, с ним можно было договориться?

— Не думаю, а знаю точно. Я ведь лично его знал, много с ним общался… Это был искренний и чистый человек. Конечно, не в меру амбициозный, но уж какой есть. Он готов был на определенных условиях дружить с центральным правительством. Вместо этого его оскорбили подозрением, начали обливать помоями… Это — с одной стороны. А с другой — снабдили неимоверным количеством оружия, которое хранилось на наших армейских базах. Новенькое по тем временам оружие, на котором еще не высохла заводская краска…

— Знаю.

— А весьма темная история с фальшивыми авизо, которая принесла чеченцам бешеные миллиарды? Разве могут быть сомнения, что кто-то и из наших высокопоставленных чиновников крупно нагрел на этом деле руки?!

— Между прочим, Борис Сергеевич, я знаю человека, причастного к покушению на Дудаева.

— Последнему?

— Да.

— Интересно. Он, наверное, может многое рассказать. Познакомь меня с ним, — попросил Дубов.

— Обязательно. Я вообще хотел вас свести.

— Кто он?

— Теперь возглавляет разведывательно-диверсионный корпус, который я создал.

— Вижу, Иван Иванович, ты в Чечне время зря не теряешь…

— А меня и направили туда не для того, чтобы я зря время терял, — ответил Матейченков.

— Задам я тебе несколько вопросов, поскольку моя милиция меня бережет. По крайней мере, это входит в ее обязанности…

— Задавай.

— Ты ведь, Иван Иванович, по предыдущей должности был начальником Управления общественного порядка. Я ничего не путаю?

— Не путаешь.

— Тогда скажи: есть ли в России кто-нибудь, кто поддерживает чеченских сепаратистов? К тебе ведь стекалась информация чуть ли не из каждой точки страны.

— Есть, есть такие силы, как не быть?

— И что же они? Снабжают террористов оружием, деньгами, доставляют в Чечню боевую технику?

— Всякое бывает.

— Но если милиция их знает, почему не арестует?

— У внутренних органов есть на подозрении ряд лиц. Если нам удается обнаружить бесспорные доказательства в их противоправной деятельности, мы их арестовываем, можешь не волноваться. Но дело это тонкое. Нужны неоспоримые доказательства, чтобы не наломать дров.

— Послушай, Иван Иванович, но ведь в каждом крупном городе имеются чеченские диаспоры. А в Москве она вообще огромная и очень мощная, я Москву, слава богу, хорошо знаю, как и Московскую область.

— Есть такие диаспоры, это верно. Они существуют легально, и мы знаем их лидеров. Но ведь это еще ничего не доказывает. Нельзя огульно обвинять всех чеченцев, входящих в диаспору, в пособничестве бандитам и террористам. Это было бы неправильно. Более того, многие из них осуждают действия боевиков, и хотят только одного: мирно жить и зарабатывать на хлеб.

— Откуда эти сведения?

— Я сам много разговаривал с представителями чеченских диаспор многих крупных городов России.

— Видимо, так и есть, — подумав, согласился Дубов. — С другой же стороны, и среди представителей других национальностей, в том числе и русских, наверняка есть пособники боевиков.

— Все диктуется только общими интересами. Сам знаешь: преступность не имеет национальности.

— Старая как мир истина.

— Пособники террористов есть, к сожалению, и в высших эшелонах нашей власти, — сказал Матейченков. — Поэтому и получается так, что самые секретные документы Генерального штаба оказываются в руках чеченцев раньше, чем они попадут к тем, для кого предназначены. Отсюда и чрезмерные наши боевые потери, и вечная неразбериха…

— Заговорил ты, Иван Иванович, о неразберихе, а я тут же вспомнил Афганистан… Знаешь, он в последнее время мне часто снится. Там тоже все происходило, как ты сегодня выразился, по Францу Кафке. Но в Афгане было столкновение совсем другого порядка. Столкнулись два как бы потока времени, две разные эпохи: современность и Средневековье, что ли. Нет, лучше сказать два века: железный и каменный…

— Мы там нарушили жизнь чужих племен, вторглись в чужой монастырь со своим уставом, — добавил Матейченков.

— Они до сих пор не могут прийти в себя после нашего вторжения, до сих пор воюют племена и льется кровь.

— Но и нами заплачено полной мерой. Я уж не говорю об афганском синдроме, о потерянном поколении, о тысячах и тысячах исковерканных жизней. Разбужен зверь, маятник качнулся в противоположную, то есть нашу, сторону.

Матейченков помолчал и продолжил:

— Теперь Афганистан грозит поглотить бывшие наши среднеазиатские республики: возьми страшную судьбу того же Таджикистана. Но, может быть, самое неприятное и неотвратимое — это массированный поток наркотиков, который хлынул к нам из Афганистана.

— Я думаю, есть некое историческое возмездие.

— Это тот самый случай, — подтвердил Матейченков. — Афганские наркотики текут через Чечню, как ручьи воды сквозь прохудившуюся плотину. Боремся, боремся мы с ними — ничего не помогает. С одной стороны, они несут наркокурьерам бешеную прибыль, а выше власти денег ничего нет. А с другой — чеченский народ в массе своей обнищал, его заела безработица, войны последних лет, дикая разруха, почти полное отсутствие социальной помощи. Перевозка и продажа наркотиков — часто единственная возможность не помереть с голоду.

— Да, теперь в Афганистане наловчились изготавливать практически все наркотики, включая самые новомодные. Мне рассказывали ребята, хорошо знающие нынешнее положение дел там, — произнес Дубов.

— Борис Сергеевич, я слежу за твоими выступлениями в газетах, слушал тебя несколько раз по телевидению. Особенно в части, касающейся Чечни. Ты часто повторяешь, что проблема с Чечней должна быть решена исключительно путем переговоров, экономическими, социальными и политическими мерами. Скажи, это серьезно?

— Вполне.

— Да как же такое возможно, если боевики проливают невинную кровь, взрывают жилые дома, устраивают массовый террор, похищают людей, торгуют рабами?..

— Здесь я обязан внести необходимую ясность, — сказал Дубов. — Поставим вопрос так: кто нам противостоит в чеченской войне, если называть вещи своими именами? — Он посмотрел на собеседника и сам же ответил: — Отпетые бандиты, для которых нет ничего святого. Которые ради наживы готовы на все. Для которых человеческая жизнь — ничто. Для которых знамя ислама — только фиговый листок, прикрывающий их бандитскую сущность. С такими разговор может быть только один: окончательный разгром бандитских международных формирований и суд над ними.

— Ты сам себе противоречишь.

— Ничуть. Дело в том, что разгром чеченских бандфрмирований — еще не решение вопроса, а только первый шаг.

— А какой второй?

— Политические решения, в самом широком смысле этого вопроса. Сюда входят в обязательном порядке и экономика, и социалка, и так далее.

— Согласен, нельзя путать бандитов с мирными гражданами.

— В этом гвоздь вопроса! — воскликнул Дубов. — Потому что именно за ними — будущее Чечни, и я в него верю.

— Последнее, что я хотел у тебя спросить. Понимаешь, Борис, я болею душой за каждого солдата нашего, погибшего на этой проклятой войне. Присылают молоденьких, необученных… Зеленых новобранцев, которые саперной лопатки в руках не держали и не знают, как с ней обращаться… И гибнут они пачками — от пуль снайперов, от собственной неопытности и необстрелянности…

Дубов нахмурился:

— Я слышал об этом. И виновных в таком головотяпстве или вредительстве, не раздумывая, отдал бы под военный трибунал. Но не представляю, чья это работа.

— Вот и я не представляю, — признался Матейченков. — И в этот свой приезд в Москву пытаюсь докопаться до сути, но не могу найти концов. А молодые ребята, почти пацаны, продолжают гибнуть… Когда этому придет конец?

— А что я могу сделать? Генштаб мне не подчиняется. Конечно, будь у нас профессиональная армия…

— Вот к этому я и веду разговор, — подхватил Матейченков. — Помнишь указ Ельцина о переводе армии и флота на профессиональные рельсы?

— Еще бы не помнить…

— Там речь шла о том, что перевод наших Вооруженных Сил на профессиональную основу должен быть завершен к двухтысячному году.

— Было такое.

— Указ был издан Ельциным в 1996 году, накануне выборов. Видимо, тогдашний президент рассуждал по принципу Ходжи Насреддина: к тому времени либо ишак сдохнет, либо эмир помрет, — произнес Матейченков.

— С чего ты взял?

— Двухтысячный год миновал, а воз и ныне там. Никто ничего не делает, профессиональной армией и не пахнет, а необстрелянные новобранцы продолжают гибнуть, — вздохнул Матейченков.

— Что же должен сделать я?

— Высказать свое мнение: будет ли когда-нибудь указ Ельцина реализован, и если да, то когда?

— Я что тебе, пророк? — невесело рассмеялся Дубов.

— Для меня — да.

— Видишь ли, какая штука, Иван Иванович… Не может армия процветать, когда государство находится в столь тяжелом положении.

— Понимаю. Но разве дело только в этом?

— Ты прав, не только. Я помню что разговоры о профессионализации армии начались еще в 1992 м. Продолжаются они, как ты знаешь, и по сей день. Но… «Слишком часто разговоры принять мы рады за дела».

— Так доколе?

— Видишь ли, кое-какие преобразования в армии делаются, — произнес Дубов. — Но по мне, уж лучше бы они и не делались. По-моему, это не реформы, а форменное вредительство, если вспомнить этот старый термин, прежде такой популярный, а ныне вышедший из употребления. Посуди сам. Армию сокращают, но чисто механически. Режут, что называется, по живому. Выпихивают буквально силком на гражданку кадровых военных, которые отдали армии лучшие годы своей жизни.

— Да, я знаю такие случаи.

— Выбрасывают хороших военных специалистов, которые оказываются без работы, без средств к существованию, без крыши над головой. А ведь у каждого семья, дети.

— Я думаю, самое страшное то, что опоздали мы с военной реформой, — сказал Матейченков.

— Причем лет на восемь, не меньше.

— И вот результат, — грустно произнес Матейченков. — По прежнему два раза в год — весной и осенью — молодые ребята, не имеющие отсрочки, призываются в армию. По прежнему, кто только может, старается откосить от нее.

— И по прежнему военкомы во главе призывных комиссий продолжают гоняться за ними по всем уголках нашей необъятной родины, — дополнил Дубов.

Матейченков заключил:

— А молодые новобранцы, цвет нации, самое ценное, что есть у нас — генофонд, основа будущего России, — продолжают гибнуть в «горячих точках». Какой только идиот придумал это название?..

Глава 8. Об одной неудачной попытке

И снова Чечня…

После суматошной, заполошливой Москвы, после тягостных, долгих официальных разговоров с разношерстным начальством, переговоров, которые в большинстве своем не приводили ни к каким результатам, после бодрых дежурных улыбок и обещаний, которые, Матейченков знал, никогда не сбудутся, — после всего этого возвращение в Чечню показалось даже в чем-то приятным.

Первым, кого он встретил в своем штабе, был полковник Петрашевский, и Матейченков счел это добрым предзнаменованием.

Полковник доложил о своих действиях. Несмотря на короткое время, определенные успехи были налицо.

Николай Константинович долго и дотошно, причем по памяти, не пользуясь записками, перечислял, что успел сделать в создании диверсионно-разведывательного корпуса, сыпал фамилиями и именами тех, кого отобрал в корпус, пользуясь данным ему на это генералом Матейченковым правом. Приводил — опять же по памяти — служебные характеристики и отзывы сослуживцев на каждого, рассказал о расширении учебного лагеря, о привлечении новых инструкторов — одного из них, оказавшегося самым толковым, порекомендовал генерал-лейтенант Михаил Куликовский, который проживает в настоящее время в Краснодаре.

— Как со снабжением?

— Наладилось, Иван Иванович, хотя нервов это стоило мне немалых, — сказал Петрашевский.

— Меня бы дождался.

— Сам справился… Тут один фонд хитрый нашелся, гуманитаркой помогли.

— Ну и лады.

Полковник похвастался:

— Приедете в лагерь — не узнаете.

— А с оружием как?

— С обычным — более или менее… — замялся полковник.

— А в чем проблема?

— Те самые снайперские винтовки хотел для своих ребят раздобыть… знаменитые…

— Ну?

— Ничего не вышло.

— Правильно. Эта задача тебе не по зубам, — решил полпред. — Там слишком хитрая механика, большие люди и большие деньги задействованы.

— Так что ж, останемся без винтовок?

— Кто тебе сказал? Винтовки будут, — твердо произнес генерал. — Я этим занимался уже в Москве, привлек кое-кого на нашу сторону… А здесь вместе добивать будем.

Поздно вечером, когда они остались в штабе одни, Матейченков предложил полковнику почаевничать. Сделал он это не без задней мысли — хотел вытянуть из замкнутого разведчика еще кое-какую интересовавшую его информацию. Теперь, после того как они несколько сблизились на совместной работе, Матейченков полагал, что вправе рассчитывать на большую откровенность.

Он не ошибся.

— Николай Константинович, вам с первого захода удалось выйти на генерала Дудаева? — забросил первую удочку Матейченков, когда они уселись за стол, на котором был быстро сварганен поздний небогатый ужин в виде банки солдатской тушенки с черствоватым хлебом. Чай был уже заварен и разлит по стаканам.

— Ну что вы… — ответил полковник. — Попыток было уже и не помню, сколько.

— И все неудачные?

— Кроме последней.

— А какая из этих попыток была самая интересная? Расскажи-ка…

Петрашевский задумался:

— Было дело под Полтавой… А точнее — под Шатоем.

— Когда это было-то?

— Весной девяносто пятого года.

— Кончалась первая чеченская?

— Ну да. Все веселые ходили, казалось, еще один рывок — и войне конец. Очень надоела она всем, да и затянулась безбожно… Ну, конечно, были и предпосылки для хорошего настроения. Грозный был в наших руках, да и не только Грозный — вся равнинная часть Чечни. Боевиков загнали в горы, они фактически контролировали только район Шатоя.

— Тебя уже признали?

— Да, к тому времени командование федеральной группировки начало меня замечать и помогать моей небольшой диверсионно-разведывательной группировке. Вызывает меня главнокомандующий и говорит:

«Теперь у боевиков нет куражу. У них фактически не осталось ничего, кроме имени, и это имя — генерал Дудаев. Если его сковырнем, вся их бандитская шайка рассыплется, как карточный домик. Тут и войне конец, понимаешь?»

«Так точно», — говорю.

«А понимаешь, так вот тебе задание. Подбери себе в группу людей, каких сочтешь нужным. Даю тебе на это карт-бланш. Кого нужно, добавлю из самых опытных прапорщиков, офицеров и солдат-контрактников, есть там хорошие ребята…»

«Ясно».

«Боевая задача: взять в плен и доставить сюда генерала Дудаева, желательно целым и невредимым».

«А не получится?»

«Тогда уничтожить».

«Круто», — думаю, а вслух спрашиваю: «Сколько дадите человек?»

«А сколько надо?»

«Десятка четыре».

«Договорились».

«Когда приступать?»

«Вчера. Сейчас езжай под Ханкалу, там дислоцируется ударный батальон. Подбери недостающих тебе людей, но время не тяни». С тем я и отбыл вертолетом под Ханкалу, производить искусственный отбор по Дарвину, — сказал Петрашевский, отхлебнув остывшего чаю.

— А где находился Дудаев, неизвестно?

— Ну, разведчики мои не дремали. Я сразу дал им команду, и они шуровали во всю. Лазили по горам, как ящерицы, весь Шатойский район вдоль и поперек перепахали…

— Нашли?

— Пришла обнадеживающая информация — сложным путем, через десятые руки: мол, штаб генерала Дудаева находится в горном ауле Асланбек-Шерипово.

— Это где?

— В пяти километрах юго-восточнее Шатоя. Еще в том донесении было сказано, что бандитский штаб располагается в здании местной школы, а сама школа — большой каменный дом — находится на краю села и окружена кустарником.

— Обстоятельный разведчик попался.

— Обстоятельный, да не совсем в ту сторону… Ну об этом чуток попозже. А пока я велел своим разведчикам исследовать подходы к аулу. Результаты оказались обнадеживающими — моим ребятам удалось обнаружить скрытый подход среди гор к селу. По нему же, после выполнения задания, можно было и покинуть аул.

— Дальше.

— Главнокомандующий расщедрился и поручил обеспечивать наши действия десантникам седьмой дивизии ВДВ, которая как раз блокировала предгорья Шатоя.

— Когда начал операцию?

— Как сейчас помню, это было 11 июня 1995 года. Нашим исходным пунктом было село Пионерское…

— Знаю. — кивнул генерал. — Бывал там, и не раз. Между прочим, красивые места…

— Я свой отряд диверсантов в сорок человек разбил на четыре боевых десятки. На рассвете мы направились, как было намечено накануне, на вертолетную площадку Пионерского. Там нас уже поджидали шесть боевых Ми-8. А тут подъехала и группа обеспечения ВДВ. Но с самого начала нас начали преследовать неудачи.

— А что случилось?

— Видите ли, на первых двух вертолетах должны были лететь десантники, которые прикрывали наши действия. А они набрали с собой оружия и боеприпасов свыше всякой меры. Слышу я возле боевых машин перебранку, подхожу поближе.

Оба летчика говорят:

«Машины перегружены».

«Свой запас не тянет», — отвечает им командир десантников.

«Лететь опасно».

«Не трусьте, ребятки. Я все беру на себя», — отвечает им командир.

«Погибнем!»

«Погибнем, так с музыкой».

Короче, отдал командир десантников команду на взлет, а приказы в армии, как известно по уставу, не обсуждаются.

Я наблюдал за взлетом и всей кожей чувствовал, с каким трудом, прямо-таки с натугой взлетают вертолеты. Я ведь каждую машину, как собственное тело, чувствую… А вскоре и несчастье произошло. Уже при посадке. Одна из машин не удержала из-за своей перегруженности необходимую высоту, ткнулась носом в склон горы и, конечно, разбилась.

— Погибли?

— Весь экипаж и значительная часть десантников.

— А второй вертолет?

— Его боевики сшибли сразу, как только тот взлетел. Но судьба оказалась к нему более милостивой. Все остались живы, никто даже ранен не был. Однако обе боевые машины погибли, и вертолетчики категорически отказались вести четыре остальных Ми-8.

— Какова была судьба тех десантников, которые уцелели?

— Они проявили себя наилучшим образом. Дело в том, что, выпрыгнув из подбитого вертолета, который пилотам каким-то чудом удалось посадить, «голубые береты» тут же оказались в окружении боевиков: те, увидев, куда приземлился вертолет, со всех сторон начали подтягиваться к нему. Вот тут-то ребятам и пригодилось оружие и боеприпасы, которые они прихватили с собой.

— Я всегда верил в воздушно-десантные войска…

— И не напрасно! Ребята организовали круговую оборону, используя естественные складки гористой местности. Мне потом рассказывали, это был исключительно тяжелый бой. Боевики лезли изо всех щелей, словно тараканы. Но дуста, то бишь боеприпасов, на всех хватило. Бой длился целый день, и стих, только когда стемнело.

— Выстояли?

— Я не раз убеждался, Иван Иванович, что боевик — герой, когда не чувствует сопротивления или ощущает слабину противника. Тогда они лезут напролом, и силы их удесятеряются. А получив крепко по зубам, сразу теряют кураж.

— Как говорится, молодец против овец, а против молодца — сам овца, — прокомментировал генерал.

— Короче, десантники не только выстояли, но и организовали постоянную оборону. Положили несколько десятков боевиков, и те отступили, ничего не добившись.

— А что же операция против Дудаева?

— Ее возобновили ровно через сутки, 12 июня. Что касается нас, диверсантов, то мы десантировались без потерь и без всяких приключений. Высадились из всех четырех вертолетов удачно. В смысле — скрытно, наблюдатели боевиков нас, к счастью, не заметили…

— Повезло.

— Теперь и успех боевой операции, и сама наша жизнь были только в наших руках. Я распределил ношу среди всех, и мы, не теряя времени, двинулись в сторону села Асланбек-Шерипово. Продвигались осторожно, а потому крайне медленно. Малейшая оплошность могла стоить нам жизни. Но, как говорится, бог не выдал и свинья не съела.

— Шли долго?

— Всю ночь. Сделали только три-четыре коротких привала, фактически не спали. Сами понимаете, не до сна было. Общее возбуждение достигло высочайшей степени. Как же, наконец-то приближаемся к главной цели — логову самого генерала Дудаева! И вот наконец перед нами, как на ладони, село Асланбек-Шерипово. Лежит в долине, сжатое со всех сторон горами. Мы хорошо замаскировались, думаем, как действовать дальше. Оптика у нас уже была хорошая, цейссовская — спасибо главнокомандующему. Наблюдаем в бинокли за жизнью села. Ну, не буду вдаваться в лирику. А сразу отмечу, что, к нашей досаде, исходная информация оказалась неточной.

— В чем?

— Школа-то оказалась не на краю села, на что мы крепко надеялись, а в самом его центре. Что-то там напутали наши лазутчики. На большом красном кирпичном здании у центральной площади в бинокль ясно видна была надпись «Школа» на двух языках: русском и чеченском. Это весьма осложняло боевую задачу, потому что подойти к этому зданию скрытно было невозможно.

— А в остальном донесение соответствовало истине?

— Нам показалось, что да: по селу все время перемещались хорошо вооруженные боевики, проезжали машины с оружием и боеприпасами. Мирных жителей почти не было видно — наверное, подальше от греха попрятались. Рядовые чеченцы ведь не любят террористов: мало того, что те их систематически грабят, так еще и жизнь опасности подвергают. А народ устал от войны, от хочет мирной и спокойной жизни.

— Ты отвлекся.

— Наблюдаю я в бинокль за школой. Вижу, к ней то и дело подъезжают машины. В них грузят какие-то вещи, затем машины отъезжают. Делаю вывод: дудаевский штаб куда-то эвакуируется. Может быть, в более безопасное место? А может, думаю, Дудаеву донесли, что местоположение его штаба раскрыто? У боевиков разведка поставлена — будь здоров.

— Это я знаю…

— Принимаю решение: дождаться вечера и под покровом темноты совершить налет на здание школы. А пока даю команду отдыхать, набираться силенок, они нам ночью пригодятся.

— А Дудаев в школе находился?

— Вы коснулись главной интриги, Иван Иванович! По данным разведки, он должен был там находиться, вот и все, что было на тот момент известно.

Пока ребята мои отдыхали, я самолично отобрал снаряжение, необходимое для ночной операции. Решил — брать самый минимум, чтобы обеспечить максимальную мобильность.

— А остальное снаряжение куда девали?

— Сделали тайник и не только его запрятали, но и заминировали. На всякий пожарный случай. Если мы за ним не вернемся, так пускай не достается никому.

— Хороший принцип.

— Ну, подошло время выступать, я шепотом скомандовал, и мы двинулись… Но тут мы стали жертвой известного оптического обмана, он знаком всем, кто бывал в горах. Там воздух как-то по-особому прозрачен, никаких примесей в нем нет, и поэтому расстояния искажаются. Нам казалось, что школа чуть ли не рядом с нами. Начали идти — что за черт! Чем больше продвигались, тем больше школа от нас отдалялась.

— Обычное явление.

— Но нам оно стоило бессонной ночи.

— Целой ночи?

— Представьте себе. В довершение всего над нами сияла полная луна, светло, хоть иголки собирай. К счастью, село было безлюдным. Даже собаки куда-то подевались, и ни один боевик нам не встретился. Правда, и перемещались мы тихо, словно тени скользили, этот способ передвижения мои ребята освоили основательно.

Один раз навстречу прошествовал чеченский патруль. Боевики громко смеялись, слышался крепкий русский мат — вообще они ругаться предпочитают на нашем языке. Они шагали, ничего не опасаясь, да и чего можно бояться здесь, в самом сердце собственной территории?! Я сделал знак, и мы бесшумно спрятались за угол ближайшего дома. Кстати, дома в том селе были один в один — добротные, просторные, крытые железом. Село не знало ни бомбежек, ни обстрелов.

Конечно, пользуясь элементом внезапности, мы могли в два счета обезвредить и уничтожить патруль, но это никак не входило в нашу задачу.

Кроме того, была опасность случайно демаскировать себя — стоило кому-нибудь из чеченцев успеть крикнуть, и наше задание автоматически срывалось.

Патруль благополучно миновал нас, мы выдвинулись из-за угла дома и тихонько, вдоль заборов, двинулись дальше.

— Сколько же вы шли?

— Представьте себе, целую ночь. До школы — предполагаемого штаба Дудаева — добрались только на рассвете. Вход охраняли два вооруженных до зубов боевика. Снять их для моих ребят было не проблема. Скрутили в два счета, тем более, при виде невесть откуда появившихся русских на них словно столбняк напал.

— Убили?

— Я велел их пока оставить в живых, как источник информации. И, как тут же выяснилось, поступил правильно. Диверсанты мои здание школы, рассыпавшись по коридорам, захватили за несколько минут. Но никого в комнатах не обнаружили.

— А Дудаев?

— Его и след простыл.

— Обидно.

— До слез было обидно, Иван Иванович! Из допроса плененных охранников выяснилась общая картина. Действительно, какая-то информация о наших намерениях просочилась в штаб Дудаева, и он решил передислоцировать свой командный пункт. Именно этот процесс мы и наблюдали накануне с соседней горы в свои цейссовские бинокли.

— А не пытались выяснить, откуда именно к боевикам просочилась информация?

— Еще как пытались! Два часа бились с охранниками, но они клялись Аллахом и всеми святыми, что ничего не знают. И в данном случае я им верю.

Матейченков сжал кулаки:

— Знать бы, кто этот гад!

— Боюсь, что не один он, товарищ генерал-полковник…

— Ну а что было потом?

— Обыскали мы оставленный штаб. Дудаевцы, конечно, не предполагали, что здесь могут появиться русские, и оставили кое-какие важные документы.

— Много было их?

— Много. Я перебрал, самые важные забрал с собой. Но вот дальше началось самое интересное.

— Вас обнаружили?

— Пока что нет, но вообразите наше положение. Чеченское село, расположенное аккурат посреди территории, контролируемой войсками Дудаева. Посреди села — временно оставленный штаб мятежного генерала. И в этом помещении очутились мы, горсточка русских разведчиков-диверсантов.

— Голые среди волков.

— Ну, не то чтобы голые, оружие и боеприпасы у нас были, правда, в небольшом количестве. А вот насчет среди волков — это уж точно: прямо посреди волчьей стаи.

— И рассвело уже небось?

— Да, пока возились с обыском, наступил день. Получилось, что мы сами себя загнали в ловушку: прокрались сюда ночью, каким-то чудом. Но уйти незамеченными средь бела дня было невозможно.

— Экстремальная ситуация.

— Я сказал, что наступил день… Не совсем так — было совсем раннее утро. Я подошел к окну, отворил его и осторожно, стараясь не высовываться, выглянул наружу. Село только просыпалось, отовсюду доносились крики петухов. В комнату вливался воздух, совершенно упоительный. Такой воздух бывает только в горах. Слегка разреженный и как бы процеженный, пропитанный дыханием высокогорных альпийских лугов…

— Да ты поэт.

— Какой там поэт, — махнул рукой Петрашевский. — Я старый служака, таким и умру. Просто описываю, что было на самом деле… Выглядываю, значит, в окошко, мгновения бегут, наблюдаю мирную картину, и даже не верится, что где-то, и совсем не за тридевять земель, идет беспощадная война, рвутся снаряды и бомбы, лопаются мины, а главное — гибнут люди…

— И сам каждую минуту можешь погибнуть.

— Мимо школы прошел чеченский подпасок в кожаном картузе, его длинный бич волочился по дороге, поднимая небольшое облачко пыли. Он что-то гортанно кричал на своем языке, и заспанные хозяйки отворяли калитки и выгоняли навстречу ему коров. Над самым окном беззаботно чирикали птицы. Более мирную картину трудно себе представить. Но, пардон, увлекся воспоминаниями.

— Что же ты предпринял?

— Решил пока не торопить события, немного выждать, что ситуация сама подскажет, как действовать. Несколько своих молодцов выставил в охрану, чтоб нас не пошлепали как куропаток, остальным велел немного поспать: силы у всех были на пределе…

— Да и нервы.

— Сам снова стал у окна и потихоньку выглядываю, жду, что будет дальше. Чеченцы в штаб не идут. Да и зачем? Штаб пустой, президент со всеми уехал, здание, как понимают чеченцы, охраняется. Народ начал ходить по улицам, переговариваться. Но это все были в основном мирные крестьяне, хотя среди попадались и вооруженные люди.

И вот смотрю, двое вооруженных боевиков не спеша, вразвалочку отделяются от остальных и направляются к зданию школы.

— Смена караула?

— Она самая. Сейчас, думаю, они увидят, что охранники исчезли и поднимут тревогу, а тогда за нашу жизнь не дашь и полушки… Быстро отдаю команду: захватить и этих без шума и доставить ко мне. Думаю: может они знают побольше, чем их предшественники?

Захватили архаровцев, заткнули им рты, притащили в мою комнату. Они глаза выпучили, как рыбы, вытащенные на берег: Словом, картина Репина «Не ждали». Провожу с ними короткую беседу. Для начала объясняю: «Если попытаетесь кричать — вас сразу придушат как котят. Охота вам в такое утро расставаться с жизнью?» — «Нет, начальник». — «Тогда ведите себя спокойно».

Матейченков спросил:

— Они по-русски говорили?

— Да, и довольно хорошо. Один из них, оказывается, до войны был учителем географии в этой самой школе, а когда началась заваруха — подался в боевики.

— Типичная для Чечни биография.

— Ну, задаю я вопрос: «Это штаб Дудаева?» А они, гляжу, чего-то мнутся, переглядываются. Говорю: «Станете врать или скрывать что-нибудь — разговор наш сразу закончится». Вытаскиваю свой пистолет с глушителем и снимаю его с предохранителя.

— Подействовало? — спросил Матейченков.

— Мгновенно! «Здесь никогда не был штаб генерала Дудаева», — слышу в ответ. Вот тебе и фунт изюма!

«А что здесь было?»

«Учебный центр».

«Это как понимать?»

«Здесь читали лекции для наших командиров».

«Кто читал?»

«Иностранные инструкторы».

«О чем? О половом воспитании?» — кричу. Разозлился я, товарищ генерал-полковник, — слов нет. Такой путь трудный проделали, жизнью рисковали, да и сейчас еще из смертельной ловушки не выбрались, и все ради того, чтобы попасть в какой-то дурацкий лекторий для боевиков.

«Зачем о воспитании? — отвечают мои пленники. — Они рассказывали о новых видах вооружения…»

«И демонстрировали их?»

«Конечно».

«А еще о чем они рассказывали?»

«О многом».

«Например?»

«Ну, что весь мир нам помогает. В основном исламский. О том, какой тактики боевикам нужно придерживаться. Как выбирать гнездо для снайпера… Как ставить мины-растяжки. Как подбивать самоходки…»

— В общем, посыпались из них темы лекций, как горох из худого мешка. Я оборвал их и говорю наобум, — продолжал полковник Петрашевский: «Но Дудаев же был здесь вчера?»

«Был, — отвечают. — Он часто у нас в гостях бывает. Смотрит, как проходят лекции, сам кое-что рассказывает из своей боевой и героической жизни».

«Он ведь в советской армии служил, в Прибалтике, был генералом», — добавляет второй бандит, как будто я этого не знаю!..

Матейченков вставил:

— Решил, наверное, ликбезом заняться.

— Ну, мне этот ликбез, как вы понимаете, до одного места. Я спрашиваю на всякий случай: «А тексты лекций, которые вам читали по новому вооружению, у вас сохранились?»

Один отвечает:

«Конспектировать нам не разрешали».

Другой поправляет:

«Начальник курсов записывал все лекции на кассеты».

Проснулся во мне охотничий азарт:

«Где эти кассеты?»

«В бывшей учительской, в тумбочке директора».

Действительно, мои ребята говорили, что обнаружили в одном из ящиков массу аудиокассет. Но поскольку надписей на них не было, а времени для прослушивания у нас, естественно, не имелось, я предположил, что кто-то из бандитов был меломаном, и велел кассеты не трогать. А оказалось…

— Это же клад. Которому цены нет! — воскликнул Матейченков.

— Ну ладно, кассеты — кассетами, — продолжал свой рассказ Николай Константинович. — Присоединил я их к своим трофеям: изъятым документам и прочему. А вот как из окружения выходить?!

— А как у тебя было со связью? — спросил генерал.

— К ней я и перехожу. Поначалу, когда мы из засады наблюдали за школой, рация не работала. Наш радист чуть с ума не сошел, пытаясь ее наладить. После нескольких безуспешных попыток докладывает мне: «Ничего не получится. Но дело не в рации. Видимо, эта гора мешает распространению радиоволн… Но теперь-то мы чуток сменили дислокацию. Может здесь рация заработает? Вызываю радиста, начинает он колдовать со своим агрегатом… О, счастье! Связь действует. Тут же я отдаю радисту приказ связаться с Ханкалой, где находился мой непосредственный начальник. Доложил обстановку.

«Пробиться сможешь?» — спрашивает.

«Вряд ли».

Удалился я с радистом в соседнюю комнату, стали вместе с начальником думать, как найти выход из сложившейся ситуации.

«Большой отряд незамеченным к тебе никак не пройдет», — говорит начальник.

«Понимаю».

«А от малого, такого, как твой, толку мало. Только положу бойцов…»

И тут мелькнула у меня одна мысль. Подошел я к школьному окну, оглядел весь поселок и окружающие его горы, и спрашиваю по рации у начальника:

«Огоньком поддержать сможете?»

«Ну-ка, повтори, в каком ты пункте находишься?»

«Асланбек-Шерипово».

Слышу, начальник пошелестел картой и отвечает:

«У нас там неподалеку батарея».

«Отлично!»

«Постой, — кричит начальник. — Ты что же, хочешь, чтобы мы из батареи “Град” по поселку садили? Мы же там все в два счета сожжем, да и ты погибнешь…»

«Нет, — говорю, — у меня замысел получше». И рассказываю, что придумал.

«Ладно, — отвечает, — действуй. Я же буду на стреме. А пока позвоню артиллеристам, чтобы находились в боевой готовности».

— Хороший ты, брат, рассказчик, — покачал головой Матейченков. — Интригу строишь — будь здоров. Думаю, твои мемуары с руками оторвут.

— Если я их когда-нибудь напишу… Ну, сунул я в карман мобильный телефон, прихватил с собой двух охранников, которых ребята захватили, и отправился на переговоры к их начальству. Чеченцев, конечно, мы предварительно разоружили… Я шел чуть сзади, в кармане держал наготове пистолет. Отличный, бесшумный, с точным боем.

— Но ведь у боевиков кругом было полно своих, — заметил генерал Матейченков.

— И что?

— Они, допустим, могли крикнуть первому встречному.

— Могли, — согласился Петрашевский. — Но у меня не было выбора. А этим двум чеченцам я перед выходом из школы сказал: «Я иду на переговоры к вашему начальству, и надеюсь, что мы мирно обо всем договоримся. Если же вы по дороге попытаетесь меня угробить, то я прежде пришью вас вот из этого пистолета. Если что не так, сразу стреляю сквозь карман. Посмотрите сами, какое утро на дворе. Война скоро кончается, сами знаете. Разве вам охота погибнуть? А главное, без всякой пользы».

Вот такую кратенькую прочитал им лекцию, как и положено в учебном центре, и мы втроем двинулись вперед.

— А на улице не обращали на тебя внимание?

— На лице у меня, между прочим, не написано, что я русский. Камуфляжный костюм на мне был — так и сами чеченцы такие носят… К тому же всю жизнь, как знаете, служу на Кавказе, вот и загорел, как лицо кавказской национальности.

— «Мир приключений», — покачал головой генерал.

— Приводят меня чеченцы к дому, где располагается начальник местного гарнизона. На входе стоит мордоворот с автоматом Калашникова на пузе. Мои боевики что-то долго ему объясняют на своем языке. Тот с изумлением смотрит на меня, словно на инопланетянина. Уж не знаю. что они там наговорили, только вдруг отдает он мне честь и делает шаг в сторону, отворив передо мной дверь.

Захожу с двумя сопровождающими в кабинет, одна стена которого увешана саблями, пиками и вообще старинным оружием. А за столом сидит чеченец, что-то орет в трубку полевого телефона. Увидел нас, положил трубку на рычаги, смотрит вопросительно. Делаю шаг вперед и говорю:

«Я представитель Вооруженных Сил России».

У него глаза на лоб полезли.

Бывший учитель, как договорились, переводит.

«Как сюда попал?»

«Это неважно».

«Что надо?»

«Село окружено нашими войсками».

«Мне об этом неизвестно».

«Сейчас станет известно».

«А ты кто?»

«Я начальник передового отряда».

«Допустим».

Вижу, первый шок прошел, и он внимательно начинает присматриваться ко мне.

«Чего тебе надо?» — спрашивает.

«Выйти из села, чтобы соединиться с войсками».

«И все?»

«Все».

«А если я велю сейчас, чтобы тебе отрезали голову, а кишки выпустили, чтобы собаки их сожрали?»

«Вижу, ты мне не веришь».

«Не верю».

«А если я докажу?»

«Ну докажи».

Вынимаю мобильник и звоню своему радисту, с которым все договорено, он сидит и ждет моего звонка. Говорю ему: «Передай быстренько по рации в Ханкалу, сам знаешь кому: “Вариант один”».

С начальником своим, сами понимаете, я тоже загодя обо всем договорился, чтобы он сориентировал наших артиллеристов.

Матейченков поинтересовался:

— А что такое — «вариант один»?

— Есть там гора рядом с аулом, она прекрасно видна из любой точки села, я присмотрел ее из окон школы. Сообщил начальнику ее координаты и попросил, чтобы артиллеристы нацелили стволы на ее склон.

Проходит несколько секунд. Я только успел сказать чеченскому начальнику: «Смотри вон на ту гору», — и вдруг весь ее зеленый склон, до этого такой мирный и спокойный, словно оторвался и влетел на воздух. Наша батарея «Град» произвела по нему несколько залпов из своих реактивных снарядов.

Это было фантастическое зрелище. На воздух взлетали целые деревья и огромные куски земли. Через несколько мгновений до села донесся громовой грохот.

«Хватит», — сказал я в трубку, хотя тут слукавил немного.

— В чем?

— Дело в том, что я заранее договорился со своим начальником, чтобы артиллеристы произвели из «Града» ровно четыре залпа, не больше и не меньше. Это и было выполнено. Как только прогремел четвертый залп, я тут же сказал в трубку, кстати сказать, отключенную, чтобы огонь прекратили. И он тут же умолк, словно по волшебству. Получилось, что у меня прямая связь с нашими огневыми силами.

Мой маневр произвел потрясающий эффект. Чеченский начальник схватился за голову и завыл, словно раненый зверь. Честно сказать, я даже немного испугался.

«Ты что?» — спрашиваю.

«Дочка моя, — говорит, — с утра собиралась за грибами».

«Я сам люблю грибы собирать».

«На эту самую гору! А я ее не отпустил. Наверно, сам Аллах меня надоумил».

И он снова завыл — как я понял, теперь от радости и от благодарности Аллаху.

Прошло несколько минут. Залпы смолкли, начальник перестал выть, в комнате наступило гробовое молчание.

«Вижу, русский, ты не врешь, — произнес начальник. — Но учти, это село отмечено присутствием нашего президента. Мы будем обороняться до последнего, хотя бы вы всех нас сожгли из своих проклятых пушек».

«Нам не нужно ваше село».

«А что нужно?»

«Чтобы вышел я со своей группой».

«Сколько вас?»

«Четыре десятка».

«Да мы вас в порошок сотрем!»

«Вижу, ты ничего не понял», — произнес я и потянулся к мобильному телефону. Но он остановил меня жестом:

«Ты что, опять гору корежить хочешь?»

Я пожал плечами:

«Зачем гору? Следующий залп будет по селу. То был вариант один, это будет вариант два. Все село превратился в пепел».

«И ты!»

«И я».

Он глубоко задумался. Держу пари, в эти минуты думал чеченец не о родном селе, не о благоустроенных домах, не о своих односельчанах, которые в один момент могут быть уничтожены. И даже не о славном генерале Дудаеве, первом чеченском президенте. А думал он, мне представилось, о своей дочке, которую обожал и которая по его воле тоже обратится в труп.

«Сколько лет твоей дочке?» — спросил я.

Он вздрогнул, как от удара:

«Дочке?»

«Да».

«Семь лет».

«В школу в этом году пойдет?»

«Не твое дело…»

Я видел, что чеченский командир сломлен. Раздумывая, как поступить и, видимо, советуясь с кем-то, он сделал несколько телефонных звонков.

«Где твои люди находятся?»

«В здании школы».

«Возвращайся туда, эти ребята тебя проводят».

«А что потом?»

«Жди распоряжений».

«Только без глупостей. Ты же не захочешь, я думаю, своими руками погубить дочку?»

Он посмотрел на меня с ненавистью, которая полыхнула в глазах желтым пламенем, и указал на дверь.

…Ведя переговоры по рации со своим начальником, я договорился: за нами вышлют группу БТРов, которая вывезет моих людей.

«Затяни подольше переговоры, — попросил он. — К обеду машины подойдут».

Время шло, до обеда было уже рукой подать.

Когда мы вышли на крыльцо, деревенская улица была полна народу. Все село уже, видимо, успела облететь весть, что в здании школы находится русский отряд.

Из разговора со своими сопровождающими я понял, что на землю этого глубинного горного поселения никогда еще не ступала нога ни единого русского солдата. Особенно много возбужденных жителей окружало здание школы.

— Были среди них боевики? — спросил Матейченков.

— Были, причем с оружием, но вели они себя по отношению ко мне достаточно спокойно. Видимо, чеченский начальник успел всем разъяснить, что к чему, и обнародовать свои ценные указания.

Люди перед нами расступались, никто не делал попытки ударить меня или схватить за руку. Но это была тишина перед грозой. Я понимал, что любой инцидент, самый пустяковый, может вызвать необратимые последствия.

Так или иначе, я без приключений добрался до школы, вошел в нее и рассказал своим людям о результатах переговоров. Началось томительное ожидание. Мы переходили от окна к окну, наблюдая за толпой и ожидая дальнейших событий.

«Товарищ командир!» — крикнул мне один из солдат, отворачиваясь от окна.

«В чем дело?»

«Они хотят нас уничтожить».

«С чего ты взял?»

«Сами посмотрите».

Я подошел к нему. Из окна соседнего дома на наш смотрел крупнокалиберный пулемет.

Я сказал:

«Без паники».

Было понятно, что в чеченском селе, куда мы попали, к русским солдатам относятся по-разному, и наверняка здесь есть люди, ненавидящие нас. Весь вопрос в том, что готовы они предпринять.

Матейченков произнес:

— В таких случаях возможна и провокация.

— Так думал и я. У гранатомета хлопотали двое чеченцев в камуфляжной форме. Тогда я понял, что назревают серьезные и малоприятные события, и мой оптимизм в благополучном исходе операции довольно сильно поколебался.

— А толпа вокруг школы разошлась?

— Нет. Она даже не вздумала редеть, хотя внутри нее бродили какие-то люди, призывая народ расходиться. И, как это ни парадоксально, именно с этой толпой я связывал свою последнюю надежду: не станут же чеченцы, в конце концов, палить по своим?!

Еще когда я был у начальника местного гарнизона, тот сказал мне, что пришлет для переговоров местного муллу, который жил по соседству и пользовался у чеченцев, как я понял, огромным авторитетом. К тому же он был родственником не кого-нибудь, а самого президента Джохара Дудаева, что не могло не придавать ему дополнительный авторитет.

Через некоторое время я заметил из того же окна, как к школе медленно подъезжает, как бы раздвигая толпу, огромный «кадиллак», приветствуемый почтительными поклонами и восторженными криками, и понял, что это не кто иной, как долгожданный мулла. Над его машиной развевалось зеленое знамя внушительных размеров.

Опасность обстрела исчезла: пока он здесь, чеченцы не посмеют палить по школе из пулемета и гранатомета.

— Что же мулла? — спросил полпред.

— Он оказался спокойным и рассудительным человеком, к тому же превосходно говорящим по-русски. Это было для меня вдвойне приятно, так как бывшего учителя, служившего мне переводчиком, а также трех остальных охранников я отпустил с миром: они никак не могли повлиять на создавшуюся ситуацию, и дальше содержать их под стражей, по моему разумению, не имело смысла.

«Здравствуй, полковник», — были первые слова муллы, обращенные ко мне.

«Откуда ты знаешь, что я полковник?»

«Мне сказал об этом начальник гарнизона, с которым ты говорил сегодня утром».

«Ты едешь от него?»

«Да. Он рассказал о ситуации, в которую вы попали. Давай вместе обсудим, как надо действовать дальше».

«Давай».

«Мы готовы вас отпустить, но не должны уронить свое достоинство и честь».

«А мы хотим сохранить свою жизнь. Кстати, как и жизнь всего этого селения…»

Мулла кивнул:

«Вот от этой печки и давай танцевать».

— Так и сказал? — переспросил Матейченков.

— Честное слово. Я спросил:

«Откуда ты так хорошо знаешь русский?»

«Я учился в Москве».

«Где?»

«В юридическом институте».

«И стал юристом?»

«Муллой».

«Каким образом?»

«Пути Аллаха неисповедимы».

«Знаешь, с нашим богом такая же история», — улыбнулся я. Он улыбнулся в ответ в густую бороду, и контакт между нами был установлен.

На всякий случай я вкратце рассказал мулле о своем разговоре с начальником гарнизона и о достигнутом с ним соглашении.

«Начальник гарнизона неплохой человек, но я не советую тебе слишком полагаться на его слово», — покачал головой мулла.

«Почему?»

«Он не в себе».

«Как это?» — не понял я.

«Ну, он немножко сумасшедший, — пояснил мусульманский священник и добавил: — Чокнутый, как любите говорить вы, русские». — Для убедительности он покрутил пальцем у виска.

«Я этого не заметил. Он говорил вполне здраво».

«Да, он здравомыслящ, к тому же честен и смел, иначе Джохар не поставил бы его во главе гарнизона».

«А ты говоришь — чокнутый…»

«О его сдвинутости знают только близкие ему люди. Он упоминал про свою дочку?» — спросил мулла.

«Упоминал, — удивился я. — Что же здесь такого?»

«А то, что никакой дочки на самом деле у него нет».

«Как нет?»

«Вернее, была».

«Ничего не понимаю…»

«Он жил все время один, жена умерла при родах, — пояснил мулла. — Жениться ни за что не хотел, сам воспитывал маленькую дочку. Я хорошо знал ее, играл с ней, это был прелестный ребенок. Во все поездки по Чечне и даже за границу он брал ее с собой, хотя я его всячески отговаривал от этого: мало ли что может случиться в поездке, особенно по Чечне? Ведь война тогда уже началась…»

«А за границу куда он ездил?»

«В Иорданию, Турцию, да мало ли? У чеченцев, как ты знаешь, много друзей, — с достоинством пояснил мулла. “Лечу, — бывало, рассказывает, — прижимая к себе дочку, а снизу зенитки бьют, за иллюминатором только облачка разрывов!” — и хохочет».

«Чему же ты рад, — говорю, — ведь ребенка подвергаешь опасности. Смертельной».

«Я, — отвечает, — решил: если погибать нам — так вместе, чтобы никогда не разлучаться, ни на этом свете, ни на том».

«Ты, — говорю, — взрослый мужчина, а ведешь себя, словно дитя неразумное».

«“У меня кроме дочки нет никого на белом свете. Как же я, посуди сам, хоть на один день могу с ней расстаться?” — отвечает. Вот такой человек, хоть кол ему на голове теши».

«Что же случилось с дочкой?» — спрашиваю я у муллы.

«Это произошло год назад. Он поехал — по личному приказу Дудаева — проверить нашу засаду, которую соорудили под Грозным, на вероятном пути следования русской бронетанковой колонны… Кстати, и генерал его отговаривал, объяснял, что там опасно, оставь дочку дома, не бери ее с собой».

«А он?»

«Ни в какую: я, говорит, под крылом Аллаха, без его воли ни один волос не упадет с головы мусульманина. Джохар — человек добрый, он отступился: не трогайте его, говорит. Такая любовь заслуживает только преклонения».

— Ведем мы с муллой такой вот странный разговор, — продолжал свой рассказ Петрашевский, — но я его не тороплю. Пока он в здании школы — мы все в относительной безопасности. А кроме того, время работает на нас — колонна наших освободителей подъезжает к нам все ближе, ведь время идет к обеду.

«Что же случилось с девочкой?» — спрашиваю.

«На все воля Аллаха… До места под Грозным он добрался нормально, хотя пришлось продвигаться через расположение русских войск… И засада для бронетанковой колонны была подготовлена неплохо, придраться было не к чему. Начальник местного гарнизона, который туда приехал в качестве инспектора, был, как я уже говорил тебе, человеком дотошным. Тем более — помнил, кто дал ему поручение. Он самолично хотел проверить все. И повсюду находился вместе с дочкой — либо держал ее за ручку, либо нес на руках.

Пора уже было инспектору в обратный путь собираться, когда он вспомнил про противотанковые мины:

“Установили их на дороге?” — спрашивает.

“Да, подготовили четыре гнезда для них, пока слегка присыпали землей”, — говорит ему человек, отвечающий за засаду.

“Когда заложите мины на место?”

“Когда получим более точные сведения от нашей разведки, которая следит за продвижением колонны”.

А девочка, она такая смышленая была, — продолжает мулла, — спрашивает у отца:

“Папа, а человек может подорваться на противотанковой мине?”».

— Кстати, — добавил Петрашевский, я заметил, что мулла избегает слова «боевик» — он не употребил его ни разу за время нашего обстоятельного разговора.

— А ты?

— Ну и я. Видно, чеченцы воспринимают его как бранное, зачем же оскорблять духовное лицо?

«Молодой солдат-чеченец, — продолжал мулла, — который успел подружиться с ребенком, отвечает ей:

“Нет, Хадижат, пешеход на мине подорваться не может”.

“Почему?”

“Да потому, что противотанковая мина рассчитана только на большую тяжесть”.

“А человек разве легкий?”

“По сравнению с танком он — пушинка”.

“Все равно, я думаю, если наступить на любую мину, она взорвется”, — говорит девочка.

“Хочешь, проверим?” — говорит ей молодой солдат.

“Хочу. А как?”

“Очень просто, — смеется парнишка. — Вот противотанковая мина, — показывает он в угол двора, где под навесом лежит наготове одна из мин. — Видишь?”

“Вот эта большая лепешка?”

“Она самая”.

“И что?”

“А я спляшу на ней, и мне ничего не будет”.

“И я хочу сплясать на ней!”

“Вдвоем не получится”.

“Ладно, я после тебя”.

“Договорились”.

“Папа, разрешишь мне?” — спрашивает девочка.

“Разрешу, конечно, Хадижат, радость моя, — отвечает отец. — Приучайся с детства к военному делу”.

Руководитель засады замечает:

“Ей бы мальчиком родиться”».

— Тут я не выдержал, — заметил Петрашевский, и спрашиваю у муллы:

«Ты был там?»

«Нет конечно».

«Откуда же знаешь такие подробности? Придумал, что ли?»

«Я никогда ничего не придумываю, — ответил мулла с достоинством. — Мне все рассказал отец погибшей девочки».

«Так она погибла?»

«Да. И его рассказ о ее последних минутах мне пришлось выслушивать, наверно, тысячу раз, пока я его затвердил наизусть».

«Как же это произошло?»

«Натянул солдат сапоги — был он босой — и ступил на мину. Кругом стали несколько человек, в том числе и приезжий инспектор, дочку он держал за руку. Начал солдат отплясывать, остальные стоят кругом, хлопают в такт в ладоши, подбадривают.

Когда солдат уже заканчивал свою пляску, девочка вырвала свою руку из руки отца, подбежала к пляшущему, тот подхватил ее на руки, закружился и принялся с удвоенной лихостью отбивать чечетку.

И тут произошел взрыв.

Видимо, мина оказалась бракованной — такими иногда оказываются мины афганского производства. А может, мина была и не противотанковой — следствия никто не проводил. Взрыв уничтожил несколько человек. От тех, кто плясал на мине, ничего не осталось — их разнесло в клочья.

Отец девочки долго рылся в кровавом месиве, но из останков своего ребенка ничего не смог обнаружить — так все было перемешано. Обнаружил только окровавленный кусок платьица. Что же касается самого отца, то сам он, в числе еще четырех человек, каким-то чудом не пострадал: у него не было ни единой царапины, и это его больше всего угнетало.

Он упал на землю, бил себя кулаками в голову и повторял:

“Зачем я ее отпустил? Зачем руку выпустил? Я сам, сам, своими руками убил ее!”

Его успокаивали, отливали холодной водой, он несколько раз терял сознание — даже странно для такого крепкого, закаленного в сражениях и невзгодах мужчины…»

«Я встретил его, — продолжал мулла, — когда он уже вернулся домой, в селение Асланбек-Шерипово. Мне, конечно, загодя рассказали о трагедии, которая произошла под Грозным.

Я ожидал увидеть убитого горем отца, но мой старинный знакомец выглядел спокойным и даже довольным. Мы заговорили о нейтральных вещах, я не стал пускаться в рискованные расспросы, а он вдруг сказал:

“Знаешь, я рад, что брал Хадижат с собой”.

“Рад?”

“Ну да, она увидела много нового и интересного. Дорога ей понравилась… Кое-чему она научилась, даже плясать”.

“Не может быть!” — я просто не знал, что ему говорить и как держаться…

“Да что же тут такого? Она подвижная и способная девочка… Так что напрасно ты советовал мне не брать ее с собой”.

“Ну извини”.

“Она даже подросла за эти несколько дней. Хочешь посмотреть на нее?” — спросил он.

“Хочу”. — Я не знал, что и подумать.

“Хадижат! Эй, Хадижат!.. — крикнул он в приоткрытую дверь своего дома. Он звал так ласково, так призывно, что мне на какое-то мгновение показалось, что на пороге вот-вот появится смеющаяся загорелая девчонка.

Но чуда не произошло.

На пороге никто не появился.

“Может, куда-то забежала”, — произнес я, поддерживая эту странную игру, или как там ее назвать.

“Наверное”.

“Ты отпустил ее?”

“Я запретил ей без спроса убегать со двора, — озабоченно сказал отец. — Но Хадижат — такой непослушный ребенок, просто беда. Что ей ни скажешь, все норовит сделать наоборот”.

“Трудно ей без матери”.

“Конечно, трудно. Да и мне не легче”, — вздохнул он. Я посмотрел: на его лице не дрогнул ни единый мускул.

“Без женщины — не дом”.

“Послушай, может ты взял бы ее на несколько дней?”

“Конечно”.

“Когда?”

“Да хоть сейчас. В моей семье она отогреется душой”, — сказал я.

“Договорились”.

“Но где Хадижат?”

“Понимаешь, она повадилась бегать на ту гору — он показал мне на склон, который сегодня утром обстреляла ваша артиллерия. — Грибов много собирает, целые корзинки приносит. Их там полные поляны… Прямо, говорит, все желтое, папа, от грибов”.

“Ладно, пусть собирает. В другой раз ее заберу”.

“Как это — ладно? Как это — пусть собирает?” — вдруг ни с того ни с сего взъярился он.

“Что же тут такого? Сейчас каникулы, да ведь она и в школу пойдет только на будущий год”, — спохватился я.

“Мулла, а не понимаешь? На той горе опасно! Говорят, там семейство волков объявилось”.

“Не знал”.

“Послушай, — оглянувшись на дверь, вдруг горячо зашептал он. — У меня к тебе одна просьба”.

“Говори”.

“Хадижат совсем перестала меня слушаться… — повторил он. — Когда заберешь ее к себе на несколько дней, уговори, чтобы она не бегала на ту гору”.

“Непременно”.

“Она с тобой считается. Понимаешь, у меня предчувствие, что на той горе с ней может случиться что-нибудь нехорошее… Мне недавно снилось, что волки ее там растерзали, остался только маленький клочок платья…”»

«И знаешь, — заключил мулла свой рассказ, — это помешательство у него не прошло и по сей день. Во всем остальном — это абсолютно нормальный человек, воин хороший. Не зря Джохар решил его на прежнем посту оставить. А вот дочка осталась для него живой. Он недавно друзей созвал, справлял день рождения Хадижат — ей семь лет исполнилось бы… Даже за год не пришел в себя».

«А как друзья себя вели?» — продолжаю я расспрашивать муллу, а сам на часы потихоньку поглядываю: пора бы уж нашей бронеколонне появиться — назначенное время прошло.

«Нормально — они ведь все в курсе».

«Но ведь девочки не было за столом».

«Естественно».

«А что же отец?»

«Возмущался и удивлялся, что непослушная девчонка убежала за цветами или грибами на злополучную гору, да так вот и не вернулась к сроку. Понимаешь, он на эту несчастную гору начал все чаще списывать ее отсутствие».

— Всем война горе несет, — заметил Матейченков.

Петрашевский кивнул.

«Вот кончится война, — говорит мне мулла, — хочу моего друга врачам показать».

«В Москву повезешь?»

«Хорошо бы. Но, говорят, после войны въезд в Москву чеченцам будет запрещен».

«Что за глупости!»

«Не спорь, полковник. Мы много беды России принесли. Не мы, конечно, не народ чеченский, а те, кого вы называете боевиками. На самом деле это — бандиты, многие — люди без роду и племени, наймиты из чужих стран… Нет, нет, в Москву я его не повезу», — покачал головой мулла.

«А куда»?

«В Краснодар. Говорят, там доктор один объявился в военном госпитале. Так он чудеса творит. Из могилы вытаскивает. Может быть, он поможет…»

К этому времени солнце взошло уже высоко, в помещении стало жарко, даже душно.

Я регулярно связывался по рации с начальником бронеколонны, которая направлялась в селение, чтобы нас вывезти. Они продвигались к нам, хотя и медленнее, чем хотелось бы: дорога была незнакомой, да и засад опасались.

«Как думаешь, отпустят нас воины-чеченцы?» — спросил я у муллы.

«Отпустят».

«Уверен?»

«Под мою ответственность. Полтора часа назад я разговаривал с начальником гарнизона. На него сильное впечатление произвела работа вашей артиллерии, которая разворотила склон горы. И он очень рад…»

«Что мы село не разбомбили?»

«Нет, — покачал головой мулла. — Он рад, что ваши реактивные снаряды перепахали склон злополучной горы, и его ненаглядная Хадижат, которой уже год нет в живых, перестанет туда бегать. Но больше всего он рад тому, что в момент бомбардировки Хадижат, по счастливой случайности, там не было…»

«Да, мне он то же самое говорил», — подтвердил я.

— Знаешь, Николай Константинович, твой рассказ очень интересно будет послушать Дубову, — сказал полпред.

— Какому Дубову?

— Генерал-полковнику Дубову, Герою Советского Союза. Слышал про такого?

— Афганский Дубов?

— Ну да, — кивнул Матейченков.

— Кто же его не знает! Но я с ним не знаком.

— Это не страшно, я познакомлю. Я ему много рассказывал о тебе, он заинтересовался.

— Почему — обо мне?

— А еще о корпусе, который мы с тобой создали. Может, нам удастся его уговорить, и он приедет в наш учебно-тренировочный лагерь, чтобы прочесть три-четыре лекции. Опытом, кстати, своим афганским поделится.

— Класс!

— Но как же ты из ловушки выскочил, чем дело закончилось?

— Там не обошлось без приключений… Итак, мулла заверил меня, что боевики отпустят группу без осложнений. Между тем по рации начальник колонны сообщил, что машины находятся уже на подступах к селению. Но, видно, с дисциплиной в гарнизоне было плоховато, или приказ начальника гарнизона до всех не дошел, — не знаю.

Издалека донесся еле слышный грохот боевых машин. Мои бойцы сгрудились у окон, позабыв об опасности. Все глядели на главную дорогу, перерезающую селение, ожидая, когда на ней появится первый бронетранспортер.

Однако едва только, обогнув одиночную скалу на въезде, он показался, как по нему ударил крупнокалиберный пулемет, расположенный на чердаке соседнего дома.

Когда колонна была на подходе, я уже не снимал наушники, вел непрерывные переговоры с начальником колонны.

«Въезжать в селение?» — спросил он перед самой скалой.

«Валяй, — сказал я, — хотя оркестр не обещаю».

И тут такой афронт.

«Коля, сволочь! Ты что же это? — донеслось до меня из наушников. — Погубить нас хочешь?»

«Меня заверили…»

«Заверили!» — далее последовал отборный мат, который я опускаю.

— И в своих будущих мемуарах опустишь? — улыбнулся Матейченков.

— Я думаю, каждый из читателей и так его себе вообразит… Но начальник колонны был боевой командир, пасовать перед подобного рода неожиданностями он не привык.

На соседний дом обрушилось с ходу несколько залпов, пулеметное гнездо было подавлено. Из окон повалил дым. Но еще из нескольких точек послышались выстрелы, в ответ на этот вскочившая в село бронеколонна тут же ощетинилась огнем.

Ситуация накалилась до предела. Дело решали мгновения. Я понял, что еще несколько мгновений, и на селение обрушится смертоносный шквал огня.

Мулла схватил меня за руку.

«Ты обманул меня!» — сказал я.

«Полковник, поверь мне, стреляют не местные».

«Нашим ребятам от этого не легче».

«Это пришлые боевики, из Шатойского отряда».

«Ты понимаешь, что сейчас селение будет уничтожено?»

«Полковник, дай мне одну минуту», — мулла все еще не отпускал мою руку.

«Минуту, и ни секундой больше».

Я вытащил часы и положил их перед собой на подоконник.

Мулла по пояс высунулся в окно и прокричал что-то гортанное своим соплеменникам, после чего часть народа куда-то бросилась бегом.

Между тем ожила рация.

«Коля, что у тебя там происходит?» — спрашивает мой шеф.

«Разбираемся».

«Ты брось там миндальничать. Я тебя знаю, — орет он. — Я велел развернуть артиллеристам в сторону селения не только “Град”, но “Смерч” и “Ураган”. Жахнуть?»

«Подождите минутку».

«Погибнете, как мухи!»

«Я сообщу, когда стрелять».

…Видел я эти установки в деле. После них от селения осталось бы одно воспоминание… Но, боюсь, и от моей группы тоже.

— Да установки мощные, — согласился генерал. — Такой населенный пункт они бы за несколько секунд с лица земли стерли.

— Данная мною мулле минута была на исходе, а перестрелка продолжалась. Но вот выстрелы из домов начали производиться все реже, реже и наконец совсем стихли. Перестала палить и колонна.

Бронемашины подъехали к зданию школы и застыли перед ней.

«Николай, ты еще жив?» — спросила рация.

«Вроде…»

«Давать залп?»

«Отбой!» — закричал я.

«Отбой?» — переспросил начальник.

«Полный отбой!»

«А где колонна?»

«Возле школы. Сейчас будем загружаться».

«Смотри, чтобы тебя не надули», — сказал шеф и отключился.

— И чем в конце-концов завершилась твоя тогдашняя эпопея? — спросил Матейченков.

— Выбрались без потерь.

— А ведь были практически в безвыходном положении…

— Спасибо мулле.

— И собственной смекалке, — добавил генерал. — А мулла — очень интересная фигура.

— Он понравился мне.

— Ты потом что-нибудь слышал о нем?

— Представьте себе, да.

— Каким образом?

— Мои разведчики притащили языка. Необходимо было добиться важных сведений, я сам допрашивал его. Оказалось «язык» родом из Шатоя и часто бывал в том самом селении Асланбек-Шерипово. Рассказал он мне странную вещь: что мулла вышел у чеченцев из доверия и куда-то исчез. Даже семья не знает, куда: его увели боевики, наблюдающие за внутренним порядком в горных районах.

— А что значит — вышел из доверия?

— Этого я так и не смог добиться.

— Может, это связано с тем, что именно благодаря мулле твоя группа сумела спастись? — предположил Матейченков.

Полковник вздохнул:

— Вы сыплете мне соль на рану…

— Ты и сам так думаешь?

— Почти уверен.

— Но ведь мулла, по сути дела, спас от гибели целое селение!

— А вот это никого не колышет…

Глава 9. Отряд сибирского ОМОНа

Здесь, в Чечне, генерал Матейченков часто вспоминал Карачаево-Черкесию. Нет, не по внешней канве событий. Там был худой мир. Тут — добрая ссора. Что именно лучше — известно из пословицы.

Но вот взаимодействием наших сил, согласованностью их действий ему приходилось заниматься и здесь, и там. С одной лишь единственной, хотя и существенной, разницей: в Карачаево-Черкесии различные группы войск ожидали, хотя и напряженно, возможного часа «Икс».

В Чечне войска пребывали в действии, да еще каком действии! Нет, непосредственно в боевых действиях участвовала только малая их часть. Остальные находились в военных лагерях, на учебных базах, в резерве главного командования.

Стратегическое искусство координатора в том и состоит, чтобы точно, как на аптекарских весах, определить, в какую точку, в каком количестве и какие именно направить войска. И только от его умения и воинской решительности зависят судьбы и жизни сотен и тысяч людей, а в конечном счете — судьба военной кампании.

Особым вниманием генерала Матейченкова пользовались ОМОНовские части. И не только потому, что они представляли собой как бы военную элиту. Он любил этих ребят, рослых, умелых, отлично обученных, бесстрашных.

Пожалуй, ОМОН ближе других отвечал представлению о будущей профессиональной армии, какой она представлялась генералу. Об этом они много говорили во время встречи с Борисом Дубовым, который, хотя и ушел в большую политику, продолжал живо интересоваться и армией, и Чечней, и тем, как идут там дела у полпреда президента Ивана Матейченкова…

ОМОНовцев присылала в Чечню, можно сказать, вся Россия. Присылала, с болью отрывая от собственного сердца. Не было, пожалуй, крупного города либо региона, из которого сюда не прибывал бы на определенный срок отряд ОМОНа.

Матейченков навещал место дислокации очередного отряда, знакомился с бойцами, с командиром, осматривал лагерь, дотошно вникал в нужды, и если требовалось — помогал.

Помогал делом, не словами.

Особенно Матейченкову полюбился, если здесь уместно это слово, небольшой отряд ОМОНа, приехавший из далекого забайкальского городка. Сибиряки, рослые и могучие, только на первый взгляд казались медлительными.

Наблюдая их учебные занятия и тренировки, Матейченков убеждался каждый раз в их медвежьей хватке, ловкости и смекалке, а главное — в беззаветной храбрости.

— Когда в дело, товарищ генерал? — часто спрашивали они полпреда.

— Знаете, есть хорошая украинская поговорка: не торопись поперед батька в пекло, — отвечал с улыбкой Матейченков.

— А все-таки? — настаивали бойцы.

— Об этом может знать только господь бог! — строго вступал в разговор начальник отряда майор Геращенко.

— И начальство, — заключал генерал.

Отряд ОМОНа размещался в здании бывшей школы, что живо напомнило полпреду рассказ полковника Петрашевского о неудачной охоте его диверсионного отряда на Джохара Дудаева.

Спали бойцы в гимнастическом зале, сдвинув в сторонку немногочисленные тренировочные снаряды и сноровисто оборудовав временные спальные места.

А в свободное время, хотя было его — кот наплакал, с удовольствием тренировались на школьных снарядах: брусьях, коне, трапеции, турнике. Гоняли до седьмого пота, как будто мало было им учебных занятий и марш-бросков по горам, столь непривычным уроженцам равнинной Сибири, занятий, после которых ломило все тело и хотелось только одного — провалиться хоть на часок в бездонный омут сна.

Что делать, такие уж они были неуемные парни.

Учебно-тренировочный лагерь был расположен в глухом, безлюдном месте, вдали от селений, горных дорог и троп.

Однако майор Геращенко, быть может, лучше других понимал, что от местных соглядатаев не убережешься, что такая «лакомая» боевая единица, как отряд ОМОНа, рано или поздно попадет в поле зрения чеченских боевиков.

В ожидании возможного визита непрошеных гостей он, по совету генерала Матейченкова, не мешкая приступил к укреплению обороны территории, на которой расположился лагерь. Его обвели глубоким рвом, обнесли колючей проволокой. Поставили вышки, выставили дозорных.

Вышки, правда, по совету того же Матейченкова быстренько убрали.

— Снеси их сейчас же, Игорь Феофанович, — ткнул пальцем полпред в новенькие вышки, окаймляющие территорию лагеря.

— Зачем, товарищ генерал? — удивился Геращенко. — С них подходы просматриваются хорошо, да и стрелять сподручно.

— Убери и не греши.

Майор пожал плечами:

— Как прикажете.

— Где твой здравый смысл? — резко произнес Матейченков.

— Товарищ генерал, я ни в чем не нарушил инструкции.

— Кроме инструкции должна быть голова на плечах. Тебе так не кажется, майор?

— Убей меня бог, если я понимаю.

— Объясняю для особо непонятливых. Ты ведь хохол, Геращенко? Судя по фамилии.

— Так точно.

— Тогда должен знать хорошую украинскую поговорку: не тронь лихо, нехай спит тихо. Знаешь?

— Ну, знаю, — майор все еще недоумевал, к чему клонит генерал Матейченков.

— А ты сам притягиваешь к себе это самое лихо, как магнит.

— Чем?

— Да этими самыми своими дурацкими сторожевыми башнями. Они видны издали, черт те откуда. Я ехал в лагерь на машине и заметил их, как только мы обогнули последнюю гору и начали спускаться в долину.

Майор хлопнул себя по лбу.

— Долго же до тебя доходит, — продолжал Матейченков. — Любой чеченец, окажись он случайно неподалеку, обязательно заинтересуется: что это за хреновину такую отгрохали здесь? А уж о лазутчиках и говорить не приходится: в мгновение ока пронюхают, что к чему.

— Если уже не пронюхали, — с досадой добавил майор.

Он тут же вызвал дневального и отдал команду раскатать злополучные башни по бревнышку.

— Так-то лучше, — произнес Матейченков. — Будем надеяться, что ты не опоздал…

Они обедали в бывшем классе физики, который Геращенко на скорую руку переоборудовал в свой кабинет. Генерал настоял, чтобы пищу принесли из солдатского котла: ему хотелось выяснить, как питаются ОМОНовцы.

— Дозвольте один вопрос, товарищ генерал, — произнес Геращенко, наворачивая солдатскую кашу с тушенкой.

— Военной тайны касается?

— Никак нет.

— Тогда спрашивай.

— Я насчет школы.

— Какой еще школы?

— Да этой самой, где мы располагаемся.

— И что?

— Я в Чечне, в первый раз… Сроду тут не бывал. И не понимаю, почему чеченцы отгрохали свою школу в таком пустынном месте? Не в селе, не в городке каком-нибудь, а здесь, в долине, в безлюдье…

— Тут ларчик просто открывается. Селения у горцев в основном маленькие, больших городов почти нет. Они и построили эту школу сразу для нескольких сел. А чтобы никому не было обидно, соорудили ее на равном удалении от аулов. Пусть, мол, ребятишки из разных мест бегают сюда на занятия.

— Но здесь и дорог нет.

— И тут ты ошибаешься. Это сейчас стежки-дорожки заросли, потому что каникулы. Да еще война идет, будь она неладна. А как занятия начнутся, опять из каждого селения побегут сюда тропинки. Если, опять же, война не помешает.

Они не успели добраться до компота, как в бывший кабинет физики прибежал запыхавшийся дневальный и доложил, что башни, как приказано, ликвидированы.

— Все? — удивился Матейченков.

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — гаркнул дневальный, отдавая честь.

— Однако и орлы у тебя, — удивился Матейченков. — Раскатали в два счета… Молодцы!

— Орлы, — подтвердил довольный майор.

…Увы, ни один, ни другой не знали, что именно из-за злосчастных сторожевых башен лагерь ОМОНовцев чеченцами уже обнаружен, нанесен на карты и теперь ими обсуждался план нападения на заброшенную школу.

Весть о нападении чеченцев на отряд Сибирского ОМОНа застала генерала Матейченкова в момент, когда он проводил оперативное совещание начальников штабов нескольких силовых ведомств.

— Лагерь майора Геращенко? — спросил он в мобильный телефон, уже догадываясь об ответе.

— Так точно, товарищ генерал.

— Свяжите меня с немедленно с Геращенко!

— Связь нарушена. Видимо, рация повреждена…

— Где майор?

— Лагерь пуст.

— Как это пуст?

— Нет ни майора, ни его отряда.

— А школа?

— Сожжена.

Спустя несколько дней полпред во всех деталях узнал историю — героическую историю! — Сибирского ОМОНа.

…В штаб генерала Матейченкова явился оборванный, заросший застарелой щетиной солдат.

— Тебе чего? — спросил дюжий охранник с неизменным «калашниковым» на ремне.

— К генералу Матейченкову.

— Ишь ты, прямо к генералу! Занят генерал.

— У меня важное дело.

— У всех важное дело. Если товарищ полномочный представитель будет принимать каждого солдата, да еще такого оборванца, ему воевать некогда будет.

— Пропусти.

— Иди, иди отсюда.

— Доложи. Он велит меня принять.

— Не могу я пост покинуть.

— Доложи, сучий потрох! — вдруг рявкнул подошедший. — А не то глотку вырву, и скажу, что так и было. Ишь, разъел харю на штабовских харчах!..

Часовой пожал плечами, но энергичная речь неожиданного гостя произвела на него впечатление.

— Эй! — крикнул он в глубину караулки подсменщику. — Доложи товарищу генералу, что к нему в гости набивается… Как тебя? — обратился он к солдату.

— Иван Овсиенко.

— Что его желает видеть тезка, Иван Овсиенко. — Дежурный не был лишен чувства юмора.

…Из здания объединенного штаба вышел генерал Матейченков. Как всегда, подтянутый, уверенный в себе. Быстро оглядел солдата. Ввалившиеся щеки, изодранный камуфляжный костюм. Лицо в кровоподтеках. На ногах — кроссовки, от которых осталось одно название. Мелькнуло неясное воспоминание — в какой воинской или милицейской части видел он поголовно у всех, включая командира, эту обувь?..

— Ты ко мне, что ли?

— К вам, товарищ генерал-полковник.

— Ну пойдем.

Матейченков кивнул часовому, и они прошли в кабинет генерала.

— Присаживайся, — произнес полпред. — Да не сюда, к столу, — он уловил жадный взгляд, который бросил солдат на пустой стакан из-под чая и крошки печенья, оставшиеся на блюдце.

— Голоден?

Солдат молча кивнул, сглотнув слюну.

Генерал поднялся, поставил на стол чай, который не успел остыть, выложил весь запас бутербродов, которые приготовил ему дневальный вместо обеда:

— Ешь.

— Сначала дело, товарищ генерал, — сказал солдат, не решаясь притронуться к угощению.

— Давай так, — согласился Матейченков. — Рассказывай и ешь. Что-то твое лицо мне вроде знакомо.

— Так точно.

— Где я мог тебя видеть? Ты из какой части?

Солдат назвал номер и шифр Сибирского ОМОНа.

— Там командир майор Геращенко?

— Так точно.

— А тебя как зовут?

— Иван Александрович Овсиенко, — доложил солдат с набитым ртом, судорожно дожевывая генеральский бутерброд.

— Да ты не спеши, не спеши, поезд без тебя не уйдет.

— Я не тороплюсь, товарищ генерал, — заверил Овсиенко и сделал огромный глоток, осушив зараз полстакана.

— Рассказывай, что там у вас приключилось, — велел Матейченков. — Выкладывай все по порядку.

После отъезда полпреда чувство неясной тревоги не покидало майора Геращенко. Это ж надо, какого дурака свалял с этими самыми дурацкими дозорными башнями!..

И откуда они вообще-то втемяшились в башку? Он вспомнил, как пару лет назад вместе с женой прилетел в Москву. На свою нищенскую зарплату им бы, конечно, нипочем не добраться до столицы, да у майора подвернулась служебная командировка, так что денег они на поездку наскребли, рассудив: когда еще выпадет случай побывать в Белокаменной?

В столице оба были в первый раз.

Однако более всех туристических красот майору, как ни странно, понравилось Коломенское.

Они с супругой долго бродили по дорогам и тропинкам стариннейшего парка, спускались к Москва-реке, осмотрели то, что осталось от некогда великолепных дворцов: здесь когда-то была летняя резиденция всех российских царей, начиная от Алексея Михайловича Тишайшего.

Там же, в Коломенском, побывали в церкви, поразившей их как своим великолепием, так и торжественностью пышной службы.

Прежде за рекой были почти непроходимые заповедные леса, где царь охотился с соколами — об этом и до сих пор напоминала Соколиная башня.

Побывали и в домике Петра Первого, удивившего своей простотой и неприхотливостью, в Шатровой церкви, которая уже в советское время служила натурой для нескольких фильмов, осмотрели чугунные пушки на возвышенном берегу некогда полноводной и изобилующей рыбой, а ныне сузившейся и донельзя загаженной реки. Оглядели почтовые столбы трехметровой высоты, давшие название выражению «коломенская верста» — всю эту ценную информацию они почерпнули у экскурсовода, примкнув к бродящей по Коломенскому группе туристов из Рязани.

— Вот солнечные часы, известные людям еще с седой древности, — торжественно провозгласил экскурсовод.

«Подумаешь, невидаль», — решил Геращенко, небрежно оглядывая столб, водруженный посреди круглой мраморной площадки, строго расчерченной на секторы. По положению тени от столба можно было судить от времени суток. Рядом стоял огромный железный ящик — несомненно, более позднего происхождения.

Площадку окружали густые заросли кустарника, образуя довольно интимный уголок, вдали возвышалась купа одряхлевших дубов, табличка близ которых извещала, что их возраст — от шестиста до восьмиста лет и что они, следовательно, ровесники самой Москвы.

— Как вы думаете, для чего служило это место? — спросил экскурсовод, показывая на круглую площадку солнечных часов.

— Для определения точного времени! — выскочила какая-то барышня в очках.

Экскурсовод покачал головой:

— Не совсем так. И потом, учтите: здешние географические широты — довольно пасмурные, солнышко бывает не так уж часто, а без него здесь время не определишь.

Посыпались предположения:

— Для прогулок.

— Для секретных бесед, чтобы во дворце никто не подслушал.

— Для отдыха.

— Для тайных свиданий, — бухнул Геращенко, находившийся в игривом настроении. — Фрейлины небось сюда бегали со своими любовниками.

— Игорь, — дернула его за рукав супруга. — Прекрати!

— Никто из вас не угадал, господа, — подвел итог экскурсовод, покосившись на Геращенко. — А между тем это место прежде было знаменито на всю Россию. Может быть, во всей стране не было человека, считая самые глухие деревушки, который не слышал бы об этом месте. Здесь, и только здесь, любой житель страны мог подать царю челобитную, изложить ему свою просьбу или жалобу.

— Царь принимал здесь посетителей? — пискнула барышня.

— Нет, до этого дело не доходило, — улыбнулся экскурсовод. — Просто вот здесь, на этом месте, стоял особый ларь, куда каждый мог опустить свою жалобу или просьбу в письменном виде. Этот железный ящик — точная копия того, который когда-то здесь стоял.

— И царь рассматривал все жалобы?

— Об этом история умалчивает.

…А потом, оторвавшись от группы и гуляя уже в одиночестве, они и наткнулись на то, что спустя два года начальник группы ОМОНа майор Геращенко вспомнил в далекой Чечне, куда его вместе с отрядом забросила судьба.

Это была деревянная сторожевая башня, выполненная без единого гвоздя, на манер старинных русских церквей, которые и по сей день встречаются на нашем севере.

Простая вроде штука, но очень она понравилась майору. Такие башни строили сторожевые казаки, охранявшие границы государства от набегов кочевников. С виду неприглядная, а на самом деле — грозная.

Вход в башню, к счастью, был открыт, и по настоянию Игоря они поднялись по крутой внутренней лесенке наверх. Там была единственная круглая комната, которая освещалась несколькими прорубленными в разные стороны окошками. Из них и можно было вести наблюдение. Здесь же, прислоненные к стене, стояли луки и стрелы — предназначение этого оружия было понятно.

Вот эту сторожевую башню в Коломенском, будь она неладна, и припомнил майор, когда обустраивал свой милицейский отряд на новом месте, в небольшой уединенной долине, со всех сторон стесненной дикими чеченскими горами. И велел соорудить своим ребятам башенки по периметру лагеря, пусть примитивные, лишь бы повыше, чтобы удобнее было наблюдать за прилегающей территорией.

Благо, леса вокруг было предостаточно.

Эти башенки заметил какой-то джигит, проезжавший в горах тропой диких коз. А остальное, как говорится, было делом техники…

Игорь Феофанович долго не мог уснуть. Тяжело ворочался с боку на бок, так что скрипели пружины. Сон обходил его седьмой верстой, в голову лезли мысли — одна тревожнее другой.

Что там ни говори, а он один отвечает за жизнь ребят, которые отдыхают сейчас в спортивном зале. Они вверены ему, он старший.

Геращенко поднялся, вышел из кабинета, в котором и спал. В школьном коридоре воздух показался застарелым, каким-то застоявшимся. Пахло карболкой — то ли реактив разбили в кабинете химии, то ли здание дезинфицировали перед тем, как распустить учеников на каникулы. Миновав ряд закрытых классов — двери их, аккуратно выкрашенные масляной краской, были абсолютно одинаковы, — майор направился в физкультурный зал.

Запах карболки и одинаковые двери напомнили ему военный госпиталь, в который Геращенко угодил когда-то с гнойным аппендицитом.

У двери, ведущей в спортзал, дежурил Иван Овсиенко. Он открыл было рот, чтобы приветствовать начальника и доложить, что никаких происшествий не было, но Геращенко сделал дневальному знак молчать и осторожно, на цыпочках, вошел в зал, хотя ребята спали крепко.

Майор пошел по рядам, разглядывая знакомые, ставшие родными лица бойцов.

Богатырский храп, казалось, сотрясал школьные стены. Почему-то именно это успокоило взбудораженные нервы майора. Храп был такой домашний, такой уверенный в себе.

Намаялись ребята за день. Ну ничего: трудно в учении — легко в бою. Или, как говорил в госпитале один доктор-пересмешник: трудно в лечении — легко в гробу. Тьфу, черт, опять гробы полезли в голову, будь они неладны…

Перед спальными местами аккуратно выстроились в ряд прочные кроссовки. Хорошо хоть, перед выездом отряда в Чечню он догадался закупить эту удобную для тренировок в горах обувь. Солдатские сапоги быстро разбились бы на камнях, да и весят они по пуду.

Сон ОМОНовца чуток, хотя со стороны и кажется, что их никакими пушками не разбудить. Боевой сигнал — все мигом проснутся, а через кратчайшее время будут готовы к боевым действиям.

На какое-то мгновение у майора появилось сильнейшее искушение разбудить ребят, чтобы почувствовать себя в полной безопасности, но он подавил это чувство.

Довольно того, что вокруг лагеря выставлены дозоры. Вот недостаточно их — это да. Необходимо дозоры усилить, и сейчас же.

Майор вышел из зала, подошел к дневальному, отвел его в сторонку.

— Какая смена дежурит снаружи?

Овсиенко без запинки перечислил несколько фамилий своих напарников, которым выпала удача дежурить на свежем воздухе, напоенном зеленью, а не здесь, где все пропахло мелом и старыми половыми тряпками.

— Когда сменяешься?

— Через двадцать минут.

— Кто вас меняет?

Выслушав дневального, майор удовлетворенно кивнул и добавил, назвав еще дюжину фамилий:

— Этих ребят тоже разбудишь и скажешь, что я распорядился заступить на дежурство.

— Так точно!

— Надо усилить охрану.

— Слушаюсь.

Сам Геращенко решил выйти наружу и проверить территорию, выяснить, как несут охрану ребята, не заснул ли кто на боевом посту.

Полная луна заливала округу мертвенным светом. Пейзаж казался, словно взятым напрокат из сказки.

Майор шел тихонько, словно привидение. Он тоже был обут в кроссовки, которые не производили никакого шума. Территория лагеря была достаточно обширна. Геращенко изучил здесь каждую пядь, поэтому шагал уверенно, да и светло было, как днем. Он подумал, что и луна здесь какая-то своя, нерусская. Всплыла в памяти фраза, которую он то ли вычитал, то ли слышал где-то от эстрадного юмориста: «Луну делают в Гамбурге, и делают прескверно».

Господи. Ну почему в голову лезет всякая чушь?

Майор обошел все посты. Убедился, что ОМОНовцы несли охрану добросовестно. Каждый был в секрете, хорошо замаскирован от посторонних глаз.

— Как дежурится? — шепотом спросил он у бойца, спрятавшегося в цепком кустарнике — это был дикий орешник. Рядом валялась куча тонких бревен — все, что осталось от разрушенной смотровой башни.

— Нормально, товарищ майор.

— Ничего тревожного?

— Никак нет.

— С чего это ты скучный такой?

— Курить охота, товарищ майор.

— И думать не моги. Табачный дым может демаскировать нас, — произнес Геращенко.

— А то я не знаю…

— Потерпи, до смены рукой подать, — сказал майор, глянув на часы.

По его строжайшему распоряжению курить можно было только в помещении, в школьных туалетах.

Немного успокоенный, Геращенко направился в свой кабинет — досыпать в соседстве физических приборов, если получится.

С дальней горы, похожей формой на сопку, несколько внимательных пар глаз наблюдали за спящим школьным зданием и прилегающей территорией.

Наблюдение велось уже несколько дней. Чеченская разведка подтвердила случайное донесение: именно здесь, в заброшенном месте, находится учебный лагерь русской воинской части, а начальство дало добро на его уничтожение.

Но действовать было надо наверняка.

Нельзя было неуместной поспешностью испортить результат — за это командира отряда по головке не погладят. Сначала необходимо досконально выяснить, какой величины здесь соединение, каким вооружением русские обладают, а также систему их охраны. Последнее было самым сложным.

Передовое подразделение чеченцев вело наблюдение за учебным лагерем уже в течение нескольких дней, и им много чего удалось разведать.

Внезапное нападение было назначено на эту ночь, когда луна сияла в полной красе, а на небе не было ни облачка. Боевики, скрытно окружившие лагерь, ждали только сигнала — красной ракеты, которую должен выпустить командир, чтобы со всех сторон ринуться на лагерь и перерезать русских, как куропаток.

Лазутчики, подползавшие до самой колючей проволоки, сообщили, что охрана лагеря редкая и малочисленная, и, пользуясь внезапностью, справиться с нею будет не сложно.

Командир медлил.

Не отрываясь от бинокля, он наблюдал за лагерем. Боевики понимали — что-то беспокоит старого, опытного волка, отличившегося еще в первую чеченскую войну. Именно по его настоянию в селении Асланбек-Шерипово, что под Шатоем, был ликвидирован мулла, который, пользуясь своим влиянием на тамошнее население и гарнизон, выпустил отряд русских головорезов, умудрившихся залезть в ловушку. Он, командир отряда сумел подбросить им донесение, что именно в этом селении располагается штаб президента Джохара Дудаева, который русские спецслужбы разыскивали днем с огнем и никак не могли отыскать.

Ах, мулла, мулла, такой мудрый… Может, русские за золото купили дурака?

Но теперь это не имеет значения.

Убрать муллу удалось без лишнего шума: зачем возбуждать против себя духовенство?

Командир знал, что мулла — родственник Джохара, и поддерживает с ним дружеские отношения. На этом и сыграл.

Мулла ничуть не удивился, когда перед его домом остановилась серебристая «вольво», и молодой человек с изысканными манерами — порученец генерала Дудаева — пригласил уважаемого муллу от имени своего шефа в Шатой, погостить на пару дней.

Мулла с достоинством уселся на переднее сиденье, рядом с водителем, молодой порученец устроился сзади. Он и в самом деле был порученцем — только не Дудаева, а командира соединения, давно уже действовавшему по-анархистски, в сущности не подчиняясь никому, кроме своего жадного до крови начальника.

На полпути в Шатой мулла задремал. Голова священника свесилась на грудь, он сладко похрапывал, и сны ему, по всей вероятности, снились приятные.

Порученец с изысканными манерами, выждав еще некоторое время, вытащил из кармана заранее припасенный шелковый шнурок. Перехватил горло муллы и с силой потянул орудие убийства на себя.

Мулла несколько раз дернулся, но молодой человек хорошо знал свое дело. Через несколько мгновений мулла был мертв. Голова его бессильно свесилась набок, в уголках рта показалась кровь, руки бессильно обвисли вдоль тела.

— Останови! — велел убийца.

Водитель подвел машину к самому краю горной дороги и остановился у пропасти, чтобы работы было поменьше. Он привык к подобной задаче — уничтожать изменников и предателей собственного народа, за деньги или за идею предавшихся врагу.

Вдвоем с киллером водитель вытащил безвольное тело, оказавшееся неожиданно тяжелым. Они перенесли его к самому краю пропасти, раскачали и швырнули так, чтобы труп ненароком не зацепился за какой-нибудь уступ. Этого не произошло — опять же сказался их немалый опыт.

Тело несколько раз перевернулось в воздухе, и мулла исчез в пропасти, к вящей радости волков и лисиц, обитавших на ее дне.

…Итак начальник соединения, по чьей воле был уничтожен мулла-предатель, наблюдал в бинокль за лагерем русских. Он уже совсем было собрался выстрелить в небо сигнальной ракетой, но его насторожила тень, которая выскользнула из школьных дверей. Выходит, в лагере бодрствует еще кто-то, помимо малочисленной охраны?

Тень перемещалась по школьному двору, явно стараясь оставаться незамеченной. Выйдя со двора, она двинулась по периметру лагеря.

Может, русские ожидают нападения и встретят боевиков сокрушительным огнем? Тогда он может положить много своих людей, а это никак не входит в его планы: пополнять состав отряда с каждым месяцем становится все труднее, среди чеченцев прошла о них дурная слава, и люди стали идти все неохотнее. Приходится их завлекать силой или хитростью…

Между тем человек обошел территорию лагеря и двинулся обратно.

Ложная тревога?

Старый волк, однако, был осторожен. Он не забыл еще, как чуть было не угодил в капкан, где мог оставить не только лапу, но и запросто — голову.

…Случилось это еще на прошлой чеченской войне, когда был жив президент Дудаев. Он-то и заподозрил заслуженного боевика, верного последователя ислама, начальника одного из крупнейших террористических объединений, в том, что тот причастен к исчезновению его родственника, муллы, проживавшего в селении Асланбек-Шерипово.

То ли сам президент оказался такой догадливый, то ли кто-то из многочисленных недругов и завистников нашептал да напел — Аллах его ведает, да теперь это и неважно. Но крови Джохар сумел попортить ему изрядно, так хвоста накрутил — до сих пор помнится. Хорошо, русские самому Джохару укорот сделали, а то бы вся история могла окончиться худо…

Так или иначе, матерый волк вел теперь дела с большой осторожностью, предпочитая действовать наверняка.

Поэтому, когда фигура, вышедшая из школы, возвратилась обратно, он решил выждать еще некоторое время. Положил перед собой заряженную ракетницу на бруствер окопа и снова приник к полевому биноклю. Бинокль, кстати, был реквизирован у покойного муллы, а ему, по слухам, его подарил русский командир группы, которую мулла — да ввергнет его в ад всемогущий Аллах! — выпустил из ловушки.

Чеченец положил рядом с ракетницей часы, стрелки которых были отчетливо различимы при полной луне. Он решил выждать еще минут пятнадцать и, если на территории лагеря русских не произойдет ничего настораживающего, дать сигнал к атаке.

Однако за несколько минут до намеченного им срока декорации снова изменились, как на сцене при умелых действиях режиссера. Двери школы отворились, и из дверей появились люди. На этот раз их было много — целый наряд. И каждый вооружен автоматом. Несомненно, русские, неизвестно по какой причине, решили резко усилить охрану.

А значит, и соваться туда, по крайней мере сейчас, нечего: они готовы к отпору, а для боевика первая заповедь — внезапность.

В эту ночь ракетница так и не выстрелила.

Глава 10. Нападение

На следующий день майор Геращенко чувствовал себя спокойнее. Ночные страхи исчезли.

…А вражеские глаза сквозь бинокль несчастного муллы с холодной ненавистью продолжали наблюдать за повседневными тренировками ОМОНовцев.

Начальник отдал приказ: затаиться и никого не трогать, хотя русские и шастали бы в горах под самым носом: пришлепнешь одного — всполошатся все остальные.

Главное — умение выжидать.

Командир бандформирования решил ждать еще сколь угодно долго, чтобы, когда все успокоится, ударить наверняка.

На деле получилось иначе…

На четвертый день ожидания в лагере русских было замечено сильное движение. Личный состав милиционеров был выстроен на плацу, командир зачитывал по бумаге какой-то приказ — к великому сожалению, слов отсюда разобрать было невозможно. Зато нетрудно было угадать, что командир зачитывает какие-то списки: каждый раз, когда он делал паузу, несколько человек выходили из строя и делали определенное число шагов вперед.

Чеченский командир сделал вывод, что соединение получило определенное задание и готовится покинуть лагерь.

Этого допустить было никак нельзя, и начальник решил форсировать события — рискнуть и совершить нападение.

Лучше понести потери в сражении, чем упустить врага: такую неудачу ему не простят.

Эта ночь особо не отличалась от предыдущих. Разве что полная луна начала идти на ущерб, да по небу скользили легкие тучки, время от времени наползавшие на желтый лик ночного светила.

Усиленные дозоры, расположенные по окружности территории лагеря, ожидали очередную смену. Тишина была прямо-таки курортной. Если бы еще на посту курить было можно — жизнь вообще была бы разлюли-малина.

…Внезапно откуда-то из дальнего нагромождения гор взмыла в звездное небо бесшумная ракета, бросая на окрестности красноватый отсвет.

— Гля, забавляется кто-то.

— Может, детишки балуются?

— Нет, дело серьезное.

— Майора надо разбудить.

— Я даю сигнал тревоги.

Последняя реплика совпала с громом оружейных залпов, которые обрушились на лагерь со всех сторон. Ракета еще дорисовывала в небе свою красивую параболу, в соответствии с законами Ньютона, а свинцовый дождь уже во всю поливал лагерь.

Боевики боеприпасов не жалели.

Тревога!

В ружье!

Залпы из боевого оружия мгновенно оборвали тревожные сны ОМОНовцев. Первый удар приняли на себя те, кто стоял в усиленной охране.

Геращенко проснулся, как от толчка. Мгновенно вскочил на ноги. Спал он, как всегда в последние дни, в одежде. От выстрелов со звоном вылетали стекла. Весь пол был усеян мелкими осколками, майор надел кроссовки на босу ногу и выскочил в школьный коридор. Бойцы непрерывным ручейком выкатывались из спортивного зала и занимали позиции, намеченные заранее.

Опытный начальник террористической группировки время ожидания отнюдь не проводил в бездействии: каждый день его лазутчики подползали как можно ближе к русскому лагерю, имея только одно задание: выяснить как можно более точно расположение дозоров, которое противник старался тщательно замаскировать.

Обнаруженные разведчиками точки чеченский командир тщательно наносил на карту, с которой ознакомил четырех женщин-снайперов, которые добровольно приехали воевать в Чечню из далекой Прибалтики. В отряде чеченцев они держались особняком, даже питались отдельно.

Командир ими дорожил — это были классные стрелки, а кроме того, даже в самых опасных ситуациях никогда не праздновали труса и наносили русским довольно существенный урон.

В первые дни их пребывания в отряде боевики, надолго оторванные от родных домов и семей, пытались заигрывать с ними, иногда грубовато: беленькие девчушки, казавшиеся беззащитными, обладали немалой притягательной силой.

Молодые женщины ни разу не пожаловались, но однажды командир сам приметил, как бородатый боевик схватил одну из снайперш за руку и, воровато оглянувшись, потащил в сарай, где располагался сеновал. Девушка отчаянно, но молча сопротивлялась и ни разу не позвала на помощь.

Когда командир вбежал в сарай, распахнув настежь дверь, она лежала на земле, сбитая ловким ударом, кофта была разорвала, и в полутьме молочно светились груди. Она отчаянно извивалась, тщетно пытаясь сбросить с себя тяжело сопящего боевика.

Командир подошел и остановился над ними. Боевик медленно поднялся и стал перед ним, виновато опустив глаза. Девушка осталась лежать: удар, который она получила, оказался основательным.

Начальник спросил:

— Ты зачем пришел в отряд?

Боевик молчал.

— Отвечай! — повысил он голос.

— Воевать с захватчиками, — пробормотал боевик, не поднимая головы. Он уже догадывался, что его ожидает.

— А решил воевать с женщинами?

— Я не сделал ей ничего плохого.

— Ну конечно, ты решил потолковать с ней о погоде, — сыронизировал начальник. — Так, что ли?

Между тем девушка не без труда поднялась: сначала на четвереньки, потом встала перед командиром, пошатываясь после перенесенного шока.

Он велел обоим выйти из сарая, собрал отряд, поставил в строй.

— Расскажи своим собратьям, воинам ислама, как ты напакостил, — велел начальник.

Неудавшийся насильник не проронил ни слова.

— Тогда расскажи ты, — обратился он к девушке.

Та что-то забормотала по-литовски, на языке, который никто здесь не понимал, но здоровенный фингал под ее глазом был красноречивее всяких слов.

Суд начальника, который он поименовал шариатским, был скорым и решительным, и завершился тем, что командир поставил провинившегося к стенке все того же злополучного сарая и в упор прошил бойца очередью из «калашникова». Когда боевик упал, залитый кровью, начальник опустил автомат и объяснил безмолвному строю, что так будет со всяким, кто хоть пальцем тронет их отважных подруг, которые рискуют собственной жизнью за свободу и независимость республики Ичкерия.

Больше снайперш в отряде не то что никто не трогал, — на них даже старались не смотреть.

Вот этих-то четверых провозвестниц смерти начальник отряда и ознакомил с картой, на которую были нанесены результаты многодневной тщательной разведки лагеря ОМОНовцев: красные точки на ней означали наиболее вероятное расположение русских дозоров.

Снайперши заранее тщательно навели стволы с оптическим прицелом на эти места и, как только сигнальная ракета взвилась в ночное небо, выстрел за выстрелом начали сажать в подозрительные точки.

Тактика оказалась хотя и простой, но весьма эффективной. В первые же секунды несколько ОМОНовцев из охраны упали замертво, сраженные меткими выстрелами.

И все-таки охрана сделала свое дело, на какое-то время сумев задержать боевиков, которые с дикими криками со всех сторон ринулись на лагерь.

Рукопашные схватки были короткими и яростными.

Иван Овсиенко в момент нападения чеченцев на лагерь находился в дозоре. Он вместе с напарником охранял деревянный мосток, переброшенный через канаву, вырытую ОМОНовцами сразу за оградой из колючей проволоки. По мосткам группы уходили в близлежащие горы на учебные занятия по пересеченной местности, по мосткам же и возвращались.

В памяти Овсиенко промелькнул наказ командира части майора Геращенко:

— Ежели чего — за мостки зубами держаться! В ваших руках ключ к безопасности отряда.

— Так точно! — ответил Овсиенко тогда, на самом первом инструктаже. — Есть, за мостки зубами держаться.

— Костьми ляг, но боевиков не пропускай, если сунутся, — продолжал майор. — Пока мы на помощь не придем.

Иван увидел бегущую в его сторону группу боевиков, облитую двойным светом — золотистым сиянием луны и красноватым отблеском сигнальной ракеты, отчего фигуры с автоматами, издающие гортанные крики, казались кадром из фантастического фильма.

— Звони по мобильному шефу! — крикнул Овсиенко напарнику, хотя грохот от выстрелов стоял такой, что мог бы разбудить и мертвого.

Несколько пуль просвистело мимо, расщепляя тонкие стволы орешника. Выстрелы были на удивление точны, словно чеченцы давно пристрелялись к пункту, который занимали часовые.

Мгновенно прикинув количество бегущих в его сторону чеченцев, ОМОНовец сразу сообразил, что удержать мостки им вдвоем никак не удастся. Он перебежал мостки и выскочил навстречу боевику, который бежал впереди, далеко опередив остальных.

Чеченец был ловок и силен, но приемами самбо, в которых долго совершенствовался Иван, не владел. Это дало Овсиенко определенное преимущество. Он схватил противника за левую руку и, сделав вид, что падает, с силой рванул ее на себя, тут же вывернув за спину. Чеченец взвыл от боли и успел, покачнувшись, двинуть Ивана коленом в пах. Изо рта чеченца отвратительно пахло, так что Овсиенко почувствовал приступ тошноты.

Но бойцу все же удалось свалить противника. До остальных боевиков, бегущих в сторону мостков, оставалось еще несколько десятков метров. И тут Ивана озарило: если мостки нельзя защитить, то ведь их можно сбросить — это даст отряду выигрыш времени, пусть совсем небольшой. Он нагнулся, схватился за сколоченные доски, приподнял их и швырнул на дно канавы.

И тут же пронзительная боль охватила тело: в грудь ударила пуля. Овсиенко мог бы поклясться, что это стреляли не бегущие боевики. Пуля прилетела откуда-то издали, но выстрел был явно прицельным. Хорошо, что на нем, как положено, был бронежилет, иначе — конец.

Но винтовка, из которой стреляли, была, видать, сильного боя, прямое попадание контузило Овсиенко. Он свалился в канаву и потерял сознание…

Отряд развернулся быстро, в считанные минуты.

А по окнам школы уже били чеченские гранатометы, тоже заранее наведенные боевиками. Гранаты влетали в пустые глазницы окон и звонко лопались, словно перезрелые арбузы.

Майор Геращенко, как и остальные, в эти страшные минуты не думал о смертельной опасности. Он бросился в бывшую учительскую, из которой осуществлялась радиосвязь с командованием. Им в это время владела только одна мысль: связаться с руководством, сообщить о ЧП.

Кабинеты, кабинеты… Классы, классы, классы… Зачем столько классов? А пустым школьным коридорам, казалось, не будет конца, они напоминали лабиринт, в котором бегущий непременно запутается.

Но вот, наконец, и учительская — на самом последнем этаже. Майор рывком открыл дверь, вскочил в комнату. Едкий дым, плававший в комнате, застилал глаза, выворачивал слезы. Геращенко включил фонарик, пошарил по помещению лучом.

Радист лежал на спине, раскинув руки. Его остекленевший взгляд был устремлен в бесконечность. Тело было еще теплым. Майор послушал пульс — тот не прощупывался.

Он бросился к рации. Увы, она не работала. Геращенко тут же установил причину. Одна из пуль — а может, это был осколок гранатомета — попала в аккумулятор и вдребезги разбила его. Отсюда, по всей видимости, и был едкий запах в учительской.

Рация вышла из строя.

Итак, отряд ОМОНа был теперь отрезан от внешнего мира и отныне мог полагаться только на собственные силы.

Начальник отряда боевиков не привык отсиживаться в тылу. Чего-чего, но храбрости, пусть безрассудной и бесшабашной, ему было не занимать. Он шел на лагерь ОМОНа во главе одной из штурмовых групп, на которые загодя разбил свой отряд.

Вырвавшийся вперед боевик корчился в предсмертных судорогах — русский медведь в смертельной схватке сломал ему позвоночник.

— Пристрели… меня… — прохрипел боевик, остановив безумный от сумасшедшей боли взгляд на командире отряда. Тот достал из-за пояса кинжал и, точным ударом направив его в сердце боевика, прекратил его мучения.

Рядом, на дне канавы, неподвижно валялся виновник его гибели, кряжистый ОМОНовец Иван Овсиенко.

«Молодцы снайперши! Бьют метко, не зря чеченский хлеб едят», — подумал командир отряда. Он, как и остальные боевики, принял контуженного Овсиенко за труп.

Сопротивление дозорных сломлено. Во много раз превосходящие силы противника подавили его. Однако погибшие и взятые в плен сумели выполнить свою миссию — они дали возможность развернуться и вступить в бой основным силам.

На это чеченский начальник не рассчитывал. Теперь уже явно не он диктует условия боя.

Сражению, кажется, не будет конца. Но оно, поначалу общее, разбилось на короткие поединки, растеклось ручейками, словно переполнившееся озеро.

Постепенно, однако, кольцо чеченцев вокруг здания школы сжимается. ОМОНовцы, поначалу рассредоточившиеся по территории учебного лагеря, все более прижимаются к стенам здания. Сказывается не только превосходство террористов в живой силе, но и новейшее оружие, которое имеется у чеченцев.

Да и снайперская группа по приказу начальника покинула свои укрытия и подтянулась поближе — чеченцы на руках перенесли их через вырытую канаву и молодые женщины, выбрав удобные позиции, принялись, как им и положено, уничтожать живую силу противника, ловя сражающихся милиционеров в перекрестья оптических прицелов.

Не все были в бронежилетах, и урон огонь снайперов наносил немалый.

Майор отдал приказ:

— Войти в здание. Забаррикадировать дверь. Рассредоточиться по классам и отбивать чеченцев.

На этот ход у чеченского командира отыскался сильный контрдовод: у него было две новейшие пушки с клеймом одной из западноевропейских стран. На вид это были обычные гранатометы, которые имелись на вооружении и у русских частей, однако стреляли они кумулятивными снарядами.

До этого сражения чеченский командир не имел возможности видеть их в деле, зато теперь убедился в высокой эффективности этих, таких неказистых с виду пушек.

Дотошный боевик не стал принимать на веру новое вооружение и решил провести испытания снарядов. Инструкция на английском, заботливо снабженная русским переводом, обещала буквально чудеса. Однако стреляный чеченский волк привык не доверять словам.

Для испытаний он выбрал заброшенный аул, в котором не осталось ни единого жителя. Селение несколько раз переходило из рук в руки. Дело кончилось тем, что горцы не выдержали бесконечных бомбардировок и обстрелов, зачисток и обысков как с той, так и с другой стороны. Собрав весь незамысловатый скарб и скот, сельчане поднялись повыше в горы, где наново и обосновались.

Они оставляли руины.

Это селение и выбрал чеченский командир по наводке своих разведчиков. В ауле, некогда богатом и обширном, оставалось всего несколько целых домов, но для испытаний больше и не было нужно. Он выбрал самый большой дом, обошел пустые комнаты, просторную столовую — гордость прежнего хозяина.

В горах прошел сильный ливень, сапоги командира были в налипшей грязи, но он не стал счищать ее перед тем, как подняться на крыльцо. Зачем? Ведь именно этот дом станет мишенью для задуманного испытания.

В инструкции было сказано, что кумулятивные снаряды особенно эффективны в замкнутом пространстве. Чем меньше объем — тем выше их эффективность.

Снаряды были предназначены для уничтожения живой силы противника, но суть была не в осколках, а в мгновенном высоком давлении, которое возникало при взрыве. По существу, это были скорее гранаты, но особого рода.

Командир возил в отряде несколько русских пленных, захваченных в предыдущем деле. На выкуп за них надеяться не приходилось, чеченцы выяснили их возможности: это были простые солдаты, родители их бедны и крупных денег не видели даже во сне.

На рабов пленные, разумеется, годились, и командир поначалу решил было продать их одному богатому работорговцу, который перепродавал бесправную рабочую силу даже за границу. Он успел с ним даже договориться, и потому с пленниками обращались сносно: зачем портить товар?

Но потом подоспели новые пушки, и командир придумал другое применение пленникам.

Добравшись до пустынного селения, он велел каждого из них накрепко связать, затем самолично распределил по комнатам облюбованного под испытания дома: по одному — в комнаты поменьше, а оставшихся четверых — в столовую, из стен которой, казалось, еще не выветрился запах шашлыка и молодого вина.

Пленных, как кули, боевики втащили в дом и бросили — кого посреди комнаты, кого у стенки, подчиняясь указаниям командира, который руководил действиями.

Пленные еще не догадывались о своей участи.

Испытуемые орудия установили на различных позициях поодаль. «Дом похож на школу, в которой разместились русские милиционеры», — подумал командир, тщательно наводя ствол пушки на одно из окон.

Наводчиком он был неплохим.

Звук выстрела оказался совсем негромким. Боевики, стоявшие рядом, переглянулись: они ожидали совсем другого.

Граната попала точно в окно, со звоном посыпались стекла. А командир уже наводил ствол на соседнее окошко, с которого хозяйка не успела даже сдернуть занавеску.

Расстреляв гранаты, отобранные в ящик по числу комнат, в которых находились связанные пленные, командир в сопровождении нескольких боевиков — членов его штаба, — направился в дом. Уже в сенях их встретил запах подгорелого мяса.

Один из боевиков заметил:

— Шашлык готов!

— Но не из барашка, — добавил другой.

Командир шагнул в первую комнату. Здесь посреди небольшого помещения несколько минут назад был оставлен связанный русский пленный.

Пленного не было.

Вместо него была жалкая обгорелая кучка, месиво, в котором ничего невозможно было разобрать. Одежда, которая была на пленном, исчезла напрочь.

— Недурно действует, — вынес оценку командир, после чего остальные боевики позволили себе добавить по реплике:

— Гранаты — что надо.

— Чистая работа!

— Главное, взрыв дом не повреждает.

— Как нейтронная бомба действует! — заключил самый образованный из террористов.

В следующей комнате, куда угодила кумулятивная граната, связанного пленника они оставили лежать у самой стены. От того и обгорелой кучки не осталось. Зато на стене образовалось большое пятно с неровными краями, которого раньше не было.

— Вот это называется: по стенке размазали неверного! — тонкие губы командира на мгновение искривила змеиная улыбка.

— Всех бы так их размазать!

— Хорошая пушка, дай ей Аллах здоровья!

— Так мы милицию выбьем, а здание сохраним.

— Только стены придется хорошенько отчистить.

Однако самый большой сюрприз, причем не из самых приятных, ожидал боевиков в столовой. Пленные здесь остались живы, хотя кумулятивный взрыв их страшно изуродовал.

— Комната слишком большая.

— Значит, на открытом воздухе снаряд действует, как обыкновенная граната.

— Учтем, — загомонили боевики.

Один пленный был без сознания. Он дышал тяжело и хрипло, из открытой раны на груди при каждом вздохе сочилась кровь, — одежда при взрыве и здесь, как повсюду, улетучилась. Возможно, сгорела.

На теле второго были страшные ожоги. Он смотрел на вошедших боевиков помутившимися глазами, наверное, плохо соображая, где находится.

Состояние остальных не поддается описанию. Вид выпущенных кишок и вываленных внутренностей был страшен даже для террористов, привыкших ко многому.

Но пленные были еще живы.

— Товар испорчен, — изрек начальник, оглядев каждого. — Зато мы точно выяснили, как действует новый гранатомет.

— Этих куда? — спросил кто-то из боевиков, кивая на корчившихся пленных.

— Убрать.

— Вынести?

— Кончай на месте, — с раздражением произнес начальник. Он не любил повторяться.

Несколько коротких автоматных очередей прервали последние минуты существования русских.

Часа через полтора яростного боя все еще остававшиеся в живых ОМОНовцы под давлением превосходящих сил противника оказались в помещении школы.

Чеченцы, однако, не спешили штурмовать здание. Русские успели плотно забаррикадировать дверь, и штурм ее, как понимал чеченский командир, будет сопряжен с немалыми потерями.

Теперь решающее слово было предоставлено новым гранатометам, а также «белым колготкам», как именовали чеченцы женщин-снайперов.

Майор Геращенко казался вездесущим. Казалось, он появляется одновременно на самых опасных участках сражения. Свистели пули, взрывались снаряды, осколки со свистом прорезали воздух. Милиционеры яростно отстреливались.

Все, кто был еще жив, по приказу майора надели бронежилеты.

…Когда вступили в действие новые чеченские гранатометы, никто, в том числе и майор, не обратил на них внимания: взрыв гранат ничем не отличался о обычных, к которым они уже успели привыкнуть.

Вскочив в один из классов, майор ужаснулся: несмотря на бронежилеты, все бойцы, которые совсем недавно отстреливались из окон, были мертвы. Непонятная страшная сила сплющила бронежилеты, словно папиросную бумагу.

Глава 11. Прорыв

Овсиенко медленно приходил в себя. Сначала он почувствовал голову, которая нестерпимо болела. Она казалась чужой и набитой ватой.

Иван со стоном разлепил веки. Прямо перед глазами расстилалась мутная, глинистая жижа. Хорошо, что он не попал в нее лицом, иначе бы захлебнулся.

Боец лежал на дне канавы, вырытой ОМОНовцами вокруг территории учебного лагеря. Рядом валялись деревянные мостки.

Боль начала вливаться и в тело. Горло пересохло и казалось выстланным изнутри наждачной бумагой. Иван с трудом повернул голову и принялся пить грязную воду. Пил, отдыхал и пил снова, пока не утолил жажду.

Сразу стало полегче. Теперь он припомнил все. Издали, от здания школы, доносились выстрелы и яростные гортанные выкрики. ОМОНовцы били метко, и боевикам крепко доставалось.

Иван подполз к краю канавы и с трудом приподнялся, увидев полную картину боя. Его никто не заметил.

Ноги бойца тоже были ватными и подгибались, но теперь им владела одна мысль: прорваться в здание, к своим, чтобы участвовать в сражении. Сначала Овсиенко решил было ударить по боевикам отсюда, с тыла, но он тут же понял, что этот маневр принесет мало пользы, хотя автомат — вот рядом валяется. Ничем не защищенный, он, едва начав стрельбу, будет тут же обнаружен и уничтожен.

Припав к стенке канавы, Иван дышал тяжело и медленно. Старался набраться сил перед главным броском. Бронежилет казался тяжелым и невыносимо давил — снайперская пуля, хотя и была почти на излете, деформировала его. Овсиенко бронежилет сбросил, сразу почувствовав себя легче и увереннее. А вот автомат необходимо взять с собой — без оружия ему в здание точно не прорваться…

Но сначала нужно выбраться из канавы, которая на какое-то время служила ему укрытием, а теперь казалась западней. Он, пригибаясь, сделал несколько шагов, пока не нашел наиболее пологий склон. Руки сжимали автомат, и это придавало уверенность. Пусть по пути в здание прикончат, но он прихватит с собой на тот свет хотя бы одного бандита, решил Овсиенко.

Карабкаясь и оскользаясь, Иван вылез из канавы. Странно, никто не обратил на него внимания. Боевики были заняты сражением. Им и в голову не могло прийти, что сзади, в тылу, мог остаться в живых кто-то из русских.

Это давало Овсиенко определенный шанс. Замерев, он выжидал, наблюдая за боем. Неподалеку располагался вражеский гранатомет, который бил по окнам здания прямой наводкой. Подле него суетились чеченцы, поднося снаряды. Вот это оружие, пожалуй, и наносит наибольший вред. Ружейные и автоматные выстрелы не так опасны для бойцов, находящихся в укрытии.

Издали ОМОНовец увидел, что вход в школу забаррикадирован. Яростная перестрелка велась с двух сторон, и чеченцы пока не отваживались идти на штурм.

Пройдя с десяток шагов, Иван тяжело опустился за валун.

Уже почти совсем рассвело. Луна успела побледнеть и растаять в сером небе. Одна за другой гасли и звезды, а восток наливался розовым светом.

Иван положил ствол автомата на округлую макушку валуна и направил его в сторону непрерывно плюющегося смертью гранатомета. Прислуга суетилась вокруг орудия, подбрасывая в ненасытную пасть все новые и новые снаряды.

Выбрав подходящий момент, Иван плавно, словно на учениях, нажал гашетку. Фигуры вокруг гранатомета попадали, как подкошенные. В пылу боя, впрочем, никто из чеченцев не обратил поначалу внимания на этот эпизод, и это тоже было на руку ОМОНовцу.

Переходя от укрытия к укрытию — бежать не было сил — он двинулся в сторону школы. Чеченцы его заметили, когда до крыльца оставалось не более полусотни шагов.

— Русский! — завопил один, указывая на пошатывающегося Овсиенко, который продолжал идти из последних сил.

В стане врага произошла суета. Подстрелить милиционера было не так-то просто — он находился в гуще чеченцев, со всех сторон окружавших его, в таких условиях легко было подстрелить своего. А броситься к нему тоже не находилось желающих — в руках русского солдата был автомат.

Чеченский командир крикнул:

— Взять живым!

Двое боевиков ринулись исполнять приказ. Овсиенко повел автоматом и одной очередью снял обоих.

Своего заметили и из-за баррикады.

— Эй, Иван!

— Овсиенко!

— Давай сюда.

— Мы проход освободим! — перекрывая друг друга, во всю мочь, чтобы пересилить звуки выстрелов, закричали милиционеры.

Увидел своего бойца и Геращенко, подошедший к самому опасному и уязвимому пункту обороны — баррикаде, перекрывавшей вход в здание.

— Прикрыть огнем! — скомандовал майор нескольким солдатам. — Чтобы ни одна сволочь не смогла к нему приблизиться. Приготовить проход, — велел он остальным.

— Давай быстрей.

— Дуй до горы!

— Что ты ползешь, как неживой?

Еще один чеченец бросился к медленно бредущему русскому, но тут же свалился наземь: и среди ОМОНовцев были снайперы, не уступавшие вражеским.

Минута, другая — и Иван очутился перед школьным крыльцом. Его чуть не на руках втащили за баррикаду, которая тут же ощетинилась огнем.

Чеченцы, приблизившиеся было к крыльцу, снова отхлынули назад, за спасительные укрытия.

В школе полно раненых.

Сражение продолжается, кажется, уже целую вечность. Но вражеский гранатомет, стрелявший кумулятивными снарядами, умолк, задохнулся, и это позволяет перевести дыхание.

День давно наступил, светило подбиралось к зениту, а ярость битвы не затихала.

Закончились медикаменты и бинты, раненых наскоро перевязывали разорванными на полосы исподними рубашками.

…Еще во время посещения Матейченковым учебного лагеря ОМОНа майор Геращенко слышал от него о кумулятивных зарядах и о гранатометах нового типа, которые должны поступить у нас на вооружение. По результатам взрывов в классах он догадался, что чеченцы и здесь нас опередили — наверняка не без помощи «дружественных» России стран, снабжающих соединения боевиков.

Генерал рассказывал, что чем меньше помещение, в котором взрывается кумулятивная граната, тем больший эффект по уничтожению людей она производит. Теперь, быстро сообразив, что к чему, майор распорядился всем ОМОНовцам перейти из учебных классов в спортивный зал.

Число бойцов продолжало таять, но и бандиты несли значительный урон.

Начало темнеть, но бой не затихал.

Майор, как и его бойцы, был измотан сверх всякой меры. Помимо физической нагрузки, на него ложилась и моральная — чувство ответственности за отряд.

Ведь именно он отвечал за жизнь всех и каждого, от его решений зависела жизнь этих ребят, остервенело отстреливающихся из окон. А ситуация критическая. Один неверный шаг — и погибнут все.

По крайней мере, ясно одно: пассивная — да и активная — защита ни к чему хорошему не приведет: рано или поздно наступит полное истощение, и здание школы станет для них братской могилой.

Надо идти на прорыв.

Ждать помощи извне не приходится — связь со своими восстановить невозможно.

Геращенко вошел в бывший спортивный зал, сел на чью-то постель, расстелил перед собой подробную штабную карту — ему оставил ее генерал Матейченков.

Прорываться наобум — тоже смерти подобно: чеченцы в горах чувствуют себя как дома, они здесь выросли. А ОМОНовцам горный рельеф, несмотря на все учения, все еще в диковинку. Значит, необходимо изобрести маневр, который поставит бандитов в тупик и выбьет у них инициативу, пусть на первое время.

И он углубился в карту, хотя и знал ее практически наизусть.

По действиям бандитов майор понимал, что в лице командира боевиков ему противостоит хитрый и коварный, а главное — сильный противник.

Школа окружена, она находится в кольце врагов. Значит, при попытке вырваться первая задача — прорвать это кольцо. В каком месте оно наиболее слабое?

Прикинув по интенсивности огня, который вели боевики, майор Геращенко пришел к выводу, что узкая лощина, ведущая на запад, считается ими наиболее безопасной в смысле прорыва ОМОНовцев, а потому здесь должно быть и меньше всего горцев. Ну, в самом деле, не полезут же русские прямо в звериное логово?!

А вот он и ударит в это место и прорвется в лощину! Надо, правда, еще подготовить добровольцев и сформировать группу прикрытия, но это уже детали. Главное — продумать дальнейший маршрут.

Свернуть в сторону, пройдя лощину, не удастся — бандиты наверняка перекроют все тропинки. Подниматься вверх, в горы, — бессмысленно, это означает самих себя загнать в ловушку, похуже этого здания. Ловушку, из которой нет выхода.

Они не раз бывали в лощине во время учебного поиска, это знакомство может сейчас очень пригодиться.

Майор на несколько мгновений прикрыл глаза, стараясь отрешиться от звуков стрельбы и взрывов, выкриков и ожесточенного мата бойцов. В памяти всплыла узкая каменистая лощина, ведущая в горы. Правая сторона ее упиралась в почти отвесную стену, на которой даже цепкая трава и кустарник не могли удержаться.

А вот слева…

В одном месте слева был обрыв.

Бойцы, поглядывая вниз, называли это место пропастью. И, конечно, никому не приходило в голову сделать попытку спускаться туда, даже в порядке тренировки.

Чем больше думал майор Геращенко об оптимальном направлении прорыва, тем более утверждался в мысли, что путь из лощины вниз — единственная возможность вырваться из смертельных тисков, в которые они попали.

Он аккуратно сложил карту, спрятал ее на груди. Теперь необходимо заняться группой заслона. Практически все они — смертники, но он знал своих ребят и не сомневался, что желающих найдется немало — больше, чем необходимо.

Майор не ошибся.

Первым, кто выразил согласие занять рубежи прикрытия, был Иван Овсиенко…

— А страшно было? — спросил в этом месте внимательно слушавший рассказ Матейченков.

Иван на несколько мгновений прикрыл глаза, словно припоминая последние минуты сражения в осажденной школе, и негромко произнес:

— Страшно, товарищ генерал.

— Рассказывай дальше.

К этому моменту совсем стемнело.

Небо, в отличие о прошлой ночи, было затянуто облаками, луна показывалась лишь изредка.

План майора был таков: по его сигналу, неожиданно для противника они разрушают импровизированную баррикаду, преграждавшую вход в школу, и прорываются по территории лагеря в сторону лощины. Добираются до рва и колючки.

С собой берут доски от баррикады, чтобы как можно быстрее, без помех перебраться через ров.

— Боевики были ошеломлены, — рассказывал Овсиенко генералу, дожевывая очередной бутерброд. — Они, видимо, сами готовились к очередному и последнему штурму здания и собирались с силами. Огонь немного затих, бандиты перестраивали боевые порядки… А тут мы мигом разобрали баррикаду и ринулись на них, как скаженные…

— Все вместе?

— Нет, товарищ генерал. Нам майор заранее растолковал, где чье место, кто какую боевую задачу выполняет. И направление общее определил, чтобы не разбежались, как овцы по загону.

— Ты на каком месте был?

— В первой пятерке.

— Почему? Ты ведь в группе прикрытия?

— Все верно. Но мы тащили доски от баррикады, чтобы сразу положить их через канаву.

— Бежали кучно?

— Упаси бог. Рассеялись, чтобы нас одной пулеметной очередью не покосили. И потом, снайперы у чеченцев больно зловредные. Метко стреляют, паразиты.

— Знаю, — кивнул генерал.

— Моего лучшего друга убило, когда рядом бежал со мной… Он тоже входил в группу прикрытия… Пуля снесла ему полчерепа — разрывная, что ли… Я прихватил и его доски.

— Не перехватили вас по пути?

— Несколько рукопашных схваток было. Но задержать нас не смогли. Пробились мы ко рву, навели на живую нитку переправу. Основной отряд перебрался на ту сторону…

— А вы где организовали рубеж?

— Да здесь же, во рву. Как только ребята перешли, сбросили доски на дно — там уже лежали старые мостки — и приладили автоматы к краю…

— Готовый окоп.

— Точно! Тут чеченцы пришли в себя и сгоряча ринулись вдогонку за нами. Темнотища — хоть глаз выколи, луна спряталась. Я различал бандитов только по вспышкам выстрелов. Как увижу вспышку перед собой — туда и палю. А нас, извиняюсь, хрен достанешь — мы же в окопе сидим! Пока то да се — отряд наш успел скрыться из виду, растворился в ночи.

— Но ты, стреляя, ведь тоже обнаруживал себя вспышкой? — произнес Матейченков.

— Я делал выстрел и тут же перебегал на другое место. Как и остальные ребята из прикрытия. Не могли бандиты никак к нам приноровиться, нескольких мы подшибли… И тут нам начали стрелять в спины. Как говорится, редко, да метко. Наверно, это были снайперы боевиков. Они засекали вспышки выстрелов и тут же били наверняка. Вроде место было ими заранее пристреляно… Уж не знаю, как это получилось. Наших становилось все меньше. Я-то быстро перебегать с места на место не мог из-за контузии, которую перед этим получил. Но пули меня миловали — и с той, и с другой стороны. Хотя к святым не отношусь, — слабая улыбка впервые тронула губы Овсиенко.

— Сколько атак отбили?

— Не считал, товарищ генерал. Бандиты накатывались волнами, на потери внимания не обращали.

— Они же обойти вас могли.

— Могли, вне зоны действия наших автоматов, — согласился Овсиенко.

— В чем же дело?

— Вот тут у них хваленой смекалки не хватило. Думаю озверели они, что наши сумели пробиться, вот и рвались за ними.

— Дальше рассказывай.

— Ну, отбиваемся мы изо всех сил. А уже развиднелось, солнышко из-за горы вылезает. Мы продолжаем держать оборону. Когда короткая передышка — обсуждаем, как догонять своих: майор перед началом прорыва объяснил всем, каков будет примерный маршрут движения, — сказал Овсиенко.

— Ешь еще.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Спасибо — да?

— Спасибо — нет, — снова улыбнулся Иван. Похоже, он начал понемногу оттаивать, зажатость исчезла.

— Ну а когда рассвело?

— Когда рассвело, стало совсем худо, — понурил голову Овсиенко. — И даже не из-за боевиков. Они, похоже, все-таки догадались обойти группу прикрытия, а нас просто держали в засаде, которая превратились в ловушку.

— Дожать и уничтожить?

— Ну да. Больше всего нам досаждали редкие выстрелы со стороны невидимых снайперов. Когда вышло солнце, мы стали для них хорошей мишенью. Сверху, с горы все хорошо видно, и они начали нас отстреливать за милую душу. Мы же им ответить ничем не могли.

— Могу тебе сказать, Овсиенко, что мы всерьез возьмемся за чеченских снайперов, — сказал полпред президента. — Создана уже особая группа, которая прижмет их к ногтю.

— Вот это было бы славно, товарищ генерал. Один такой гад может нанести урона больше, чем целая рота боевиков. Мы чувствовали себя перед ними совершенно беззащитными: ни спрятаться, ни скрыться, ни убежать. Ни сдачи дать, как следует. Солнце толком еще не взошло, а из всего прикрытия я остался в единственном числе. То слева, то справа пали наземь мои товарищи, сраженные меткой пулей.

— Вот и расскажи, как ты вырвался из этого ада.

— Какое-то время еще продолжал отстреливаться. Поскольку после каждого выстрела я, превозмогая боль, переходил с места на место, чеченцы, по всей видимости, полагали, что нас в канаве по-прежнему несколько человек.

Однако они короткими перебежками все ближе приближались к нашей позиции. Сначала я решил было вылезти из канавы и двинуться вслед за нашими, но потом понял, что погибну, не сделав и нескольких шагов. Тогда я свалился прямо в дождевую жижу, которая хлюпала под ногами, закрыл глаза и постарался лежать неподвижно.

— Имитировал смерть?

— Да. И по иронии судьбы — почти на том же месте, где валялся несколько часов назад. И тут же выяснилось, что сделал это вовремя: через минуту-другую я услышал у самой головы шаги боевиков. Они ходили по дну канавы, добивая раненых. Близ меня шаги остановились.

«Этого оставь», — услышал я.

«Почему?»

«Он мертв».

«С чего ты взял?»

«Я запомнил: он еще вчера здесь валялся, когда мы прорвались к зданию школы».

— И что дальше? — спросил Матейченков.

— Шаги удалились.

— Долго пролежал?

— До вечера. Вода на дне канавы была холодной, я весь закоченел. Но боль во всем теле, которая мучила меня после контузии, немного утихла.

— Чеченцы покинули лагерь?

— Основная часть. Видимо, они бросились догонять отряд. Остальные остались на территории лагеря. Они собирали, как я понял из обрывков разговоров, которые доносились до меня, трофейное оружие, искали какие-то документы. Здесь же, в лагере, остался и командир боевиков.

— Как ты узнал?

— К нему бандюки обращались с особым почтением и называли его старшим и начальником. Он почему-то решил, что русские пришлют попавшим в осаду милиционерам подкрепление, и устроил для него засаду.

— Ты же говоришь, рация была разбита?

— Он понял так, что наш командир самолично испортил ее перед тем, как пойти на прорыв.

— Дальше.

— Едва стемнело, я решил: будь что будет. Нужно вылезать из рва и догонять своих. Общее направление я примерно представлял, в долине, как и близлежащих горах, у нас проходили учебные тренировки. Приоткрыв глаза, я увидел, что с наружной стороны канавы стоит рослый пожилой чеченец и рассматривает в бинокль дорогу, которая вела в долину. Между прочим, когда мы прибыли в лагерь, этой дороги не было: ее протоптали наши солдаты, когда ходили на занятия и с занятий.

— Были уже сумерки?

— Чеченец, видимо, видел в темноте, как кошка. Он переговаривался с другими, которые стояли на противоположной стороне канавы.

— Кто же он был?

— Из разговоров я понял, что именно он является начальником террористической банды. И тут же планы мои переменились. Я решил: пусть погибну, но уничтожу этого гада.

— Смело. Да, кстати, ты что, чеченский знаешь?

— Немного. У нас соседи чеченцы были. Из тех, Сталиным выселенных.

— Ясно. Что дальше?

Пользуясь тем, что на дне канавы царила уже полная темнота, Овсиенко стараясь не производить шума, медленно, пядь за пядью, подполз к ее наружному краю.

— Вроде хлюпнуло что-то? — сказал один из боевиков.

— Тебе показалось, — откликнулся другой.

Иван молил бога только об одном: чтобы этот мерзавец в последний момент не ушел. ОМОНовец выбрался из канавы чуть в стороне, прополз несколько метров и вдруг вырос перед боевиком, словно привидение.

— Это ты? — спросил командир чеченцев и произнес какое-то слово — Овсиенко его не запомнил.

— Ошибся, сволочь. Я — Иван, — произнес он и ударил боевика так, что от неожиданности тот выронил бинокль.

— Между нами завязалась отчаянная схватка, — рассказывал Овсиенко.

— Ты был контужен.

— Да, но от этого, как я с радостью понял, сила в руках не уменьшилась, и ловкость осталась при мне.

— А что остальные чеченцы?

— Они никак не могли поначалу понять, что с их командиром. Несколько раз спрашивали через канаву, что с ним происходит, но чеченец был слишком занят борьбой за собственную жизнь, чтобы вдаваться в объяснения.

— Никто ему не помог?

— Я начал одолевать…

Чеченец двинул Ивана коленом в пах, но ОМОНовец схватил его за горло и сдавил изо всей силы. Боевик еле слышно прохрипел:

— Откуда ты взялся, шайтан?

— Из преисподней, — ответил Овсиенко и еще сильнее сдавил его горло.

— Отпусти меня, и я спасу тебе жизнь.

— Скорее поверю дикому зверю.

Чеченцы, стоявшие по ту сторону канавы, уловили в темноте шепот и какую-то возню и почуяли неладное.

— Командир, тебе нужна помощь? — спросили они.

— Если из них хоть кто-то сделает шаг, я тебя задушу, — пообещал Иван. — А на мое слово можешь положиться.

— Ничего не нужно! — крикнул сдавленным голосом боевик. — Если что-нибудь понадобится, я вас позову.

— Вот так ситуация, — покачал головой генерал.

— Смешней не придумаешь, — согласился Иван Овсиенко. — Кругом чеченские головорезы, наш лагерь захвачен бандой, а их командир у меня в руках, и я одним движением могу перервать ему глотку!..

— И на чем вы порешили?

Я сказал:

— Веди меня к нашим.

— Дурак! — тихо рассмеялся чеченец. — И сын дурака.

Иван сильнее сдавил ему горло.

— Твои собратья добровольно отправились в пропасть, — торопливо прошептал боевик. — Так мне сообщил мой связной.

— Отведи меня на то место, — сказал Иван.

Честно сказать, ОМОНовец не думал, что чеченец согласится, и в душе решил, что обоим суждено сейчас отправиться на тот свет: сначала бандиту, а ему чуть погодя: одному из этого осиного гнезда, конечно, не вырваться.

Однако чеченец, видимо, прочтя мысли бойца, неожиданно легко согласился.

— Ладно, идем рядом, шайтан, — прошипел он. — Что бы ты не слышал, не отвечай, говорить буду я.

— Хорошо.

— Горло отпусти.

— Только когда придем на место…

И они двинулись в путь.

Дорога была Ивану знакома. Лагерь остался позади, они углубились в горы. Когда командир боевиков скользил или оступался, Овсиенко сжимал его горло сильнее.

Наконец они вошли в долину. Здесь было свежо. Справа угадывалась возвышающаяся до небес почти вертикальная скальная стена, слева появилась впадина, которая все больше углублялась. По сути, это было нечто вроде узкой террасы естественного происхождения, которая опоясывала гору.

— Твои собратья совершили коллективный акт самоубийства, — произнес чеченец. — Они все гикнулись в пропасть!

Иван промолчал.

— Если бы нас не задержали несколько самоубийц из русских солдат, — продолжал боевик, — нам бы удалось их догнать. Мы бы их скосили из автоматов, как сорную траву на наших полях, и им не пришлось бы прыгать в пропасть. Но тебе я предлагаю другую судьбу.

— Какую же?

— Перейди в мусульманство, и я сделаю тебя со временем, если хорошо покажешь себя в бою, своим заместителем. Мы, чеченцы, ценим храбрых людей, кто бы они ни были по национальности. А в твоей храбрости я убедился.

— Что верно, то верно…

— Некоторые твои собратья, да будет тебе известно, перешли в нашу веру и ничуть не жалеют об этом. Не будешь жалеть и ты. Ты станешь так богат, как тебе и не снилось. У тебя будут самые красивые женщины и самые ловкие рабы. Ты увидишь мир: у моей республики много друзей по всему белу свету.

— Пой, ласточка, пой…

Видимо, боевик не понял этого выражения и решил, что Иван начал поддаваться на его уговоры.

— Ты ведь из Забайкалья? — спросил он.

Овсиенко поразился его осведомленности.

— Весь ваш отряд из Забайкалья, — ответил он.

— Ну сам подумай: стоило ехать так далеко, чтобы найти здесь смерть? Но тебе единственному Аллах послал шанс, и ты будешь круглым дураком, если не воспользуешься им.

Иван снова промолчал.

— Твои родители живут бедно? Можешь не отвечать, и сам знаю, что они небогаты. В России все простые люди живут бедно.

— С чего ты взял?

— Знаю. Я бывал там много раз.

— А сам с чего ты взял, что мои родители — простые люди? — спросил Овсиенко. — Может, мой отец — банкир?

— Сыновья банкиров не идут служить в милицию. Для них находится работа поинтереснее. Ну, что скажешь?

Иван пожал плечами.

— Подумай, подумай, — продолжал боевик. — Перейдя к нам, ты и родителям поможешь. Они переедут сюда, в Ичкерию. Или в любую другую страну, в какую захотят. Ведь рано или поздно моя страна станет независимой. Такова воля Аллаха.

Терраса круто вела вверх. ОМОНовцы проходили здесь много раз, когда шли на учения.

Наконец подошли к обрыву.

— До сих пор меня никто не мог одолеть в единоборстве, — сказал чеченец. — Тебе это удалось.

— Значит, мой бог сильнее твоего Аллаха.

— Не надо так шутить, — строго сказал боевик. — Это кощунство.

— Мне оставалось победить или умереть. У меня не было выбора, — пояснил Иван.

В это время в просвет между тучами выглянула луна. Передо ОМОНовцем стоял плечистый чеченец, привыкший повелевать. Оба стояли на краю пропасти, и их гигантские тени падали туда.

— А вот тут ты прав, — согласился боевик. — У тебя не было выбора. Но у тебя и сейчас его нет, неужели ты до сих пор не понял? Прыгнуть в пропасть либо остаться здесь, среди гор, посреди ненавидящих тебя людей, — это все равно верная гибель.

— Посмотрим.

— Я же делаю тебе предложение, от которого ты не имеешь права отказаться. Хотя бы ради твоих родителей.

— Хватит болтать, — грубо оборвал его Иван. — Уж лучше ты прими христианскую веру, и тогда мы, может быть, тебя пощадим.

Учитывая отчаянное положение бойца, ответ прозвучал издевательски, но чеченец и бровью не повел: выдержки ему было не занимать.

— Я еще не все сказал тебе, милиционер, — произнес он вкрадчиво. — У нас есть свои люди в ваших военных структурах.

Овсиенко пожал плечами:

— Мне это известно.

— Они служат нам за деньги. За большие деньги.

— Мы выведем их на чистую воду.

— Не получится.

— Получится!

— Не о том речь, русский, — махнул рукой боевик. — Речь в данном случае идет о тебе: так или сяк ты скоро погибнешь, но память твоя будет осквернена, за это я тебе ручаюсь. Мы сфабрикуем необходимые бумаги и через наших людей, которых я упомянул, доведем их до сведения вашего командования. И тогда все узнают и здесь, и у тебя на родине, что ты перешел в нашу веру и в нашу армию, что ты добровольно воюешь против своих.

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Тебе не поверят.

— Ты глуп, как теленок, — коротко рассмеялся чеченец, и его оскал при лунном свете был страшен, словно у скелета. — Неужели ты думаешь, что для нас проблема — состряпать нужные документы, которым невозможно не поверить? Неужели ты не знаешь, что мы, когда нам было необходимо, делали фальшивые авизо, по которым получали десятки и сотни миллиардов рублей у ваших идиотов-банкиров?

Это была правда.

Однако чеченец, стоявший перед Иваном, несмотря на всю свою информированность, не знал главного секрета, которым владел старший сержант ОМОНа Овсиенко. Это был козырный туз бойца, которым он и намеревался воспользоваться.

— Я все сказал, — произнес чеченец.

— Ну и ладно.

— Последнее слово за тобой.

— Пошел к черту, — молвил Иван. Сказать правду, ему изрядно надоел этот самоуверенный фрайер.

— Ну что ж! — крикнул боевик. — Тогда я облегчу тебе дорогу в преисподнюю…

С этими словами он изо всей силы толкнул ОМОНовца в грудь, пытаясь свалить в пропасть. Однако Иван угадал его маневр и увернулся. В следующее мгновение они сцепились в смертельной схватке. Боец рывком отбросил автомат, которым все равно не сумел бы воспользоваться в рукопашной.

Они пытались столкнуть друг друга в черное жерло провала, борясь за каждый миллиметр пространства.

Быстро передвигаться после контузии Иван не мог, но в драке они едва ли уступали друг другу.

Говорят, в последние мгновения жизни, например, когда человек тонет, в его памяти может промелькнуть вся жизнь. Ничего такого с Овсиенко не произошло. А вспомнил он произведение Лермонтова, которое учил еще в школе. Там два героя ведут поединок на такой же вот горной площадке, высоко в горах. И тот, кто окажется побежденным, тут же свалится к чертовой бабушке в пропасть, где упадет на острые скалы и неминуемо погибнет…

Все-таки силенок и выносливости у противника оказалось побольше. Он понемногу оттеснял Ивана к краю пропасти, из которой веяло прохладной сыростью. Это придало ОМОНовцу сил, и он рванулся в сторону от опасной черты. Чеченец схватил бойца за руку и попытался вывернуть ее назад — точно так, как Овсиенко проделал недавно с ним там, внизу, близ рва, опоясывающего учебный лагерь.

Иван опять увернулся, однако силы его были на исходе. Сказались и контузия, и бессонная ночь, и неподвижное лежание в грязной жиже на дне рва, когда каждую минуту его «для профилактики» могла прошить бандитская пуля.

Видимо, его состояние почувствовал и боевик. Он все решительнее прижимал ОМОНовца к краю.

Тогда Иван решился на отчаянный маневр: обхватил его и изо всей силы толкнул в провал. Пусть хоть одним недругом меньше на земле будет…

Оба покачнулись, и чеченец отчаянным усилием оттолкнул бойца, пытаясь освободиться. Овсиенко успел упасть на четвереньки и остался на краю, а тот с диким воплем, разбудившим настороженную тишину, полетел в провал.

Иван хотел подняться, но не было сил. Руки и ноги дрожали от напряжения, голова кружилась. Тогда он распластался на каменистой почве, перевернулся на спину и уставился в небо, которое к этому времени начало понемногу очищаться от облаков. Силы покинули ОМОНовца, он не мог пошевелиться. Разглядывал звезды, которые проглядывали сквозь проредившиеся тучи, и в голову лезли дурацкие мысли вроде того, что в Забайкалье звезды совсем не такие, как здесь, в Чечне.

— Ну а что же это за страшная тайна, которую не сумел пронюхать даже начальник чеченского отряда? — спросил генерал Матейченков, когда Овсиенко сделал паузу.

— Тайна совсем простая, — произнес ОМОНовец. — Ходили мы на учениях мимо этой пропасти каждый день, то туда, то обратно, и только косились, когда обходили опасное место. А Игорь, извиняюсь, наш командир, однажды возьми и скажи: «Нам надо эту пропасть освоить…»

— Как освоить? — спросил кто-то.

— Ну, не совсем приватизировать, — пояснил майор, — хотя бы чуток поучиться подъему и спуску по крутому склону. А то все мы, друзья, гор практически и не нюхали.

Стоят бойцы у края, сгрудились, заглядывают вниз. Дело было ясным днем, солнышко светило, птицы пели в кустарнике. И чем больше заглядывали, тем менее страшной казалась им эта самая пропасть. Склон, правда, крутой, но не отвесный же! И кустарником весь пророс, корни у него жилистые, крепкие, есть за что в случае чего ухватиться.

— Будем тут учения проводить, — решил майор. — С завтрашнего дня. Каждому взять с собой необходимое снаряжение.

Кто-то пошутил:

— Парашют?

— Парашют бы не помешал, — ответил майор без тени улыбки, — но у нас его нет. Посему возьмите саперные лопатки, кирки, тросы, чтобы страховать друг друга. Попробуем освоить спуск.

— На самое дно?

— Да здесь до дна всего ничего, — ответил Геращенко. — Посмотрите, вон оно просвечивает сквозь зелень.

— Точно.

— Даже ручеек маленький виден.

— Вон он, петляет…

— …Так вот и начали мы осваивать этот спуск, товарищ генерал, — продолжил свой рассказ Овсиенко. — Убили на это дело около недели.

— Трудно было?

— Ужас! Пока ступеньку вырубишь, пока закрепишься на ней, — семь потов сойдет. Мой приятель — это который погиб потом, когда был рядом со мной, во рву, — едва не сорвался. Ступенька под ним обвалилась.

— Как же он спасся?

— Успел за куст ухватиться, который рядом рос. Ладони в кровь ободрал чуть не до самой кости. А майор еще изругал его, на чем свет стоит: не получится, говорит, из тебя классного альпиниста!..

— Ну, и довели вы эту лесенку до конца?

Овсиенко пожал плечами:

— А куда денешься?

— Вот это и есть ваша тайна?

— Ну да. Она нам жизнь спасла. Потом я узнал, что несколько бойцов при спуске разбились насмерть… Дело-то ночью было. Но большинство дна достигло.

— А с тобой как дело было?

— …Сколько времени я пролежал без движения на земле — не знаю. Часы, что были на руке, остановились. Потом я увидел, что небо начинает явственно бледнеть, и испугался, что рассвет может застать меня на дороге, где я стану добычей любого случайного чеченца. Мирные люди здесь не ходят, а для вооруженного бандита я представлял бы собой отличную мишень…

Иван подполз к краю пропасти, отыскал первую ступеньку спуска, который они соорудили, перевалился через край и, придерживаясь за выступающие корни кустарника, приступил к рискованной операции по спуску…

Далее в своем рассказе старший сержант опустил ряд подробностей. Он все же, едва несколько раз не сорвавшись, достиг дна. На камнях лежали несколько разбившихся ОМОНовцев. Трупы успели закоченеть.

Живых здесь не было.

По еле заметным следам Иван определил направление, в котором пошли друзья, и двинулся следом. Но сначала напился из ручейка, вода в котором была чистая, как слеза. Он поднимал голову, переводил дыхание и снова припадал к воде. Пил, пил и никак не мог напиться. Внутренности горели.

Дно пропасти постепенно расширялось, искать следы прошедшего отряда становилось все труднее. Голод Овсиенко утолял дикими ягодами, черемшой, однажды удалось поймать ящерку.

Ближе к вечеру, когда он продирался сквозь купу вездесущего дикого орешника, неподалеку прозвучала грозная команда:

— Стой! Стрелять буду.

Русская речь музыкой отозвалась в ушах.

— Эй! — крикнул он. — Это отряд Геращенко?

— А ты кто такой?

— Да свой я, свой!

— Я те дам свой. Ни с места.

— Стою.

— Бросай оружие.

— Нет у меня оружия.

— А это мы сейчас проверим.

Из кустов, доселе невидимый, вылез здоровенный детина и вдруг радостно возопил:

— Ванька, едреный лапоть! Ты откуда здесь взялся, черт паршивый!

Они по-братски обнялись.

— А я уже было шлепнуть тебя решил, — радостно сообщил часовой.

— С какой радости?

— Командир наказал: «Стреляй всякого, кто приблизится. Русских здесь быть не может, только враги». А я смотрю — уж больно складно ты по-русски чешешь!..

Потом было всякое: сражения с летучими отрядами боевиков, помощь мирного чеченского населения, захват в качестве трофеев вражеского оружия.

По мере продвижения по горам отряд ОМОНовцев обрастал легендами. Мол, появилась группа бесстрашных русских, они не трогают крестьян, не грабят, а местным бандитам дают прикурить, и те ничего с ними поделать не могут… хотя и стараются.

Через десяток дней майор Геращенко со своей группой вышел к дороге, которая, судя по карте, пролегала неподалеку от главного штаба объединенной группировки российских войск.

Метрах в ста пятидесяти впереди виднелись приземистые строения КПП.

— Подойдем к нашим? — предложил кто-то.

Майор критически оглядел свое воинство: загорелые дочерна лица, жуткие лохмотья, едва прикрывавшие тело. Обувь, давно просившую каши, из которой вылезали пальцы…

— Постреляют, — произнес майор.

Он и сам выглядел не лучше.

— Мы крикнем, что свои!

— Да кто нам, таким оборванцам, поверит? — покачал головой Геращенко. — Ребята решат, что мы переодетые чеченцы.

— Поверят, товарищ майор!

— Ты-то Ивану шибко поверил? — возразил Геращенко. — Чуть не подстрелил. А ведь он выглядел куда пристойнее, чем ты сейчас.

Аргумент был железный, и говоривший умолк.

— Сделаем так, — решил майор после непродолжительного раздумья, еще раз изучив карту, оставленную ему генералом Матейченковым. — Мы пойдем во-он в тот лесок и займем там оборону. А ты, — обратился он к Овсиенко, — ступай в главный штаб. Отыщи там генерала Матейченкова и все расскажи, как есть. Он пришлет людей, которые нас вызволят.

— Через КПП идти?

— Ни в коем разе! В лучшем случае — задержат неизвестно насколько, для выяснения личности. А в худшем — сам понимаешь…

— Понимаю.

— Документы первым делом потребуют… Есть у тебя документы, Овсиенко?

— Нету.

— То-то и оно. Пойдешь задами. Обойди КПП подальше. И любой ценой найди Матейченкова, только его, — заключил майор.

— И вот я здесь, товарищ генерал-полковник, — закончил свой рассказ старший сержант Овсиенко.

— Ты заслужил, Иван, самую высокую награду, — сказал полпред. — По правде сказать, вы все его заслужили! — и он потянулся к трубке экстренной связи.

Глава 12. «Белые колготки»

Термин «белые колготки» в применении к Чеченской войне генерал Матейченков много раз слышал еще в Карачаево-Черкесии, а до этого — и в Москве.

Услышал он его и в Грозном, в первый свой день пребывания в Чечне в качестве полномочного представителя Президента России.

Где тут правда, где вымысел? В этом еще предстояло разобраться. Во всяком случае, мифов и легенд ходило много. Один говорил одно, другой — другое, третий — третье…

Матейченков начал с того, что собрал воедино все официальные сообщения об иностранных снайперах, находящихся на службе у чеченских боевиков, и тщательно их изучил, обращая внимание на явные противоречия.

Еще во времена первой чеченской кампании (времени, кстати, не столь уж отдаленном) в Чечню из разных стран, по преимуществу арабского мира, хлынули сотни наемников. Ими двигали различные побуждения. Кем-то — «идейные»: «помочь маленькому, но гордому народу обрести независимость, вырваться наконец из-под ига». Другими двигала патологическая ненависть к России то ли как к «колониальному государству», то ли как к обширной и богатой землями и людьми державе, то ли еще по каким-то причинам, скорее всего, генетического свойства.

Этим вопросом, кстати, живо интересовался в свое время Пушкин. В знаменитом стихотворении «Клеветникам России», вызвавшем в тогдашнем мире огромный политический резонанс, он вопрошал:

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

…Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

Генерал Матейченков оторвал глаза от книжки, задумался. Этот зачитанный томик он взял с собой из Москвы — жена напомнила, чтобы не забыл положить. Теперь к любимым книгам прибавился толстенный «Православный календарь», подаренный ему совсем недавно, в бурлящем Черкесске.

За что же, по существу, ненавидят нас «идейные» наемники из разных стран, пособники чеченских боевиков и террористов? Как ни странно, генерал ответ на этот вопрос, как и многие другие, находил у Пушкина — а кто, в самом деле, глубже, чем наш великий поэт, проник в историю России?

Быть может, за то, вопрошал Пушкин, вспоминая историю, что мы, русские —

Нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

В который раз удивился генерал силе прозрения русского гения. Стихи написаны в позапрошлом веке, а звучат так, словно сочинены только что, сегодня, и чернила на листе бумаги еще не просохли.

И впрямь, в нынешней чеченской войне наемников хватало. Полпред президента нашел среди данных различных силовых ведомств, что в сражениях с вражеской стороны участвуют и арабы, и украинцы, и прибалты — представители всех трех ныне независимых республик, и даже китайцы. А вот донесение какого-то майора, который уверяет, что собственными глазами видел нескольких негров, составлявших расчет чеченской противотанковой пушки…

Проверить — не проверишь, но задуматься поневоле заставляет. Впрочем, это касается только последнего донесения, а вообще-то доказательств того, что наемники участвуют в войне — выше крыши: Вот они — запротоколированные радиоперехваты вражеских переговоров на упомянутых выше языках, загранпаспорта и документы, найденные у убитых и взятых в плен наемников, личные письма и прочее, прочее, прочее — все в том же духе.

Нет, далеко не все наемники руководствуются «идейными» соображениями, идя служить к чеченским террористам. Многих из них привело на Кавказ неуемное желание «подзаработать» хорошие деньги, пограбить мирное беззащитное население, вволю покуражиться над ним. Здесь стяжательство и разбой явно смыкаются с психическими отклонениями.

Генерал Матейченков раскрыл знакомый томик в нужном месте, перечитал место, словно впрямую обращенное к этим самым наемникам великим поэтом: по его словам, они —

Забыли русский штык и снег,

Погребший славу их в пустыне.

Знакомый пир их манит вновь —

Хмельна для них славянов кровь:

Но тяжко будет им похмелье,

Но долог будет сон гостей

На тесном, хладном новоселье,

Под злаком северных полей!

…Однако в данный момент, после рассказа майора Геращенко, командира Забайкальского отряда ОМОН, командированного в Чечню, генерала Матейченкова из всех наемников более всего интересовали женщины-снайперы, которые при случае могут наносить нашим частям столь ощутимый урон.

Героический поход майора с его отрядом сквозь чеченские порядки, то, что он сумел спасти от верной смерти значительную часть отряда, — отдельная песня. Полпред представил всех участников к различным наградам, а майора Геращенко и старшего сержанта Овсиенко — к званию Героя России.

Майор доставил немало ценных данных о внутренних чеченских базах, которые он заметил на своем долгом пути, о тайных схронах и лагерях. Все это генерал передал в диверсионно-разведывательный отдел, недавно реорганизованный им.

Сам же Матейченков вновь и вновь в разговорах с майором возвращался к наемникам-снайперам, которые столь метко били по окнам школы и по заслону, который засел во рву, окружавшем учебный лагерь, чтобы прикрыть отход остальных.

Майор, впрочем, основывался только на слухах, на обрывках разговоров, подслушанных среди чеченцев, о «дьяволах в юбках», которые стреляют без промаха.

Наиболее достоверными показались генералу Матейченкову показания старшего сержанта Ивана Овсиенко, которому волею судьбы и чрезвычайных обстоятельств довелось вести долгие разговоры с главарем чеченской банды. Командир боевиков, пытаясь склонить русского милиционера в «свою веру», рассказал ему и о своей гордости — белокурых снайпершах из Прибалтики, которые прибыли, чтобы добровольно сражаться рядом с чеченцами «за правое дело». При этом он — ради пущей достоверности — сообщил о них множество деталей, которые, пусть не без труда, можно было проверить.

Цепкая память старшего сержанта сохранила все эти детали, и генерал Матейченков их зафиксировал.

Сведения о женщинах-снайперах во вражеских войсках, накапливаясь из различных источников, постепенно составили солидное досье.

Известное дело: на ловца и зверь бежит. Вскоре к Матейченкову доставили пленного чеченца, который был, судя по всему, отнюдь не рядовым бандитом. Чтобы спасти свою жизнь, он юлил и изворачивался, всячески стараясь уйти от прямых ответов.

При обыске у пленного никаких документов не нашли, но обнаружили в кармане довольно измятую цветную фотокарточку: на ней был изображен сам пленник, еще четверо боевиков — все с оружием, а также совсем юная девица с белокурыми локонами. Ее можно было бы счесть доброй феей, случайно в час короткого отдыха посетившей суровых воинов Аллаха, если бы не…

Матейченков так и сяк вертел фотокарточку, даже через лупу рассматривал ее. Сомнений не было: молодая фея держала в руках… снайперскую винтовку с оптическим прицелом, ту самую, сверхточную и сильного боя, производства Ижевского завода.

Такой документ попал в руки полпреда президента впервые, и он многое объяснял.

Генерал решил выжать из ситуации максимум возможного.

По его просьбе пленника доставили прямо к нему в кабинет. Матейченков велел снять с него наручники и удалил охрану. Переводчика не потребовалось — чеченец довольно сносно говорил по-русски.

— Садись, — генерал усадил чеченца за стол. — Хочешь чаю?

Прямота обращения понравилась пленнику. Хотя полпред был в штатском, чеченец догадался, что перед ним не простой человек.

— Чай — не наш напиток, начальник.

— Почему ты решил, что я начальник?

— По твоему кабинету.

Чеченец старался держаться уверенно, но внутренне был напряжен: на благополучный исход для себя он, судя по всему, не рассчитывал.

В глубине души пленник твердо решил: пусть пытают как угодно, пусть замучают до смерти, он ничего не скажет о своих сподвижниках, об их именах, кличках, должностях, местоположении. Лучше смерть, чем предательство.

Однако русский начальник, к которому его привели, повел себя довольно странно: он ни словом не обмолвился об отряде, а вытащил фотокарточку, которую боевик не успел уничтожить при задержании: на ней был запечатлен он сам, его друзья и эта сумасшедшая девка непонятной национальности, которая стреляла так метко, что дух захватывало. Начальник положил фотографию перед собой и, показав на девицу, спросил:

— Кто это?

— Вот эта женщина?

— Да.

— Жена одного из наших бойцов, — пожал плечами пленник. — Вы называете их боевиками.

— А почему у нее оружие в руках?

— Винтовка?

— Да.

— Она взяла ее в руки просто так, чтобы покрасоваться, чтобы фотография красивей была…

— Вранье не в твою пользу, — строго произнес Матейченков. — Ты этим только ухудшишь свое положение. Никакая она не жена. Эта женщина — снайпер, наемник. Она приехала сюда из Литвы, из Вильнюса, — добавил он на всякий случай, но удар угодил точно в цель.

— Откуда ты знаешь? — спросил удивленный чеченец.

— Это не секрет. Мы взяли в плен еще одного боевика из твоего отряда…

— Кого именно?

— Здесь вопросы задаю я. Так вот, твой напарник развязал язык, а ты пытаешься ввести меня в заблуждение.

Пленный чеченец мгновенно рассудил, что своих он не предаст, а наемников защищать не обязан. Тем более этот урус так много знает о Марте.

— Как женщина попала в твой отряд?

— Ее направил сам президент.

Матейченков кивнул:

— Совпадает.

Пленный приободрился.

— Как вы платили ей?

— Это нужно спросить у нее, — усмехнулся чеченец. — Ей переводили зарплату помесячно на ее счет в Вильнюсе прямо из нашего штаба.

— Это известно. Я хочу знать, сколько именно ты ей платил.

— С головы.

— Что это значит?

— Ей вручали деньги за каждого убитого русского.

Матейченков с трудом удержался, чтобы не съездить прямо по ухмыляющейся роже.

— Интересно… — произнес он невозмутимо. — Сколько же?

— Сто.

— Рублей?

— Шутишь, начальник, — покачал головой пленный. — Кому они нужны, твои дубовые? Или, как там, — деревянные? За каждого снятого Марта получала сто баксов.

— И много она у вас зарабатывала?

— Немало. Если удачные дни набегали.

Он так и сказал: «удачные дни»…

Допрос продолжался долго. Матейченков выяснил множество деталей, начиная с имени и фамилии женщины-снайпера. Пусть они вымышленные — это все равно поможет в поисках организации, которая занимается вербовкой и засылкой в Чечню снайперов.

И данные о Марте Дорникайте, литовке, 24 лет, были переданы нашей агентуре…

Расследование по делу о наемнице, родоначальником которого по существу явился генерал Матейченков, прошло успешно и привело к любопытным результатам.

Марта, оказывается, была человеком довольно известным в спортивных кругах Литвы. Это была профессиональная спортсменка, одно время даже — чемпионка республики. Причем наибольшее количество очков набирала при стрельбе по движущейся мишени…

Теперь вот она, оказывается, сменила нарисованную мишень на живую, причем не без успеха.

Поскольку имя и фамилия спортсменки оказались подлинными, агентура на месте, в Литве, сумела выяснить, когда и при каких обстоятельствах Марта была завербована. Оказывается, в Вильнюсе под прикрытием спортивного комитета находился специальный пункт, где лучшие стрелки, доказавшие свою состоятельность на специально проводимых соревнованиях по стрельбе, могли, при желании, законтрактоваться в Чечню.

Ввиду безработицы, особенно среди спортсменов-профессионалов, наплыв желающих подзаработать, пусть и с риском для жизни, был достаточно велик.

Впрочем, именно эти детали следствие интересовали мало. Важна была фактология — имя спортсмена (или спортсменки) и дата вербовки, ибо это одновременно была и дата зачисления «на довольствие».

Матейченков пригласил к себе начальника диверсионно-разведывательного центра.

— Можно по этим данным разыскать здесь, в Чечне, эту самую Марту? — спросил он.

— Неделю назад я сказал бы: нет.

— А теперь?

— А теперь говорю: можно попробовать, — улыбнулся Петрашевский.

— Что же изменилось?

— Мои ребята навестили дом, который я некогда принял за штаб Дудаева.

— Тот, где ты его безуспешно ловил когда-то?

— Именно. Теперь там, по данным разведки, обосновалась канцелярия нынешних чеченских правителей.

— В том самом селении?

— Да.

— А почему именно там?

— Место уж больно удобное. Но на этот раз мы никого не пытались захватить или выкрасть — охрана там, сами понимаете, сильная и бдительная. Но нашелся человечек, который за приличную мзду согласился доставить моим разведчикам кое-какие бумаги.

— Прямо из канцелярии?

— Да.

— А какие именно?

— Только не смейтесь.

— Не буду, — пообещал Матейченков.

— Видите ли, это была, собственно говоря, моя идея… — начав фразу, Петрашевский запнулся.

— Я слушаю, Николай Константинович.

— Наш агент занимает там, в канцелярии, невысокую должность… Он убирает помещение.

— Уборщица?

— Уборщик. Но не надо думать об уборщиках свысока… У него есть кое-какие возможности. Бумажку спереть, копию снять и так далее. Вот я велел ему поднакопить материал такого сорта, а потом мои разведчики его выкупили.

— И что, нашлось там что-нибудь интересное?

— Есть одна бумага, которая, по-моему, имеет отношение к нашему случаю.

— Расскажи.

— Это листок, на котором перечисляются несколько десятков имен и фамилий, в основном женских, а рядом — какая-то абракадабра, набор цифр и букв.

— Шифр?

— Видимо.

— И чем же это интересно?

— Потому что одно из имен, которые там упоминаются, — Марта.

— Точно помнишь?

— На память не жалуюсь.

— А фамилия?

— Могу уточнить.

Полковник тут же позвонил своему помощнику, объяснил, что от того требуется, и через минуту произнес, обращаясь к Матейченкову:

— Могу доложить.

— Ну?

— Марта Дорникайте.

Генерал чуть не подпрыгнул на стуле:

— Пусть продиктует тебе все буквы и цифры, весь шифр, который стоит рядом с этой фамилией.

Полученные данные Матейченков тут же передал специалистам, пояснив поставленную задачу.

Дешифровщики бились над заданием четыре дня, однако решение нашли. Ключом к решению послужили имя и фамилия женщины-снайпера, а также дата ее вербовки. Документ же, заполученный разведчиками, носил сугубо гражданский характер — там фиксировалось, где служит высокооплачиваемый контрактник, а также когда и какая именно сумма ему выплачена.

Таким путем удалось узнать имя и фамилию главаря отряда, в котором служила сейчас Марта. Это было уже кое-что. С такими данными можно было попытаться выйти на след банды, что и произошло через полтора месяца…

У Матейченкова состоялся разговор с руководителем группы снайперов.

— Мне нужна контрактница из Литвы, которая служит в банде Айюба Бараева, — сказал генерал.

— Кто она?

— Снайпер. Желательно доставить живой.

— А если подраним?

— Что делать… Лишь бы могла говорить.

— Товарищ генерал, на это может потребоваться много времени… — сказал начальник группы.

— Не имеет значения.

— И средств…

— Все расходы я возмещу.

Замысел Матейченкова был таков.

Необходимо заполучить в свои руки хотя бы одного вражеского снайпера-контрактника. Это сможет послужить ниточкой, потянув за которую, удастся размотать весь клубок.

Ведь снайперы, по идее, должны знать друг друга. Полпред знал из разных источников, что они образуют некий замкнутый клан и иногда, особенно на отдыхе, общаются между собой.

Через Марту можно попытаться выйти на ее товарок, уточнить их координаты и постепенно обезвредить. Уж больно крепко начали они досаждать нашим частям.

Нужно ли говорить, что среди всех мастериц прицельного огня, носящих, по легендам, белые колготки, генерала Матейченкова в первую голову интересовали именно те, кто участвовал в обстреле учебного лагеря майора Геращенко и кто положил всю его группу прикрытия, за исключением одного лишь старшего сержанта Ивана Овсиенко?..

Диверсионщикам это деликатное дело генерал решил не поручать. По его глубокому убеждению, достать классного снайпера мог только столь же классный стрелок.

Невероятно сложным и хитрым путем вышли на след банды Айюба Бараева. Сама банда разведчиков в данном случае не интересовала. Их задача была и проще и одновременно сложнее: заполучить хрупкую спортсменку, входящую в эту банду на контрактных условиях.

Повезло в том смысле, что банда, хорошенько отдохнув в одной из сопредельных стран, приступила к боевым действиям против наших частей.

Наши снайперы тащились следом за бандой, держась от нее на приличном расстоянии. Наконец, банда наткнулась на наше соединение. Завязался бой. Снайперы чувствовали себя не очень уютно, только наблюдая за ходом боя и не имея возможности в него вмешаться. Но что делать? Этого требовало задание, которое они получили от полномочного представителя президента.

Банда действовала грамотно. А попалась ей, судя по всему, группа наших новобранцев, которые подрастерялись от внезапного натиска террористов, выскочивших из засады.

Видимо, бандиты оседлали дорогу, ведущую в горы, давно. Дожидаясь добычи, не забыли они закопать в полотно дороги и фугасы, управляемые по радио.

Наша часть продвигалась на БТРах. Чеченцы подорвали переднюю и две задние машины, чтобы колонна не могла ни рвануться вперед, ни развернуться на узкой грунтовой дороге. Пылающие машины ярко выделялись на фоне вечереющего южного неба.

Видимо, повинуясь команде командира, отданной по радио, бойцы выскакивали из машин и с ходу пытались наладить оборону. Выскочить из укрытия чеченцы пока не решались. Они поливали огнем выскакивающих на броню солдат, те отвечали частыми автоматными очередями. Им быстро удалось соорудить укрытия вдоль дороги, и сражение затянулось.

Люди Матейченкова, расположившись на дальнем пригорке, старались разгадать, где боевики расположили снайпера либо снайперов. Наиболее удобными в этом смысле им показались два места: небольшая горка, густо поросшая лесом, — преддверие большой горы, на которую навивалась дорога. И одиночная мельница, расположенная на горной речке, — ее неумолчный грохот все время стоял в воздухе, служа фоном для выстрелов, автоматных и пулеметных очередей и взрывов фугасов, мин и снарядов.

То, что заметно стемнело, было на руку нашим снайперам: в темноте было легче отследить вспышки замаскировавшихся вражеских стрелков. Впрочем, захваченный пленный показал, что в отряде только один снайпер — эта самая Марта из Прибалтики.

Да, было это неимоверно сложно — следить за ходом боя, не имея права в него вмешаться, чтобы не демаскировать себя.

Славно бы ударить по бандитам с тыла, внести сумятицу в их ряды, посеять панику. Но — увы!..

Замаскировавшись, наши снайперы внимательно следили как за ходом боя, так и за двумя подозрительными объектами: горушкой и мельницей. Однако ни та, ни другая не подавали признаков жизни. Ни одна вспышка не оживляла их.

Обороной наших солдат руководил человек с перевязанной головой. Марля на его голове смутно белела в темноте, служа для противника прекрасным ориентиром.

Человек перебегал от окопа к окопу, руководя на ходу обороной. Он что-то кричал, но слов отсюда было, конечно, не разобрать.

— Что он делает! — проговорил, не выдержав, один из снайперов, подкручивая колесико бинокля. — Ведь шлепнут из-за повязки в два счета…

— А что же прикажешь? Снять повязку?

— Хотя бы замотал ее чем-нибудь темным.

— Некогда ему об этом думать.

Человек с перевязанной головой, однако, казался заговоренным от пуль и осколков.

— Знаете, была когда-то такая песенка, — произнес самый молодой снайпер, ни к кому не обращаясь, и пропел вполголоса:

Смелого пуля боится,

Смелого штык не берет.

— Ну, до штыков дело еще не дошло, — заметил другой.

— Довольно болтать, — строго оборвал старший. — Разговорчики!.. Так мы прозеваем и царствие небесное.

Он быстренько велел:

— Первая пара наблюдает за перевязанной головой. Вторая — за горкой. Третья — за мельницей. При любом изменении сразу подать сигнал.

Разговоры смолкли. Все напряженно наблюдали — каждый за назначенным объектом.

Наступил один из самых важных этапов операции.

Ждать, впрочем, пришлось недолго.

— Вспышка! — разом крикнули наблюдавшие за мельницей.

— Попал… — грустно произнес снайпер из первой группы.

Теперь уже все увидели, как человек с перевязанной головой, который перебегал к крайнему окопу, расположенному у самой кромки дороги, вдруг резко выпрямился, затем, схватившись за низ живота, сложился почти вдвое и рухнул на землю.

А мельница снова погрузилась в безжизненную темноту.

— Точно, это она, это Марта, — покачал головой старший снайпер.

— С чего ты взял?

— Я читал протоколы допросов, да и с нашими ребятами из других соединений говорил: они знают эту суку по почерку, слышали о ней.

— Слухами земля полнится…

— У Марты особенность — бить мужиков по причинным местам.

— Видно, крепко ей когда-то мужчины насолили.

— Просто старается сребреники свои отрабатывать.

— Стоп! — оборвал обмен мнениями старший. — В каком месте была вспышка выстрела?

— Из верхней части мельницы.

— Точнее.

— Из-под самой крыши.

— Ладно. Приступаем к следующему этапу. Передвигаемся к мельнице и окружаем ее. Движемся так, чтобы ни одна сволочь нас не обнаружила — ни боевики, ни Марта. Если боевики засекут, ввяжемся в бой, а этого нам не надо. А если Марта заметит…

— Перестреляет, как движущиеся мишени, — докончил кто-то.

Глава 13. На старой мельнице

Бой вдали гремел, не затихая, но до снайперов доносился лишь неясный шум, да время от времени в звездное небо взметывались всполохи взрывов.

Водяная мельница высилась, подобно привидению, казалась заброшенной и не подавала признаков жизни. На речке была сделана небольшая запруда. Когда мельница работала, падающая вода приводила в действие ее нехитрый механизм. Теперь вода из пруда была спущена, а мельница, видимо, не работала с начала войны, пока чеченцы не приладили к ней малый дизельный мотор.

Снайперы приостановились, шепотом обсуждая свои дальнейшие действия.

Задача осложнялась тем, что Марту Дарникайте — никто в общем-то и не сомневался, что наверху находится именно она — необходимо было взять живой, таков был приказ генерала Матейченкова. Лезть к ней наверх — это значило сунуться прямо в пасть гремучей змеи. Но что еще оставалось делать?

— Может, эта стерва сделала свое дело и смылась? — предположил кто-то.

— Бой продолжается, — напомнил старший. — Едва ли профессиональный снайпер покинет свой пост раньше времени.

— Это точно.

— Такие кукушки могут целыми сутками, а то и неделями сидеть в гнезде, выжидая жертву.

Кто-то вздохнул:

— Сюда бы Дон Кихота.

— На кой?

— Он бы с мельницей сразился.

— Темнота. Дон Кихот сражался с ветряными мельницами, а эта — водяная, — поправил его старший.

В результате короткого обсуждения вариант прямого штурма отвергли. Пока совещались, из верхней части мельницы снова прогремел выстрел.

— Мы возимся, а она еще кого-то из наших угрохала, — зло произнес старший.

Досадно было и то, что, увлекшись разговором, на мельницу не смотрели, и никто не мог сказать, из какого именно места произведен выстрел.

Тогда гораздые на выдумку ребята придумали номер, похожий на цирковой. Из чьей-то куртки и пожертвованной на благое дело рубашки соорудили чучело.

Старший критически осмотрел его и изрек:

— Ничего. В темноте сойдет.

Чучело задумали волочить на длинной веревке в сторону мельницы, производя при этом соответствующий шум. Марта заметит и выстрелит в чучело. Тогда можно будет зафиксировать выстрел по вспышке.

Далее следовала самая тонкая и деликатная часть операции. Ювелирная работа, как выразился старший. И он поручил ее самому опытному снайперу, участвовавшему еще в первой чеченской войне. Нужно было выстрелить по вспышке, но так, чтобы Марту не убить, а только ранить, скажем, в руку.

Действо было разыграно, как по нотам, и все получилось согласно сценарию.

Поволокли чучело, верхний этаж мельницы на мгновение ожил, озаренный вспышкой, и пуля мягко шмякнулась в цель. В тот же миг раздался второй выстрел — нашего снайпера.

— Прощай, куртка, — вздохнул бывший ее владелец.

— Вечная память… — хмыкнул его напарник.

Сверху донесся короткий женский вскрик, подтвердивший, что выстрел нашего снайпера попал в цель. Старший скомандовал:

— Вперед!

Мельничная дверь открылась неожиданно легко. Внутри помещения было затхло, пахло пылью, перепрелым зерном.

Кто-то шепотом чертыхнулся, наткнувшись в кромешной темноте на препятствие.

— Можно фонарик? — спросил кто-то.

— Нет! — произнес старший.

— Куда идти?

— Я бывал на таких горных мельницах, — сообщил старший. — Они все устроены в принципе одинаково. Вот тут должна быть лестница наверх… Идите на мой голос…

Он первый поднялся по узкой лестнице на верхний этаж. Сквозь слуховое окошко пробивался слабый лунный свет. У окошка шевельнулся какой-то силуэт.

Старший резко врубил фонарик и направил луч на фигуру. Это была девушка в темном комбинезоне. Она попыталась поднять винтовку, но не смогла: правая рука ее была перебита.

— Русский… — прошептала девица с ненавистью.

— Русский, — подтвердил снайпер, наполовину возвышаясь над люком, из которого тянуло сыростью.

— Будь ты проклят. Ты меня все-таки достал.

Снайпер вылез из люка и сделал шаг к женщине.

— Не подходи! — крикнула она с заметным акцентом. Оттолкнув винтовку, левой рукой схватила нож и проговорила: — Убью!..

Старший приказал остальным оставаться на лестнице:

— Я сам с ней поговорю.

Сделав еще шаг, он сказал:

— Спокойно, Марта.

Фраза произвела на девицу сильнейшее впечатление:

— Ты знаешь мое имя?

— Я знаю о тебе все.

Но она уже справилась с собой:

— Слышал, наверно, мою кликуху. Ее тут все знают.

— Это не кликуха, а твое подлинное имя, госпожа Дорникайте. Знаю также, сколько ты получаешь за каждую голову…

— Сколько положено по контракту.

— Знаю, что ты из Вильнюса, не замужем, жила с матерью и четырнадцатилетней сестрой…

— Да ладно заливать, — произнесла она, но гораздо менее уверенно.

— Послушай, Марта. Адрес, известный мне, тебе ни о чем не говорит, а?..

— Какой еще адрес.

— Улица Чюрлениса, дом три.

Она опустила голову.

— Между прочим, мать и сестричка уверены, что ты в Польше, работаешь гувернанткой в приличной и богатой семье.

— Заткнись!

— Как ты думаешь, они обрадуются, когда узнают, что их дочь и сестра — киллер, наемный убийца?

— Заткнись, говорю.

— А ведь это преступное ремесло — наняться в чужую армию. За это нужно отвечать по всей строгости закона, госпожа бывшая спортсменка.

— Русский закон мне не указ!

— Это почему?

— Я живу в независимой стране, я — иностранная подданная!

— Преступность, госпожа бывшая чемпионка, не знает границ.

Между тем он подошел к Марте почти вплотную, а когда она поднялась, ловким движением ноги выбил нож, который девица продолжала сжимать в левой руке.

— Спускайся вниз.

— Перевяжи сначала руку…

У запасливой и предусмотрительной Марты среди прочих припасов, рассчитанных на долгое сидение в снайперском гнезде, оказался и индивидуальный пакет.

Но едва снайпер надорвал его и пригнулся к раненой руке, как девица здоровой левой схватила его за затылок и попыталась зубами впиться в горло.

Спасла мгновенная реакция бывшего разведчика. Снайпер оттолкнул ее, и Марта упала навзничь, на кучу соломы, которая служила ей подстилкой в часы долгого бдения.

Старший кликнул остальных. Марту связали, поскольку она продолжала изо всех сил сопротивляться. Исчерпав запас русских ругательств, который был относительно невелик, девица начала выкрикивать непристойности, среди которых присутствовали предки снайперов, больше по материнской линии.

Спускаться по лестнице девица категорически отказалась:

— Кончайте здесь!

Пришлось стащить ее вниз. Как куль с зерном.

Она объявила:

— Никуда не пойду.

Снайперам, не склонным в столь поздний час к сентиментальности, пришлось вразумить ее парой хороших тумаков, после чего Марта покорно пошла вместе с отрядом, продолжая ругаться сквозь зубы.

Пришлось заткнуть ей рот кляпом. Впрочем, это необходимо было сделать в любом случае, поскольку Марта могла поднять крик в самом неподходящем месте.

Успешная поимка Марты Дарникайте имела далеко идущие последствия. С ее помощью — хотя сама снайперша об этом и не догадывалась — удалось выйти на след некоторых других контрактниц, а главное — на тех, кто участвовал в сражении боевиков с Забайкальской группой ОМОНа, расстреляв при этом ее боевой заслон.

После полученной информации на вражеских снайперов началась настоящая охота — благо метод был уже успешно опробован.

Когда число отловленных пособниц бандитов перевалило за дюжину, у генерала Матейченкова состоялся примечательный разговор с начальником диверсионно-разведывательного отдела полковником Петрашевским.

— Меня интересует как бы социальный срез этого наемного сообщества, — сказал генерал. — Но сначала скажи: все они — женщины?

— Да, все, — ответил полковник. — По крайней мере, те, которых мы отловили.

— А мужики есть?

— Может, и есть, но немного.

— А чем ты это объясняешь?

— Здесь, по-моему, несколько причин, Иван Иванович. Прежде всего, женщины намного терпеливее мужчин, а ведь главное в работе снайпера — это умение выжидать.

— Согласен, — кивнул Матейченков. — Я лично знаю случай дуэли двух снайперов — мужчины и женщины. Это было в пригороде Грозного, в недалеко отстоящих друг от друга полуразрушенных домах, где стрелки и засели. Они знали друг о друге, и если один подавал признаки жизни — другой тут же открывал огонь. Так что покинуть здание было невозможно.

— Соревнование на выдержку.

— Да.

— И кто победил?

— Женщина, конечно. Так что это лишний раз подтверждает твою теорию, — заметил генерал.

— А сколько длилось единоборство?

— Восемь суток.

— Ничего себе! — присвистнул Петрашевский. — Но, кроме выдержки, женщины-снайперы обладают еще рядом достоинств.

— Например?

— Им легче как проникнуть на вражескую территорию, так и покинуть ее. Взяла на руки ребенка, а оружие бросила, и вот уже она мирная беженка, пробирается в родное селение либо бежит из него — смотря по обстоятельствам.

— Надо будет усилить контроль, — нахмурился генерал. — А вообще мы недостаточно внимания уделяем нашим снайперам. Хорошие стрелки — значительная доля успеха… Теперь скажи, ты со всеми протоколами допросов ознакомился?

— Да.

— И что же, все эти дамы — спортсменки?

— Нет, далеко не все. Есть и те, кто к спорту не имеет никакого отношения.

— Все из разных мест?

— Да. В основном это республики бывшего Советского Союза.

— Как думаешь, почему все они воюют против России?

Полковник пожал плечами:

— Наверно, из ненависти к нам.

— А может, просто заработать хотят?

— Не знаю.

— Конечно, особенно ценны в профессиональном отношении бывшие спортсмены, — продолжал Матейченков. — Боевики в этом отношении нащупали правильную линию. Но спортсменов не хватает, вот они вербуют всех желающих. Кстати, Николай, ты забыл еще одну особенность вражеских снайперов.

— Какую?

— Белые колготки.

— Вот это уже легенда чистой воды. Не знаю, кому только она понадобилась…

— Знаю сам, что это ерунда, — махнул рукой генерал. — А вот их вооружение — тема более серьезная.

Полковник вздохнул:

— Я уже докладывал, Иван Иванович, у Марты Дарникайте наши ребята изъяли все ту же снайперскую винтовку СВ-94 Ижевского производства. Нашу гордость. У них, я имею в виду — у чеченцев, если верить показаниям снайперов, десятка полтора этих винтовок, при том, что в распоряжении нашей объединенной группировки — только две…

— Я поднял этот вопрос в Москве, — произнес Матейченков, — и возбудил там расследование. Выясним, какая сволочь ими торгует, и крепко дадим по рукам.

— А хороша винтовочка, честное слово, — мечтательно сказал Петрашевский. — На совесть поработали оружейники.

— Думали, что для своих стараются…

— Все при ней: глушитель штатный, пламегаситель отменный, на уровне мировых стандартов, оптика своя, но не хуже немецкой. Ну, чего еще? Полуавтоматическая.

— И калибр подходящий — 12 миллиметров, — докончил Матейченков. — Кстати, были изъяты и другие винтовки?

— Да.

— Какие именно?

— Тоже все наши. Это ВСС калибра 9,3 миллиметра…

— Винторезы, что ли?

— Они самые.

— Тоже хорошее оружие. Все?

— И еще СВД, калибра 7,62 миллиметра. Причем все модернизированные. И новенькие, как говорится, с иголочки. Крепко поставщики постарались. Всеми необходимыми прибамбасами снабдили свой товар.

— А именно?

— Представьте себе, даже сошки присобачили.

— Как у ручных пулеметов?

— Да.

— Покажешь, я таких еще не видел.

— Конечно. А каждый материал, который пошел на изготовление винтовки, имеет сертификат качества…

— Сволочи! — генерал сжал увесистые кулаки. Петрашевский первый раз видел его вышедшим из равновесия.

— И это еще не все.

— Ну!?

— Оптика винтовок снабжена антибликовой защитой.

— Но это же очень дорого!

— Как говорится, «фирма веников не вяжет». Зато вражеским снайперам пользоваться удобно. Известно ведь, что для снайпера самое противное — это блики прицела. Вот продавцы и расстарались.

— Вот что, Николай Константинович. Изложи мне все эти детали в докладной. Я, будет время, специально по этому делу в Москву слетаю — доведу расследование до конца. Пора безобразиям поставить предел, черт бы их драл!

Глава 14. А есть ли будущее?

Занимаясь текущими делами, как бы важны и принципиально необходимы они ни были, полномочный представитель Президента РФ, как человек государственный, не мог не задумываться о будущем Чечни.

Кончится война. А что дальше?

На эту тему он не раз беседовал с ответственными лицами — руководителями Чеченской Республики, представителями политической элиты. Беседа с одним из них, грузным чеченцем в неизменной папахе, особенно врезалась в память.

— Я когда в первый раз приехал в Чечню, — сказал генерал Матейченков, — честно скажу, ужаснулся, хотя в жизни повидал всякое. Разрушения показались мне чрезмерными.

— Это так.

— И все это рано или поздно придется восстанавливать, — продолжал полпред.

— Конечно. Иначе мирную жизнь у нас не наладишь, — согласился его собеседник.

— Но главную проблему я вижу даже не в этом, а в другом, — сказал генерал. — Видите ли, я все время обращаюсь к первой чеченской войне — нашей вчерашней истории. Ну подписали мы Хасавюртовские соглашения. Пришли к худому миру…

— Который все же лучше доброй ссоры…

— Дело было, можно сказать, вчера — всего пять лет назад. Тогда Россия рьяно кинулась восстанавливать Чечню. На это были брошены огромные финансовые средства и материальные ресурсы. А результат?

— Несоразмерный с затратами.

— Вот именно, — воскликнул Матейченков. — А почему, можете вы мне это объяснить?

— Могу сообщить свое личное мнение.

— Интересно.

— Средства действительно из России после первой войны поступали к нам колоссальные. Я сам принимал непосредственное участие в возрождении республики. На каких только должностях я не перебывал! Был и нефтяником, и металлургом, и организатором в сельском хозяйстве, но в первую очередь, конечно, — строителем. Да я ведь и по специальности — строитель.

— Что заканчивали?

— Московский инженерно-строительный институт. Могу засвидетельствовать: тогда среди нашего народа царил всеобщий энтузиазм. Ну были, конечно, исключения, но не они, как говорится, делали погоду.

— Так почему же ничего не получилось?

— Видимо, кому-то такая ситуация очень пришлась не по вкусу. И ее стали ломать и корежить, причем на чеченский лад: убивать активистов, портить и расхищать стройматериалы, которые приходили со всех концов России целыми эшелонами. Но самое страшное — похищать людей и требовать за них выкуп.

— Видимо, не кого попало похищали?

— В этом вся соль! — воскликнул собеседник Матейченкова. — Похищали наиболее ценных специалистов, руководителей строительных работ, энергетиков и нефтяников. А на восстановлении-то работали у нас в основном частные фирмы, а отнюдь не государственные структуры. И начали свертывать работы, перестали посылать в Чечню людей, хотя здесь можно было неплохо заработать. Кому охота рисковать собственной жизнью?

— Все это документировано?

— Конечно. У меня осталась гора документов. За каждого похищенного бандиты — назовем их так — требовали огромный выкуп. И его приходилось платить — то ли гласно, то ли негласно — если человека хотели вернуть живым. Иначе его безжалостно убивали.

— И в России были люди, заинтересованные в возрождении в Чечне хаоса, — заметил Матейченков.

— Безусловно. Ну а к чему все это привело, вы, как полномочный представитель президента, знаете теперь не хуже меня. Могу только привести несколько фактов. Все, что с таким трудом тогда построили, снова подверглось разгрому. Возьмем, скажем, наши железные дороги. Знаете, какой ущерб на сегодняшний день им нанесен?

— Точной цифры у меня нет.

— Два миллиарда рублей, — сказал чеченец.

— Что-то больно много.

— Именно так. Дело не во взорванном железнодорожном полотне, не в испорченных вагонах. Разгадка этой невообразимой цифры состоит всего в двух словах: цветные металлы.

— Эта же беда и у нас в России.

— Но не в таких масштабах! У нас содрали практически весь контактный провод, ободрали все подстанции, все средства связи. Я, кстати, хотел воспользоваться случаем и попросить у вас, Иван Иванович, помощи в организации охраны жизненно важных мирных объектов в освобожденных районах.

Матейченков кивнул:

— Подумаем.

— Спасибо.

— Я помогу и организацией, и оружием, и милиционерами. Но опора у вас должна быть на собственные силы. Нужно смелее разворачивать чеченскую милицию, создавать собственные райотделы. Без этого любая помощь со стороны ничего не даст.

— Хорошо, мы к этому еще вернемся. Я еще хотел сказать два слова о нашей электроэнергетике.

— Всей Чечни?

— Нет, только равнинной ее части. Шали, как и весь Шалинский район, сидит сейчас без электроэнергии. Похищены все провода электропередачи, разворована арматура, разрушены опоры. Нужно наново проложить линию передачи, длиной в 86 километров! Для нашей небольшой республики это огромная цифра.

— Получается, сейчас разрушений больше, чем пять лет назад.

— Именно так, товарищ генерал-полковник! Причем еще раз подчеркиваю — все это не в результате военных действий, а следствие разбоя и целенаправленных диверсий.

— Думаю, дело здесь не только в злой воле преступных элементов, — заметил Матейченков. — Суть — в их полной безнаказанности.

— Согласен. Сюда еще надо добавить полное бессилие правоохранительных органов, их неспособность справиться с ситуацией

— Но что касается восстановительных работ, они ведь и сегодня ведутся, — сказал Матейченков.

— Масштаб не тот.

— Почему?

— Грозный пока не восстанавливают. Кроме того, мы вынуждены восстанавливать только то, что может дать немедленный экономический и политический эффект: ведь жители республики сидят без работы, без хлеба, воды и света… Так что, как говорится, не до пирожных, начинать нужно с черного хлеба. Ну, и есть еще одно обстоятельство, довольно для нас печальное. К нам теперь необходимых работников и калачом не заманишь… Все боятся.

— Потому что похищения продолжаются.

— И часто — не от хорошей жизни, — подхватил чеченец. — А из-за тех же голода, холода и безработицы.

— Получается замкнутый круг…

— Который накинут нам на горло, как петля. Люди к нам попросту боятся ехать, и чеченцы все должны делать собственными руками. Мы стараемся, делаем помаленьку. Кое-что у нас получается. Вот, например, недавно закончили восстановление двух больших — в наших масштабах — кирпичных заводов.

— Где?

— В Шелковском и Надтеречном районах. А теперь, могу сообщить, заканчиваем такой же завод и в Гудермесе.

— Это важно: кирпич — основа строительства.

— Особенно у нас. Стройматериалы к нам по известным причинам тоже не везут, все приходится изыскивать на месте. Но мы ничего, не жалуемся. Знаете, это вечное нытье порядком надоело. Вот, например, под Червленой открыли большой песчаный карьер, работы уже заканчиваются, в конце февраля ожидаем первую прибыль.

— Вы должны иметь в виду, что и сама Россия переживает жесточайший кризис. Поэтому давать вам столько, как в первый раз, мы просто не в состоянии.

— Потому мы и применяем программу-минимум, уважаемый полномочный представитель. Для начала нужно восстановить нормальную жизнедеятельность республики, а для этого необходимы две вещи: электричество и газ.

— А следующий этап?

— Восстановить систему образования и здравоохранения. У нас, как и в России теперь, — только у нас в больших масштабах, — свирепствует туберкулез, он пожирает тысячи людей. А что касается образования… Знаете, я убежден, что Чечня сейчас — самая безграмотная страна в мире.

— А потом?

— Вот здесь начинается самое важное! — воскликнул чеченец. — Мы не можем быть вечными нахлебниками, все время существовать за счет России. Это было бы несправедливо.

— Где же выход?

— Выход простой. Мы будем нуждаться в поддержке только до мая — до нового урожая. А восстановлением сельского хозяйства занимаемся уже сейчас. Вот конкретный пример, товарищ генерал-полковник. У нас в Толстом-Юрте была птицефабрика. Хорошая, современная. Во время войны ее разрушили и растащили практически до основания. Сейчас мы вложили в нее семь миллионов рублей, как одну копеечку, для нас это сумма немалая. Закупили за рубежом линии для оборудования, а в России — корма.

— Когда введете в строй?

— В августе. Обеспечим яйцом и птичьим мясом всю республику, и на продажу за пределы Чечни останется… И еще назову два важных для нас объекта. Под Наурской скоро встанет в строй инкубатор, также разрушенный войной. А в Алпатове у нас винзавод, который был известен далеко за пределами Чечни. Тут дело посложнее — необходим кредит, чтобы модернизировать дорогостоящее оборудование и разливочные линии. Зато отдача последует быстрая, это я могу гарантировать.

— По-моему, вам не столько кредиты нужны, сколько то, что на них можно приобрести. Потому что у вас, извините за прямоту, деньги имеют способность быстро испаряться, причем не в ту сторону, — заметил Матейченков.

— Согласен, — кивнул его собеседник. — Нам необходимы сельхозтехника, семена, удобрения, навесные орудия для обработки земли.

— Ну а как у вас с нефтью?

— Нефть для Чечни — особая песня, как вы знаете, Иван Иванович. Сейчас для нас добыча и переработка нефти — это, прежде всего, новые рабочие места, снижение безработицы.

— По-моему, положение с нефтью у вас тяжелое. Я несколько раз наблюдал постоянно горящие скважины, которые никак не удается погасить.

— И для этого нужны деньги. Вообще в нефтяную отрасль необходимо вложить не менее ста миллионов рублей.

— Чтобы полностью восстановить ее?

— Да.

— Не такие уж большие деньги.

— У нас их пока нет.

— И какая будет отдача?

— От полутора до двух миллионов тонн нефти в год.

— Не слабо!

— Но для начала нужен надежный инвестор.

— А где будет вестись нефтепереработка?

— Больной вопрос.

— Раньше она велась у вас.

— Но, во-первых, полукустарными, малоэффективными методами. Во-вторых, в этом деле было множество злоупотреблений, отследить которые не было никакой практической возможности.

— Как же вы решили этот вопрос?

— Видите ли, Чечня входит в ассоциацию регионов Северного Кавказа. Кое с какими регионами мы уже договорились.

— Интересно, с кем?

— Для начала — со Ставрополем и Туапсе. Этого нам пока хватит. У них хорошо налажена нефтепереработка. А мы взамен будем получать необходимый нам продукт на бартерной основе.

— А сама нефть у вас невысокого качества?

— Вот это — глубокое заблуждение, уважаемый генерал-полковник! — воскликнул чеченец. — Нефть у нас отличная, только перерабатывали мы ее до сих пор плохо, потому и составилось такое мнение.

— Ну хорошо. Вернемся к столице Чечни — Грозному, — произнес Матейченков. — Город страшно разрушен. Что, по-вашему, необходимо с ним делать?

— Мое личное мнение?

— Да.

— Знаете, товарищ генерал-полковник, зря вы его так разрушили.

— Как это? — удивился Матейченков. — В этом была военная необходимость.

— Не было такой необходимости.

— Мы должны были взять город.

— Согласен.

— Так о чем речь?

— Надо было окружить Грозный и взять его блокадой.

— На измор?

— Точно.

— А вы подумали о мирном населении? Это что же, повторить Ленинградскую блокаду?

— Вы же знаете, Иван Иванович, боевики мирное население и так не выпускали…

В ходе того памятного разговора генерал Матейченков предложил:

— Давайте вместе поездим по республике. Посмотрим различные объекты в освобожденных районах, выясним самые насущные потребности страны. Мне тогда легче будет разговаривать в Москве.

Собеседник охотно согласился.

Это была напряженная поездка. Полпред президента исписал не один блокнот, в его планшет легла не одна заполненная аудиокассета.

Многое полпреду стало яснее в результате поездки, многое и он разъяснил высокопоставленному чиновнику, одному из руководителей республики.

— Послушайте, вы все время говорите о рабочих местах, об их недостатке, — сказал однажды генерал. — Допустим, получите вы эти места. А пойдет ли народ работать? И особенно — молодежь?

— Что означает этот вопрос?

— За годы войны люди отвыкли работать. Ведь уже десять лет у вас неспокойно. Многие, наверное, решили, что разбой и похищение людей, работорговля и грабеж — гораздо лучший и более легкий источник дохода, чем ковыряние в земле или нефтяной скважине.

— Понимаю вас, Иван Иванович. Мы тоже задаемся этим вопросом. Но, так или иначе, необходимо выходить из кризиса, в который мы сами себя загнали. Потому и намерены начать дело с образования. Если, худо-бедно, общеобразовательные школы мы восстанавливаем, то со специальным образованием у нас дело швах. Нет среднего специального образования, нет педагогических, медицинских, профессионально-технических училищ.

— Профессию негде получить.

— Я уж не говорю о высшем образовании — оно разрушено дотла. А профессию нефтяника в техникуме не получишь.

— Не обязательно получать ее здесь, — заметил генерал Матейченков. — Можно ее получить за пределами республики, да хотя бы в той же Москве.

— Тут своя проблема, — развел руками чиновник. — Тот, кто однажды уехал, не хочет возвращаться в республику.

— Создайте условия.

— Стараемся. Вот здесь, в Гудермесе, мы создаем две военно-трудовые бригады…

— Какие?

— Железнодорожных войск и МЧС. В основном там будут молодые чеченцы.

— А что значит: военно-трудовые?

— Ребята там будут и службу военную проходить и одновременно народно-хозяйственные объекты восстанавливать. Как вам идея, товарищ генерал-полковник?

— Хорошая, — одобрил Матейченков. — Сколько рабочих мест она даст?

— Семь тысяч.

— Для начала сойдет. Но опять же: сумеете ли вы заполнить эти места добровольцами?

— Сумеем.

— А вдруг желающих работать не окажется?

— Народ устал от войны, — произнес чиновник. — Вот вам небольшой, но очень характерный пример. На днях, как раз перед нашим разговором, явился ко мне боевик, — при этом слове чиновник поморщился, — представился, как начальник крупного террористического соединения. Рассказал какую-то таинственную историю о том, что его предшественника, руководителя этой банды, увел каким-то непонятным образом русский солдат, после чего главарь бесследно исчез.

— Такое могло быть, — заметил Матейченков.

— Да я не об этом, — отмахнулся чиновник. — Пришел ко мне этот новый главарь и говорит: «Я воюю с самого начала войны. И прошлую всю прошел. Могу сказать прямо: мы устали от войны». — «И чего хотите?» — «Мирным делом заниматься».

— Похоже на провокацию, — покачал головой генерал.

— Вот и я так поначалу решил. Знаете, всего ведь за войну тут насмотрелся… Говорю ему: «Один пришел?» — «Почему один? С ребятами». — «Вооруженными?» — «Оружие готовы сдать». — «Все?» — «Все. Только скажите, кому».

— И сдали?

— Сдали.

— А сколько было боевиков?

— Полторы сотни.

— И всех трудоустроили?

— Пока не всех, но дело всем найдется. Только побольше бы таких случаев…

— Я так поставлю вопрос, — сказал Матейченков. — Если все факторы бросить на весы… Вот прошло, скажем, два года. Лучше стало в Чечне или хуже?

— Вопрос на засыпку.

— И все-таки.

Чиновник задумался:

— Пожалуй, стало хуже.

— В чем именно?

— Посудите сами. Возьмем поколение одиннадцати-двенадцатилетних детей. Они совершенно безграмотны, не умеют писать и считать, не могут даже подпись свою поставить, разве что крестик вывести… Разве это дело?

— Не дело.

— Такого нет, наверное, даже где-нибудь в Африке, в Верхней Вольте… А что из них вырастет?

— Ими нужно заняться немедленно.

— К этому я и веду. Иначе из них вырастут самые настоящие бандиты, которые, кроме разбоя, ничего не знают.

— Но вы-то сами делаете что-нибудь в этом направлении? — спросил генерал.

— Изо всех сил стараемся. Если только сидеть и плакать на реках вавилонских — ничего не получится. Позвольте только один пример привести: Гудермесский район. До войны здесь было тридцать восемь школ.

— А сейчас?

— Тридцать четыре. Еще четыре осталось восстановить. Всего лишь, — в голосе чиновника послышалась гордость.

— А как в других районах?

— И Шелковской, и Наурский подтягиваются.

— Вижу своими глазами, — кивнул Матейченков. — Вы делаете большое и нужное дело. Но остается вопрос вопросов. Война продолжается… Не так ли?

— Увы…

— Давайте будем реалистами. А что, если она затянется?

— Это ничего не меняет в нашей восстановительной и созидательной работе.

— Почему?

— Такие работы можно вести на равнинной части Чечни. И здесь у меня к вам, господин полпред, определенные претензии. Уж извините.

— Я слушаю.

— Знаете, Объединенная группировка во многом могла бы нам помочь. Разве ее дело — только борьба с боевиками?

— В чем вы нуждаетесь? Говорите, не стесняйтесь.

— Например, в разминировании полей и селений. Есть места, буквально напичканные минами.

— Дальше.

— Ремонт техники, в том числе и сельскохозяйственной, транспорта. Мы бы и оплату специалистов организовали… Далее, подвоз горючего… Я много кое-чего мог бы назвать.

— Подготовьте список. Мы в Генштабе проработаем.

Глава 15. Сколь веревочка не вейся…

Когда Матейченков вернулся из поездки, полковник Петрашевский встретил его хорошими новостями. Дело о «белых колготках» продолжало раскручиваться, в руки диверсионно-разведывательной группы попала молодая женщина, за которой давно велась охота. Ее поимке во многом способствовали сведения, полученные при допросах других снайперов, уже попавших в наши руки.

…Ее схватили в станице Ищерская, что расположена неподалеку от границы с Северной Осетией.

В платке, завязанном по-крестьянски, с плетеной корзинкой для провизии, она шла на станичный рынок. Когда проходила мимо автобусной остановки, к ней подошел прилично одетый молодой человек, спросил:

— Не скажете, как пройти на Потеряевскую улицу?

— Не знаю.

— Мне сказали, что сразу за углом…

— Извините, я не местная.

— А откуда вы?

Женщина ускорила шаг, чтобы избавиться от назойливого прохожего, по всей вероятности, набивавшегося в ухажеры.

Откуда-то сбоку подошел еще один. Банда их тут, что ли? Но подошедший без долгих слов схватил ее за руку:

— Стой, пташка!

— Пустите!

Незнакомец только сильнее сжал ладонь.

— Я закричу!

— Только без глупостей, — строго сказал первый и тоже взял ее за руку. Со стороны казалось, что трое молодых людей ведут дружескую беседу.

Они подошли к машине, стоявшей на перекрестке. Шофер гостеприимно распахнул дверцу.

— Ребята, оставьте меня! — сделала последнюю попытку вырваться женщина. — Я уже старая.

— Нет, вполне еще ничего, — охотно поддержал один из оперативников светскую беседу.

— Разве вам мало молодых девчат? Вон их сколько по станице бродит, одиноких…

Ей все еще не приходило в голову, что дело принимает для нее весьма серьезный оборот. С другой стороны, оперативникам необходимо было провести задержание преступницы как можно более тонко и деликатно, чтобы комар носу не подточил и чтобы ни один станичник из прохожих не заподозрил неладного — это могло бы вызвать осложнения и привести к непредсказуемым последствиям.

Оперативник широко улыбнулся:

— А что делать, если нам понравились именно вы?

— Сразу двоим? — попыталась отшутится задержанная.

— Почему двоим? Троим, у нас еще и водитель, он тоже уважает красивых женщин.

— Ребята, хватит шуткувать. Мне еще на базар надо.

— Базар не уйдет, Леночка. Мы только немножко проедемся, за жизнь поговорим. А потом и на базар вас подбросим.

— Какая я вам Леночка? — Она невольно замедлила шаг, предчувствуя недоброе. Ее подлинное имя не должна была знать, по идее, ни одна живая душа в станице.

— А как вас зовут?

— Татьяна.

— Ну, значит, не угадал. Но фамилию, надеюсь, я правильно определил? Ко-рот-чен-ко, — произнес он четко, по складам.

«Пропала, выследили…» — мелькнула в голове мысль, и ноги сами подкосились.

Пользуясь мгновенной растерянностью молодой женщины, оперативники впихнули ее в машину, которая тут же сорвалась с места и, распугивая бродящих кур, вихрем помчалась по главной улице.

Сложная и длительная оперативная разработка, о которой сейчас не время и не место рассказывать, показала, что Елена Коротченко (фиктивных имен и фамилий у нее с десяток и приводить их нет смысла) была снайпером на стороне чеченцев еще в первую войну и лично отмечена президентом Дудаевым за особые заслуги. Впрочем, ее интересовали не цацки в виде наград, а только деньги, по преимуществу — симпатичного зеленого цвета.

По наводке чеченских спецслужб Коротченко уничтожала только тех персон, на которых ей указывали. Сообщали координаты, должность и прочие данные, привозили на машине к месту действия — будь то город или селение.

Ее обслуживал целый отряд боевиков: он и охранял Елену, и беспрекословно выполнял ее различные поручения.

Иногда отдельный эпизод растягивался на долгие месяцы. Коротченко выслеживала пути следования «клиента» на работу и с работы, привычки и прочие детали.

Затем выбирала удобную огневую позицию, сняв для этого, если возникала необходимость, квартиру или дом, — и наступала полоса терпеливого выжидания.

В средствах ее не стесняли.

А затем…

Затем городской прокурор, или следователь ФСБ, или начальник горотдела милиции, или сотрудник Минобороны, командированный в Чечню, — оказывался убитым невесть откуда залетевшей шальной пулей.

Группа Елены заранее обеспечивала ей пути отхода, так что поймать снайпера никак не удавалось, несмотря на все усилия.

Таким манером Елене Коротченко, только по доказанным эпизодам, удалось уничтожить более тридцати пяти человек.

Здесь, в станице Ищерской, находился на излечении герой чеченской войны, который сражался на стороне России. Боевики шариатским судом приговорили его к смерти, Елена и должна была привести приговор в исполнение.

Чеченца усиленно охраняла наша милиция, из дома он выезжал редко, только на сложные процедуры в расположенный неподалеку райцентр. Вот по дороге Коротченко и планировала его расстрелять.

Когда два оперативника посадили ее между собой на заднее сиденье, Елена окончательно поняла, что попалась, хотя никаких проколов вроде не совершила. И как могли они узнать ее подлинные имя и фамилию?

Пока что Коротченко было невдомек, что этим молодым ребятам, как и остальному оперативно-следственному отделу, известна вся ее подноготная, для чего пришлось им нанести визит в соседнее независимое государство — Украину.

Выяснилось, что подозреваемая в убийствах Елена Ивановна Коротченко — уроженка Полтавы, подданная Украины. С юных лет активно занималась спортом, в частности — биатлоном. В спорткомитете Полтавы ей дали лестную характеристику, как волевой, целеустремленной спортсменке, хотя и излишне корыстолюбивой. Она, в частности, не раз занимала классные места на городских и республиканских соревнованиях…

— А что, вы хотите Лену на соревнования пригласить? — поинтересовались в спорткомитете.

— Есть такое желание, — не сморгнув, отвечали оперативники.

— У нас есть и другие спортсмены, не хуже.

— У нас только одно место и рекомендовали именно Коротченко.

— А в следующий раз?

— Это — пожалуйста.

— Договорились, — обрадовался председатель спорткомитета.

— А где ее найти, Лену? Дома никак не можем застать, — пожаловались оперативники.

— Мы ее теперь и сами раз в году видим, — объяснил председатель. — Да и зачем мы ей нужны? Денег нет, соревнований не проводим… А она девчонка меркантильная, свой интерес блюдет.

— Что ж она, дома не живет?

— А кто ее знает? Видно, где-то бродит, долю свою шукает. У нас половина классных спортсменов разбрелась по белу свету — не отыщешь…

— Но родичи-то должны быть?

— Нет у нее родных: ни мужа, ни детей, ни родителей, никого. Одна как перст.

— Потому и легка на подъем?

— Наверное.

— Значит, хорошо стреляет? Не подведет?

— Приглашайте, не пожалеете. Ей в городе не было равных, бьет метко — дай бог! А когда соревнования?

— Через три месяца.

— Кто проводит?

— Международный Олимпийский комитет, — брякнул один из оперативников.

— О-о, — с уважением протянул председатель. — Наших еще ни разу не приглашали туда. Мы постараемся разыскать Лену через ее подружек, думаю, они помогут.

— Ладно.

— А куда ей позвонить?

— Прямо к нам, в комитет.

— Телефон оставите?

— Она знает.

Выяснив от словоохотливого председателя еще ряд интересовавших их бытовых деталей из жизни биатлонистки Елены Коротченко, гости удалились.

Так, осторожно потягивая за ниточку, они разматывали клубок ее запутанной жизни. Завербовавшись в Чечню, Коротченко участвовала в первой войне. Получила новый паспорт — фальшивый, сменила первый раз имя и фамилию.

Верно служила чеченцам, зато и заработала недурно, учитывая выгодный способ оплаты: стабильная зарплата плюс аккордные — «с головы», при этом хозяева учитывали при оплате, что «головы» были сплошь отборные, можно сказать, штучные.

Правда, вплоть до самого ареста Елена так и не узнала, что значительная часть вожделенных зеленых купюр, которые она, не растрачивая, хранила в укромном месте, были фальшивыми, но наша повесть не об этом.

Оперативники далее выяснили, что еще во время первой войны Коротченко вышла замуж за полевого командира, который впоследствии — судьба любит иногда выбрасывать замысловатые коленца! — погиб от пули российского снайпера. Как нетрудно предположить, это добавило Елене «любви» к русским.

Во время «мирной полосы» между двумя войнами Коротченко, пользовавшаяся полным доверием чеченцев, получила работу на таможне. Тамошние сотрудники помнили красивую начальницу отдела и тоже рассказали о ней немало любопытного.

Ну а потом, к ее радости, снова вспыхнула война, и Елена с радостью занялась привычным ремеслом…

Арест явился для Коротченко полной неожиданностью, потому она и не оказала никакого сопротивления.

Задержанную по указанию генерала Матейченкова немедленно доставили в Моздок, где располагалась специальная следственно-оперативная бригада МВД.

К этому времени Коротченко пришла в себя и изворачивалась, как только могла. Вот когда пригодилась информация о жизненном пути Елены, собранная оперативниками.

Предъявленное ей главное обвинение в том, что она была снайпером в рядах чеченцев, женщина подняла на смех.

— Господа, да вы смеетесь надо мной! — нагло заявила она. — Я и стрелять-то не умею.

— Серьезно?

— Вполне.

— И оружия в руках не держали?

— Держала.

— Расскажите об этом подробнее.

— Оружие я держала один раз в жизни, на свадьбе.

— На чьей?

— Моей собственной. Когда я выходила замуж, мне дали автомат Калашникова, чтобы я постреляла.

— В кого?

— Не надо так шутить.

— А все-таки?

— В воздух.

— И что же, вы стреляли прицельно?

— Не понимаю, о чем вы.

— А на какой это свадьбе, интересно, принято палить из оружия?

— На чеченской, — ответила она с вызовом. — Или, по вашему мнению, чеченцы — не люди?

— Люди, люди, — успокоил ее следователь. — А кто, кстати, ваш муж?

— Простой человек. Чеченец.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

После того, однако, как каждая реплика пленницы, начиная от ее имени и фамилии, была тщательно и аргументированно опровергнута, Елена заметно сникла. Ей предъявили и свидетельства ее товарок по команде биатлонисток, и сведения, сообщенные членами Полтавского спорткомитета, включая его председателя, и протоколы допросов нескольких «белых колготок», уже арестованных, и многое, многое другое…

Умело построенная тактика допроса помогла «расколоть» Елену Коротченко, поначалу державшуюся с большим упорством.

Решающее впечатление на нее произвели документы, свидетельствовавшие, что ее супруг, по ее словам, «простой человек», имел в чеченских войсках звание бригадного генерала, а ей самой из рук тогдашнего президента республики Ичкерия «за особые заслуги перед народом» был вручен высший орден «Честь нации».

— Теперь вы видите, Елена Ивановна, что мы знаем о вас все. И, думаю, прекрасно понимаете, что вам грозит.

— Я делала это по принуждению…

— Не смешите меня.

— Если я бы не подчинилась, меня бы судили шариатским судом и расстреляли, — видно было, что Елена совсем растерялась и не знала, что говорить.

— Это ваши проблемы, — отрезал следователь. — Я хочу только сказать, что предыдущей ложью вы сильно осложнили свое положение.

— Я искренне раскаиваюсь в содеянном… — не договорив, молодая женщина уронила лицо в ладони.

— Докажите это.

— Как именно?

— Только правдивыми показаниями.

— Да вы и сами все знаете.

— Нам нужно ваше подтверждение.

— И тогда… я могу рассчитывать… — Елена снова не договорила, но следователь отлично ее понял — он был опытный работник.

— Вашу участь решит суд. Только он определяет меру наказания. Но я передам в суд протоколы допросов. И тогда каждая лживая деталь, сообщенная вами, будет свидетельствовать против вас.

…Окончательно сломленная Коротченко сообщила множество важных деталей, что помогло выйти на след еще нескольких снайперов, действующих в рядах чеченцев.

Ниточка, таким образом, не прервалась, и клубок продолжал разматываться.

Именно об этом доложил полковник Николай Петрашевский генералу Матейченкову во время очередного оперативного совещания в штабе объединенных войск

Глава 16. «Гнездо кукушки»

Целенаправленная борьба с вражескими снайперами существенно помогла нашим частям.

Бывало и так, что снайперы, работавшие на чеченцев, обезвреживались не в результате спецопераций, а гибли в результате боевых действий.

…В одном из сражений в горном ущелье нашей части сильно досаждал вражеский снайпер, «свивший гнездо» за скалой. Он не боялся, что его засекут, полагая, что полностью неуязвим для наших пуль и снарядов. Увы, так оно и получалось.

По частым вспышкам стрелка засекли, однако достать никак не могли: гору не прошибешь.

Снайпер пользовался своим положением и, казалось, издевался. Меткими выстрелами он прижимал наших к земле, не давая поднять головы. Иногда даже палил короткими очередями, также исключительно меткими.

— Сущий дьявол, — сказал командир, опуская бинокль.

— Или дьяволица, — добавил заместитель.

— Ну, если ты белые колготки сквозь гору различаешь, значит, у тебя глаза рентгеновские, — заметил командир.

— Сужу не по колготкам.

— А по чему же?

— По меткости стрельбы.

— Да, жуткое дело… — вздохнул командир.

Они стояли за массивной тушей БТРа, следя за ходом сражения. Бой поначалу складывался для россиян благоприятно. Внезапно застигнутое в горах соединение боевиков было с ходу подвергнуто нападению. Теснимые террористы медленно, огрызаясь, отступали.

Боевики мародерствовали в долине, и генерал Матейченков отдал приказ обнаружить их, рассеять и, по возможности, уничтожить. Бандитов, однако, что-то спугнуло, а может, и сигнал тревожный поступил, и они потянулись в горы, где и были застигнуты.

Да, все у наших шло успешно до того мгновения, когда с одной из окрестных вершин, нависших над урочищем, не началась до жути меткая методичная стрельба. Укрыться от нее было невозможно. Как поется в одной старой песенке:

Мне сверху видно все,

Ты так и знай…

Погиб водитель одного из БТРов, попытавшийся выпрыгнуть из машины. Погиб лучший весельчак роты, гармонист, никогда не расстававшийся с баяном, — когда перебегал из укрытия в укрытие. Погибло еще несколько человек, которых не могли достать бандитские пули.

Боевики приободрились и перешли к более активным действиям. Из их стана все чаще доносилось повторяемое горным эхом:

— Аллах акбар!

Этим воплем сопровождался каждый удачный выстрел невидимого и неуязвимого снайпера.

— А говорят, один в поле не воин! — раздраженно сказал командир.

— Так то в поле, а у нас горы.

— Что делать будем?

— Выжидать…

— Этак он всех постепенно перестреляет.

— Рвануть вперед, в атаку?

— Чистое безумие. Нельзя эту заразу оставлять у себя в тылу. Окажемся между двух огней.

— Отступать?

— Тоже смерти подобно. Боевики нас сомнут, они только и ждут этого момента.

— Значит, надо снять снайпера.

— Легко сказать…

— Снять любой ценой!

— Ох, до чего не люблю я эти слова! «Любой ценой!» — поморщился командир. — Сидят у меня в печенках.

— А что делать?

— Кликнем добровольца.

— Пожалуй.

Уничтожить невидимого стрелка, несмотря на опасность задания, вызвалось сразу несколько человек. Командир остановил свой выбор на том, кто вызвался самым первым. Это был командир стрелкового взвода, юный розовощекий лейтенант. Его глаза с такой мольбой смотрели на командира, что отказать ему было невозможно.

— Ты хоть лазать по горам умеешь?

— Специальную тренировку проходил, — глаза лейтенанта радостно блеснули.

— В учебном лагере?

— Ну да.

— Так ты из отряда Забайкальского ОМОНа? — что-то припомнил командир.

— Участник легендарного похода по чеченским тылам, — добавил заместитель.

— Он самый, — расплылся в улыбке лейтенант. — К нам в лагерь сам генерал Матейченков приезжал, он после учений сказал, что я прирожденный альпинист. Посоветовал после войны всерьез заняться этим делом…

— Ну, ежели сам генерал Матейченков… — протянул командир. — Тогда тебе, товарищ лейтенант, и в самом деле отказать невозможно.

— Спасибо, товарищ майор!

— Стой! Куда ты бежишь поперед батька в пекло?

Заместитель грубовато добавил:

— Не спеши, без тебя похороны не начнутся.

— Повтори боевую задачу, лейтенант, — произнес командир.

— Уничтожить вражеского снайпера. Поднимусь вон по той стороне, там снег не такой глубокий. Обогну гору, залезу ему в тыл… И дальше, как учили.

— Гранату возьмешь? — спросил заместитель.

— Нет смысла. Я его из «калашникова» сниму, — уверенно произнес лейтенант, поправляя ремень куртки.

— Будешь выделяться на снегу, — недовольно поморщился командир. — Белый маскхалат надень.

— Я и сам так думал, спасибо, — кивнул розовощекий лейтенант, вчерашний выпускник училища.

— Так. Еще одно, — произнес озабоченно командир. — Давайте втроем прикинем наиболее безопасный маршрут наверх. Благо, карта — вот она, перед нами, — кивнул он на крутобокий, занесенный снегом склон горы.

Бой длился. Летели пули, посвистывали осколки, продолжал методично постреливать снайпер.

Лейтенант повернулся налево кругом.

— Стой! А как же твой автомат? — озабоченно произнес командир.

— А что?

— «Калашников» будет на снегу выделяться.

— Да. Не подумали мы, елки-палки, — сказал заместитель.

— А я его в белое полотенце заверну. Вафельное, — нашелся лейтенант. — Мама из дому прислала.

— Совсем еще сосунок, — заметил командир, когда доброволец отошел. — Несмотря на лейтенантские погоны.

— Такой сосунок иного старого вояки стоит, — возразил заместитель. — Я видел его в деле, да и ты тоже.

Командир вздохнул:

— Дай бог, чтобы вернулся.

Это было непередаваемое, ни с чем не сравнимое чувство — ощущать свою полную власть над этими маленькими фигурками, которые мельтешили глубоко внизу.

Она не поменяла бы это чувство ни на какое другое.

Прежде всего, она недосягаема ни для кого из противников. Даже обнаружить ее местоположение невозможно, разве что ночью — по мгновенной вспышке снайперской винтовки. Но сейчас день, и вспышку не заметишь, как ни старайся.

А винтовочка-то — просто чудо. Русские оружейники постарались, сами себя превзошли. Говорят, в Туле ее собирали. Чеченцы кучу денег за нее заплатили, но это уже ее, Роксоланы, не касается.

У нее другая работа, другая забота: отстреливать этих ненавистных русских, получая оплату с головы. Платят неплохо, а остальное ее не касается. Работа — не хуже другой. Кто посмеет ее упрекнуть? Собственно говоря, на то и война, чтобы убивали. А уж каким способом, как говорится, дело десятое.

Да ведь русские солдаты, положа руку на сердце, другой участи и не заслуживают. Ну кто их тащит сюда, на Кавказ? Почему не разрешить чеченцам жить самостоятельно, как они того желают?

Вот, скажем, Англия, сугубо капиталистическая страна, как учили в школе. Имела богатейшую колонию — Индию, которую называли жемчужиной британской короны, или что-то вроде этого… А чем дело-то кончилось? Захотела Индия самостоятельности и получила ее, только и делов.

Что же касается России…

Роксолана отбросила праздные мысли, перевела затвор и вгляделась в оптический прицел: ее внимание давно уже привлекали три фигурки, стоявшие за бронетранспортером — тени от них падали на дорогу, по ним можно было понять, чем занимаются эти люди. Она ждала, чтобы кто-то из них хоть на мгновение выдвинулся из-за укрытия, чтобы снять его. Судя по тому, как фигурки о чем-то совещались, это было начальство.

Никто, однако, не торопился высовываться, и внимание снайпера отвлеклось. А теперь вот, когда глянула — фигурок осталось две: одна, наиболее подвижная, успела-таки выскользнуть, пропала из поля зрения… Досадно.

Она громко, по-мужски выругалась — из всего русского Роксолана любила только мат.

А за что их, русских, любить?

Они всегда только и делали, что угнетали ее родную неньку — Украину. Лучших сынов убивали. Великого Кобзаря — Тараса Шевченко на каторгу сослали… Да мало ли чего еще натворили, пока Украина не сбросила цепи и стала незалежной.

Ничего, отольются волку овечьи слезки…

Теперь вот Украина и Чечне протянет братскую руку и поможет ей стать независимой.

Бой внизу то затихал, то разгорался с новой силой.

Роксолана выискивала добычу пожирнее, позаметнее. Главарь иногда давал надбавку, если убитым оказывался не солдат, а кто-нибудь рангом повыше.

Две фигурки все еще стояли за БТР.

У одного из них болтался на шее бинокль. Значит, важная птица. Может быть, даже командир отряда. Вот кого бы пришить — хорошую премию отхватить можно.

«Ну, выйди, выйди, миленький, — мысленно молила Роксолана, внезапно придя в хорошее настроение. — Выйди на крылечко, ты мое сердечко, без тебя тоскую я давно…»

Роксолане показалось, что обе фигурки смотрят в ее сторону.

Чепуха, они не могут знать, где она находится. Снайперская позиция замаскирована, а вспышек выстрелов днем не видно.

Догадались, вычислили? Нет, не под силу это русским недотепам.

Тень первой фигурки подняла бинокль, поднесла его к глазам и долго смотрела в ее сторону, затем на что-то указала рукой своему собеседнику.

Роксолана проследила за направлением его взгляда… и обмерла. Ей показалось, что по склону горы медленно, какими-то рывками перемещается в ее сторону… автомат. Да, автомат Калашникова, причем сам по себе.

Лейтенант был по-настоящему счастлив, когда выбор остановился на нем. Задание не показалось ему таким уж опасным, зато чертовски интересным. Такое увидишь только в кино — снять вражеского снайпера! Нет, он не был желторотым птенцом и знал цену жизни. Но хотелось испытать себя в настоящем деле, причем самостоятельно.

В уме уже складывались строчки письма, которое он напишет матери, когда вернется, выполнив задание…

Он опишет все по порядку.

Как, получив задание, пригибаясь, побежал к своему прикрытию, достал из сидора белое, как снег, не успевшее загрязниться полотенце, которое прислала она, мама.

Как надел белый маскхалат, затем тщательно завернул автомат в полотенце, затем, огибая поле сражения, двинулся в сторону горы, на вершине которой засел чеченский снайпер.

Подъем в гору происходил буднично, так что поначалу охотник даже несколько разочаровался. Шел пологий склон, ползти было легко. Снега было немного, из-за постоянных ветров он здесь не залеживался. Автомат, ничем не выделявшийся на снегу, почти не мешал.

Дальше, правда, дела пошли похуже.

Траектория, которую они наметили с командиром и его заместителем, шла по витку спирали, который уходил за гору — необходимо было выйти на снайпера с тыла.

Путь стал круче, и теперь каждый метр давался с трудом. Даже автомат, прежде такой легкий, начал наливаться тяжестью, черт бы его побрал. Кроме того, под снегом скрывались острые края мелких скал и обломков породы, они-то и донимали больше всего. Они царапали руки, разрывали в клочья одежду, даже прочные армейские ботинки раздирали. На локтях продралась куртка, локти были изранены и болели, несмотря на сильный мороз.

Подъем стал еще круче. Теперь он на каждом шагу цеплялся за стволы чахлых деревьев и облетевшего кустарника, часто и подолгу отдыхал, упав лицом в снег.

Отдышавшись, хватал ртом немного снега и жадно его глотал. Снег был чистейшей белизны и почему-то остро пах мороженым.

Начальник чеченского соединения ценил свою снайпершу и брал ее не на все операции, а только на самые ответственные. Платил он ей немало — хорошие стрелки были у чеченцев в цене, но он не жалел о затраченных деньгах, полагал, что они окупаются сторицей.

Молодая женщина сумела сразу поставить себя в отряде, к тому же и начальник ей покровительствовал. Она знала только свои служебные обязанности — и ничего более.

Одно время начальник испытывал было к ней влечение, однако сближения так и не произошло. Его притязания Роксолана встретила достаточно сдержанно.

Однажды (дело было после удачного набега на казачье поселение за Тереком) боевики устроили веселый сабантуй. Расположились с добычей в высокогорном ауле, пили и гуляли. Им было что отметить — вволю пограбили, захватили пленных, угнали скот, который по дороге тут же удачно продали.

Вечером, после умеренной попойки, начальник предложил Роксолане заглянуть к нему в гости, и сделал это достаточно недвусмысленно. Он занимал лучший в ауле дом, который ему уступил хозяин, перейдя на время в сарай.

— С ночевкой? — повторила Роксолана.

— Ну да. Дом слишком большой.

— И что?

— Боюсь спать один, — пошутил начальник.

Роксолана встретили шутку с каменным лицом:

— Это входит в мои обязанности?

— Нет.

— Значит, подлежит дополнительной оплате, — пожала плечами женщина.

Начальник заканчивал Сорбонну, поездил по белу свету, навидался всякого в том же Париже, но холодный цинизм снайперши его несколько удивил. Или это она специально надела такую маску, боясь пойти по рукам боевиков?

— Роксолана, а тебя интересует что-нибудь, кроме денег? — спросил он.

— Да.

— Что же именно?

— Еще большие деньги.

После этого короткого разговора приглашать Роксолану к себе ему расхотелось.

Дело в том, что незадолго перед этим у начальника с Роксоланой состоялся примечательный разговор, после которого он смотрел на нее как на чужого поля ягоду. Она превратилась для него в возможную постельную принадлежность — и только.

Несмотря на европейское образование и долгие годы, проведенные на западе, начальник в душе всегда оставался истинным мусульманином. Ни одна из других религий его не прельстила.

Таким он вернулся и в Чечню.

В его отряде украинка была единственным человеком чужой веры.

— Роксолана, — спросил он однажды. — Какому богу ты поклоняешься?

— Меня в церкви крестили.

— Значит, ты христианка?

— Выходит, так.

— И что дает тебе твоя вера?

— А что она должна давать?

— Бог должен помогать, когда он могущественен.

— Я у него ничего не прошу.

— Зря.

— Мне ничего не надо.

— Это неправильная постановка вопроса. Человек всегда нуждается в покровительстве бога.

— А если человек не получает его?

— Значит, его бог ничтожен.

— Извини, я не расположена к богословским спорам. Целый день сегодня торчала в снайперском гнезде, замерзла как собака. И ни одного оккупанта не подстрелила.

— Значит, слабый у тебя бог.

— Хорошо, пусть будет слабый.

— А нужен тебе слабый бог?

— Ах, так вот ты куда клонишь? — догадалась наконец Роксолана. — Хочешь склонить меня в свою веру?

— Никого я никуда не склоняю, — ответил чеченец. — Но мне бы хотелось, чтобы ты перешла в мусульманство.

— Мне это ни к чему.

— Посмотри, сколько твоих единоверцев переходит в мусульманство, — сказал начальник. — Причем они делают это добровольно.

— Сомневаюсь. Мне подруги говорили, что вы заставляете переходить в мусульманство русских солдат, попавших в плен, под страхом смерти…

— Тоже мне авторитет — подружки! Они приехали в Чечню только, чтобы заработать денег, и ничего о нашей жизни не знают.

— Нет, я в такие игры не играю, — решительно произнесла Роксолана.

— Тогда у нас ты не выдвинешься.

— А я и не собираюсь делать в Чечне карьеру. Заработаю немножко и домой вернусь.

— Хорошо. Вернешься на Украину и будешь там проповедовать учение Аллаха.

— Боюсь, получится иначе: вернусь домой и стану там всем чужой, — ответила Роксолана.

Так ни до чего и не договорились.

Украинка надолго запомнила этот разговор, запомнил его и начальник отряда. После чего последний заметно охладел к волоокой красавице, бывшей биатлонистке, однако продолжал ее высоко ценить за мастерство и выдержку в работе.

Этого сражения начальник отряда ожидал давно. Был у него человечек в русском штабе, который приторговывал, и не так, чтобы очень дорого, военными секретами.

Он выяснил, какая именно группировка пущена за ним по пятам, и решил имитировать поначалу полную растерянность, а затем повернуться к русским лицом и дать решающее сражение. Рассчитал он заранее и место, где, с учетом скорости передвижения своего и чужого отрядов, это столкновение должно было произойти.

В заранее разучиваемой пьесе важная роль отводилась и строптивой Роксолане.

Начальник на джипе-вездеходе приезжал в еще пустынную лощину, прикидывал, где и как будет разворачиваться театр военных действий. Что же касается снайпера — его особого оружия — то он присмотрел для Роксоланы гору, которая нависала над лощиной и была не очень удалена от главной сцены.

Не поленился начальник, слазал туда с ребятами. Хотя подъем оказался сложным, но место показалось идеальным для снайпера: и обзор великолепный, и защищенность от обстрела полная, даже нашлась небольшая естественная пещера в качестве укрытия. Обнаружить здесь снайпера сложно, а если случайно и обнаружат, пулей снизу его не достанешь, а забраться сюда не так-то просто, тем более — русскому, непривычному к горам.

Привезли сюда Роксолану, но она категорически отказалась лезть на гору.

— Я подписывала контракт на работу снайпера, а не альпиниста, — заявила снайперша, после того как, задрав голову, обозрела высоту и крутизну, которые предстояло преодолеть.

— Тогда будешь стрелять прямо отсюда, строптивая женщина! — повысил голос начальник. — Вот ляжешь за этим бугром и будешь палить.

— Буду, если прикажешь, почему бы и нет? — спокойно парировала она. — Тем более, это отвечает моему контракту: в боевых условиях исполнять все приказы начальника.

— Так и будет!

— Но смотри, чтобы не пожалеть. Меня обнаружат после первого же выстрела и тут же пришлепнут. В результате ты будешь в убытке, — заключила Роксолана.

— А ты?

— Я тоже, но это не меняет сути дела.

— Роксолана, не упрямься.

— Не полезу, и точка.

— Я доплачу тебе.

— Здоровье дороже баксов.

— Я приказываю!

— А ты знаешь, сколько весит моя чудо-винтовка, да еще со всеми оптическими прибамбасами?

— Винтовку тебе поднесут ребята.

Роксолана сощурилась:

— Может, они и меня поднесут?

— Не бывать такому.

— Ну, значит я остаюсь внизу. Ну что сверкаешь своими глазищами? Можешь меня расстрелять, пожалуйста, если твой Аллах разрешает.

— И расстреляю!

— Давай, — выпятила она грудь, и без того достаточно внушительную. — Но только такого классного снайпера тебе не найти.

— Дьявол, а не баба…

— Спасибо за комплимент.

Помощник начальника, наблюдавший за ходом дискуссии в почтительном отдалении, счел возможным вмешаться:

— А что, если вызвать вертолет?

— Вертолет?

— Ну да. Тогда мы сможем высадить снайпера прямо на вершину.

Действительно, такая простая мысль до сих пор никому не приходила в голову.

Это был выход, и начальник не преминул им воспользоваться.

Вызвали по мобильнику вертолет. Минут через пятнадцать он опустился на лощину, туда погрузили драгоценный груз в виде Роксоланы со всеми ее причиндалами, затем вертолет поднялся, завис над вершиной, и вот уже снайпер, напоследок проинструктированный начальником, на месте и надолго обустраивается в своем новом гнездышке.

Боевики снабдили девушку запасом продуктов, несколькими термосами с горячим кофе, боеприпасами и всем необходимым для долгого сидения на вершине.

Радости, конечно, в одиночном торчании на горе было мало, да и холодина собачья, несмотря на новомодную разрекламированную одежду из-за бугра, выполненную из термоткани. Но что делать? Такая работа. Роксолана это понимала и не сетовала на судьбу.

Таких денег, которые она здесь получает за месяц, на родной Киевщине ей за всю жизнь не заработать.

Руки лейтенанта, несмотря на надетые на них перчатки, давно потеряли чувствительность, и он опасался, как бы их не отморозить.

Снег был вездесущ. Он набивался в обувь, щекотал ноздри, даже каким-то образом оказывался за воротом.

Каждое движение карабкающегося в гору лейтенанта поднимало облачко невесомой и почти прозрачной снежной пыли, которая не спешила садиться.

Надоевший «калашников» казался непосильной обузой. Полотенце, превратившееся в набухшую от влаги белую тряпку, все время сползало, автомат приходилось снова и снова обертывать.

Ну ничего, скоро виток спирали выведет его в тыл, вне зоны видимости снайпера, там можно будет перевести дух и отбросить опасения. Там уж он отыграется за все свои добровольные мучения!..

Крутизна подъема внезапно резко увеличилась: это был небольшой, почти вертикальный участок, который снизу трудно было заметить. К счастью, на склоне торчало несколько голых кустов, которые могли помочь подъему.

Лейтенант немного передохнул, собрался с духом и двинулся на штурм неожиданного препятствия.

Каждый сантиметр давался с муками, но он упорно продвигался наверх. Перехватывал скользящие ветки, на которых образовалась наледь, чуток отдыхал, затем выдалбливал носком очередную ступеньку в снегу, после чего подтягивался.

Наконец крутая полоса закончилась, он с облегчением перевалился на более пологий склон и, уронив голову на снег, несколько минут отдыхал, закрыв глаза: их начало ломить от неистовой снежной белизны.

Отдохнув, открыл глаза. Автомат валялся рядом, а вот полотенце, белое полотенце? Его не было.

Лейтенант посмотрел вниз… и чуть не заплакал от досады. Подарок от мамы зацепился за колючки при подъеме и остался внизу…

Поразмыслив, он решил подниматься дальше без злополучного полотенца. Спускаться за ним не было сил, а до желанного поворота уже рукой подать — осталось всего ничего.

Между тем низкое зимнее солнце начало приметно склоняться к горизонту. Тени от редкого кустарника и деревьев, полузасыпанных снегом, удлинялись.

Лейтенант сильнее вдавливался в наст, опасаясь, чтобы его ненароком не выдала собственная тень. Только автомат он держал повыше, над настом, пуще всего опасаясь, что в ствол может ненароком попасть снег.

Глава 17. На живца

Роксолана слегка прибалдела от неожиданности: действительно, там, внизу, по склону горы, медленно, толчками перемещался… автомат Калашникова. Двигался он, правда, не в ее сторону, а куда-то вбок, за гору.

Ступор, однако, длился недолго. Внимательно приглядевшись — зрение у бывшей биатлонистки было отменное, как и положено снайперу, — она быстро убедилась, что это не взбесившееся оружие, которое вдруг приобрело самостоятельность, и никто не тянет, не дергает его за веревочку, находясь в отдалении. Оружие придерживает человек, почти невидимый на белом фоне. Причем ползет он довольно умело, видно, что с горами знаком не понаслышке.

Сообразить, что он пытается заползти ей в тыл, было несложно. Еще немного, и она бы проворонила его.

Теперь, однако, человек был в ее руках. И прежде, чем прикончить, можно поиграть с ним, как кошка с мышкой. Она переместила положение дула, тщательно прицелилась и нажала курок — плавным, почти интимным движением.

Перед ползущим вздыбился белый фонтанчик снега. Человек застыл от неожиданности на несколько мгновений, затем пополз еще быстрее, инстинктивно пытаясь обогнуть опасное место.

Тогда она короткой очередью прочертила перед ним дугу. Человек снова застыл, но затем решительно пополз вперед. Видно, был он нетрусливого десятка.

Надо его кончать. А то, чего доброго, упустишь за склон… Снайперша прикинула на глазок расстояние до него. Ничего, минут с десяток у нее еще есть.

А что, если…

В памяти Роксоланы всплыло далекое лето. Маленький зеленый Ирпень под Киевом, тихое благословенное местечко, утопающее в садах. Туда отец ездил летом на рыбалку, иногда брал маленькую дочку с собой. Это были для девчонки самые счастливые часы.

Отец не признавал никаких новомодных снарядов для рыбной ловли, типа спиннинга, искусственной самодвижущейся приманки и так далее. А может, не то чтобы не признавал — просто не мог приобрести их по бедности, жили они небогато.

Так или иначе, отец ловил по старинке — удочкой, а на крючок насаживал весело извивающегося червячка. Вот этот червячок и запомнился Роксоланке больше всего. Розовый, в крохотных налипших на него комочках земли. А то, что червячок веселый, это она сама придумала.

— Папа, а чему он радуется? — спросила она как-то, когда они, спустившись к реке, расположились на берегу, и отец приступил к обычному ритуалу, который предшествовал забрасыванию удочки.

— Кто? — не понял отец.

— Червячок.

— Почему ты решила, что он радуется?

— А посмотри, как он извивается.

— Ах, ну да… Радуется, что сейчас купаться будет. Видишь, какой он грязный?

— Потому что в земле жил.

— А теперь в чистую воду попадет.

— Папа, а червяку не больно?

— С чего ты взяла?

— Не знаю.

— Нет, не больно.

— Откуда ты знаешь?

— У червячка нет нервной системы, — пояснил отец, продолжая внимательно наблюдать за неподвижным поплавком.

Непонятно почему, но Роксоланка испытала легкое разочарование: она бы предпочла, чтобы червячку было больно.

Покойный отец свой метод ловли называл: на живца. НА ЖИВЦА! Вот это и врезалось навсегда в память.

И сейчас, наблюдая из своего укрытия сверху за немного нелепой фигурой, медленно ползшей со своим жалким «калашниковым» вверх и вбок по горному склону, она придумала способ, как можно сразу и без особых хлопот в несколько раз увеличить свой гонорар за удачно проведенную операцию.

На живца!

Для того, чтобы выполнить задуманное, требовалась ювелирная работа. Впрочем, Роксолане к ней не привыкать. Она спокойно навела ствол, тщательнее обычного прицелилась. Очень хотелось пальнуть, как обычно, чтобы объект задергался, завыл от боли, и затем свалился замертво.

Но ничего, то, что она придумала, даже интереснее. Если получится все, как задумано, она расскажет девочкам. Ей не жалко, пусть пользуются. Надо распространять передовой опыт.

Ну, держись, червяк!

Перекрестье прицела послушно скользило по ползущей фигуре. Спокойно, спокойно, как когда-то на тренировке по стрельбе, только тренера рядом нет.

Давай-ка, мой хороший, для начала правую ручку тебе тронем. С автоматиком…

Лейтенант вздрогнул и выронил «калашникова». Пуля перебила правую кисть. Снег окрасился кровью. Боль пронизала руку. Он попытался ползти дальше, опираясь на левую руку. Автомат прихватил зубами за ремень. За ним протянулся кровавый прерывистый след. Прополз метра три-четыре, и вторая пуля впилась в левую кисть.

Он со стоном рухнул лицом в снег.

Теперь он стал легкой добычей снайпера.

Легкой? Черта с два! Снайпер-то, видно, не ахти какой — с такого близкого расстояния в голову попасть не может. А до желанного поворота, чтобы покинуть зону поражаемости, остается совсем немного.

Значит, у него есть шанс.

Сцепив зубы, чтобы не стонать, он пополз дальше, опираясь на локти. За автоматом тянулась извилистая бороздка. Спасение казалось совсем близким…

— Живучий, сволочь. Подвижный, как сперматозоид, — вслух проговорила Роксолана, увидев, как лейтенант пополз на локтях. — Ничего, сейчас мы тебе еще подсыплем перчику…

Третья пуля перебила лодыжку, а через полминуты четвертая попала в ногу, которая еще оставалась здоровой. Теперь он был полностью обездвижен: ползти на одних локтях оказалось невозможным — для этого слишком крут был подъем.

— Вкусненько, мой мальчик? — снова проговорила Роксолана. — За долгие часы и дни одиноких дежурств в снайперском гнезде у нее выработалась привычка разговаривать вслух. Иногда она с воображаемым собеседником могла болтать часами. — Ах, ты уже накушался? Ну теперь полежи, отдохни. Скоро будешь бога молить, чтобы я тебя пришлепнула. Но вот этого ты и не дождешься. Ах, ты думаешь, что тебе на помощь придут? Очень хорошо, пускай приходят. Честно говоря, мой мальчик, я тоже этого жду…

Вот тут Роксолана ошибалась. Больше всего на свете лейтенант не хотел, чтобы другие полезли под пули снайпера спасать его. Тогда ведь и они попадут под прицел. Но ведь не кричать же им туда, вниз, чтобы не лезли.

Далеко, не услышат…

Поначалу командир и заместитель наблюдали за тем, как поднимается в гору лейтенант.

Удалившись на достаточное расстояние, он почти слился с общим белым фоном, и различить его можно было, только внимательно присмотревшись к месту, где он находился. Помогал делу бинокль.

Командир надеялся, что внимание снайпера отвлечено наблюдением за ходом сражения и поиском здесь, внизу, подходящих мишеней.

— Ну, видишь его? — спросил помощник.

— Вижу, — ответил командир, не отрываясь от бинокля.

— Я уже не различаю… А, вон он. Что за черт, автомат черный…

— Да…

— Потерял он свое полотенце, что ли?

— Наверное.

— Худо дело.

— Авось проскользнет. До поворота за гору осталось совсем немного.

— Только бы колготка его не заметила.

— Пока не замечает…

Когда до поворота оставалось совсем немного, фигурка лейтенанта вдруг неподвижно застыла. Затем немного продвинулась, но очень медленно, после чего застыла окончательно.

Одиночных выстрелов снайпера они, конечно, не слышали. Но по тому, что фигура иногда шевелилась, легко было догадаться, что лейтенант не убит, а только ранен.

— Зацепила она его…

— Точно.

— И, наверно, оставила в покое: пусть подыхает сам.

Командир решил:

— Надо спасать.

— Разреши мне! — воскликнул помощник.

— Нет.

— Я хорошо лазаю по горам.

— Я и сам бы полез, но нельзя обезглавливать отряд.

— Тогда охотников пошлем. Уверен, они найдутся.

— А мы чем можем им помочь?

— Только огневым прикрытием. Будем палить по тому месту, где скрывается снайпер, чтобы отвлечь его внимание.

Ожидая дальнейшего развития событий, Роксолана продолжала вести наблюдение за лощиной. Она достала стоящий рядом термос, отвинтила крышку, хлебнула прямо из горлышка горячего напитка — любила горячее. Отличный кофе, турецкий. Умеют готовить кофе на Кавказе, ничего не скажешь.

Но вот внизу наметилось некоторое мельтешение. Значит, подметили подбитого спермоносца.

Ну, давайте, ребятки, давайте, дорогие, вызволяйте своего товарища, попавшего в беду.

— Я жду вас в гости, господа, — проговорила Роксолана и снова прильнула к оптике.

Теперь ей было наплевать на дальнейший ход боя: она внимательно наблюдала за подножием горы, ожидая званых гостей. Надо было набраться терпения и ждать, но этого качества ей было не занимать: что-что, а ждать она умела — это входило в профессиональную подготовку снайпера.

Вот наконец одна фигурка, почти незаметная на снежном фоне, — Роксолана догадалась, что она в маскхалате — подошла, минуя основное место сражения, к подножию горы. Человек начал искать место, где удобнее всего можно было начать восхождение. Он был без оружия, зато с альпенштоком.

— Скажите, какие мы интересные, — произнесла Роксолана и тихонько пропела:

Выйди на крылечко,

Милое сердечко,

Без тебя тоскую я давно…

Теперь главное — дождаться, пока спасатель поднимется достаточно высоко, чтобы создать у него, а также, даст бог, и у других желающих иллюзию хотя бы относительной безопасности. А там уж мы с ним разберемся…

Женщину охватил охотничий азарт. Она чувствовала себя охотником в засаде, который дожидается осторожного и хитрого зверя. А кем еще были русские, как не зверями?

Теперь белый маскировочный халат не мог ввести снайпершу в заблуждение. Она следила за подъемом человека, но пускать оружие в ход не спешила.

Не одна Роксолана следила за подъемом первого добровольца-спасателя.

Основная масса бойцов, разумеется, не знала ни о первом охотнике — лейтенанте, который вызвался обезвредить снайпера, ни о том, что его подстрелили, ни о добровольце, который решил спасти раненого товарища, стащив его с горы, они были поглощены ожесточенным боем с террористами. Отвлекать их было нельзя — это могло привести к катастрофическим последствиям.

Только небольшая группа посвященных была в курсе событий, и они, просочившись к бронетранспортеру начальника, с напряженным вниманием следили за подъемом смельчака.

Снайпер молчал.

Доброволец поднимался быстро: во-первых, он следовал по проторенному пути, во-вторых, ему не надо было тащить оружие. А кроме того, он понимал, что маскироваться и по этой причине ползти не имеет смысла, и потому поднимался, как заправский альпинист. Для того и захватил с собой самодельный альпеншток.

— Ближе, ближе, мой коханый… Только дай Аллах, чтобы ты не свернул с полдороги, — промурлыкала Роксолана и сплюнула, упомянув чужого бога, которого чеченский начальник так хотел ей впарить.

Но доброволец — это был механик-водитель БТРа — и не думал поворачивать. Не для того он вызвался спасти своего друга, которому тоже — дело недавнее — был обязан жизнью.

Наблюдавшие снизу вполголоса переговаривались, продолжая следить за его подъемом.

— Снайпер молчит.

— Не видит?

— Маловероятно…

— Может, решила дать ему возможность вытащить раненого?

— Свежо предание, но верится с трудом, — проговорил командир и отдал команду: — Начинайте огневое прикрытие. Изо всех свободных стволов.

Ахнула противотанковая пушка, застрекотали пулеметы, к ним подключилось несколько автоматов. Все понимали, что вся эта стрельба вряд ли может повредить снайперу, который наверняка находится в надежном укрытии.

Пальба по вершине горы имела скорее чисто психологическое значение, она должна была хоть немного отвлечь внимание вражеского снайпера от операции по спасению раненого лейтенанта.

Поначалу внимание Роксолану действительно было отвлечено беспорядочной стрельбой, однако, убедившись, что она не представляет для нее никакой опасности, снайперша снова переключилась на своих «гостей»: теперь их было уже не один, а двое — дай бог, не последние…

Сначала она решила было подранить спасателя на полпути, но потом решила, что это может отпугнуть остальных: лучше создать у русских иллюзию, что операция почти удалась, только какого-то пустяка не хватило для ее завершения.

Пусть доберется до раненого, а там посмотрим.

Механик под конец совсем расхрабрился и двигался в гору, не таясь: молчание снайпера придавало ему сил.

Преодолев последние метры, он добрался до лейтенанта и сел с ним рядом, обессиленный, прямо в снег.

Вокруг лейтенанта снег был в крови, однако сам он — жив, и даже не потерял сознания.

— Ну, как? — спросил водитель.

— Хреново, брат.

— Куда ранен?

— В руки… И ноги.

— Твое счастье, что снайпер неважный.

— Насчет счастья — это точно, — со стоном проговорил лейтенант и хватанул снег прямо губами — руками помочь себе он не мог.

— Конечно, счастье. Ты остался жив, снайпер больше не стреляет. Сейчас отдышусь и стащу тебя вниз. А там в госпиталь тебя отправим, в Краснодар.

— Почему в Краснодар?

— Там есть военный хирург, чудеса делает… Мигом тебя на ноги поставит.

— У меня кисти рук перебиты. И одна голень раздроблена…

— Это для него — тьфу!

— Откуда про врача знаешь?

— Генерал Матейченков рассказывал.

— Другой разговор…

В горах темнеет быстро, особенно в зимний период. Фиолетовые тени на снегу начали сгущаться и удлиняться. Усилился ветер, словно старавшийся смахнуть их с горы.

— Все, я очухался, — произнес механик. — Сейчас двинем вниз. Потащу тебя на своем маскхалате, как на санках.

— Тогда уж на моем.

— От твоего одни клочья остались.

— Снайпер тебя сразу заметит.

— Товарищ лейтенант, если бы снайпер хотел, он бы десять раз мог подстрелить и тебя, и меня.

Это было логично, однако логика пасовала перед дьявольским планом, который зародился в голове Роксоланы.

Украинку ничуть не смущала наступающая темнота. Наоборот, она была ей на руку.

С одной стороны, у снайперши были приборы ночного видения, запасливо сгруженные с вертолета вместе с прочим снаряжением.

С другой же стороны, у русских, пытающихся спасти своего собрата, темнота могла создать видимость полной безопасности. И то, и то было в ее пользу.

В прибор она наблюдала, как пришедший на помощь положил раненого на свой маскхалат и завязал на его груди рукава крест-накрест, чтобы тот не скатился. Теперь он тащил его вниз, на каждом шагу хватаясь свободной рукой за стволы деревьев и ветки кустарника.

«Пусть немножко спустятся. Вот, например, до того валуна, похожего на бараний череп. А там мы сделаем небольшое внушение спасателю».

Спуск проходил нормально, если не считать того, что толчки и неровности почвы разбередили раны лейтенанта, которые разболелись так, что он, несмотря на сцепленные зубы, не мог сдержать стоны.

— Потерпи, брат…

— Да уж терплю.

— Главную часть одолели.

— Вижу.

— Осталось всего ничего.

— Сделай передышку, не могу больше.

— Хорошо.

— Остановись, христом богом прошу.

— Вон валун впереди, видишь? За ним отдохнем. Он нам и прикрытием будет, — сказал механик.

В тот же миг он охнул и опустился на снег.

— Ты что? — спросил лейтенант.

— Пуля попала…

— Куда?

— Бедро раздробила, кажется, сволочь… — сквозь зубы выдавил механик.

Когда «возлюбленная парочка», как мысленно окрестила Роксолана двух спускающихся бойцов, поравнялась с обкатанным валуном, она взяла на мушку переднего, который тащил на своем халате раненого.

Ей нестерпимо хотелось «щелкнуть» его в причинное место — это был фирменный знак Роксоланы, она всегда старалась оставить его. Так бывшая спортсменка, сама того не осознавая, мстила проклятым мужикам за неудавшуюся личную жизнь.

Но она сдержала эмоции.

Нельзя перебарщивать, пока свой гонорар она только удвоила, а надо его увеличить больше, гораздо больше, насколько получится…

Командир соединения выругался, увидев, что механик упал рядом с лейтенантом. Вскоре, однако, он убедился, что оба живы.

— Ранила и механика.

— Куда?

— Не разберешь отсюда. Но, видимо, рана несерьезная, он активно шевелится.

…А в это время механик катался по земле от сумасшедшей боли, рискуя скатиться вниз…

— Смотрите, они преодолели больше половины расстояния.

— Осталось совсем немного.

— Разрешите мне, товарищ командир! — шагнул вперед рослый пулеметчик, стоявший рядом с гусеницей БТРа.

— Их двое.

— Обоих вытащу!

— Силенок хватит?

— Хватит.

— Действуй.

— Есть действовать!

— Справишься, к ордену представлю, — крикнул вдогонку пулеметчику командир.

Увидев в прибор ночного видения третью фигуру, спешащую на помощь двум предыдущим, Роксолана пришла в совсем уж хорошее настроение и снова принялась напевать:

Цып, цып, мои цыплята,

Цып, цып, мои цыплята,

Все сюда скорей,

Все сюда скорей…

Это был рослый мужик, двигался он ловко и быстро. Вот кому бы пулю дуру между ног всадить… Пусть бы отведал ее фирменное блюдо, узнал, что такое настоящая боль… Нет, нельзя.

Как говорится, сначала дело, потом удовольствие.

Вскоре третий достиг тех двоих, благо ему подниматься досталось гораздо меньше. Они о чем-то коротко переговорили, потом новый спасатель сделал из прихваченного с собой троса две петли, в каждую, как в пояс, поместив по раненому.

Девушка еще больше развеселилась:

— «Давай, космонавт, потихонечку трогай, и песню в пути не забудь», — выводила она тонким голоском, следуя мушкой прицела за третьим спасателем. Куда же этого? Для разнообразия по обеим ножкам, — решила снайперша и двумя выстрелами прошила ему ноги.

Третий рухнул рядом с двумя.

…Четвертого, который упал рядом со своими предшественниками, Роксолана решила отметить особо, допив весь кофе из термоса.

Всем спасателям она целила в ноги, чтобы обездвижить. Раненые лежали на почерневшем от крови снегу, старались передвигаться на руках, но из этого ничего не получалось. Впрочем, отползли они довольно далеко.

— Ну что же, недурной улов на живца, — вполголоса проговорила Роксолана, припомнив далекий Ирпень и высокий берег реки. — На сегодня, пожалуй, достаточно.

Поставив у ног пустой термос, снова прильнула к прибору:

— Эй, ребятки, что ж вы расползаетесь, как раки? — промурлыкала она. — Сейчас мы закончим комедию.

Убедившись, что добровольцев больше не будет, Роксолана переключила на снайперской винтовке рычажок и несколькими длинными очередями прошила всех четверых, уже не разбирая, куда попадают пули.

Шевеление прекратилось.

Бой в лощине затихал, и она решила немного вздремнуть. На сегодня добычи достаточно. Можно будет Ленке Коротченко похвастаться, когда на отдыхе увидятся. То-то будет завидовать! А чего завидовать, она и ее просветит. Напоследок Роксолана пропела себе под нос:

Эх, полным полна коробушка,

Есть и ситец, и парча…

Затем залезла в спальный мешок, поуютнее улеглась и сладко задремала. Ей снились похвалы чеченских руководителей и высокие гонорары, по контракту исчисляемые с головы…

Глава 18. Расплата

Командир части был в ярости.

На склоне горы лежало четверо убитых, которых уложил невидимый снайпер. Четверо!

— Я с этой гадиной рассчитаюсь! — произнес он. — Живой отсюда она не уйдет.

— На горе ее не достанешь.

— Достану.

— Как?

— Кровь из носа, достану!

Командир отправился к радисту и связался со штабом. Слышимость была плохая, мешали помехи, какие-то разряды.

Начальник штаба долго не мог понять, чего добивается командир соединения. Вникнув в существо дела, он переспросил:

— Так ты хочешь боевой вертолет?

— Да.

— Из-за одного человека?

— Этот человек — снайпер!

— И что?

— Он уничтожил четверых наших только на горе. И не знаю сколько — во время боя.

— А ты знаешь, сколько стоит один вылет с боекомплектом?

— Не знаю и знать не хочу! — не сдержавшись, крикнул командир.

— Это несерьезно. Короче, я отказываю.

— Вы за это ответите.

— Ты тоже ответишь за гибель личного состава, — повысил голос начальник штаба. После чего отключился.

Тогда командир решил пойти на последнюю меру: связаться с представителем президента. У него был заветный номер мобильного телефона, данный приятелем — начальником Забайкальского отряда ОМОН, который вывел свой отряд из окружения, прорвавшись сквозь чеченские тылы.

— Слушаю, — послышался в трубке спокойный голос.

— Иван Иванович? — спросил командир, от сильного волнения забывший в эти мгновения и звание, и должность Матейченкова.

— Да, это я, — ничуть не удивился голос.

Командир представился, рассказал о зловредном снайпере и снова изложил суть своей просьбы.

— Товарищ генерал-полковник, — сказал он в заключение, — я не снимаю с себя вины, но убийца должен быть наказан.

— Уничтожен, — уточнил Матейченков.

— Ну да… Представляете, что она еще сможет натворить, если этого не произойдет?

— Так это женщина?

— Да.

— Впрочем, это не меняет дела.

Матейченков помолчал, что-то прикидывая.

— Какие у тебя координаты?

Командир начал объяснять, полпред перебил:

— Возьми карту, а я достану свою. В таком деле необходима точность.

Посвечивая себе фонариком, командир обрисовал свое местоположение и то, где расположена гора.

— Лысая, — сказал генерал.

— Что?

— Так называют эту гору чеченцы. Она довольно высокая, особенно для ночной бомбежки.

— Товарищ полпред…

— Дай договорить, — перебил генерал. — Рядом таких высоких гор нет, это облегчает боевую задачу. Ты у подножия Лысой?

— Да.

— Придется тебе рискнуть. Есть у меня один свободный вертолет под рукой, как говорится, на всякий пожарный…

— Сейчас именно такой случай.

— О том и речь. Но пилот дежурит молодой, неопытный. Поэтому ты ему посигналь, когда услышишь шум, чтобы он не ошибся А то сбросит боекомплект не туда и все наши усилия пропадут даром. А боекомплект, обещаю, будет знатный.

— Какой? — спросил командир, уже догадываясь, что услышит.

— Вакуумная бомба. Слышал?

— Конечно.

— Между прочим, отечественного производства. Сейчас впервые ее опробуем, об этом просила Москва…

— Когда ждать вертолет?

— Через полчасика. Ну все?

— Все.

— Молодец, что позвонил.

— Товарищ генерал, от всей души…

— Смотри, гостя не проспи, — перебил Матейченков.

Откуда у командира его телефон, полномочный представитель президента не спросил.

Насчет сна генерал-полковник, конечно, пошутил. Какой уж тут сон! Командир то и дело прислушивался, поднимая голову к низко нависшим звездам.

Время ползло невыносим медленно, но все-таки ползло, как он убеждался каждый раз, поглядывая на часы.

Сердце обливалось кровью, когда он вспоминал о ребятах, погибших ни за синь-порох. Что он завтра напишет их родителям? Как изложит обстоятельства их гибели? «Геройски погиб при исполнении служебных обязанностей»?..

Глупо все получилось.

Но если удастся отомстить убийце, это внесет хоть какое-то успокоение в души усопших.

Прошло полчаса, тишина стояла гробовая. «Как пахарь, битва отдыхает», — мелькнуло в голове что-то давнее, школьное.

И ведь она, сволочь, спит в своем наверняка утепленном убежище, чтобы завтра снова приступить к своей «работе», убивая наших ребят из своего невидимого гнездышка…

Издали послышался отдаленный шум, похожий на комариный зуд. Звук медленно нарастал.

Командир пощупал рукой в кармане куртки нагревшийся от тела фонарик. Включать преждевременно его нельзя, потому что сразу начнется катавасия, поднятая чеченскими дозорными. Это сможет послужить помехой.

Вскоре шум стал басовитей, усилился. Теперь его наверняка и наши, и чеченцы слышат, но никто пока не знает, что за гость и с какой целью к ним явился.

Наконец показалась винтокрылая машина, идущая с погашенными огнями на большой высоте. «По небу полуночи ангел летел…»

Время!

Командир вытащил фонарик, включил его и направил луч вверх, выводя в небе круги.

Чеченцы, увидев луч, о чем-то начали догадываться и на всякий случай открыли огонь по световому пятнышку.

Но командиру было уже все равно. Забыв обо всем на свете, он следил за боевым вертолетом, который грамотно сманеврировал и направил свой полет к Лысой горе. Высоту он, однако, не снижал. «Ну да, вакуумная бомба», — сообразил командир, вспомнив слова генерала Матейченкова.

Только бы не промахнулся…

Вертолет завис над вершиной горы. Командир, как ни вглядывался, не заметил момент, когда отделилась бомба. Он увидел только ослепительное пламя, вспыхнувшее на вершине, и вскоре в лощину донесся оглушительный грохот.

Казалось там, наверху, разожгли огромный костер, который почти тут же, через какой-то десяток секунд, начал гаснуть. При свете угасающего пламени командиру показалось, что гора стала немного ниже, он счел это обманом зрения.

Но это не было обманом зрения.

Услышав гул вертолета, проснувшиеся чеченцы открыли беспорядочную стрельбу как по вертолету, так и по русским позициям.

Командир, не обращая внимания на пули и осколки снарядов, до боли в глазах вглядывался через бинокль в вершину Лысой горы. После взрыва оттуда покатилась лавина камней — словно потоки темной лавы потекли вниз по заснеженным склонам. Один поток, самый мощный, двинулся в сторону «бараньего лба», невысокой скалы, близ которой лежали погибшие бойцы, и остановился перед ней, задержанный естественным препятствием.

Грохот вертолета затих в отдалении. Вскоре боевая машина скрылась из виду.

Утром все увидели, что вершина смертоносной для русских горы оказалась начисто сметенной мощным взрывом.

С гибелью снайпера сопротивление чеченцев оказалось сломленным, и они поспешно откатились назад, в горы.

Командир с группой подчиненных поднялись к «бараньему лбу». Сняв шапки, они постояли перед застывшими за ночь трупами. Хотя снег ночью не шел, тела были присыпаны снежной пылью, поднятой страшным взрывом.

— Генерал Матейченков знает о результатах взрыва?

— Да, я уже позвонил ему, — ответил командир помощнику. — Поблагодарил за помощь. Он сказал, что позже вышлет сюда специальную комиссию.

— Зачем?

— Военных интересуют, как в полевых условиях действует новая бомба. Как прошла, так сказать, проба пера.

— Блестяще прошла.

— Камни сверху, вон, аж сюда докатились, — кивнул кто-то на лавину из обломков, которая остановилась в нескольких метрах от «бараньего лба».

Командир сказал:

— Так нам и не довелось добраться до вершины.

— Теперь там делать нечего.

— Снайпер, наверно, в пар превратился.

…Как выяснилось немного позже, Роксолану ждала другая судьба, быть может, не менее страшная…

— Ребят заберем, — произнес командир, не надевая шапку. — Похороним всех с воинскими почестями. Сам генерал Матейченков об этом просил.

Они обсудили, как доставить погибших к подножию горы.

— Погодите, — сказал кто-то, когда уже собрались спускаться. — Давайте посмотрим на обломки, которые скатились с вершины.

— Хорошая идея, — согласился командир. — Прихватим несколько камней, перешлем генералу Матейченкову. Для комиссии, которая изучает последствия взрыва вакуумной бомбы.

Цепляясь за стволы деревьев и ветки кустарника, они преодолели малую часть скорбного пути, который накануне осилили погибшие ребята, павшие от руки снайпера.

Группа поднималась в скорбном молчании, у всех перед глазами стояли окоченевшие трупы товарищей, вчера еще живых и бодрых.

Их путь отмечали пятна крови на снегу, клочья одежды, оставшейся на острых колючках кустарника.

Посреди остановившейся лавины лежал, полузасыпанный камнями, темный продолговатый предмет, похожий на кокон.

Но особое внимание поднявшихся привлекли обломки горной породы: края их были оплавлены, словно камни выбросило жерло вулкана.

Командир вложил в карман куртки несколько образчиков.

— А давай-ка глянем, что это скатилось с вершины, — предложил помощник, указывая на продолговатый предмет.

— Что там смотреть?

— Чепуха какая-нибудь.

— Посмотрим, — решил командир.

Разбрасывая обломки скалы, они добрались до загадочного предмета. Откопали его… и ахнули: перед ними в спальном мешке лежал труп женщины с обгоревшим лицом, черты которого, впрочем, хорошо сохранились. Молодая красавица с безмятежным, каким-то детским выражением лица…

— Так вот они какие, «белые колготки», — задумчиво произнес кто-то.

— Вот кто убил наших ребят.

Из горла рвались гневные слова, но там и застывали: ругаться над трупом было негоже.

— И что с ней делать?

— Тут бросим.

— Падаль!

— Шакалы сожрут.

Командир что-то прикинул и велел:

— Эту тоже вниз стащить.

У него были на сей счет свои соображения.

— Ты что, хочешь предать ее земле? Эту дрянь?

— Убийца…

— Она этого недостойна!

— Там разберемся! — отрезал командир, и они двинулись вниз.

Роксолане снился сладкий сон, которому суждено было стать последним в ее неправедной жизни.

…Они с отцом идут со станции через поселок Ирпень. Раннее летнее утро, тихое-тихое. Их ждет рыбалка на берегу реки. Отец несет рыболовные принадлежности, она шлепает босиком по бархатной пыли, оставляя четкие следы, туфли держит в руке.

— Папа, а почему так тихо?

— Люди еще спят.

— А почему спят?

— Рано.

— А почему петухи не поют?

— Потому что этот поселок особенный.

— Как это?

— Почемучка, — улыбается отец. — Он особенный, этот поселок. В нем не простые люди живут.

— Колдуны? — голос Роксоланки замирает от восторга.

— Не колдуны, а писатели, — поправляет отец.

— А кто такие — писатели?

— Вот пойдешь в школу, узнаешь.

Солнце стоит еще низко, в воздухе стоит прохлада, напоенная ароматом расцветающих яблоневых садов.

Но вдруг становится жарко, невыносимо жарко. Солнце жжет невыносимо. И когда только оно успело так быстро и незаметно вскарабкаться в зенит?..

— Папа, мне жарко!!! — хочет закричать Роксолана, но с ужасом чувствует, что голос ей не повинуется.

Одновременно налетает невесть откуда ураган, который уносит все: и дома загадочных писателей, о которых ей еще предстоит узнать, и дощатые плетни, и раскинувшиеся за ними сады, усыпанные белым цветом, и дальний берег великой реки — все, все унес ураган, в том числе и ее. Он оторвал ее от земли, завертел, как оторванный листок, вырвал руку из руки отца и утащил куда-то в пропасть…

Когда бомба, сброшенная с вертолета, взорвалась, Роксолана так и не успела проснуться.

Бомба испепелила верхушку скалы, но снайперша находилась в пещере, и силу огненного взрыва немного погасили ее стенки. Огненные вихри как бы вывернули наизнанку «гнездо кукушки» и вышвырнули прочь его содержимое. Так она вместе со спальным мешком, поднятая высоко вверх вместе с оплавленными обломками была низвергнута на склон.

А снайперская винтовка и оптический прибор ночного видения, донельзя искореженные, попали в другой поток обломков и по крутому склону сползли в пропасть.

Трупы на морозе хорошо сохраняются.

Обгоревшую при взрыве Роксолану вместе со спальным мешком по приказу командира доставили на военно-полевую базу.

Так уж сложилось на этой войне, что регулярно, по мере «накопления» — если здесь уместно употребить это слово — у русских с чеченцами происходил обмен погибшими.

Полевые командиры привозили погибших российских солдат и офицеров, которые оказались в их расположении, наши отдавали трупы чеченцев, которых противник предавал захоронению по мусульманским обычаям, как того требует Коран.

На этот раз в числе прочих был и труп женщины. Командир, подобравший его на склоне горы, рассчитывал получить взамен кого-нибудь из наших погибших солдат. Ведь в часть, преодолевая все кордоны и КПП, приезжали обезумевшие матери, которые искали своих пропавших без вести сыновей. И уж если сын погиб, то горькой отрадой было увезти на родину для захоронения хотя бы его тело, чтобы знать, где его могила, к какому кресту приходить, чтобы проливать не иссякающие слезы до самой кончины.

Один из чеченских командиров, пожилой, в высоченной папахе, надолго остановился перед обгоревшей снайпершей. Боевик вглядывался в нее так, словно хотел надолго запомнить знакомые черты — он, конечно, узнал ее, гордость своего отряда, которая так удивительно метко поражала неверных. А ведь он так и не успел с ней расплатиться в последний раз…

— Что, узнать не можешь? — спросил наш командир, руководивший обменом, который происходил по принципу «так на так».

— Узнал.

— Бери, это ваша.

Чеченец покачал головой.

— Не берешь? — удивился командир.

— Нет.

— Но почему?

— Она не нашей веры, — ответил чеченец и не спеша перешел к следующему трупу.

Content

Владимир Наумович Михановский
По острию ножа

Глава 1. Происшествие на КПП

Глава 2. В объединенном штабе

Глава 3. Координация

Глава 4. Замысел

Глава 5. В госпитале

Глава 6. Полковник Петрашевский

Глава 7. Новый вид разведки

Глава 8. Об одной неудачной попытке

Глава 9. Отряд сибирского ОМОНа

Глава 10. Нападение

Глава 11. Прорыв

Глава 12. «Белые колготки»

Глава 13. На старой мельнице

Глава 14. А есть ли будущее?

Глава 15. Сколь веревочка не вейся…

Глава 16. «Гнездо кукушки»

Глава 17. На живца

Глава 18. Расплата