Смена климата

Книга первая

Глава 1

Поменяв три-четыре шкуры очень просто забыть, кто ты.

Тара Дьюли

Это было официальное письмо от неофициальной организации. Из канцелярии тийрмастера. Заноза от удивления даже удалил его не сразу. Перечитал, чтобы убедиться, что не ошибся. Что пароли верные и код правильный, и дешифровщик не глючит.

В последний раз тийрмастер обращался к нему за услугами в начале пятидесятых и вроде бы, с тех пор зарекся это делать. Сорок лет прошло. Не так много, чтобы вампир с хорошей памятью забыл, с кем не нужно связываться.

Значит, обстоятельства сложились так, что у хозяина тийра не осталось выбора.

Это достаточно веская причина, чтобы не отвечать отказом?

Заноза закурил, выдохнул дым, размышляя над тем, как лучше поступить. И решил, что причина веская. Пока. До выяснения всех обстоятельств. Если обстоятельства не понравятся, тийрмастера всегда можно послать. Никто и не удивится.

В письме была просьба встретиться с неким мистером Намик-Карасаром, который вел дело и должен был рассказать подробности. А кроме просьбы — рекомендация оказать мистеру Намик-Карасару всю возможную помощь и обещание оплатить услугу соответствующим образом.

От формулировок сводило скулы.

Некоторые ничему не учатся. Никогда. Правда, им и обучающего материала недостает. Нет ни информации, ни примеров, ни даже чужих ошибок, на основании которых можно было бы сделать выводы.

— Намик-Карасар… — пробормотал Заноза, обращаясь к мерцающему монитору компьютера, — мистер Турок. Я о нем знаю.

Знал он, правда, немногое, потому что никогда особо не интересовался.

Хасан Намик-Карасар, британец турецкого происхождения, приехал в Рейвентир в сорок шестом году, вскоре после того как сюда окончательно перебрался сам Заноза, и долго оставался чужим для далеких от гостеприимства мертвых англичан. Среди последних на аристократизм претендовали даже те, в чьем выговоре и через двести лет после смерти слышался Ист-Энд, а пыжились они все так, что становилось страшно ― вдруг лопнут от чувства собственной важности.

Трудно иностранцу вписаться в такую тусовку. В нее и Заноза не сразу вписался. Его считали немцем, а в сорок шестом это было еще хуже, чем быть турком. Но постепенно как-то все наладилось. Сначала у него, потом у этого Намик-Карасара. Тот обзавелся детективным агентством под названием «Турецкая крепость». Заноза… ну, Заноза создал свой бизнес. И, в общем-то, все. Самого Турка он даже не видел никогда. Тот оказался мизантропом, на приемах у тийрмастера появлялся редко, а где еще могут встретиться два вампира, если у них нет общих дел?

Никаких дел с Намик-Карасаром не было и быть не могло. Слишком молодой вампир, чтобы представлять интерес. Афат, полученный в тридцатых — о чем тут говорить? В сороковых за плечами Турка было лет пятнадцать посмертия. Кому нужен такой мертвяк, кроме собственного ратуна, занимающегося его обучением?

Ну, а после началась война в Корее. И мизантропом стал сам Заноза. Да настолько удачно, что за каких-то полвека о нем, похоже, успели позабыть. О том, почему не надо просить его об услугах, почему, вообще, лучше делать вид, будто его не существует. И что в итоге? Его просят поработать под руководством Намик-Карасара, у которого хорошо, если наберется хотя бы шестьдесят лет посмертия. Тийрмастер что, нашел занятие для самых бесполезных мертвецов тийра? Решил, будто им скучно? Вообразил, что они нуждаются в высочайшем внимании?

Объяснений действиям хозяина тийра у Занозы не было. Просьбу об услуге он еще мог расценить, как продиктованную безвыходностью положения, в котором тот оказался. Но Намик-Карасар? Молодой вампир без особых примет и хоть сколько-нибудь впечатляющего списка достижений.

— Отряд медленного реагирования «Отстой», — Заноза застегнул системы с кобурами. — Спецназ «Бельки». Особая группа «Молодняк». Шайзе…

Он надел плащ, зашнуровал ботинки, перекинул через плечо городской рюкзак с лэптопом. Оглядел напоследок свое обиталище — белый мрамор, изысканная резьба по камню, поддерживающие свод колонны, обвитые гирляндами неярких электрических ламп. И множество компьютеров, наполняющих воздух ласкающим слух гудением. В склепе не было мебели, кроме кресла на колесиках. Компьютерными столами и рабочими верстаками служили крышки саркофагов. Пустых. Тела своих почтенных предков Заноза с подобающим уважением перенес в один саркофаг, превращенный в братскую могилу. Рассудил, что мертвым — настолько мертвым — без разницы. И освободил себе, таким образом, полтора десятка удобных, вместительных каменных ящиков, которые мог использовать под самые разнообразные нужды.

Он и использовал. Хранил там оружие, амуницию, инструменты, разнообразный хард, и еще множество мелочей, которые необходимы и живым, и мертвым. В одном из саркофагов спал сам во время Алого Солнца — часа на рассвете, когда не было сил бороться со сном.

Нечасто. Обычно получалось и этот час провести, бодрствуя.

Не любил Заноза спать. Ему очень не нравилось видеть сны.

На охоте повезло — напоследок попалась девчонка под кайфом, только-только вмазавшаяся. Нечасто выходит поймать добычу именно в этом, самом лучшем состоянии прихода. В своем Стаде, конечно, всегда есть из чего выбрать, но сегодня он охотился, ловил людей наудачу, и удача свалилась в руки.

Заноза счел это хорошим знаком. Он думал, ночь не задалась. Кому понравится выяснить, что числишься в своем тийре среди самых молодых и бесполезных вампиров? Но с этой минуты все должно было измениться к лучшему. А может, это чужой, разделенный с добычей кайф, повысил настроение. Правило откладывать дозу на завершение ночи, когда закончены все дела, и наркотик не заставит совершить какую-нибудь непозволительную глупость, было на сегодня забыто. Он уже сделал глупость: принял предложение тийрмастера. А потом еще и затеял охоту в Саутворке, в той его части, которая, вроде, была охотничьей территорией Турка. Вряд ли дурь заставит его сделать что-нибудь еще глупее.

Зачем надо было охотиться именно здесь, Заноза и сам не знал. Чтобы позлить? Но кого? Не Турка же. Какой смысл злить шестидесятилетнего упыря? Что он сделает?

Настроение, однако, хуже не стало. Бессмысленных поступков не бывает, не должно быть. Значит, и в том, что он успел наделать сегодняшней ночью, тоже есть смысл. Просто неочевидный. Смысл может быть настолько неочевидным, что никто никогда и не узнает, в чем он заключался. Ну, и что?

Сокращая путь, Заноза прошел через несколько узких переулков, под нависающими над головой арками — серыми и тяжелыми. Потеки сырости на стенах, мусорные баки, худые кошки, которые не разбегались от стука армированных подошв по мостовой. Не боялись. Его даже крысы не боялись, что уж там говорить о кошках и собаках? Специалист по переговорам, о, да, леди и джентльмены, это он и есть. Может договориться о чем угодно с кем угодно, с человеком, с мертвяком, с фейри, с голодным котом, с бешеным бульдогом. Обращайтесь!

Если цены не напрягают.

«Турецкая крепость» располагалась в старом двухэтажном доме — приземистом параллелепипеде с ощутимым недостатком окон на фасаде. Крепость, не крепость, но блокгауз уж точно. Заноза машинально прикинул открывающиеся из окон и с крыши секторы стрельбы, выходило так, что держать оборону тут можно было со всех сторон. И бойцов потребуется немного.

Турок все еще не перестал воевать?

А кто перестал?

Запулив окурок в урну, Заноза толкнул тяжелую дверь, и даже удивился, не увидев боевого коридора. Серьезно, он думал, что за дверью будет стена, не позволяющая атакующим обстреливать внутренние помещения. А оказался в обшитой деревом приемной со стойкой администратора, из-за которой на него без интереса взглянул мужчина лет тридцати.

Без интереса? Ага, сейчас! Никто не мог смотреть на него так дольше пары секунд. Вот и у этого глаза слегка округлились, брови приподнялись, и вопрос: «парень, ты дверью не ошибся?» отобразился во взгляде так явно, как если б рядом появилось облачко со словами. Нечасто в таких местах появляются припанкованные утырки в черной коже, серьгах, браслетах и кольцах, да еще и в темных очках посреди ночи.

Редко.

Может быть, вообще никогда.

— Я Заноза, — сообщил Заноза, оглядываясь. — Я к Турку. Он меня ждет, не дождется.

Здесь пахло оружейной смазкой. Не только от пистолета администратора. Где-то рядом с этой скучной приемной был арсенал.

А тут — две видеокамеры, и, на первый взгляд, больше ничего.

— Оставьте оружие в сейфе, будьте добры, — попросил мужчина.

Вспышка гнева от того, что ему указывали что делать, а не спрашивали, не мог бы он оказать такую любезность, оказалась погашена диссонансом между словами и взглядом администратора. «А лучше вали отсюда» — говорил этот взгляд. Заноза любил, когда люди думали о нем плохо, но не могли сказать об этом.

Когда говорили, впрочем, тоже любил. Он не ссорился с людьми, ему просто нравилось не нравиться.

Он снял с системы кобуры, положил на стойку и получил еще один взгляд. Уже совсем другой. Настроение малость стухло. Если хочешь выглядеть утырком, никому не позволяй увидеть больше, чем белые волосы, черные очки и блестящие украшения. Но тут уж ничего не поделаешь. В детективном агентстве, даже в приемной детективного агентства, не может работать человек, не разбирающийся в оружии.

А металлоискатель, наверное, где-то в дверной раме. Скорее всего, там есть и еще что-нибудь интересное. Если дать себе труд подумать, а не плыть между реальностями на волне героинового прихода, то интересным должно быть уже и то, что какое-то детективное агентство занимает целый дом в центре города. Но Заноза отмахнулся от этой мысли и пошел туда, куда показали. Не на выход — хотя больше всего администратор хотел указать ему именно на выход — а через приемную к еще одной красивой, и на вид не особо прочной двери.

Был бы Турок человеком, Заноза сказал бы, что у него есть стиль. Войдя в кабинет, он словно перенесся в начало сороковых. Здесь пахло настоящим деревом, настоящими чернилами, настоящим электричеством от ламп накаливания. Интерьер был выдержан идеально, без отступлений и поблажек в виде современной электроники. Даже телефон на безразмерном, темного дерева столе оказался дисковым. Черный, массивный аппарат со шнуром-косичкой. Настоящий. Такой же настоящий, как сам Турок, в своем строгом костюме, пошитом по моде тех же сороковых.

Красивый мужчина, в этом не откажешь. Слишком смуглый для вампира-европейца, каковым он, без сомнения, являлся, но кто знает, чем его накрыло после афата? Кроме застревания, конечно. Оно-то очевидно.

У мертвецов верность эпохе отнюдь не подразумевала чувства стиля. Это был обычный затык в психике — неспособность принять тот факт, что мир меняется. Не все застрявшие могли себе позволить оставаться в привычной обстановке. Турок мог. И оставался. Только и всего.

Скука.

Он был скучным. Ужасно скучным. И костюм этот, скучно-скучного цвета. И вся обстановка, в которую Турок вписывался идеально до смертной скуки. И взгляд — холодный и твердый…

Показалось, что в черной скучной глубине глаз мелькнула искра веселья, и Заноза сердито прищурился. Он не выглядел смешным. Он мог производить любое впечатление в одной и той же одежде, с одними и теми же украшениями и мейком, но — любое, нужное ему. И сейчас он вовсе не должен был развеселить Турка, не должен был понравиться. Какого хрена?! Такому скучному, невыносимо, до судорог скучному мертвяку он не захотел бы понравиться, даже если б это требовалось для дела. Таких надо раздражать, злить, бесить, выводить из себя. Чтоб стало хоть немножечко интереснее.

Заноза достал сигареты, неизменный «Житан». Пепельница стояла на столике у дивана. Здоровенного, кожаного дивана, такого же огромного и тяжелого, как вся здешняя мебель. Но Заноза закурил бы, даже если б пепельницы не было, потому что раздражать и бесить нужно, не считаясь с условностями.

— Ты, вроде как, должен ввести меня в курс дела. Я Заноза.

— Я вижу, — сказал Турок.

И это было, как будто ударить саблей в незащищенную линию, и наткнуться на рипост — парирование и ответный удар.

— Чува-ак, — протянул Заноза с недоверием, — это у тебя такое чувство юмора, или тебе про меня рассказали?

— Это чувство юмора, — судя по тону ответа, во вселенной Турка не было места самому понятию «юмор». И все же Заноза мог поклясться, что за непроницаемым лицом, за холодной тяжестью взгляда, за полным безразличием голоса есть что-то… живое. Настолько, насколько ходячий мертвец вообще может быть живым. Что-то неожиданное.

Кто-нибудь, когда-нибудь курил в этом кабинете без разрешения хозяина? Кто-нибудь на это отваживался? Ответ был очевиден, как раздражающее ярко-желтое сияние лампы. Отваживались, конечно. Всякие придурки, поставившие себе целью разозлить мистера Намик-Карасара. Неудивительно, что ему смешно. Кто станет злиться, когда понимает, что злят специально?

Дверь беззвучно открылась, и в кабинет вошел еще один вампир.

— Шайзе… — вырвалось у Занозы.

Если Турок был средиземноморским вариантом Хэмфри Богарта, то вновь прибывший — японским. В замкнутом пространстве кабинета стало на двух скучных вампиров больше, чем нужно. Больше, чем можно вынести без ущерба для психики.

Японец коротко поклонился, вроде как никому конкретно и вперился взглядом в Турка:

— Мистер Намик-Карасар?

— Мистер Ясаки? — отозвался тот. — Добро пожаловать. Итак, все в сборе. Садитесь, где удобно. Вы двое знакомы?

— Ни хрена. Но я его знаю, — буркнул Заноза, хлопнувшись на диван и все же дотянувшись до пепельницы. Не явись сюда японец, он стряхнул бы пепел на ковер, но одно дело злить раздражающего Намик-Карасара наедине, и совсем другое вести себя по-хамски в присутствии свидетелей. Провокация провокации рознь. А он сюда не драться пришел.

Ясаки было прозвищем. Настоящее имя этого японца было Минамото Синдзен и звучало оно слишком громко даже для того, кто не ставит целью оставаться в тени. Ясаки оставался в тени всегда, хотел именно этого, и имя не светил. Заноза узнал его в сорок первом, когда собирали досье на всех мертвяков, кто мог поддержать нацистов и был реально опасен.

Нереально опасен.

Возраст Ясаки и по крови, и по календарю перевалил за четыре столетия. Его дайны так и не были документированы. Его искусство стрельбы превосходило возможности и людей, и вампиров. И совершенно непонятно, что он делал здесь, в этом кабинете, где, вроде как, подбиралась команда лузеров для какого-то пустякового дельца, которым тийрмастер решил занять самых бесполезных вампиров тийра.

Вот что еще было не так — настроение Турка. Вампир его возраста и статуса, получив контракт от тийрмастера, должен был плясать от радости. Или, если это вампир с внешностью и характером Намик-Карасара, сохранять видимое равнодушие, но в глубине души все равно плясать от радости. А Турок, кажется, не находил ничего особенного в том, что его помощь потребовалась главе тийра. Как будто тийрмастер писал ему каждую неделю. И предлагал работу куда интереснее, чем нынешняя.

Концы с концами не сходились, и скука постепенно начала отступать. К тому же японец, в отличие от Намик-Карасара, отреагировал на Занозу правильно. Так, словно сначала примеривался, с какой стороны его лучше разрубить пополам, а потом решил, что руки пачкать не хочется. Нормальная реакция. Естественная.

Приятно убедиться, что с тобой все в порядке. Прийти к выводу, что не в порядке один из собеседников — это не очень хорошо, но лучше он, чем ты. Всегда лучше, когда проблемы не у тебя.

Заноза слушал, как Турок излагает суть дела, суть просьбы тийрмастера. Тот хотел, чтобы они трое нашли пропавшую женщину. Живую. То есть, живую или мертвую, это уж как получится, но человека, а не вампира. Гэбриел Су-Лин. Актриса. Молодая, стремительно ставшая известной, благодаря роли в одном из телесериалов студии «Сакред Клэр». Действительно неплохом, к слову сказать. Впрочем, Заноза полагал, что плохого в Англии и не снимают.

Что за дело тийрмастеру до актрисы, пусть и звездной? Выходило так, что дело ему было не до живой мисс Су-Лин, а до мертвого мистера Эмрила, хозяина соседнего тийра. Эмрил заинтересовался этой актрисой настолько, что начал оказывать ей покровительство. Помог получить роль, сделавшую ее звездой. Подыскал годного агента. Позаботился о том, чтобы она держалась подальше от наркотиков. Наверняка, еще что-нибудь хорошее сделал.

Кто после этого будет утверждать, что вампиры — не больше, чем паразиты в живом социуме? Да любой, кто понимает, что мисс Су-Лин с очень большой вероятностью предстоит стать Слугой мистера Эмрила, пить его кровь, сохранять вечную молодость и быть во всем покорной хозяину.

Паразиты? Куда там паразитам до мертвяков?

Зачем Ясаки взялся за эту работу? Что не так с Турком? Что не так с ними троими? Почему тийрмастер решил собрать их в команду? Очень странно сводить вместе двух вампиров, возможности которых никому в точности неизвестны. Да и, кстати, насчет дайнов самого Турка тоже полная неясность. Какими они могут быть?

Заноза разглядывал Намик-Карасара сквозь черные стекла очков.

Разрез глаз, в котором ровно столько восточного, чтобы экзотичность не превратилась в чуждость. Тени под высокими скулами. Короткая стрижка. Военная выправка. Голос, к которому поневоле прислушиваешься.

Дайны власти? Скорее всего. Бывшие военные, став вампирами, сохраняют привычку командовать и самоуверенность, схожую с той, которую демонстрирует Турок. Дайны власти делятся на дайны принуждения и дайны убеждения. Логично ожидать, что Турок владеет первыми, раз уж речь идет о привычке командовать, да только будь оно так, он не веселился бы, глядя, как Заноза пытается вывести его из себя. Дайны принуждения плохо сочетаются со снисходительностью.

Итак, мисс Су-Лин пропала вчера вечером. Именно тогда, когда мистер Эмрил решил, наконец, встретиться с ней лично и пригласил провести уик-энд в небольшом загородном поместье. Вышли для девушки сроки вольной жизни, пришла пора выпить вампирской крови и превратиться в Слугу. Она что, почуяла недоброе и сбежала?

Нет. Она телезвезда, ее узнают на улицах, за ней следят папарацци, да, к тому же, она связана по рукам и ногам работой. При таких обстоятельствах не сбежишь, не спрячешься. Если мисс Су-Лин почувствовала недоброе, все, что ей оставалось — это найти телохранителя. Более надежного, чем тот, что у нее был. Она не могла позволить себе исчезнуть.

А может, ее похитили? Тогда похитители должны будут как-то дать знать о себе. Попросить чего-нибудь хорошего. Если только это не психованный фанат, который похитил ее для собственного удовольствия. Такого заранее жалко. Любая женщина, когда она чем-то недовольна, за несколько часов способна отравить жизнь, а актриса за тот же срок может довести до могилы.

Как бы то ни было, Гэбриел Су-Лин пропала, а мистеру Эмрилу привезли ее копию. Сару Смит из Уинчелси, крошечного городка в Эмрилтире, победительницу недавнего конкурса двойников.

— Как видите, сходство полное, — сказал Турок, вытащив из папки две распечатки с фотографиями. Одну он по столу передвинул к Ясаки, вторую протянул Занозе.

— Мне не надо, — Заноза мотнул головой, — верю на слово, что похожи.

Не умел он видеть сходство, только различия. Мозги вывернуты, хрена ли тут сделаешь?

— Что рассказала мисс Смит? — спросил он, пока Ясаки смотрел на фотографии. — Эмрил допросил ее, но вместо того, чтобы размотать клубок и добраться до мисс Су-Лин или ее похитителей, сплавил дело тийрмастеру. С фига ли?

— Здесь и начинается самое интересное. Эмрил не смог допросить ее потому, что она ничего не смогла рассказать.

— Да ладно! — Заноза фыркнул, — Эмрил мастер в таких делах, он может трахнуть в мозг кого угодно, да так, что это еще и понравится. Он допросил мисс Смит и знает все, что знает она. Даже то, что она думает, что не знает. Даже если какой-нибудь сраный гипнотизер заставил ее все забыть про это дело, про то, как она оказалась у Эмрила, он все равно это вытащит.

— Ты хорошо знаком с процедурой, — заметил Турок без тени вопросительной интонации.

— Я… — Заноза прикусил язык. Он был хорошо знаком с процедурой, лучше всех, пожалуй. Лучше Эмрила точно. — Так я тут за этим? Раскрутить девчонку на воспоминания?

— В том числе. Как ты сам сказал, если бы над мисс Смит поработал обычный гипнотизер, Эмрилу не составило бы труда помочь ей вспомнить все, что ее заставили забыть. Однако он не смог этого сделать. Значит, речь не идет об обычном гипнозе. Эмрил столкнулся с чем-то непонятным, непонятное случилось на территории Рейвентира, и оба тийрмастера обеспокоены. Это причина, по которой Рейвен попросил о помощи вас, мистер Ясаки, — Турок взглянул на японца и тот коротко кивнул в ответ. — И тебя, — Турок вновь посмотрел на Занозу. — Каждый из нас — мастер в своей области. Мистер Ясаки — великолепный тактик и боец. Ты — специалист по переговорам. А у меня большой опыт поиска пропавших, надежные люди и неплохая техническая база.

— Специалист по переговорам? Это Рейвен так сказал? — губы сами растянулись в ухмылку, — «и если этого утырка случайно прикончат, мир станет чуточку чище», это он тоже сказал, да?

— Очистка мира в мои задачи не входит, — отозвался Турок.

Он не подтвердил слова тийрмастера напрямую, но это и не требовалось. Рейвен ничего не забыл за сорок лет. Зарекся связываться, но все помнил, и вот воспользовался оказией, чтобы попытаться раз и навсегда решить проблему. Необычное дело, необычный противник, неизвестно, чего ожидать — другой возможности тийрмастеру может и не представиться.

Недовольство Ясаки Заноза ощущал, как холодок где-то под кожей. Специалист по переговорам... Круто. Любому мертвяку известно, что когда так называют того, кто получил афат, едва достигнув совершеннолетия, а то и не достигнув, это означает дайны убеждения, развившиеся в весьма специфических обстоятельствах. В условиях, когда на освоение других дайнов просто нет шансов.

Кто дает афат подросткам? Тот, кто хочет обзавестись красивой игрушкой. Нестареющей, долговечной, послушной. И ни на что не годной, кроме довольно узкой области применения.

Из этого правила есть исключения, но их исчезающее мало, и Заноза давно зарекся доказывать, что не все, получившие афат в семнадцать, имеют одинаковый функционал. Вместо этого он научился обращать стереотипы себе на пользу. И живые, и мертвые тратят время и силы на то, чтобы создать себе репутацию, а ему репутация досталась вместе с афатом. Абсолютно безвозмездно. Не самая лучшая, зато какая устойчивая. На такую основу совсем не сложно оказалось цеплять любой обвес. По обстоятельствам.

Ну, а то, что Ясаки не слишком рад оказаться с ним в одной команде и даже в одном помещении, это не его проблемы.

— Где тебе будет удобнее побеседовать с мисс Смит? — поинтересовался Турок. — Нужно для этого что-нибудь особенное?

— Все здесь, — Заноза похлопал по брошенному на диван рюкзаку с лэптопом. — Можно везти ее прямо сюда, только нам с ней надо будет остаться вдвоем. А то если вы, ребята, подпадете под удар, я еще и все ваши секреты узнаю.

Ни черта бы он не узнал, никаких чужих секретов. Дайны убеждения могут действовать по площадям, но не в таких тонких делах, как восстановление воспоминаний. И Турок, будь у него у самого те же дайны, должен был бы это знать. Он, может, и знал. Но не стал возражать против того, чтобы Заноза остался наедине с Сарой Смит.

А ту привезли быстро. Через двенадцать минут с момента, как Намик-Карасар распорядился о том, чтобы девчонку доставили в «Турецкую крепость». За это время Заноза успел по-хозяйски расположиться в переговорной, оценил ее техническое оснащение, и даже, скрепя сердце, одобрил его, и попытался понять, почему мисс Су-Лин не ищет никто, кроме них и Эмрила. Да и Эмрил не слишком усердствует.

Он, правда, и может немногое. Непонятная ситуация в чужом тийре не располагает к активным действиям. Обратиться к тийрмастеру, рассказать о проблеме и предложить посильную помощь в ее решении — это все, что ему позволено. Рейвен в Эмрилтире вел бы себя так же. Простая вежливость, но она сохраняет мир между тийрами. А нарушение этих несложных правил позволяет без лишних усилий развязать войну. Очень удобно, с какой стороны ни посмотри.

Ладно, с Эмрилом ясно. А остальные? Коллеги мисс Су-Лин? Ее агент? Ее друзья и родственники? Они-то почему до сих пор ее не хватились? Да, конечно, время с вечера пятницы до вечера воскресенья каждый человек, живой или мертвый, имеет право проводить, как ему вздумается, хоть даже в полном одиночестве. Да, мисс Су-Лин могло захотеться уединения. Да, может быть, уже в понедельник ее начнут искать с фонарями. Но до понедельника далеко.

Найдутся у Турка люди, которые смогут задать вопросы близкими актрисы так, чтоб никого до времени не напрячь? Это же детективное агентство. У них работа такая — вопросы задавать и не напрягать без необходимости.

Тоже… специалисты по переговорам.

Заноза хмыкнул. Он сам умел задавать вопросы, ему в этом деле равных не было, но напрягать он умел нисколько не хуже. Так что первое второго не отменяло.

Вошедшей в переговорную испуганной девушке вполне подошла бы фамилия Су-Лин, или любая другая, овеянная романтикой Поднебесной. А вот Смит из нее, с виду, была никакая.

Красивая девушка. Очень. Тот распространенный случай, когда кровь двух рас, смешавшись, взяла лучшее от обеих. Высокая белокожая брюнетка с миндалевидными глазами, светло-серыми, яркими, тревожными, как у оленя. Заноза пребывал в убеждении, что некрасивых женщин не бывает, однако мисс Смит затмила бы многих. Отчасти она это и сделала, победив на конкурсе двойников Гэбриел Су-Лин. Жаль, правда, что вместо того, чтобы подчеркивать достоинства собственной внешности, предпочла подражать другой женщине.

— Привет, — сказал он, поднимаясь с кресла, — я Заноза.

— Привет, — мисс Смит нервно сжала сумочку обеими руками, — слушай, я правда ничего не знаю. Я ничего, на хрен, не сделала. Мне надо домой. Мой парень, он в банде, он все на уши поставит, если я сегодня не вернусь, ясно?

Стоило ей заговорить, и магия развеялась. Сара Смит оказалась типичной Сарой Смит, классической, как в учебнике. В Уинчелси не было китайской диаспоры. Понятно, почему она копировала известную актрису. Ей просто не на что больше опереться. Своего — ничегошеньки. И взять неоткуда. А додуматься, что она, такая, какая есть, могла бы производить впечатление именно контрастом между внешностью и выговором, внешностью и поведением, внешностью и всей собой — это постараться надо.

Люди не слишком любят стараться.

— Я знаю, что вы ничего не сделали, мисс Смит. Но вы можете помочь нам и мисс Су-Лин. Вам ведь нравится Габриель Су-Лин? Садитесь, — Заноза отодвинул для нее стул, — вы, возможно, единственная, кто знает, где ее искать. Просто вы еще не знаете, что знаете.

* * *

— Он хорош, — коротко произнес японец.

Хасан знал его, как Минамото Синдзена. Именно так про себя и называл, и не собирался изменять привычкам.

Минамото прислушивался к происходящему в переговорной. Вняв предупреждению про риск подпасть под влияние дайнов, Хасан велел отключить видеокамеры, оставив лишь микрофоны.

— Рейвен не ошибся.

— Да? — Хасан ответил наполовину из вежливости, наполовину из любопытства. Девушка перестала бояться Занозу сразу, как увидела. Легко пошла на контакт. Но реакция живого человека — не показатель уровня дайнов. Напуганная необъяснимостью обстоятельств, в которых она оказалась, напуганная серьезными и непонятными людьми, в чьем обществе ей пришлось провести последние сутки, Сара Смит, увидев увешанного побрякушками подростка с ноутбуком, восприняла его как безопасное существо. Как младшего и слабого. Этого достаточно, чтобы начать разговор по душам. Кроме того, какая-то толика влияния, того, что раньше называлось магнетизмом, есть у любого вампира. Так на основании чего Минамото сделал свой вывод?

— Он умеет не нравиться, — объяснил японец. — Все знают, как такие как он развивают свои дайны. Они инстинктивно стремятся быть привлекательными, потому что не годятся ни на что другое. А… Заноза, — Минамото произнес прозвище с непонятной интонацией, — мог бы нравиться, но не хочет. И у него получается. Кто его ратун?

— Неизвестно.

— Такие игрушки редко выбрасывают. С ними нельзя наиграться.

Минамото не пытался исподволь выведать, что-нибудь. Просто задал вопрос. Может быть, поверил в то, что Хасан знает о Занозе не больше него, может быть, нет. Значения это не имело. Важно было лишь то, что расскажет Сара Смит.

Итак, она приехала на кастинг. Якобы телекомпания искала для мисс Су-Лин дублершу среди участников конкурсов двойников. Победа в одном из таких конкурсов, несомненное и признанное сходство с актрисой — Саре Смит этого оказалось достаточно, чтобы принять приглашение, ни на секунду в нем не усомнившись. Расходы брала на себя приглашающая сторона, начиная с номера в отеле, заканчивая гардеробом с полным набором нарядов, в которых Су-Лин появлялась в кадре. Это, по мнению мисс Смит, доказывало, что все всерьез и по-настоящему. Никто не станет отдавать кучу денег за то, чтоб разыграть девчонку из Уинчелси.

Заноза вел допрос быстро, грамотно, и, если Хасан правильно понимал происходящее, отвечая на его вопросы, Сара Смит одновременно еще и составляла фоторобот человека, выдававшего себя за представителя «Сакред Клэр». Человека, который пока был единственной ниточкой к организаторам непонятной аферы. Тот назвался Брюсом Шеди, встретил мисс Смит в отеле, где для нее был забронирован номер, объяснил ей правила кастинга, даже в ресторан сводил. В «Химерию»… Хасан хмыкнул, услышав ядовитый комментарий Занозы:

— Музыка тихая, обслуга на цырлах, дресс-код, еще и счета длиной отсюда и до Альфы-Центавра. Клык на рельсу, Шеди оттягивался за казенный счет.

Сначала мисс Смит в «Химерии» не понравилось — она предсказуемо запуталась в столовых приборах, не оценила поданного к столу вина, да и атмосфера в целом не показалась ей приятной. Но к середине обеда ее мнение о ресторане изменилось к лучшему.

— Насчет оттяга за чужие деньги я промазал, — пробормотал Заноза, адресуясь к Хасану и Минамото, а не к своей собеседнице, — но клык не отдам, потому что он все равно мог выбрать местечко попроще. Сечете, чуваки? В «Химерии» он всю работу и проделал. В присутствии дамы я могу назвать его действия «ментальным сексом», но как только мисс Смит нас оставит, найду более подходящие слова.

Несмотря на обещание, Заноза не стал искать другие слова для определения действий Шеди. Вернулся из переговорной с ноутбуком в одной руке, распечатками фоторобота — в другой, задумчивый и сосредоточенный. Ничего общего с наглым, смешным подростком, ворвавшимся в этот кабинет час назад.

— Выключи верхний свет, — попросил он Хасана и снял очки, — не люблю, когда лампы яркие.

Уселся на диван, вытащил сигарету из мятой пачки, зажмурился и щелкнул зажигалкой.

— Адрес, куда увезли мисс Су-Лин, у нас есть. Мисс Смит сказала, что должна была встретиться с ней, если бы прошла собеседование у Эмрила. И сказала, где. Да вы и сами слышали. Если, конечно, микрофоны в переговорной не бутафорские. У Эмрила этот адрес тоже есть. Он допросил мисс Смит, она рассказала ему все, что рассказала мне. Может, без таких подробностей, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, ухмыльнулся, — я лучше Эмрила, я лучше всех, но фишку он просек. А фишка в том, что Шеди встречался с мисс Смит днем, но при этом пользовался дайнами убеждения. Он или человек, или Слуга, но если Слуга, то старый, а такие опасней молодых вампиров. Я не говорю о присутствующих и все такое, так что без обид.

Заноза прикурил новую сигарету от окурка прежней, неискренне улыбнулся Хасану сквозь дым, давая понять, о каких именно присутствующих он только что не сказал.

— Если Шеди — Слуга, — продолжил он, — то старый и нездешний, всех здешних я знаю в лицо. Значит, в Рейвентир явился какой-то могущественный мертвяк-чужеземец, и что-то себе мутит. Скорее всего, хочет Эмрилтир, просто зашел издалека. Ничего особенного. Гораздо хуже, если Шеди — человек. Это Эмрила и напрягло. На его подопечную покусился кто-то непонятный, и черта с два этому кому-то нужна Гэбриел Су-Лин. Хрен там, все затеяно ради Эмрила. Вывести его из себя? Выманить куда-то? Спровоцировать на что-то? Он эту ниточку тянуть не стал, сука хитрая, сбросил Рейвену, а тот — нам. Но проблема общая. Все непонятное, интересующееся мертвяками, касается всех. Поэтому в наших интересах узнать как можно больше как можно раньше. Нужно выяснить о Шеди все. Начать с отеля и ресторана. Бронь номера, оплата счетов, допрос персонала — есть за что зацепиться. Дело уже не в мисс Су-Лин, а в том, кто такой этот тип — Слуга или человек с дайнами вампира. Это главный вопрос. Турок, подключай своих людей, пусть займутся картами, которыми расплачивался Шеди и опросят свидетелей в «Химерии» и в отеле. Я поговорю с окружением мисс Су-Лин. Можно и наоборот, мне без разницы, главное не тормозить с этим. Съездить по адресу, оставленному Шеди, мы всегда успеем, но неплохо бы знать, что заготовлено для тех, кто туда явится.

«Все знают, как такие как он, развивают свои дайны».

Точно все знают?

Хасан удерживался от того, чтобы посмотреть на Минамото. Все равно по лицу японца не прочитать, о чем он думает. А интересно было бы заглянуть ему в мысли сейчас, когда из мальчика, похожего на фарфоровую куклу, выглянул некто, привыкший отдавать распоряжения, а вовсе не получать их. Ошибся Минамото насчет Занозы, насчет игрушек, насчет того, откуда взялись дайны убеждения.

Но парень действительно хорош в своем деле — тут ошибки нет.

— И еще в наших интересах как можно лучше представлять возможности друг друга. Рейвен выбрал лучших, сейчас это понятно, он напрягся не меньше Эмрила и хочет решить проблему радикально. Но лучших в чем? — глаза у Занозы были подведены черным и, кажется, даже ресницы накрашены. Веский аргумент в пользу предположения Минамото, но с учетом обстоятельств — очевидная маскировочная окраска. — Про тебя я знаю, — он посмотрел на японца, — ты стрелок, охрененный стрелок, каких не бывает. Может, это твои дайны. Уникальные. Может, талант. Я читал про тебя в сказках, ты умел стрелять, еще когда был жив. Со мной тоже ясно — я проимею мозги любому, у кого они есть. И это действует даже на всякую сволочь, вроде крыс, нетопырей и пресмыкающихся. Еще я зашибись умею стрелять, хотя до Ясаки мне далеко и сказок про меня не складывают. А ты? — он вперился взглядом в Хасана, — что в тебе особенного?

— Люди? — предположил Хасан. — Чтобы было понятней, давай посмотрим, кто быстрее соберет сведения о Шеди.

— Пари? — тут же заинтересовался Заноза. Кто же это придумал, что он немец? Внешность нордическая, но поскреби ногтем с любой стороны и обнаружишь чистокровного англосакса. — Ок. Если все разузнаю первым, с тебя только-только раскумарившаяся деваха.

— А если я все узнаю первым, ты ответишь мне на три любых вопроса. Идет?

Хасан получил в ответ улыбку. Широкую и искреннюю.

— Не-а. Нет, чувак, ширева я себе и так достану. А на вопросы я не отвечаю, я их задаю. Так ты хочешь сказать, что у тебя какие-то особенные люди?

— Не такие особенные как Шеди.

— Я понял… да, это может быть правдой. А может не быть, — Заноза встал, закинул на плечо рюкзак с лэптопом и по пути к дверям остановился рядом с сидящим за столом Хасаном. Наклонился, чтоб посмотреть в лицо. — Ты смеешься, — сказал он серьезно. — Где-то там, не в глазах, а за глазами. Ты не скучный. И ты, — он быстро выпрямился, взглянул на Минамото, — ни хрена не скучный. Рейвен не сказал, что я псих? По-любому, не сказал. Я такой умный, что спятил из-за этого. Слишком умный, чтоб остаться в уме. Он ни за что не стал бы со мной связываться, если б не испугался за свою задницу по-настоящему. Выходит, что нам надо найти и обезвредить что-то, с чем не может справиться тийрмастер, его комес, бойцы комеса, и вся королевская рать. Прикольно, да?

Разворот на пятках, хлопнувшие полы кожаного плаща, и Заноза вымелся из кабинета.

— Насчет психа — это правда? — поинтересовался японец после паузы. В голосе его слышался намек на усмешку.

«Смеешься не в глазах, а за глазами». Интересно сформулировано.

— Он наркоман, — Хасан сказал лишь о том, что было очевидно, — они все тронутые.

— А насчет ума?

— Посмотрим.

Глава 2

Не знаю страха и покаянья,

Но на границе чужого сна,

За дверью темной – сокрыто знанье.

Оно способно свести с ума.

Эол

Определенно, эта ночь складывалась удачно. Заноза даже успел в метро до закрытия.

Работающая подземка удобнее неработающей тем, что из точки в точку можно доехать, а не идти пешком. И еще одно немаловажное преимущество работающей подземки — многолюдье, в котором легко затеряться. Существование в посмертии, увы, диктовало свои правила, и Заноза куда чаще ходил по тоннелям пешком, избегая встреч с бригадами обходчиков, чем ездил на поезде.

Поговаривали, что из-за плохой вентиляции и сильно загрязненного воздуха одна поездка в вагоне метро приносила столько же вреда, сколько выкуренная сигарета. Стоило бы порадоваться за себя — гулять пешком по хорошо проветриваемым тоннелям всяко полезней, чем вдыхать отраву в вагонах. Но Заноза курил больше, чем дышал. Так что, нет, он не радовался.

И все равно предпочитал «Трубу» всем прочим видам транспорта. Включая автомобиль. Не важно, удавалось ли промчаться из точки в точку на поезде, или приходилось идти пешком. Все равно с поезда лучше сходить за несколько станций до нужной, и углубляться в лабиринт тоннелей Северной линии. В те из них, о существовании которых даже обходчики только догадывались и предпочитали тут же забыть о догадках.

Правильно делали, что забывали. Благодаря плохой памяти и нежеланию говорить о том, о чем говорить не следует, обходчики в метро исчезали реже, чем, например, одинокие припозднившиеся пассажиры. Те-то уж никогда никому ничего не рассказывали. То, что многие тоннели «Трубы», заброшенные пути, законсервированные станции, обитаемы, было секретом Полишинеля. Но о том, что подземелья не ограничиваются этими тоннелями, этими путями и станциями, знали уже немногие. И с тем, что обитало в темноте ниже метро, предпочитали не сталкиваться даже коренные жители подземелий.

Заноза тоже сначала опасался. В самых черных глубинах тийра таились безглазы, существа, чьи предки были людьми, но утратили все человеческое. А это почти то же самое, что одичавшие собаки, которые опаснее любых волков, койотов или гиен. Но он слышал, что по катакомбам безглазов можно прокладывать удобные маршруты в любую точку тийра.

Кто бы устоял перед соблазном?

Ну, хорошо, многие бы устояли. Почти все. Но не упырю же бояться чудовищ. Тем более, людоедов. Кто ж из людоедов польстится на падаль, если метро буквально кишит живыми и вкусными пассажирами?

Он подбадривал себя этими мыслями, когда впервые отправился на разведку в самые глубокие тоннели. И выяснил, что у него хотя бы мысли есть, чтоб приободриться, а у безглазов и того не нашлось. Живущие инстинктами, обонянием и слухом, с разумом искаженным вечной тьмой, с природой, навсегда извращенной людоедством, они боялись его до полусмерти. Боялись мертвеца, явившегося в их темные владения. Прятались от него по норам, затаив дыхание, выдавая себя лишь заполошным биением сердец.

Бедняги. Так же боялись вампиров животные, и Заноза, сначала опасавшийся безглазов, потом слегка брезгующий ими, начал их жалеть, когда понял, что они сродни городскому зверью и птицам, просто кормятся не отбросами с помоек, а людьми.

В прежние времена ему было бы жаль и людей тоже, но вот уже полсотни лет, как он знал, что люди жалости не заслуживают. Безглазы и то лучше.

Сегодня ему не нужно было домой. Сегодня ему нужна была машина.

В Рейвентире Заноза автомобилями почти не пользовался, садился за руль, только чтобы выбраться за город. Не железной же дорогой путешествовать вампиру, в самом деле. Он ведь не стокеровский Дракула, впечатленный европейским и британским прогрессом. Однако нынче ночью привычкам пришлось изменить. Очень много дел, очень много визитов. При всем уважении к возможностям «Трубы», с ее помощью везде не успеть.

Три из шести своих автомобилей Заноза держал в гараже при автомастерской в Хэкни, остальные перераспределял по тийру по мере надобности. Так, чтоб какой-нибудь всегда был под рукой. Нормальные люди, когда им срочно нужна машина, пользуются кэбами, нормальные мертвяки тоже, но где они, нормальные? Уж точно не мечутся из края в край тийра, не вламываются посреди ночи в чужие дома, не задают странные вопросы о Гэбриел Су-Лин и парне, которого кто-нибудь, возможно, видел с ней рядом.

Ни один кэбмен не выдержал бы такой ночки. Услужить был бы рад, даже без дайнов убеждения, но толку-то? А на своей машине можно ездить по-настоящему быстро. То есть, нельзя, конечно. Правила и все такое. Ну, и что?

Правила Занозу не интересовали. Они все, в сущности, сводились к одному — ездить так, чтобы не устроить аварию. Он так и ездил. И, придерживаясь главного, вникать в тонкости считал излишним. Самый верный подход, если пользуешься машиной для того, чтобы быстро добираться из точки в точку, а не для того, чтобы хвалиться перед публикой.

Он побывал у друзей мисс Су-Лин, у ее коллег, у режиссера, заехал в отель «Святой Христофор», где Брюс Шеди снял номер для замороченной Сары Смит, заглянул в «Химерию», откуда мисс Смит увезли на встречу с Эмрилом. Всюду успел. Всюду его приняли. Всюду рады были видеть. В самом деле, кто же не обрадуется визиту такого представительного упыря в любое время ночи?

Заноза не стеснялся пользоваться дайнами. Считалось, что это опасно для психики — постоянно использовать дайны власти, влиять на людей, злоупотреблять силой — но, какого черта, что может быть опасно для психики, вывернутой наизнанку и пропущенной через шредер? Он давно с трудом различал границу между дайнами и собственным умением убеждать. А если нет никакой разницы, то зачем себя ограничивать?

Людям тоже куда приятнее иметь дело с тем, кто им нравится.

На людей к исходу ночи было уже не наплевать. Эмпатия — это не дайны, ее нельзя использовать или не использовать, она просто есть. Эмпат, ощутивший чужую приязнь, неизбежно начинает испытывать ответные чувства, и Заноза, за несколько часов очаровавший одиннадцать человек, вновь, как когда-то в далеком прошлом, стал думать, что люди не так уж плохи.

Ошибочное ощущение. Но приятное. Пока оно сохраняется, кажется, будто люди в состоянии разумно распоряжаться своими жизнями и своим миром, кажется, что они могут понимать друг друга и умеют договариваться.

К завтрашнему вечеру все пройдет. А пока можно наслаждаться иллюзиями. Вера в людей — тоже что-то вроде наркотика. Только ломка потом куда хуже героиновой.

Суматошная ночка. Но результатами Заноза был доволен. Потому что ничего не понимал. А значит, дело становилось еще интереснее.

Он был прав, предположив, что Брюс Шеди — или как там звали этого типа, на самом деле? — тратил не свои деньги. Но насчет источника ошибся. За мистера Шеди платила не организация, не фирма, не ковен единомышленников. Отнюдь. Номер в «Святом Христофоре» оплатил управляющий отеля. За обед в «Химерии» расплатился метрдотель. Заноза был уверен, что по счетам за гардероб, собранный для мисс Смит, платили менеджеры бутиков, в которых покупали наряды. Но экскурсия по бутикам в ночи не имела смысла, нет там никого по ночам. Пусть люди Турка прогуляются туда днем, может, что-нибудь и выяснят.

И метрдотель, и управляющий «Святого Христофора» не смогли вспомнить мистера Шеди без подсказки с применением дайнов. Зато уж под дайнами вспомнили все. В том числе и потраченные деньги. Заноза погасил их возмущение, убедил, что они стали жертвами аферистов, что делом занимается полиция, а потом, уже успокоившихся, попросил не принимать потери близко к сердцу и забыть Брюса Шеди, как дурной сон. Сработало. Это всегда работает. Когда ты с людьми по-хорошему, они к тебе тоже со всей душой. Просишь вспомнить о чем-нибудь — вспоминают. Просишь забыть — забывают, как будто ничего и не было. А под предлогом полицейского расследования он забрал из «Химерии» записи с камер наблюдения. Мог просмотреть их и сам, пережидая световой день, но предпочел отвезти в «Турецкую крепость». Были люди Турка так хороши, как он говорил или не были, они все равно могли действовать днем. И если в записях найдется хоть что-то интересное, этим можно будет воспользоваться, не дожидаясь заката.

На том ночь и закончилась. Заноза едва успел спуститься в метро — до восхода оставалось каких-то полчаса, когда он нырнул в темноту тоннелей.

Как и положено упырю, сыну ночи, порождению тьмы, домой Заноза являлся из-под земли. И из дома, понятно, уходил под землю. Снаружи его склеп давно зарос плющом, хмелем и клематисом, выглядел крайне романтично, и даже самый невнимательный наблюдатель увидел бы, что каменные двери не открывались уже несколько десятков лет.

Удобно. Безопасно. Еще и красиво.

Фамильный склеп в фамильных владениях, в парке Семендер-холла. И его маскировка была естественной — цветы, плющ, мох — все выросло само. Заноза присматривал за клематисом — тот мог замерзнуть в особо суровые зимы, — но в остальном предоставил природе полную свободу. Да и о клематисе пекся не столько для поддержания маскировки, сколько из любви к красивым цветам. Он не беспокоился, что кто-то обнаружит его убежище. Склеп располагался в части парка настолько запущенной, что никто не полез бы туда добровольно. Кому надо прорываться сквозь подлесок, обдираться о колючки и спотыкаться на корнях, только для того, чтобы проведать чужих, давно истлевших мертвецов?

Если б в Семендер-холле водились дети, они, конечно, разведали бы тут все, содрали цветы и плющ с мраморных стен, обнаружили, что дверь склепа заперта изнутри и черт знает, что придумали бы по этому поводу. Может даже рассказали бы родителям. А люди в нынешние времена пошли нервные и осторожные, им ничего не стоит заподозрить в запертом изнутри склепе гнездо террористов, перевалочную базу контрабандистов или наркоторговцев, или еще что-нибудь, столь же увлекательное и настолько же далекое от правды.

Никто ведь не додумается, что в склепе обитает обычный мертвец.

Поэтому Заноза никогда не сдавал Семендер-холл семьям с детьми.

Владелец дома жил в Америке, в Хайронтире, и называл Хайронтир Нью-Йорком, потому что был человеком, а не вампиром. О вампирах он, наверное, вообще не знал. Создавая себе личности для удаленного взаимодействия с живыми, Заноза не вдавался в детали. Не продуманные до мелочей, эти люди не были настоящими, и он мог пользоваться ими без риска поверить. А то ведь стоит однажды вообразить, будто парень с фамилией Спэйт действительно живет в Хайронтире, распоряжается оттуда недвижимостью в Англии, даже не помышляя о приезде сюда, и очень легко можно забыть о том, что и фамилия, и недвижимость — твои, а не его. Легко можно забыть, что его вообще не существует.

В сочетании с уверенностью в собственном не-существовании, воображение может завести слишком далеко.

Заноза с удовольствием провел бы день в поиске информации о Ясаки и Турке. Тийрмастер знал о них достаточно, чтобы попросить о помощи, а раз знал тийрмастер, значит, знали и другие. Немногие, но их хватило бы. Заноза давно перестал поддерживать отношения с другими мертвецами, он и с живыми встречался лишь постольку, поскольку нуждался в пище, однако восстановить старые связи не составило бы труда. Кто ему откажет, если подойти к делу правильно? Никто из тех, с кем довелось свести хоть сколько-то близкое знакомство.

Добровольное отшельничество придется прервать, с этим Заноза уже смирился. Даже рад был, пусть и понимал, что радость — следствие использования дайнов этой ночью. Зачарованные люди относились к нему, как к лучшему другу, с готовностью отзывались на любые, самые странные просьбы, стремились помочь во всем, в чем угодно. Эмпатия заставляла испытывать в ответ схожие чувства, и каждая новая встреча прошедшей ночи, каждое новое знакомство все сильнее располагали к тому, чтобы покончить с мизантропией, вернуться к жизни, которую вел до конца Второй мировой.

Это пройдет.

Уже много лет он способен был хорошо относиться лишь к тем, кого зачаровывал. Времена, когда люди, живые и мертвые, нравились ему потому лишь, что не делали ничего, чтобы не понравиться, давно прошли. А полсотни лет отшельничества упрочили мизантропию. Попробуй-ка сохранить хорошее отношение к людям, не давая им возможности проявить себя с хорошей стороны! Да хоть с какой-нибудь стороны, кроме самых плохих.

Мысль о восстановлении старых контактов уже не казалась такой удачной, как перед рассветом. Эффект дайнов спадал, да и воспоминания о причинах, сделавших мизантропию и отшельничество естественным и единственным выбором, не располагали к изменению привычного образа существования. Не получится ведь просто явиться из небытия, заявить: «хай, чуваки, я знаю, мы не виделись пятьдесят лет, но прямо сейчас мне нужно, чтоб вы рассказали все, что знаете о Турке и Ясаки», а потом снова исчезнуть. Так нельзя. Это некрасиво и невежливо. Кому-то можно будет оказать ответную услугу и покончить на этом на следующие пятьдесят лет, но есть и те, кто вместо услуги пожелает заручиться обещанием. Наверняка, неудобным. Чем-нибудь вроде: «я помогаю тебе сейчас, а ты поможешь мне когда-нибудь».

Обещать ничего не хотелось. Заглядывать вперед дальше чем на шаг, тоже не хотелось. Хотелось действовать. В первую очередь — добывать сведения о Ясаки и Турке, во вторую — искать что-нибудь на Брюса Шеди. В третью — пытаться понять, что же делает этот Шеди, зачем так громко и нагло заявляет о своих сверхъестественных талантах?

И сверхъестественные ли они, или укладываются в пределы человеческих возможностей? В малоизученные пределы…

Заноза размышлял сразу обо всем, а значит — ни о чем, пока составлял письма, которые с закатом нужно было разослать адресатам. Бумажные письма. Электронные. Тексты для нескольких телеграмм и парочки объявлений в «Сан».

Лучший способ добыть информацию — это задать правильные вопросы. Правильным вампирам. И информация, которую он искал, пожалуй, стоила того, чтобы взять на себя дополнительные обязательства.

Если бы он был живым, он мог бы отправить письма прямо сейчас. Если бы он был живым, его адресаты не нашли бы ничего необычного в том, что письма отправлены днем. Но он был мертв, и с каждым рассветом ему полагалось превращаться в труп.

Отвратительное состояние дневного оцепенения принято было называть сном или спячкой, но деликатность названия не меняла сути. С каждым восходом вампиры умирали, а на закате возвращались к подобию жизни. Среди живых ходили упорные слухи о том, что спящий вампир полностью беспомощен и его легко убить, вонзив кол в сердце. Но даже не говоря о том, что пробивание деревянным колом грудной клетки требовало немалых усилий, к разочарованию тех живых, кто переходил от теории к практике и умудрялся найти вампира, выследить и застать спящим, выяснялось, что слухи о беспомощности сильно преувеличены. От спячки пробуждает любая угроза, а просыпаются вампиры в дурном настроении. И хотя днем они слабее, чем ночью, не та это слабость, на которую стоит рассчитывать.

Заноза воспринимал как угрозу собственные сны. Поэтому не спал. Ни днем, ни ночью. Порой на рассвете его охватывало оцепенение, и он на час проваливался в кошмары, сродни тем, что видятся в мертвом параличе. Но это случалось редко. Он бодрствовал в любое время суток, и благодаря тому, что ему не приходилось просыпаться в дурном настроении, вплоть до конца сороковых был самым дружелюбным мертвецом на планете.

Считал себя таковым, по крайней мере.

К сожалению, вампиры преимущественно консервативны и без восторга реагируют на то, что кто-то ведет себя не по правилам. А еще вампиры очень обеспокоены собственной безопасностью. Бессмертие — слишком хорошая штука, чтобы расстаться с существованием, проколовшись на какой-нибудь мелочи. Считалось, что любой упырь только и мечтает об окончательной смерти, но в этом не больше правды, чем в разговорах о дневной беспомощности. Любой вампир знает, что умереть не получится. Любой вампир хоть раз да побывал в мертвом параличе, помнит, что видел и чувствовал там, и не желает себе такой вечности. А ничего другого не будет. Покой заслужили лишь те, кто умер в свой срок, не нарушая законов природы. Остальным природа отомстила отменой законов и правил.

Если не вдаваться в философию, вампиры слишком боятся уничтожения, чтобы позволить кому-то из себе подобных не спать днем. Кто ж его знает, неспящего, что ему в голову взбредет? А ну как возьмет зажигалку и канистру с бензином, да отправится искать убежища уважаемых собратьев. Да что там зажигалка? К чему бензин? Связки кольев хватит. Он же вампир, силы немеряно, вгонит кол между ребер, как шпажку в бутерброд. Это не говоря о том, что будучи вампиром, он знает: не важно, чем пробить сердце — и от кола, и от вязальной спицы эффект будет одинаковым. Или насосется, подлец, вампирской крови, выпьет вместе с кровью душу, тоже ничего хорошего. Проснуться-то жертва, конечно, успеет, но одно дело проснуться и прикончить живого, со всеми живыми слабостями и недостатками, и совсем другое — проснувшись, столкнуться с таким же мертвецом. Сильным, бодрым, готовым к любым неприятностями.

Во избежание неприятностей, тех вампиров, кто не впадал в спячку с восходом, искали и убивали. Возможно, всех перебили. А может, уцелевшие прятались так же хорошо, как Заноза, и так же хорошо скрывали бессонницу. А может, их таких, неспящих, и не было никогда. Кроме тех, кто пил кровь демонов. Но те и солнечного света не боялись, и выглядели так, что ни с кем не спутаешь, и существовали недолго, потому что на их-то уничтожение тийры поднимались целиком, от первого упыря до последнего. Еще и соседей на помощь звали. А прятаться демонофагам сложно — кровь демонов превращает вампиров в чудовищ в буквальном смысле.

К середине утра Заноза выкинул из мыслей и демонов, и вампиров, с головой уйдя в работу. В нормальную, человеческую работу. Конечно, с поправкой на полную нелегальность и противозаконность, и на то, что дела приходилось вести от имени множества вымышленных людей, живущих во множестве стран, говорящих и пишущих на множестве языков. Ну, а кто может похвастаться тем, что ведет абсолютно законный бизнес? Что же до виртуальных личностей, так в эпоху глобальной сети, только ленивый не обзавелся парой-тройкой таких. Не для бизнеса, так для развлечения.

Заноза упорно держался за мысль о том, что его работа — нормальная и человеческая. И если насчет первого сомнения иногда возникали, то во втором он неизменно был уверен. Потому что занимался самым человеческим делом из всех. Он работал на войну, на то, чтобы война не заканчивалась, чтобы «горячие точки» давали метастазы, чтобы локальные конфликты порождали полномасштабные боевые действия. Зарабатывать на том, что больше всего ненавидишь — это правильный выбор. Там, где ты ничего не можешь, ты должен извлечь из этого выгоду. Или признать себя неудачником.

А если тебя убили в ночь семнадцатилетия, у тебя и так достаточно поводов считать, что жизнь не удалась.

Надо признать, что до заката не сложившаяся жизнь и деятельное посмертие казались приемлемым сочетанием. А на закате — солнце едва-едва успело скрыться за горизонтом — зазвонил телефон. Мертвецкий. То есть, тот, что был предназначен исключительно для связи с вампирами. Определитель номера утверждал, что звонят из «Турецкой крепости». Там, похоже, весь день ждали заката, чтобы задать уточняющие вопросы по поводу видеозаписей. Никто не додумался позвонить днем, никто никогда до этого и не додумается. Но, вроде, он сопроводил кассеты достаточно подробными сведениями о том, что именно на них запечатлено и каким временным отрезкам соответствует. Так что там, в записях, может быть неясного, такого важного, чтобы позвонить, даже зная, что беспокоишь вампира, только-только очнувшегося от дневной спячки?

Звонил Турок. Заноза узнал голос еще до того, как услышал: «это Намик-Карасар». И первые несколько фраз пропустил мимо ушей, пытаясь понять, что происходит.

Прямо сейчас. На закате. Ему звонит вампир. Вампир, который спит днем, а даже если и не спит, то все равно не выходит из убежища, пока солнце не сядет. Получается, что? Получается, этот вампир звонит со своей дневки, из норы, из того места, где он уязвим, куда можно прийти и взять его голыми руками. Сжечь, отрубить голову, проткнуть сердце колом, сделать, что угодно.

Это палево или какая-то хитрость?

Шайзе! Заноза слишком мало знал о Турке, чтобы сделать однозначный вывод… хоть какой-нибудь вывод.

— …два подряд дела, связанных с вампирами, могут быть совпадением, — сказал Турок, — но я в такие совпадения не верю.

Заноза помотал головой, чтобы вытрясти или хоть уложить мечущиеся мысли и восстановил в памяти все, что уже услышал. Люди Турка опознали водителя тачки, на которой возили мисс Смит. Его имя Амброз Вимез, и у «Турецкой крепости» есть информация о нем, потому что он уже мелькал в каком-то деле о пропавшем вампире. Косвенно. С краешку. Но если и бывают такие совпадения, то верить в них все равно нельзя.

— Погоди, — попросил Заноза, чувствуя себя так, будто это он, а не Турок только что проснулся, — получается, что ты нашел зацепку раньше, чем я?

— Мои люди нашли. Надо было дожимать тебя на пари, но ты умнее, чем кажешься.

— Поэтому и надо было дожимать. Про умных лучше знать как можно больше… Охренеть, — Заноза нашарил сигареты, — блин, чувак, мне это не нравится. Ты меня переиграл на моем поле. Так не должно быть. И что это за палево со звонком, ты звонишь с места дневки, ты в курсе?

— Из убежища, — невозмутимо подтвердил Турок, — днем я всегда здесь. Но что тебе это даст?

— Твои люди… — протянул Заноза и прикурил, стараясь не смотреть на огонек зажигалки, — в них весь секрет, да?

— Это не секрет. Я вчера сказал тебе и мистеру Ясаки, что в «Крепости» особенные сотрудники.

«И с ними ты ничего не боишься?»

Такие вопросы не задают по телефону. Нет. Такие вопросы вообще не задают.

— Данные на Вимеза отправлены тебе на… электронную почту, — на миг голос Турка потерял толику уверенности. Ничтожную толику. И всего на мгновение. Но Занозе этого хватило, чтобы приободриться. Современные технологии — зыбкая почва, ага? У Турка отличная команда, но сам он не идеален. Хотя, если подумать, зачем ему быть идеальным, если есть кому делегировать полномочия? — Там только адрес и телефон, но, чтобы поговорить, этого должно быть достаточно. Возьмешься?

Блин!

Нет, Заноза не… что? Не завидовал? Определенно, нет. Не злился? В мыслях не было злиться. Тогда в чем проблема? В том, что люди, живые, обычные, оказались круче в деле, где ему не было равных? Ну, так, опять же, нет. Он — мастер переговоров, а не сбора данных. Дело в звонке из «Крепости», дело в том, что Турок даже не думал скрывать свое убежище. Да, вот оно — чертов ублюдок был уверен, что его люди круче во всем.

И это не злило, это оказалось… интригующим. А отсюда следовал второй раздражающий фактор, такой же значимый, как первый: Турок пользовался его любопытством. Неясно пока, с какой целью, неясно даже, была ли, вообще, эта цель, или мистер Намик-Карасар просто развлекался. И все же он слишком быстро слишком близко подобрался к тому, что Заноза считал основной чертой своего характера. А значит, теоретически получил возможность для манипуляций.

— Поесть кому-то надо, — пробормотал Заноза. Услышал в трубке вопросительное «хм?», но не стал объяснять, что от голода у него обостряется паранойя. Им еще работать вместе, ему и Турку, и у того будет время узнать, что у Занозы, кроме любопытства, много интересных особенностей. — Да, — сказал он громче, — я с ним пообщаюсь.

— Когда закончишь, загляни в «Крепость», к Шеди лучше не соваться в одиночку.

Теперь настала очередь Занозы удивленно хмыкать, но он сдержался. Услышал краткое «отбой», и под гудки из трубки выругался на немецком.

Что это, мать его, было? Турок сначала сказал: «ты ни хрена не можешь против моих людей, даже если способен без запинки произнести слова «электронная почта» и знаешь, что они означают». А потом он сказал: «ты без проблем найдешь нам Брюса Шеди с тем минимумом информации, которые мы смогли для тебя добыть». А, да, в промежутке между этими двумя утверждениями он еще сообщил: «парень, я знаю, тебе трындец интересно выяснить, кто я, и что за команда на меня работает. Ну, так, вперед, выясняй!»

Интересно было все. Не только Турок, но и дело, в которое они ввязались — в которое их ввязали. Люди с дайнами вампиров? Слуги вампира, достаточно старые и сильные, чтобы использовать дайны? Заговор против Рейвентира? Против Эмрилтира?

По пути к Вимезу, летя в вагоне подземки через половину города, Заноза, вопреки привычке, не разглядывал людей, не раздумывал над тем, кто они, чем занимаются, что и кого любят. Вместо этого он так и этак переставлял, подгонял друг к другу имеющиеся факты. Делать окончательные выводы было, пожалуй, рано, но он склонялся к мысли о том, что Рейвен и Эмрил столкнулись с происками вампира. Вимез уже мелькал в деле, связанном с мертвяками, с одним исчезнувшим мертвяком. «Турецкую крепость» наняли найти пропажу, они нашли доказательства того, что вампир был уничтожен. Тоже результат. Но суть не в гибели постороннего мертвеца, а в том, что дважды оказаться замешанным в вампирских делах может только тот, кто связан с вампирами. Если оставить в стороне совпадения. А какие там совпадения, когда Вимез был за рулем машины, увозившей из «Химерии» Сару Смит?

Значит, в Рейвентир явился мертвяк, достаточно старый, чтобы его Слуги пользовались дайнами, как вампиры. И этот мертвяк бросил вызов сразу двум тийрмастерам. Надеется, стало быть, победить обоих. Кто бы не заинтересовался таким делом? Таким противником.

Занозе, вообще-то, наплевать было, останется ли хозяином тийра Рейвен или власть захватит кто-нибудь еще, и, исходя из этого, называть незнакомого старого упыря противником было нельзя. Но неизвестно ведь, как сложатся обстоятельства. Турок, наверняка, выступит на стороне Рейвена, в его контракте может быть пункт, подразумевающий поддержку нанимателя. Ясаки… умен и осторожен, вряд ли он захочет видеть во главе тийра непонятную старую тварь, вместо понятного, хоть и тоже немолодого Рейвена. Заноза, в свою очередь, предпочел бы размеренное и привычное существование в Рейвентире суматошной и непредсказуемой войне за власть в тийре, меняющем правителя и название.

Или нет?

Здравый смысл — то, что сходило за таковой — сцепился в короткой схватке с желаниями сердца. Драться в последний раз довелось в пятидесятые. В такие давние времена, что в них и поверить сложно. С тех пор пистолеты в руки он брал только в тире, с противниками не разделывался, а договаривался, конкуренты повывелись сами… сорок лет безмятежного времяпрепровождения, когда хаос нарушает порядок по твоей воле, а значит нарушает не по-настоящему.

Скучно?

Нет, не особо. Стабильность требует усилий. Даже самый лучший механизм нуждается в техосмотрах и текущем ремонте. Но… как давно не случалось никого интересного!

Разве там не должно быть «ничего» вместо «никого»? Плохая оговорка, плохая! Плохой Заноза.

Он улыбнулся, выходя из вагона, и пассажиры, всю дорогу кто неприязненно, кто со страхом, косившиеся в его сторону, к немалому собственному удивлению, заулыбались тоже. И правда, чего ж не радоваться, когда злобного вида панк наконец-то сваливает подальше? От этого у кого хочешь настроение улучшится.

* * *

Заноза не приехал в «Крепость», он позвонил. Уже в четверть одиннадцатого. И Хасан задумался на секунду, чудится ли ему нотка мстительности в самодовольном голосе или она там действительно есть.

— Мистер Вимез любезно вызвался устроить нам встречу с доктором Шеди, — сообщил Заноза. — Хоть прямо сейчас, если ты готов приехать, куда я скажу.

Доктор Шеди, значит?

— Он ученый? — поинтересовался Хасан.

— Он психиатр. Я б сказал, у него талант к этому делу.

И не поспоришь.

— Куда ехать?

— Для начала в «Золотого Шмеля». Знаешь, где это?

— Да.

Нужен ли на встрече с Шеди Минамото? Почему нет? В некоторых обстоятельствах три вампира лучше, чем два вампира. Хотя, вспоминая Занозу, следует признать, что иногда и одного слишком много.

Минамото прибыл на место чуть раньше. Хасан, не спеша выйти из машины, несколько секунд наблюдал за японцем, который, в свою очередь, не торопился войти в двери «Золотого шмеля». Стоял на тротуаре с таким лицом, как будто находился не на людной улице в Сохо, а где-нибудь в высокогорном храме в полном и безмятежном одиночестве. От людей вокруг рябило в глазах, от одежды, украшений, причесок и диких манер. Во что превратился Лондон за несколько десятилетий?

Впрочем, Хасан никогда не помнил этот город чопорным или хотя бы степенным. Налет безумия патиной лежал на его улицах, зданиях и жителях, придавая даже самым невинным событиям апокалиптический привкус. Минамото со своей отстраненностью идеально вписывался в окружающий хаос. Заноза охарактеризовал его как сверхъестественного стрелка? Что ж, самое то для Лондона, тяготеющего ко всему сверхъестественному.

— Он не такой, как вы, господин, — подал голос Блэкинг. — Духи не знаются с ним.

— Ты уже говорил об этом.

— Да, господин, — Блэкинг умолк и вышел из машины, чтобы открыть дверь для Хасана.

С японцем что-то серьезно не так, если Блэкинг решил повторить свое предупреждение. Но пока никаких дополнительных сведений о нем собрать не удалось. Духи не то, чтобы скрывали от Блэкинга информацию, они просто не владели ею вне тех областей, которые их касались. Минамото был как раз вне.

Что странно для вампира. Духи обычно благоволят к немертвым.

Японец развернулся и скрылся в дверях «Золотого Шмеля».

Хасан поморщился. Он предпочел бы забрать Занозу и Вимеза с улицы. «Шмель» ему не нравился, хотя из всех мест в Рейвентире, где можно было встретить вампиров, этот клуб был самым безопасным и безобидным.

Самым нелепым и глупым.

Публику, которая там собиралась, и живых, и мертвых, можно было охарактеризовать одним словом: «богема». Музыканты, актеры, поэты, художники, писатели и журналисты. Ходили слухи, что их рацион составляют исключительно критики, но Хасан в этом сомневался. Насколько он понимал, критики, даже живые, были теми еще упырями, и вряд ли кто-то из завсегдатаев «Золотого Шмеля» мог справиться хотя бы с одним из них. А для нормального питания одного критика недостаточно.

Правила хорошего тона не рекомендовали использовать дайны в местах, где собирались вампиры, поэтому Хасан обошелся без завесы «Тумана». Просто вошел в клуб, огляделся, привыкая к ярким краскам, тусклому свету, взвеси табачного дыма. В отличие от большинства заведений этой части города, в «Шмеле» не было заведено курить что-то, кроме табака. Еще здесь не приветствовалась прилюдная кормежка. Сюда, вообще, приходили не для того, чтобы поесть.

Заноза был первым, кого увидел Хасан. И, скорее всего, он был первым, кого видел любой входящий в двери «Золотого Шмеля». Привлечение общего внимания — это какой-то пост-эффект дайнов? Он специально это делает или не умеет по-другому?

В тот момент, когда его нашел взгляд Хасана, Заноза во весь рот улыбался хмурому Минамото. Даже встал из-за стола, где восседал в окружении целой толпы живых и мертвых творческих личностей. Японец вряд ли был рад оказаться под прицелом стольких любопытных, пусть и доброжелательных взглядов. Показалось, что парень, сидевший рядом с Занозой, демонического вида цыган, весь в золоте и с гривой длинных, черных волос, вперился в него скорее изучающе, чем дружелюбно.

Или не показалось?

Хасан не знал этого цыгана, но он три четверти участников сборища впервые видел, а цыгане точно не входили в список тех, кем стоит интересоваться. Тоже какой-нибудь художник? Или, того хуже, поэт? Или, самый плохой вариант, просто цыган без определенного рода занятий?

Когда, в ответ на приветствие Занозы, Минамото прищурился и растянул губы в чем-то похожем на улыбку, Хасана передернуло. Нет, мимика японца, определенно не была создана для такого рода упражнений. Это вежливость? Заноза, все-таки, использует дайны, несмотря на правила, и вынудил Минамото реагировать неестественным образом? Или тот, действительно, рад его видеть?

Трудно выбрать из двух равно маловероятных вариантов.

Вимеза не было за столом, он сидел за стойкой бара с тем слегка изумленным видом, какой неизбежен для любого разумного существа, оказавшегося в окружении давно и глубоко неразумных.

Творческие натуры, они все с прибабахом.

Пора было прекращать балаган, и Хасан пересек зал, подошел к дружной компании, чтобы получить от Занозы еще одну сияющую улыбку. Заразительную. Он с трудом удержался от того, чтоб улыбнуться в ответ.

Ну, гаденыш же, а! Вчера Заноза был в «Турецкой крепости», на чужой территории с чужими правилами, так что сегодня решил отыграться и притащил их на территорию, которую считал своей. Он не был владельцем «Шмеля», и, насколько знал Хасан, не мог быть завсегдатаем. Потому, хотя бы, что уже несколько десятков лет не появлялся в обществе. А так и не скажешь. Его тут явно держат за своего, рады видеть и вовсю хотят общаться.

Очень похоже на восстановление старых связей.

Цыган скользнул взглядом по Хасану.

Нет, не показалось. Этот черномазый хотел запомнить их с Минамото или пытался вспомнить. Ну, что ж, удачи ему.

— Нам пора, — сказал Хасан.

— Ага, — протянул Заноза, — нам пора. Леди… джентльмены, — он раскланялся с сидящими за столом, — рад был видеть всех вас. Постараюсь больше не исчезать.

Эта церемонность в сочетании с кожаным плащом, накрашенными глазами и несчитанными украшениями выглядела диковато. Но трогательно. И, пожалуй, не стоило думать еще и о том, сколько в одежде и поведении Занозы было расчета, а сколько наития. Вполне достаточно того, что он зазвал их в «Золотого Шмеля», чтобы показать… как минимум этому цыгану, а, возможно, кому-то еще.

Восстановление старых связей. Кто будет восстанавливать их просто ради интереса после полусотни лет затворничества?

* * *

Используя дайны убеждения на ком-то, кого хотелось убить, Заноза испытывал двойственные чувства. Определение «двойственные чувства» идеально подходило его состоянию, а состояние было идеальной иллюстрацией определению. Идеал достижим. Разве это не прекрасно?

Прекрасно не было. Ему нравился Вимез, и это было все равно, что любоваться тараканами, кишащими в немытой посуде. Не был бы психом, рехнулся бы от противоречия. С действительностью странным образом примиряли Турок и Ясаки, они были такими нормальными… они были нормальными до такой степени, что не вписывались ни в какие нормы. И у Ясаки Заноза точно вызывал эмоции. Не такие, как Вимез у него самого, но все равно — двойственные. Он казался японцу грязной, но красивой вещицей. Всегда есть выбор: отвернуться от такой и поскорее вымыть руки, или подобрать и попытаться очистить. Вот Ясаки и выбирал. А Заноза им восхищался. По-настоящему. Не столько им самим, сколько его искусством стрельбы, но какая разница, если речь идет о невольной трансляции эмоций? Ясаки почти чувствовал это восхищение, словно бы видел краем глаза, и от этого испытывал… смущение. Смущение и легкую злость.

Заноза не хотел злить его. Ясаки скрывал эмоции, но что скроешь от эмпата? И его чувств было достаточно, чтобы удовлетворить самый взыскательный вкус. Чтобы увериться — созданный образ работает как надо. Чего Заноза хотел, так это вывести из себя Турка. Тот эмоций не скрывал, просто не злился и все. Ну, никак. А ведь должен был. Но казалось, все, что делал Заноза, все, что говорил, вызывало в лучшем случае улыбку. Да и ту было не видно — Турок по-прежнему улыбался одними глазами.

— «Роллс-ройс»? — хмыкнул тот, сбивая с мысли.

Ну, да. Блин. «Роллс-ройс». В таком месте такая марка была перебором. Но других Заноза не держал. Не в этом тийре.

— Чувак, мы в Англии, — напомнил он. — В Лондоне. Как его ни назови. И это не я приехал в «Шмеля» на тачке с личным водителем. Здоровенный такой черный парень, не припоминаешь? Он еще двери тебе открыл. Ты б снабдил его фуражкой и крагами, что ли, для полноты картины.

Турок окинул его взглядом. В темноте глаз снова заплескалось веселье. Да что ж за проклятье?! Его хоть чем-то можно достать?

— Полностью ручная сборка, — подал голос Вимез, — там механическая коробка передач. И, парни, если вы вдруг не в курсе, он водит как бог.

Профессиональный гонщик, это Заноза о нем уже знал. А сам Вимез не знал, что имеет дело с вампирами. Поэтому и подавал голос без спроса. Плюс глубокая симпатия к самому Занозе и всему, что с ним связано. Плюс инстинктивное доверие хорошего водителя к хорошей механике. Вимез мог бы выжить, будь он просто хорошим водителем. Но Вимез использовал свои навыки в делах, заслуживающих только смерти. Он сам выбрал. Никто не неволил. Заноза не смог бы его убить. Наверное, не смог бы, он не знал и не хотел проверять, но он показал Вимеза стольким вампирам, что жить тому оставалось недолго. Эту ночь, следующий день и пару часов после заката.

И Шеди тоже не заживется.

— Поехали, — сказал Заноза, — нам на другой конец тийра, а ночь не бесконечная.

Как водит Бог, он не знал. Думал, что, наверное, тот предпочел бы кэб или «Трубу». В бытность свою на Земле в первый раз Господь ходил пешком, разве что в Иерусалим приехал, а не пришел, но нынешний темп жизни диктует свои правила и пешком всюду не успеешь. Так что, если без чудес, то остаются такси и подземка.

Представить Бога за рулем не получалось. Дьявола, да, запросто. Если бы Сатана существовал, то именно он позаботился бы о том, чтоб люди изобрели автомобили. И он-то, по-любому, умел бы водить, как…

Нет, не как Бог.

Заноза не отказался бы погоняться с Дьяволом, хоть на треке, хоть по городу. Но фишка городской езды для него была не только в том, чтобы как можно быстрее добраться из точки в точку, но и в том, чтоб при этом обошлось без аварий. Самому ни в кого не впилиться — невелик фокус, ты попробуй проехать так, чтобы и из-за тебя никто ни в кого не впилился. Вот это высший пилотаж. Принял бы Сатана такие правила? Заноза в этом сомневался. Вроде как, тот ставил перед собой прямо противоположные задачи: создать как можно больше бардака за как можно меньшее количество времени.

Когда в первый раз пришлось выскочить на встречку, Заноза услышал, как Турок помянул шайтана. И мысленно поставил себе плюс: наконец-то удалось пронять. Да, грубо, но, блин… что делать-то, если больше ничего не действует?

Скорость тоже не особо действовала, ни она, ни нарушение правил. Но все же хоть какая-то реакция. Или дело в том, что сейчас Заноза не ставил цели достать, потому и достал? Как вчера, когда увлекся задачей, забыл, где находится и как, вообще, нужно себя вести, и стал раздавать указания Ясаки и Турку? Но вчера они оба восприняли это нормально. Кто первый определился с направлением, тот и сказал, куда идти. Сейчас обстоятельства другие.

Заноза бросил взгляд в зеркало заднего вида, хотел посмотреть, какое у мистера Намик-Карасара выражение лица, а увидел, как тот достал из кармана плаща книжку. В бумажной обложке. Открыл и начал читать.

Это, вообще, что?! Это как?! Если это не образец самого свинского поведения, какое только можно представить, то что тогда образец? И кто над кем сейчас издевается? Кто, блин, кого достал?

— Шайзе, — прошипел Заноза, проносясь через проулок, о котором только он и знал, что здесь может протиснуться автомобиль. В зеркало он больше не смотрел, но мог бы поклясться, что Турок даже взглядом его не удостоил.

Кто бы сомневался, что книжка интереснее?

Поездка заняла меньше времени, чем могла бы при хоть каком-нибудь соблюдении хоть каких-нибудь правил, но Заноза успел перестать злиться на Турка и еще раз обдумать линию собственного поведения. Не в том, что касалось выполнения задачи: «разозли неразозлимое», а в предстоящем разговоре с Брюсом Шеди.

Тот был венатором. Они оба, и Шеди, и Вимез, и те парни, которые сидели в засаде в доме, куда увезли мисс Су Лин. Венаторы — охотники на нечисть и нежить. На вампиров. Поймать даже одного такого — большая удача, такая же, как для венаторов — поймать упыря. Благодаря Вимезу, удалось, похоже, выйти на целое гнездо. Загадывать рано, но разве группу венаторов, пытающихся заманить к себе одного старого упыря, нельзя считать гнездом? Допросить еще и их, и, кто знает, может, получится размотать клубочек и найти кого-нибудь из командиров. Найти и убить.

Заноза ненавидел их. Ненавидел настолько, что, случалось, упускал возможность допросить, поддавшись желанию убить на месте.

Не в этот раз. Сегодня он зачаровал Вимеза раньше, чем узнал, что тот венатор, и теперь того защищали дайны. Заноза собирался зачаровать и Шеди. Спасти от себя. Но не от Турка и не от Ясаки. Когда те узнают, с кем имеют дело, они, естественно, тоже захотят убивать, но они же нормальные, не бешеные, поэтому сначала поговорят.

Ну а с засадой, там как пойдет. Вероятнее всего, кого-то получится захватить живым. Хотелось на это надеяться.

Может, стоило предупредить Турка заранее? Когда договаривались о встрече в «Шмеле». Сказать ему, что Вимез — венатор. Чтобы это не стало сюрпризом.

Стоило, конечно, но это означало упустить возможность вывести мистера Намик-Карасара из себя. Не факт, что сработает, но когда ничего не получается, нужно использовать любые шансы.

* * *

Послевоенной постройки шестиэтажный дом стоял на улочке такой тихой, как будто вокруг был не полуночный, полный жизни мегаполис, а сонный пригород в пятом часу утра. Запах поздних осенних цветов. Раздражающий свет уличных фонарей. Густая зелень вдоль дорожек к парадным.

Вимез бодро направился к нужному крыльцу.

— Ты здесь один, — напомнил Заноза.

— Конечно! — тот был на все готов, лишь бы угодить.

Набрал код домофона, уставился в камеру:

— Брюс. Еще раз привет! Да уже здесь.

Пискнул замок, и Заноза первым вошел в парадное. Никаких консьержей, очень хорошо, меньше свидетелей.

— Вы двое — в лифт, — распорядился Турок, — мы с мистером Ясаки — пешком. Не теряй.

Трудно потеряться на лестнице, значит, он имел в виду что-то другое. Их не будет видно? Турок или Ясаки или они оба умеют пользоваться «Туманом»? Видимо, да. Полезная штука. Особенно, когда хочешь попасть в дом, где не ждут гостей, а подходы, наверняка, простреливаются видеокамерами.

Занозу камеры не беспокоили, они его не видели в упор, никакого «Тумана» не надо. Тем более, что в записи или, например, на фотографиях, эффект «Тумана» терялся. А эффект проклятия, который он получил вместе с афатом — нет. Очень удобно. Если не думать о причинах, по которым тебя не видят ни камеры, ни фотоаппараты, ни даже зеркала.

Шеди жил на третьем этаже. В холл с парой кресел и цветочной кадкой выходили двери двух квартир. В соседней квартире держали собаку. Большую. Но прежде чем она успела подать голос, Заноза прошипел на санскрите: «мы одной крови, малышка». Сработало, как всегда. Это можно было бы сказать и по-английски, но он считал, что санскрит просто-таки создан для первобытных заклинаний. Не Киплинг же придумал про «одну кровь», цыгане используют эту формулу испокон веков. Хотя… может, и Киплинг. Насчет того цыганского племени, у которого ему довелось поучиться всяким полезным штукам, Заноза не был уверен даже в том, что они люди, что уж говорить о национальности.

Все нормальные люди отпирают дверь квартиры одновременно с дверью подъезда, но Шеди нормальным не был. Венаторы, они осторожные. С наступлением темноты так и вообще становятся параноиками. Вот только вместо дверного «глазка» Шеди пользовался как раз камерой. Ошибка, ошибка, ошибка. Не верь камерам, если имеешь дело с вампирами, и не верь сказкам, что все сказки про вампиров — сказки. Таких как Заноза, без отражения, без тени, невидимых на фотографиях и видеозаписях, были считанные единицы. Пренебрежимо малое количество. Они считались несуществующими и в определенном смысле действительно не существовали…

Но не в том смысле, какой мог бы спасти Брюса Шеди.

Мелодично пропел звонок и после короткой паузы дверь открылась.

— Хай, чува-ак, — протянул Заноза, наслаждаясь мощным зарядом эмоций венатора, среди которых преобладали удивление и страх. — Впусти меня. Не держи гостей на пороге.

Он знал, что имеет дело с чем-то вроде себя, с кем-то вроде себя. С тем, кто способен поиметь чужой мозг и защитить собственный. Поэтому врезал дайнами с силой, рассчитанной на вампира или фейри. Чтобы наверняка. Почувствовал, как чужой удивленный страх сменился такой же удивленной радостью и интересом. Многовато радости, а интерес так вообще зашкалило — воздействие оказалось слишком сильным. Но теперь уже назад не отмотаешь. Да и ладно.

— Конечно, — сказал Шеди, — входи. Как тебя зовут?

Приглашение требовалось повторить еще дважды, но по обе стороны от Занозы материализовались Турок и Ясаки, буквально вдавившие в квартиру Вимеза и оттеснившие Шеди в глубину светлой прихожей.

— Ну? — Турок обернулся к Занозе.

— Пригласи меня, блин, — для убедительности пришлось дважды пнуть невидимое силовое поле над порогом, — где восточное гостеприимство?

Просить приглашения всегда было противно. Хрен поймет, почему. Противно, стыдно, а еще Заноза всегда мерз, пока не переступал порог. И, да, таких как он — неспособных войти в чужой дом — тоже были единицы.

Их тоже как бы не было.

Но Турок не удивился и обошелся без комментариев:

— Входи-входи, — сказал он, повторив приглашение именно столько раз, сколько требовалось, — чувствуй себя как дома.

Вимез не удивлялся ничему. Дайны убедили его в том, что Заноза знает, что делает и в том, что все, сделанное Занозой хорошо и правильно. Эффект мог продержаться целую вечность, но Вимез столько не протянет — среди завсегдатаев «Золотого Шмеля» были не только прекраснодушные музыканты и поэты-декаденты, сидящие на отборной дури, но и те, для кого разделаться с венатором доставит радость и не составит труда.

Шеди успел удивиться. Когда твой дом берут штурмом, агрессивно, стремительно и без предупреждения, это выводит ситуацию за рамки приемлемой. Но он был слишком рад видеть Занозу…

он действительно был слишком рад, и это напрягало

…чтобы долго удивляться. Успокоился почти сразу, как только понял, что его не бьют и не обижают. Отступил в большую, пустоватую гостиную и развел руками:

— Ни к чему было врываться, господа. Но раз уж вы зашли, присаживайтесь. Мальчик, ты так и не сказал, как тебя зовут.

— Что случилось с миром за пятьдесят лет? Теперь что, нормально обращаться на «ты» к незнакомцам? — Заноза не собирался садиться, он собирался держаться от Шеди как можно дальше. — Мистер Шеди, Амброз, — он взглянул на обоих, встретил два одинаково преданных взгляда, и в кои-то веки почти не ощутил в себе ответной приязни, — я хочу, чтобы вы ответили на все вопросы мои, и этих двух джентльменов.

В отличие от него, Турок и Ясаки приглашением сесть воспользовались. Японец выбрал стул возле окна, Турок — кресло между Шеди и аркой, отделявшей прихожую от гостиной. Из квартиры был выход на пожарную лестницу, но попасть на нее можно только из кухни, а до кухни Шеди теперь не доберется.

Он, правда, и не хочет бежать. Он хочет отвечать на вопросы. Они с Вимезом оба этого хотят.

Шеди хотел еще чего-то. Сам толком не понимал, чего именно. Зато понимал Заноза, и снова пожалел о том, что перестарался с дайнами.

— Расскажите, кто вы и что сделали с мисс Су Лин, — велел он.

Почти все венаторы были особенными. Заноза не любил слово «экстрасенс», считал его синонимом «шарлатану». Венаторы были особенными. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, некоторые не осознавали, что наделены способностями, превосходящими человеческие или считали их даром божьим, но, так или иначе, все отличались от обычных людей. А ненормальное тянется к ненормальному, подобное к подобному. И как шарлатаны, именующие себя экстрасенсами, из кожи вон лезли, чтобы раззвонить о себе, рассказать, похвалиться на публику, так особенные люди стремились скрыть свои отличия, но при этом сознательно или бессознательно искали точки приложения сил.

Многие сходили с ума в этом поиске. Да, чего там, они почти все были сумасшедшими. Но кому-то удавалось найти… объекты для исследования, разные странности, явления или события, которым не было объяснений, явления или события, которых не существовало. Те, кто выживал после таких открытий — выживали немногие — мог остаться любопытствующим дилетантом, целителем, ясновидящим, эмпатом или телепатом на приемлемом для себя «бытовом» уровне. А мог увлечься необъяснимым всерьез. И прискорбно большой процент увлекшихся превращался из исследователей в убийц. Необъяснимое явление. Одно из многих. Какая-то особенность человеческой психики. Чем больше люди узнавали о сверхъестественном, тем сильнее они стремились к его уничтожению.

Общество Мюррей, местное объединение венаторов, додумалось установить контакт с компанией шарлатанов, называющих себя Институтом исследования культурологических артефактов. Сами по себе шарлатаны венаторов не интересовали, заинтересовала их база данных, действительно стоящая изучения.

Надо признать, что если в поверхностном изложении событий, сделанном Вимезом, культурологи и впрямь выглядели шарлатанами, то в рассказе Шеди, знавшего больше, они получались заслуживающими внимания учеными. Не без странностей, потому что для нормального ученого странно верить в существование культурных объектов, наделенных мистическими свойствами, но с достойным уважения систематическим подходом к изучению выбранной темы, какой бы шизанутой она не казалась.

Венаторам культурологические аспекты никуда не упирались, венаторы на эти аспекты положили, как клали на все, что не могло помочь в истреблении как можно большего количества нелюдей. Им нужен был список артефактов — реально существующих, хоть и не факт, что действительно волшебных, и они его получили. Те предметы, до которых обычные — странные, но обычные — ученые не смогли бы добраться, просто потому, что не могли принять на веру способы, позволяющие сделать это, венаторам были доступны. Их не смущала необходимость вызвать демона, связаться с какой-нибудь дрянью из фейри, поступиться парой-тройкой ценностей из списка «общечеловеческих». Их вообще ничего не останавливало, когда заходила речь об усилении истребительного потенциала. Общество Мюррей шло по составленному культурологами списку и добывало артефакты, один за другим, не исключено, что в алфавитном порядке.

Пользовались ими по мере необходимости. Те предметы, которые требовалось носить при себе постоянно, выдавали самым сильным паранормам на время рейдов или для выполнения миссий. Артефакты, от которых следовало с той или иной регулярностью «подзаряжаться», хранились где-то в штаб-квартире общества, и к ним по очереди получали доступ все, кому необходимо было усилить или дополнить способности. Шеди, будучи необыкновенно сильным эмпатом, получил возможность влиять на людей, а не только считывать эмоции, когда общество предоставило ему доступ к некоей записной книжке с набором банальностей о том, как вести себя, чтоб не нарваться на пулю. Из этой книжки он еженедельно прочитывал одну-две страницы. В произвольном порядке. Содержание не имело значения, достаточно было просто читать.

— Кто-то взял и законспектировал Карнеги, — Шеди пожал плечами, даже не скрывая пренебрежения, — и так поверил в эффективность его советов, что конспект стал... особенным.

Слова «волшебный» он избегал. И правильно. Волшебством тут и не пахло

— Вимезу выдали какую-то подкову или что-то еще лошадиное. Но только на эту миссию. Это ведь он тебя сюда привез? Из Сохо? — Шеди сделал два шага к Занозе, тот подавил желание отступить. — Быстро доехали, не так ли?

— Шпора, — вмешался Вимез. — Шпора, а не подкова.

— Где штаб-квартира? — Заноза начинал злиться, чувствуя растущее напряжение. Злиться, а не проникаться к собеседнику обоюдной симпатией, а значит ситуация грозила выйти из-под контроля, и информация о расположении штаб-квартиры общества стала важнее любых сведений о любых артефактах.

— Маклэт-мэнор в Хэмпстеде, но мы говорим Мюррей-мэнор, — Шеди сократил дистанцию настолько, что отступить, все-таки, пришлось. — Зачем тебе? Хочешь стать венатором? Тебя уже кто-нибудь, чему-нибудь учит? — он взглянул на бесстрастного Турка, — этот джентльмен — твой наставник? Я мог бы представить тебя кому-нибудь из ординариев. Сколько тебе лет? Есть хотя бы семнадцать?

Как можно быть венатором и не понимать, что в твой дом пришли вампиры? Эффект дайнов. Шеди не в себе, Вимез тоже. Они знают, что что-то очень сильно не так, но им слишком хорошо, чтобы осмыслить происходящее. Их рассудок ищет приемлемые объяснения, приемлемые и успокаивающие. Позволяющие ничего не менять.

Шеди вообразил, что Вимез привез к нему других венаторов. Не состоящих в обществе Мюррей. Ок, это сработало. Но Шеди не был доволен полностью… он с самого начала не был доволен полностью. И дело не в объяснениях, найденных его мечущимся разумом. Дело в том, что вопреки дайнам, он хочет не того, что от него требуется.

— С удовольствием познакомлюсь с ординариями, — Заноза сунул руки в карманы, так было безопаснее. Для Шеди. — Давайте вернемся к мисс Су-Лин и ловушке на ее покровителя.

— Эмрил ей никто, — возразил Шеди, с явной неохотой меняя тему, — девушка свободна и останется свободной. Сейчас ее охраняют, но как только Эмрил будет пойман, мисс Су-Лин приедет в Лондон и даже не вспомнит о том, что было в этот уик-энд. Будет знать только, что провела выходные за городом. Это я убедил ее уехать, — добавил он, — и я заставлю ее забыть о том, чего она испугалась и почему решила, что два-три дня стоит прожить в уединении в компании надежного телохранителя. У тебя похожий дар, верно? Мне кажется, ты даже талантливее меня, но любой талант нуждается в огранке. Тебе нужен опытный наставник. Скорее всего, ординарии именно мне поручат твое обучение. Вы ведь не будете против? — Шеди вновь взглянул на Турка.

Турок поднял бровь, и по его виду стало ясно: он против, больше того, не намерен даже рассматривать столь нелепое предложение.

— Да не вопрос… — приободрился Заноза, испытывая к мистеру Намик-Карасару нечто похожее на благодарность, — мы обсудим это попозже. Как вы собираетесь ловить Эмрила?

Шеди должен был ответить сразу. Он должен был хотеть ответить. Но он уже был захвачен другими желаниями, и стремление удовлетворить их постепенно преодолевало воздействие дайнов. Поэтому он замешкался, глядя на Турка, искал аргументы и возражения. Нашел бы, если б Турок сказал хоть слово, однако на молчание, хоть и весьма красноречивое, ответить было нечего.

— Ваш скепсис… — произнес, наконец, Шеди, — когда вы лучше узнаете нас, вы поймете. А пока не буду настаивать. Так что ты хочешь знать? — он снова отдал Занозе все внимание. — Как Сондерс организовал засаду? Я могу рассказать тебе о самом Сондерсе, но что именно он приготовил для Эмрила, я не знаю. Амброз, ты не в курсе? Это же ты отвез к нему мисс Су-Лин.

— Телекинез, — вот кто готов был помогать всеми силами, со всем желанием и совершенно бескорыстно, — я не знаю. Чаще всего он поднимает и бросает, как бы бьет о землю. Ломает кости. Сразу насмерть. Он сильный, и ему еще выдали ту игрушку, да? — Вимез вопросительно глянул на Шеди.

— Пульт от радиоуправляемого вертолета, — объяснил Шеди. — Да, выдали на время операции. Могут и насовсем отдать. Сондерс на хорошем счету. Но он мой клиент, — Шеди сделал еще несколько шагов к Занозе, — хочешь знать, что Сондерс заготовил для Эмрила? Пойдем в кабинет, я покажу тебе его карту, подумаем вместе. По записям психиатра можно предсказывать поступки пациентов.

Их перемещения по гостиной начинали напоминать хренов средневековый танец с путаными правилами. Шеди наступал, Заноза искал пути отступления. За полсотни лет затворничества он разучился незаметно… избегать близких контактов. Хотелось просто сбежать, еще сильнее хотелось убить Шеди, а еще он очень не хотел, чтобы Турок и Ясаки поняли, что происходит, но опасался, что им давно все ясно. Ладно, они хотя бы не смеялись. Пока.

— Сколько человек с Сондерсом? — спросил он у Вимеза. — Сколько бойцов в засаде?

— Я никого не видел. Я девушку высадил у ворот и сразу уехал. Ее должны были встретить.

— Тринадцать, вместе с Сондерсом, — тут же сообщил Шеди. — Пойдем, я все тебе покажу.

Он был прав насчет личных дел пациентов, карта Сондерса могла здорово помочь. Идти с ним, уходить из гостиной, было нельзя, но... куда деваться-то? И не убьешь ублюдка прямо здесь, то есть, прямо там, в кабинете, потому что тело спрятать некуда. Беда с живыми в том, что они даже мертвые создают проблемы.

— Ок, — Заноза справился с желанием поплотнее запахнуться в плащ, — идем, ты все мне покажешь.

Прикоснуться к себе он не позволил. Шеди попытался взять под локоть, показать направление, но в гостиной было достаточно места, чтобы не подпустить одержимого придурка ближе, чем на два шага. И в коротком коридоре, соединяющем гостиную с кабинетом, удалось увернуться от протянутой к плечу руки.

Шеди держал двери в кабинет запертыми. В собственном доме запирал собственные двери. От кого? Все психиатры — двинутые, это точно.

— Сколько тебе лет? — ключ повернулся в замке. Кабинет, в отличие от гостиной, был почти не освещен, но идея снять очки не показалась удачной. Черные стекла давали хотя бы иллюзию защиты. — Ты связался не с теми людьми. Знаешь почему? Потому что люди, с которыми можно иметь дело, не станут подвергать риску жизнь подростка. А твой наставник и этот… якудза… они подставили тебя, втянув в охоту на вампиров. Азиаты вообще не могут быть венаторами. Они другие. Не христиане, не мусульмане. У них нет бога. — Шеди развернулся прямо в дверях. Слишком близко. Заноза чуть не ударил его. Пальцы в карманах плаща сжались в кулаки и, кажется, когти прорвали тонкую кожу перчаток.

— Ты хотел показать мне медкарту Сондерса, — напомнил он. Выдохнул и проскользнул в кабинет между Шеди и дверным косяком. Пространство для маневра. Необходимо. В кабинете, пусть тесном, его больше, чем в коридоре. И Шеди здесь вспомнит о цели. Не настоящей, а той, надуманной, послужившей предлогом уйти из гостиной.

Все психиатры — двинутые. Может, дело в этом, а не в том, что Заноза разучился пользоваться дайнами?

— Бумаги там, — Шеди показал на картотечный шкаф. Стильный. Металл и прозрачный пластик, как все здесь. Наверное, психиатрам не нужно вызывать у клиентов доверие и не обязательно обставлять кабинеты старинной мебелью из дерева и кожи, — а кассеты с записями я храню в сейфе. Видео не зашифруешь.

Вообще-то, все шифруется, было бы желание. Но Заноза не собирался дискутировать на эту тему. Шеди использовал шифр в карте Сондерса? Ок. Все шифруется и все расшифровывается. Почти все. То, что придумали люди — уж точно. Пусть Шеди откроет сейф с видеозаписями. В отличие от взлома баз данных, во взломе замков Заноза был не силен.

Он открыл нужный ящик, вытащил папку с фамилией Сондерса на обложке. Папка была первой, Заноза заглянул в нее, чтобы выяснить, что за шифр использовал Шеди и досадливо фыркнул, убедившись, что тот не придумал ничего сложнее Абаша. Распознавать Абаш с лету Заноза научился еще во времена французского Сопротивления, с его наивными представлениями о шифрах. Но Сопротивление действовало в сороковые, а на дворе девяностые, цифровая эпоха. Когда к твоим услугам сотни шифрующих программ, можно пользоваться чем-нибудь поинтереснее простой замены. Шайзе, да сейчас, вообще ни к чему хранить истории болезней в бумаге.

Заноза пролистал папку, зацепился за имя Су-Лин и на несколько секунд забыл и о шифрах, и о Шеди, разыскивающем в сейфе нужные кассеты.

Сондерс был сдвинут на Су-Лин?

Шеди — психиатр. Почему психиатр, а не психолог? То есть… почему Сондерс пользуется услугами психиатра, а не психотерапевта? Психиатры работают с патологиями. Это значит, что Сондерс — сумасшедший? Интересно, а остальные фамилии в картотеке — тоже венаторы?

Заноза не успел спросить. Он зря отвлекся от контроля перемещений Шеди, потому что тот вдруг снова оказался слишком близко, прямо за спиной. Заглянул через плечо в папку. И отступать оказалось некуда. Картотечный ящик впереди, съехавший с катушек психиатр — сзади.

— Ты же не хочешь сказать, что читаешь шифр без ключа, малыш?

— Читаю, — Заноза закрыл папку, вцепившись в нее пальцами, чтоб не дать вырасти когтям, не разорвать когтями горло Шеди. — Уже прочитал.

Голос Ясаки прозвучал громом с ясного неба, но никогда еще Заноза так не радовался грому.

— Так он нам больше не нужен? — спросил японец, невесть когда успевший войти в кабинет.

Что бы он ни имел в виду, это означало, что Шеди отойдет подальше. Должно было означать. И Заноза, не оборачиваясь, кивнул. Говорить было уже сложно — в груди зарождался рык, и попытка сказать хоть слово выдала бы в нем вампира.

Он чуть не выронил папку, когда точно такой же рык раздался от двери. В одно мгновение Ясаки исчез из дверного проема, оказался рядом с Шеди, схватил психиатра за плечи и отшвырнул к неудобной с виду кушетке.

Отшвырнул уже мертвым.

Шеди умер. Просто… умер. Сам. Его сердце перестало биться, когда Ясаки зарычал.

Чувствуя себя идиотом и одновременно — принцессой-дебилкой, спасенной из лап дракона, Заноза уставился на труп. Потом перевел взгляд на Ясаки.

— Дайны убеждения, — произнес тот абсолютно нормальным голосом, — работают по-разному.

— Убеждения? — Принцесса-дебилка. Факт. — Это дайны убеждения? До смерти?

— Я не собирался убивать, хотел только напугать. Он оказался трусом.

— Может, просто сердце слабое?

— Защищаешь? — хмыкнул Ясаки. — Значит, твои дайны работают в обе стороны. Почему ты сам не напугал его? Ты можешь больше, чем я, почему не отпугнул, зачем убегал сам?

— Блин, да я вообще не знал, что так можно! Я и сейчас не знаю. Я ни хрена не понял, что ты сделал. Это сойдет за сердечный приступ? — Заноза принюхался, как будто по запаху, исходящему от Шеди можно было определить, поверит ли коронер в естественность его смерти.

— Это и есть сердечный приступ. Тебе нужно что-то, кроме этой папки?

Заноза поразмыслил секунду. Выходило так, что выдать смерть Шеди за естественную не получится, потому что ему нужно было все содержимое картотечного шкафа и все кассеты с записями сеансов. И не было времени сделать копии. Что ж, придется тийрмастеру решать проблему с трупом. Одно из преимуществ работы на официальную власть — есть на кого переложить уборку.

— Если Шеди лечил одного венатора, он мог лечить и остальных.

— Зачем нам остальные? — о, вот и Турок. Ну, конечно, у кого же хватит терпения присматривать за входом в квартиру, когда в других ее частях происходит что-то интересное? Но, по крайней мере, Турок привел с собой Вимеза, не оставил в одиночестве.

Вообще, конечно, и не мог оставить. Ни один вампир в своем уме не повернется спиной к венатору, не выпустит из поля зрения… На такое способны только вампиры-придурки, зачитавшиеся чужой историей болезни.

Кажется, Заноза привыкал чувствовать себя идиотом. Это уже даже не злило. Плохо дело.

— Вам, может, и незачем… — под рукой не было ничего подходящего, чтобы впихнуть все папки и гору кассет, но где-нибудь в квартире могли найтись коробки, большие сумки, да хотя бы пакеты для мусора, — а я их не люблю.

— И?

Присутствие Вимеза никого уже не смущало. Тот был под дайнами и, даже расстроенный и напуганный смертью Шеди, не принимал во внимание, просто пропускал мимо ушей все, что могло умалить его привязанность и добрые чувства к Занозе. Вимез не слышал Турка, не обращал внимания на Ясаки, он подбежал к кушетке, проверил у Шеди пульс, припал ухом к груди, надеясь услышать сердцебиение.

— Нужно скорую… — произнес неуверенно.

Насчет скорой он сомневался, осознавал, что компания собралась совсем не подходящая для объяснений с врачами. Зато искусственное дыхание стал делать уверенно. Профессионально.

Без толку, конечно. Шеди умер основательно. Но какой смысл объяснять это человеку, который с ним дружил?

— И если есть возможность найти их всех и убить, я найду их всех и убью, — ответил Заноза Турку.

Тот пожал плечами и посторонился, пропуская его в коридор.

Где-нибудь на кухне или в кладовой должно было найтись что-то… Не может же всю ночь все идти не так, как задумано.

Глава 3

Всё просто, видишь... мои Амуры стреляют метко.

Тара Дьюли

Двадцать минут спустя Заноза сидел перед монитором в фургоне, под завязку набитом аппаратурой, а сам фургон ехал сквозь дождливую ночь прямиком в засаду венаторов. Перед ним, будто прокладывая для большого автомобиля проход через сложный фарватер, несся «роллс-ройс» с мистером Вимезом за рулем. Надо сказать, что фарватер действительно был непростым — проселочные дороги сплетались в причудливый, лишенный системы узор — без помощи лоцмана, того и гляди, пришлось бы блуждать по ним до рассвета. А дневать в фургоне мало удовольствия.

Прежде чем доверить Вимезу быть проводником, оставив наедине с Минамото, занявшим штурманское кресло в «роллс-ройсе», Хасан спросил у Занозы, как долго продлится действие дайнов. Как долго Вимез будет сохранять лояльность.

— Не знаю, — Заноза, кажется, удивился вопросу. — Всегда? Меня еще никто не разлюбил. Из тех, кто выжил, понятное дело.

Всегда? До самой смерти? Если Заноза не врал, если он не ошибался, то его дайны обладали какой-то небывалой силой. Сказки о том, что под действие вампирского магнетизма можно попасть навеки, приходилось слышать всем, но сказки есть сказки. В реальности такого не случалось. В реальности, вампир с такими способностями мог… хм, спрашивается, чего он не мог? И если Заноза, действительно, был так силен, что заставляло его жить затворником в какой-то неведомой дыре?

Правда, если Заноза действительно был так силен, это объясняло желание тийрмастера избавиться от него под любым благовидным предлогом.

Нет. Отличать сказки от реальности Хасан умел. И вечные дайны оставались сказкой. Однако этой ночью на Вимеза можно было полагаться.

Фургон трясся по грунтовкам, разбрызгивая воду из-под колес. Хасан время от времени поглядывал в окно, но в основном наблюдал за Занозой и Арни. За Арни, наблюдающим за Занозой.

Лучший технический специалист «Турецкой крепости», программист, математик, доктор наук, Арни каким-то образом умудрился ни на день не повзрослеть за время, прошедшее с тех пор, как Хасан дал ему свою кровь и сделал Слугой. То ли это был какой-то побочный эффект от воздействия крови вампира-мусульманина на организм иудея, то ли натура Арни попросту не предполагала взросления, как бы то ни было, парень не только выглядел, но и вел себя на свои двадцать с небольшим. И делал это последние тридцать лет. Обращенный в Слугу в бешеные шестидесятые, он успешно и с энтузиазмом сводил с ума остальных постоянных обитателей «Турецкой крепости». Слишком серьезных и слишком взрослых, на его взгляд.

Хасан знал, что у других его Слуг есть чувство юмора. У каждого свое, но… в среднем по «Крепости» более-менее одинаковое. Арни отличался от всех. Представитель иного поколения, а, с учетом войны — иной эпохи, он так ни с кем и не нашел общего языка. Потом, с годами, потерял возможность общаться со сверстниками. Единственной отдушиной для него стала наука, но и там не все было гладко, ведь даже гениальные математики, как выяснилось, хотят публиковать открытия под собственным именем. И не получают полного удовлетворения, анонимно подбрасывая идеи в научное сообщество. Впрочем, неудовлетворенность своим положением и кругом общения, была не настолько сильна, чтобы Арни отказался от перспективы и дальше продолжать почти бессмертное существование.

Хасан говорил с ним об этом. Ни с кем больше, только с ним. Арни был особенным. Из всех Слуг — единственным, с кем не довелось вместе повоевать, и хотелось верить, что никогда не доведется. Данное когда-то его отцу обещание позаботиться о сыне не предполагало вовлечение парня в военные действия. А еще — накладывало ответственность.

И Хасан не уставал благодарить Аллаха за то, что Арни хотя бы не был хиппи.

Сейчас, глядя на него и на Занозу, он думал, что Аллаха следует поблагодарить еще и за то, что Арни не был панком.

Сегодня Арни взяли с собой, чтобы он помог Занозе разобраться с оборудованием для просмотра видео, если вдруг возникнут какие-то проблемы. Это был официальный повод. Иначе говоря, предлог. Фактически же, выяснив, что прошлой ночью его драгоценной аппаратурой в переговорной пользовался посторонний вампир, Арни рассвирепел, и лишь инстинкт самосохранения удержал его в границах дозволенного Слугам выражения претензий к господину. Содержимое же этого фургона было для Арни дороже всего технического оснащения «Турецкой крепости», включая переговорную. Если б Занозу и сюда впустили без надзора, границы дозволенного оказались бы перейдены, или Арни лопнул бы от возмущения. Хасана не устраивали оба варианта.

— Знаешь, что, чувак, — сказал Заноза, когда понял, что ему навязывается непрошеный консультант, — не у всех мертвяков есть в штате технические специалисты. Я б даже сказал, что не у всех мертвяков, вообще, есть какой-то там штат. Так что некоторым из нас, в отличие от твоего босса, приходится самим вникать, как что работает.

— Босса? — переспросил Арни.

Он смотрел, как Заноза с бешеной скоростью щелкает тумблерами и нажимает на кнопки на пульте, который, вроде бы, видел впервые в жизни, и взгляд его слегка расфокусировался.

— Ну, Турка. Мистера Намик-Карасара. Хрен знает, как вы его называете. Бек? Сахиб? Маса?

— Господин.

— Тоже нормально. Короче, у него есть ты, у меня тебя нет, поэтому я умею все делать сам. Выбирать не приходится, ясно?

— Я думал, вампиры… э-э… консервативны в силу своей природы, — пробормотал Арни после паузы.

— Консервативны, — повторил Заноза с явным удовольствием, и оглянулся на Хасана. — Консервативны... Охренительно, чувак, я уже люблю это слово.

Вот тогда Хасан и подумал, что с Арни ему повезло дважды. Тот не только не был хиппи или панком, он к тому же никогда не ставил своей целью вывести из себя всех окружающих. Выводить-то выводил. Но не нарочно.

А Заноза не ленился прилагать усилия к тому, чтобы всех раздражать.

Правда, именно из-за усилий это и не работало.

Запись на мониторе неслась в ускоренной перемотке, звук сливался в мышиный писк. Арни сунулся было, показать, где настройки скорости, но Заноза помотал головой:

— Так быстрее.

— Определенно, — согласился Арни с теми интонациями, которые нормальные люди используют, разговаривая с сумасшедшими.

На этом в фургоне воцарилась тишина. Арни напряженно следил за Занозой, трое Слуг из состава боевой группы тоже помалкивали, изучали план дома, где ждала засада и иногда поглядывали на белобрысого вампира с легким любопытством. Такое чудо, украшенное и накрашенное, в черной коже и подбитых титаном ботинках, даже на лондонских улицах встретишь нечасто, а уж в мобильной лаборатории «Турецкой крепости» оно вообще не могло оказаться. Однако вот, сидит, пырится в монитор яркими от густо нанесенной на веки туши синими глазами, слушает бессмысленный писк из динамиков. Зачем? Почему? Что он тут делает?

— Не компанейский парень, — Заноза нажал на паузу, и расплывавшееся на мониторе невнятным пятном лицо Сондерса приобрело четкие очертания, — людей ему дали, но командовать ими он не станет. Позиции в доме они будут занимать из собственных соображений. Сондерс на них не полагается, только на себя.

Он снова включил запись.

— Что у него с головой? — шепотом спросил Арни. — Он же и правда что-то там разбирает.

С головой у Занозы было плохо. Но хорошо. Такое плохо, от которого есть польза, пока нет вреда. А тот вскоре снова остановил прокрутку и тоже оглянулся на Хасана.

— Ни хрена не пойму, но мы не туда едем. Мисс Су-Лин не могли оставить с Сондерсом, он на ней слишком сильно сдвинулся. Не стал бы ею рисковать. Либо там нет никакой засады, либо ее держат в другом месте.

И почти сразу с водительского места развернулся Блэкинг:

— Господин, нужный нам дом в другом направлении.

Вот, что бывает, когда не берешь на себя труд перепроверить имеющиеся данные. Почему все были уверены в том, что актрису держат там же, где ждут Эмрила? Потому, что Эмрил должен был прийти за ней, а не за устроившими засаду венаторами. Его дайны позволяли обнаружить присутствие девушки в доме с расстояния прямой видимости, что, вроде бы, делало обман бессмысленным. Но дайны можно провести с помощью личных вещей мисс Су-Лин, пряди ее волос, нескольких капель крови.

Кровь не обязательна, поэтому вряд ли венаторы использовали ее. Шеди и так запугал мисс Су-Лин достаточно, чтобы она сочла за благо нанять рекомендованного им телохранителя и уехать из города. Шеди, наверное, мог бы убедить ее отдать немного крови, но к чему усугублять?

Фургон и «роллс-ройс» стояли на обочине, аварийные огни тускло светились сквозь дождь, а внутри фургона Вимез осторожно тыкал пальцем в один из экранов, в путаницу проселочных дорог на карте:

— Вот сюда я ее привез, их обоих, то есть, девчонку и Брэдли. Он ее охраняет. Ну, я говорил.

— А Сондерс здесь, — Заноза сделал что-то, и карта на экране сдвинулась, — не так уж далеко. Наша задача забрать мисс Су-Лин, а не прикончить Сондерса. Вроде как. Но у нас целая ночь впереди, мы и туда, и туда успеваем.

— Одного венатора мы сегодня уже убили, — Хасан бросил взгляд на невозмутимого Минамото. — Или сердечный приступ не считается?

Заноза пожал плечами:

— Считается, но всегда можно больше.

Хасан к венаторам личной неприязни не испытывал, но чем их меньше, тем лучше, это верно. Особенно таких как Сондерс или Шеди — наделенных сверхъестественными способностями и вооруженных усиливающими способности артефактами.

— Я, вообще-то, Сондерса и сам могу, — добавил Заноза. — Он же не меня ждет, а Эмрила. Ко мне он не готов.

Это решило дело. Тийрмастер очень хотел бы, чтоб Заноза выкинул что-то в этом роде, тийрмастер недвусмысленно намекал на желательность такого исхода, а любой вампир, в чьем уничтожении заинтересованы столь серьезные фигуры представляет интерес будучи одним куском, а не кучкой пыли.

— Начнем с засады, — распорядился Хасан, — потом заберем мисс Су-Лин.

* * *

Дождливая темная ночь как нельзя лучше подходила для штурма. Видимость никакая, вода шумит, барабанит по крыше и окнам, еще и холодно. Октябрь, так-то, месяц теплый, но сегодня погода не задалась. Заноза на месте парней Сондерса не стал бы дежурить снаружи, кому оно надо в такой ливень и в такой холод? Никто ведь не обещал им, что Эмрил нагрянет именно сегодня, так и хрена ли напрягаться?

Он попытался представить себя венатором, ожидающим нападения вампиров, и решил, что не стал бы дежурить снаружи в любую погоду. Вампиры на открытом пространстве опаснее, чем в помещении. Бегают, прыгают, мельтешат — не уследишь. Кусаются, к тому же.

Это, правда, еще надо заслужить.

Подъезжать к коттеджу на машинах не стали, кавалерийскую атаку Турок не планировал, рассчитывал войти в дом незаметно. Так что к выбранному месту стоянки под прикрытием живой изгороди подбирались с погашенными фарами. Двое из Слуг тут же отправились на разведку. А через несколько секунд дверь откатилась, и в фургон поднялся Ясаки.

— Гражданских в доме нет, поэтому мы можем пренебречь осторожностью, — Турок откинул сдвоенное сиденье кресла, оказавшегося оружейным сейфом, вытащил оттуда два бронежилета и пару касок. — Надень, — он сунул жилет и каску в руки Занозе, — мистер Ясаки… — японец получил второй комплект брони.

Заявлению о том, что осторожностью можно пренебречь, это не слишком соответствовало. Ясаки, впрочем, не возражал. Снял плащ и облачился в бронежилет. Оставшийся Слуга, Арни Файн, тот, что поначалу очень переживал за аппаратуру, которой был оснащен фургон, помог ему затянуть ремни, подогнать жилет по размеру. Заноза от помощи отказался — еще не хватало. Он бы и от брони отказался, но это было глупо. В бой с тринадцатью противниками, чьи возможности неизвестны, а оружие не хуже, чем у тебя, можно ввязываться и без бронежилета, но зачем?

Хотя, насчет оружия — это вряд ли. Пистолетов лучше, чем у него, точно ни у кого не было.

Файн выдал им с Ясаки гарнитуры с довольно удобными наушниками. Такую же почтительно положил перед Турком. Тот чуть скривился, но гарнитуру взял, значит, был небезнадежен. В практике Занозы встречались клинические случаи, когда мертвяки, застрявшие во временах получения афата, не могли отказаться от старых привычек и не в силах были обзавестись новыми. Только Слугами и спасались. Если б оказалось, что Турок не приемлет современных средств мобильной связи, Заноза бы не удивился, но так, конечно, было гораздо проще.

Разведчики вернулись через четверть часа. Быстрый осмотр местности и дома — у них больше времени ушло на то, чтобы дойти туда-сюда. Доложили о том, что окна закрыты ставнями и забраны решетками, о размещении видеокамер, об отсутствии охраны снаружи.

— Нам оставили два входа, — констатировал Турок, — парадная дверь и черная. Ждут у обеих. Хорошо. Мы войдем через стену…

Из того же сейфа он извлек гранатомет, русский РПГ-7. Неувядающая классика, чему, казалось бы, удивляться. Заноза подавил желание пренебрежительно пффыкнуть.

Он не возил с собой гранатометы. Ни в одной из своих машин. А Турок возил.

Ну, и что?

— Сделаем два пролома, — Турок отметил два места на карте, в западной и северной стенах, — дом не старый, кладка не настолько толстая, чтобы создать проблему. Среди ваших дайнов есть «туман»?

Ясаки кивнул.

Заноза помотал головой. Никакого «Тумана», ничего похожего. Он не умел отводить глаза, умел только привлекать к себе внимание.

— Я могу скрыть нас троих, — сказал Ясаки.

— В таком случае, пойдем с разных сторон. Пока я не дам сигнал атаковать, прикроете Занозу и Блэкинга.

Черный гигант, сидевший за рулем фургона, бросил хмурый взгляд в салон, молча открыл дверь и вышел в холод и дождь. Очень большой парень, какой-то ненормально большой. Рядом с ним и Заноза, и Ясаки будут выглядеть… блин, да никак. И о каком почтении Слуг к вампирам можно говорить, когда один Слуга больше двух вампиров вместе взятых? Хорошо, что под «Туманом» их будет не видно со стороны.

А когда начнется штурм, «туман» слетит, но там он уже и не понадобится.

— Что ж, — Турок сложил карту, — если вопросов нет, выступаем.

* * *

Где Блэкинг взял второй гранатомет, Заноза не понял. И не вникал. «Мерседес» Турецкой Крепости был полон сюрпризов изнутри, так почему сюрпризам не быть снаружи? Турок вышел из фургона и исчез — растаял в потоках воды, значит умел уходить в «туман» у всех на виду. Необычно для того, кому не исполнилось и ста лет после афата. «Туман» — дайн непростой, требует времени на освоение.

Они трое — Ясаки, Блэкинг и сам Заноза, тоже стали невидимы для любого наблюдателя, но их скрыл «Туманом» Ясаки, а ему лет гораздо больше, чем Турку.

До места добрались быстро, Блэкинг, хоть вампиром и не был, гранатомет и подсумок с гранатами нес, как будто те ничего не весили, темп держал, не напрягаясь. И не шумел. Пер через мокрый парк, как танк, но хоть бы одна ветка под ногой хрустнула. Бушмен хренов. Хотя, нет, бушмены мелкие. А этот — зулус какой-нибудь. Зулусы — естественные враги англичан, между прочим.

Мыслей о том, к какому племени принадлежит черный гигант, как раз хватило до выхода на позицию. Самое время подумать о поражении под Изандлванех[1], когда дикий черный парень должен обеспечить тебе успешное начало штурма английского дома.

Будь коттедж поновее, проломы сразу в двух стенах могли бы сложить его внутрь — в строительстве с некоторых пор стали использовать никудышные материалы. Это решило бы проблему с засадой венаторов, и можно было бы отправляться спасать мисс Су-Лин.

Почему никто не сообразил захватить в рейд побольше взрывчатки? Заноза не сомневался, что будь у Турка с собой достаточный запас С-4, и вместо того, чтобы штурмовать коттедж, они заминировали бы его, взорвали и убрались восвояси. Но никто ведь не ожидал, что актрису держат в другом месте. А взрывать дом вместе с заложницей — плохая идея.

Обычно.

Хотя раз на раз не приходится.

Сигнал от Турка ждать себя не заставил. РПГ на плече Блэкинга коротко грохнул, выплюнув гранату. Два взрыва, проломившие две стены — северную и западную — слились в один, раскатистый и мощный. Заноза и Ясаки ворвались в пролом прежде, чем дождь погасил заметавшееся по саду эхо, прежде чем перестала сыпаться кирпичная крошка. Пустые комнаты, никакой мебели, лишь укрытия из мешков с песком. Защита от пуль, от осколков гранат.

Защита? Ха!

Это было весело и быстро. Уж всяко веселее, чем под Изандлване. Расстреливать мелькающие в дыму и пыли силуэты, слышать, как пули врезаются в кости, как выплескивается мозг из расколотых черепов. Идти сквозь злость, изумление, ужас, почти чувствуя, как собственное не бьющееся сердце останавливается вместе с каждым из человеческих сердец.

Заноза не любил убивать, он терпеть не мог убивать, но убийство венаторов доставляло удовольствие, как любая хорошо сделанная, полезная и нужная работа.

Он считал выстрелы — рефлекс, оставшийся с тех времен, когда он не мог определить опустевшую обойму по изменившемуся весу оружия. Слышал свои пистолеты, пистолеты Ясаки. Турок не стрелял. Турка было не видно и не слышно, он по-прежнему скрывался за «Туманом», а когда доходит до стрельбы, «туман» не удержишь. Стало быть, орудовал саблей.

Некоторые вампиры умеют это — убивать холодным оружием прямо из «Тумана». Ясаки наверняка так может, просто предпочитает стрелять, а не рубить и резать. Турок для этого слишком молод, но... Непонятно все с Турком, короче. Не до него сейчас, сейчас надо убивать венаторов.

С обычными людьми было бы проще, обычным хватает двух выстрелов: одного — чтобы убить, второго — для верности. Венаторы в простоте даже умереть не могли. Каски, бронежилеты, и, как будто этого мало, повышенная живучесть. Шеди не говорил о том, что людям из приданной Сондерсу группы выдали какие-нибудь артефакты, но они могли пользоваться предметами, от которых достаточно подзарядиться. Понюхать воду из Стикса, попыриться на драконью кровь... Шайзе, да если чудотворными оказались конспект по Дейлу Карнеги и старая шпора, то любой подлости можно было ждать от любого мусора.

Однако, пусть не двумя выстрелами, а четырьмя, но убивать получалось, и за первые секунды боя они с Ясаки прикончили пятерых. Тех, кто выбежал на грохот взрыва. Остальные попрятались, а поскольку засада была рассчитана на вампиров, пусть и на социального Эмрила, а не на проламывающих стены социопатов, спрятавшиеся венаторы могли попытаться создать проблемы.

Что-нибудь, связанное с огнем, святой водой, крестами или мезузами…

Это в лучшем случае.

Значит, главное не останавливаться, не дать живым времени на подготовку.

Секундное затишье, как будто Турок на своей стороне тоже прикончил всех, кого видел. А потом тишина снова взорвалась выстрелами. Пули прошили воздух, вспыхнули обои, деревянные резные панели зашлись пламенем.

Зажигательные пули…

Заноза не успел даже испугаться, они с Ясаки одновременно нырнули вниз, перекатились к дверному проему, из-за которого шла стрельба. Ясаки одним прыжком оказался за баррикадой из мешков, Заноза запрыгнул на нее, стреляя во все, что двигалось.

За спиной обвалилось что-то еще и стены заметно просели.

Стало тихо.

Два трупа венаторов за баррикадой, пять — в сгоревшем зале. Семеро из дюжины, охранявшей Сондерса. Где остальные? Почему их не слышно? Не мог же Турок… или мог?

— Спускайтесь в подвал, — Турок словно ждал, пока о нем вспомнят, — здесь всё. Теперь Сондерс.

Всё, значит? В одиночку убил пятерых венаторов с зажигательными боеприпасами. Одно попадание такой пули не в бронежилет, а в тело — верная смерть от огня. Почти верная, ладно. Не все вампиры одинаково хорошо горят. Так что же такое этот, мать его, Турок? Какой-то огнеупорный вампирский Терминатор?!

Не время об этом думать. Сейчас на очереди Сондерс. А потом — поездка за мисс Су-Лин.

Сондерс с самого начала должен был выбрать в доме самое безопасное место. Эмрила привели бы туда дайны, если б засада не уничтожила раньше, и там Сондерс намеревался разделаться с ним. Безопаснее всего было в подвале: один вход, ни дверей, ни окон, а предполагаемое присутствие мисс Су-Лин не позволило бы Эмрилу использовать гранаты.

Тут Сондерс просчитался. И из подвала ему не сбежать.

Судя по информации в личном деле, этот тип со своим телекинезом, увидев гранаты, мог локализовать взрыв, не дать осколкам разлететься. Но куда он денется от взрывной волны? Ее-то не видно. А Турок — единственный, у кого были гранаты, — должен был бросить их сразу восемь, в разных направлениях, и так, чтобы у Сондерса не осталось времени отреагировать. Дайнов скорости у венатора точно не было. Ни у кого из них не было. Правда, пули их как-то хреново брали, но осколки восьми гранат в замкнутом пространстве, плюс, опять же, взрывная волна — что-то должно было подействовать даже на Сондерса.

Заноза запоздало понял, что убитые венаторы промедлили со шквальным огнем потому, что перезаряжали оружие. Меняли обоймы. Рядом с трупами валялись сброшенные, полные. Он поднял одну, выщелкнул пару патронов. Бронебойный и обычный, со свинцовым сердечником, — нормальное сочетание для боя против нормальных людей, но против вампиров бронебойные патроны лучше чередовать с зажигательными, как, наверняка, и сделано в обоймах, которыми сейчас заряжены винтовки. Почему же венаторы с самого начала не использовали именно их?

Ясаки достал нож, вонзил в одно из тел. Лезвие вошло от силы на четверть. Японец бросил на Занозу короткий взгляд:

— Как деревянный.

Что и следовало доказать. Пули не брали бы венаторов, если б Заноза и Ясаки не стреляли в головы. Да и в головы брали не очень. И в доме, наверняка, были еще какие-нибудь сюрпризы, не сработавшие из-за разрушения стен. И из-за того, что сделал Турок, чем бы это ни было. Не мог же он убить пятерых сверхпрочных венаторов без каких-нибудь особенных дайнов. Знать бы еще каких!

Ладно, про Турка расскажут Джейкоб и Лайза, они на него посмотрели, теперь им нужно только время, чтобы собрать информацию. Спешить некуда.

Турок так и не дал увидеть себя, не выходил из-под «Тумана», и правильно делал. Неизвестно чего ждать от экстрасенсов. У Сондерса не было никаких прорицательных способностей, но это не означало, что он не может воспользоваться чем-нибудь из арсенала Мюррей. До начала штурма в доме были установлены видеокамеры, от которых никакой «туман» не спасал, и данные с них, по-любому, тоже поступали Сондерсу, но где сейчас те камеры? Заноза с Ясаки позаботились о тех, которые заметили, и Турок, наверняка, тоже.

Увидеть себя он не дал, но дверь в подвал оказалась открыта, и стоило приблизиться, как оттуда глухо бабахнул взрыв. Первый взрыв, после выстрелов из гранатомета, который удалось услышать.

При мысли о том, что Турок где-то тут, на расстоянии меньше вытянутой руки, невидимый и неслышный, было как-то не по себе. Ясаки тоже использовал «туман», но его Заноза видел, потому что японец и его прикрывал своим дайном.

Да хрен с ним, с Турком…

Из подвала не пахло кровью. Рвануло знатно — Сондерс, даже если он такой же деревянный, как остальные, должен был сейчас капать с потолка и стекать по стенам. Но кровью не пахло. Ни кровью, ни всяким другим, чем пахнет всегда, когда человеческое тело разлетается на ошметки. Плохо. Или Сондерс еще прочнее своих бойцов, или у него там, в подвале, дот с пулеметным гнездом. Или дот без гнезда. Все равно плохо.

Если Сондерс остался цел, он мог быть и не оглушен — по той же причине, по которой уцелел.

Заноза оглянулся на Ясаки, тот уже снова достал пистолеты из кобур. Значит, тоже понял. Венатор успел увидеть гранаты и погасить разлет осколков. Но Турка он не видел — тот вошел под «Туманом» и дайнами скорости, бросил гранаты и ушел. Значит, если, скрывшись под «Туманом» открыть огонь, Сондерс не успеет ничего сделать. «туман»-то слетит, как только начнется стрельба, но чтобы остановить пули, их тоже нужно видеть, а на это без дайнов скорости никто не способен.

— Автоматический огонь, — сказал Заноза.

Ясаки кивнул. Он и сам знал, что в Сондерса лучше высадить обоймы целиком, но лучше сказать о том, что и так ясно, чем в критический момент обнаружить, что ясно было разное.

Они вдвоем (или втроем? Неизвестно, как далеко держался Турок) слетели по иссеченной осколками каменной лестнице. И прежде, чем Заноза успел понять, почему на камне не должно быть свежих щербин, прежде чем сообразил, что это означает, что гранаты, все-таки, взорвались и осколки разлетелись по подвалу, он увидел Сондерса. Такого же, как на видеозаписях Шеди. Среднего роста русоволосый мужчина лет сорока, в таком же подобии униформы, что и остальные венаторы.

Заноза открыл огонь. Пули ударили в стену за спиной Сондерса, над головой, выбили искры из каменного пола. Пистолеты Ясаки дали осечку. Оба. На перезарядку ушли доли секунды. На то, чтобы понять, как вышло, что он промахнулся — он не умел промахиваться, не мог, даже не знал, как это делается — времени не хватило. Даже его вывихнутые, сверхбыстрые мозги не сразу справлялись с решением неразрешимых загадок.

Страшная тяжесть рухнула на плечи, сбила с ног, Занозу стащило по ступенькам вниз. Вслед за ним перекрученной куклой съехал на пол Ясаки.

Кровь вспыхнула, сгорая, превращаясь в силу. Две секунды, пока Сондерс шел к ним, чтобы… да неизвестно зачем. Отрезать голову, вбить кол в сердце, сжечь — какая разница? Две секунды, и невидимая гранитная плита, вдавливающая в пол, стала толщей воды. Тяжелой, но податливой. Заноза выстрелил снова. В упор. В подошедшего вплотную венатора…

И его пистолеты, надежней которых не было, просто не существовало, сухо щелкнули, не выстрелив.

Осечка. Как со стволами Ясаки.

В следующее мгновение вода вновь стала камнем, а Сондерс заклеил ему рот заранее заготовленным куском скотча.

— Меня предупреждали, что тебе нельзя дать заговорить, — сказал он. — Мне, вообще, посоветовали сразу тебя убить. Слишком уж ты непредсказуем и, по слухам, не боишься ни боли, ни смерти. Так что контролировать тебя нельзя. Понимаешь, о чем я?

Ни хрена Заноза не понимал. Чувствовал, как под невыносимой тяжестью камня сминаются кости, как превращаются в сплющенные куски металла его пистолеты, и это… значительно снижало способность адекватно воспринимать информацию. Но сразу, как только Сондерс склонился над ним, стало ясно, что тот не должен был начинать разговор. Где-то на краю восприятия Заноза ощутил интерес Ясаки. Интерес. Правда. Не страх, не злость, не любопытство.

Ответить Сондерсу он не мог, даже кивнуть не мог. Но если б только получилось избавиться от скотча, с венатором можно было бы сделать что угодно. Он попался. Заплыл прямиком в сети, которые Заноза даже не расставлял. Остаточный эффект от слишком частого использования дайнов власти, который обычно просто располагал к нему собеседников. Ничего особенного, ничего, на что стоило бы обращать внимание.

Телекинетик Сондерс был устойчив к воздействиям на психику, это отмечалось в его личном деле, но сейчас никакого воздействия не было. А значит не от чего было защищаться. Вот Сондерс и не защитился.

— За кого они меня принимают? — сказал он недовольно. — Кому там в голову пришло, что я могу убить ребенка?

Да уж, это было очень интересно. Кому это пришло в голову предупредить Сондерса о том, что к нему явится Заноза, а не Эмрил? Кто об этом знал? Турок, Ясаки, сам Эмрил и тийрмастер. Возможно, еще кто-то из окружения тийрмастера. В любом случае, список невелик. Найти будет несложно. Выбраться бы только отсюда. Снять бы чертов скотч!

— Вас должно быть трое, где же третий? — Сондерс достал из кармана куртки плоскую металлическую коробочку, извлек из нее шприц, старинный, стеклянный. Металлическая оплетка шприца и длинная, толстая игла неприятно отсвечивали серебром. — Мистер Ясаки, раз уж мне нельзя разговаривать с вашим юным спутником, отвечать придется вам. Где Убийца Вампиров?

— Не знаю, — ответил Ясаки после краткого раздумья, — мы не видели его с того момента, как приехали.

Чистая правда. Это, кажется, даже Сондерс понял. Пожал плечами:

— Значит, подождем. Без Гэбриэл он отсюда все равно не уйдет, раз уж взялся найти ее и вернуть заказчику. А пока мы ждем, я возьму вашу кровь. Вампиров следует уничтожать, таково мое мнение, — он вонзил иглу в руку Ясаки, — до недавних пор ординарии общества Мюррей придерживались той же точки зрения. Но теперь у нас есть возможность воздействовать на вас с помощью вашей крови. Это все меняет, не так ли? Открывает новые перспективы. Использовать вампиров для уничтожения вампиров — эффективно, впечатляюще и практически безопасно. Мистер Ясаки, — Сондерс недовольно пощелкал ногтем по шприцу, — сделайте кровь материальной, не вынуждайте меня наносить вам повреждения до тех пор, пока это не случится само. Я не собираюсь отдавать вас ординариям. Ни вас, ни этого мальчика, ни Убийцу Вампиров. Видите ли, меня обманули, так что я временно нелоялен к обществу Мюррей.

Отдать свою кровь добровольно? Да какой вампир на это способен? Даже под угрозой пыток. Сондерс прав: в большинстве случаев, если нанести вампиру достаточно серьезные раны, кровь сначала будет тратиться на исцеление, а потом, когда ресурс окажется исчерпан, станет материальной. Остатки крови. Немного, но уж, конечно, побольше, чем объем шприца. Сондерс обессилит Ясаки и все равно возьмет то, что хочет. Но это потребует времени, а Турок по-прежнему здесь, где-то рядом, и как только он поймет, что происходит, он вмешается.

Вопрос в том, когда он поймет. Заноза был умнее Турка и Ясаки вместе взятых, но в чем секрет Сондерса, разобраться пока не мог. Тот остался неуязвим для гранат, для пуль. При попытке выстрелить в него снова, уже без шанса промахнуться, вышли из строя пистолеты. Пока не станет ясно, как это работает, за счет чего Сондерс обеспечивает свою неуязвимость, вступать с ним в бой нельзя.

Долбаный скотч!

— Ну, хорошо, — Сондерс вынул из коробочки другой шприц, склонился над Занозой, — начнем с тебя.

Он сдвинул вверх рукав плаща вместе с браслетами. От невозможности пошевелиться, от того, что его касаются чужие руки, Заноза едва не взвыл. На мгновение потерялся в затопивших до краев ужасе и бешенстве. Когти царапнули пол и раскрошились под тяжестью, раздавившей пистолеты.

— Да пойми ты, мальчик, — Сондерс успокаивающе обхватил его запястье, и Заноза зарычал, снова теряя себя в ненависти и страхе, — я не хочу причинить вам вреда. Никому из вас. Вы нужны мне, чтобы найти Гэбриэл. А кровь… просто гарантия. Я сам не могу на нее воздействовать, но если мы не договоримся, отдам ординариям. И вы пополните ряды вампиров-рабов. Ну, что? Не будешь упрямиться?

Игла была серебряной. Она действительно была серебряной. И если бы не знание, что он не может чувствовать боли, потому что ее просто нечем чувствовать, эта самая боль могла бы оказаться слишком сильной. По руке от места укола будто потекли потоки огня. Но это был не настоящий огонь, всего лишь реакция на серебро. Не свойственная большинству вампиров. Большинству нормальных вампиров.

Заноза во многом от них отличался.

Зато страх отпустил. Сондерс не собирался делать с ним ничего… ничего плохого. Сондерсу просто нужна была кровь. Хрен там он получит хоть каплю, конечно, но, в любом случае, ожоги от серебра лучше, чем... что-нибудь другое.

— Странно… — Сондерс вынул иглу. — Так не должно быть.

Заноза не мог повернуть голову, чтобы посмотреть, но представлял, что видит венатор. Пустые вены и капилляры выгорали, от ожогов сокращались и деформировались мышцы. Всюду, куда хватило действия яда, рука почернела. Выглядит, наверное, не очень. Но ничего странного, вообще-то. Редкая реакция на серебро, факт, но не исключительная. Уж венатор-то должен знать.

— Не хочу причинять тебе боль, — сказал Сондерс, — но тебе, похоже, не больно, да? Хорошо. Потому что кровь мне нужна.

Теперь он воткнул иглу в запястье, и уже через секунду пальцы свело судорогой, доламывая о пол остатки когтей. Чем, ну вот чем, мать его, должен думать человек, предполагающий, что смена места укола отменит аллергическую реакцию?! Да у него вообще мозгов не должно быть!

— Хватит, — выдавил Ясаки. — Оставь его, я отдам кровь.

Это было неожиданно. Японец задумал что-то, но что? Нужно действовать по обстоятельствам, какими бы они ни были. Но как действовать, когда не можешь пошевелиться? Нужно делать то, для чего не придется двигаться.

Дайны власти.

Но этот проклятый скотч…

Сондерс выдернул шприц. Повернулся к Ясаки. Если бы Заноза дышал, выдохнул бы от облегчения. Не от того, что серебро перестало скручивать жилы в оплавленный клубок, а от того, что Сондерс, наконец, перестал его трогать. Ничего нет хуже чужих рук.

И сейчас об этом думать нельзя! Нужно сосредоточиться на дайнах. Нельзя бояться того, кого хочешь зачаровать.

Венатор притих, сосредоточился на том, чтобы набрать в шприц кровь Ясаки. И в этот миг лента скотча, заклеивающая рот, оторвалась с тихим, липким звуком. На мгновение Заноза увидел Турка — «туман» слетел, когда тот коснулся его. Но Сондерс не увидел, и не услышал ничего. Сондерса Турок не трогал, остался для него невидимкой. А в том, почему звук отклеивающегося скотча не привлек внимания венатора, следовало разобраться. Во многом, связанном с Турком, следовало разобраться.

Позже.

— Мистер Сондерс, — сказал Заноза так мягко, как только мог, с учетом обстоятельств, — посмотрите на меня.

Он знал о Сондерсе все, что знал Шеди. И еще многое сверх того — то, что смог понять, додумать, разобрать в записях психиатра. Он был умнее Шеди, умнее всех.

До того, как стать венатором, Сондерс был учителем в старшей школе. Хорошим учителем. И он принял Занозу за подростка, за ровесника своих учеников. Потому и подпал под чары сразу, как увидел его.

Венаторы считали, что вампиров с дайнами власти нельзя слушать. Многие вампиры тоже так думали. Опасная ошибка. Нельзя слушать того, у кого есть дайны власти, но еще на него нельзя смотреть. На дайны принуждения это правило не распространялось, но для дайнов убеждения было безоговорочным.

Все, что требовалось сейчас — это сказать Сондерсу, что делать. И чего не делать.

— Отпустите нас, пожалуйста, мистер Сондерс, — попросил Заноза, глядя в светлые, внимательные глаза. Сондерс смотрел на него с изумлением и интересом, и кивнул, услышав просьбу.

Тяжесть исчезла. Воздух перестал быть каменным. Ясаки вскочил на ноги, брезгливо дернул рукой, отбрасывая шприц. Заноза сел, отодвинувшись подальше от Сондерса, но не спеша вставать. Пока тот стоит на коленях, незачем возвышаться над ним. Нужно продолжать играть роль, быть младшим, которому невозможно отказать.

— Спасибо, — Заноза улыбнулся. — А теперь, пожалуйста, расскажите мне, как вам удается оставаться неуязвимым?

Это была пищевая добавка.

Мир спятил. Мир летел в пропасть. Хорошо хоть, что пропасть — бездонная.

Пищевая добавка, заявленная панацеей от всех болезней. Мел в красивой упаковке. Одна-единственная таблетка оказалась особенной. Сондерс сожрал ее и стал неуязвим для любых физических повреждений.

Разве так бывает?

Ок, ладно, бывает, потому что вон он, живой и невредимый после взрыва восьми гранат. И Заноза промахнулся, стреляя по нему. А потом пистолеты дали осечку. И пистолеты Ясаки тоже. Значит, бывает.

Но как вышло, что в Мюррей не заметили исчезновения артефакта такой силы?

— Я оставил другую таблетку, — объяснил Сондерс. — На вид они все одинаковые. А мои способности позволяют взять любую вещь, которую я вижу, не потревожив сигнализацию.

Кого-то, значит, ждет сюрприз. Кого-то, кто воспользуется подмененной таблеткой и будет считать себя неуязвимым. Еще одним венатором станет меньше, и это хорошо. Но что делать с по-настоящему неуязвимым Сондерсом?

— И как долго держится эффект?

Этого Сондерс не знал. В Мюррей проводили опыты на животных, давали им какие-то микрочастички чудо-мела. Подопытные мыши прожили по три года и умерли от старости, так и оставшись неуязвимыми, подопытная макака прекрасно чувствовала себя уже десять лет, умирать не собиралась, и обнаглела до крайности потому, что с ней ровным счетом ничего нельзя было сделать. Даже яды не брали.

Панацея, она панацея и есть.

— Рад за вас, мистер Сондерс, — сказал Заноза неискренне. Сложно радоваться за человека, когда он — неуязвимый венатор. Даже за уязвимого венатора сложно радоваться. — Ну, а что с засадой? Откуда вы узнали, что за мисс Су-Лин придем мы трое?

От командования. Ну, ясное дело. Мог бы и не спрашивать. Откуда узнало командование — вот настоящий вопрос.

Об этом Сондерс не знал. Разумеется. Он не был рядовым венатором, но и ординарием не был, а если кто-то в Мюррей имел источник информации среди вампиров (если у кого-то из Мюррей уже была кровь вампиров, близких к тийрмастеру), то об этом, по-любому, даже не все ординарии знали.

И, кстати, о крови. С вампиром многое можно сделать, получив его кровь. Много разных неприятных вещей, болезненных для тех, кто воображает, что чувствует боль. На страхе перед этой болью можно выстроить… отношения. Тут как с людьми — боль сильный стимул. Но вампиры — бессмертные, прочные и очень хитрые твари. Взаимодействуя с ними, полагаться на страх слишком самонадеянно. Даже на любовь полагаться нельзя. Либо венаторы Мюррей обнаглели настолько, что решили, будто страха достаточно, и тогда дни их сочтены, либо у них есть способ полностью подчинять вампиров с помощью крови.

А это умеют лишь другие вампиры. Немногие. С особенными дайнами.

Жаль, что этих немногих не настолько мало, чтобы можно было допросить всех.

— Сможешь позвать его, когда он понадобится? — спросил Ясаки. — Умеешь это делать?

— Я все умею… — Заноза прикусил язык. Не далее, как в начале ночи японец наглядно продемонстрировал, что умеет он не все. Убил Шеди несколькими словами. Сказал, что это дайны убеждения, но Заноза и представить не мог, как они действуют. — Смогу.

— Хорошо. У меня к нему вопросов нет.

Ясаки обошел Сондерса, осмотрел Занозу:

— Встать можешь?

— Ясное дело, — Заноза подобрал изуродованные пистолеты, поднялся на ноги. — Не хотел быть выше него. Мистер Сондерс, забудьте о том, что видели нас. Скажите, что мы забросали подвал гранатами и не стали сюда спускаться.

— Разумно, — сказал Ясаки. — Идем.

— Хорошая работа, — Турок ожидал их у двери в подвал. — К Сондерсу вопросов больше нет, это верно.

— Я б тебя тоже поспрашивал, — невысказанная мысль была очевидна. — И тебя, — Заноза глянул на Ясаки, — про дайны.

— Про страх, — уточнил тот. — Венатор сказал, ты не умеешь бояться. Нужно научиться, если хочешь использовать всю силу дайнов. Я научу.

— Вот спасибо, — перспектива не вдохновляла.

— Не благодари, — отозвался японец с полной невозмутимостью.

* * *

Уборку предоставили венаторам. Раз уж Сондерс уцелел в бойне, пусть сам объясняет начальству, как это вышло и почему погибли все остальные. Ну, и куда девать двенадцать трупов пусть будет проблемой Мюррей. Если бы в доме погибли все, для уничтожения тел пришлось бы, как и было задумано, использовать ресурсы «Турецкой крепости», но если можно переложить неприятную работу на неприятных людей, этим нужно пользоваться.

Хасан не испытывал к венаторам никаких особенных чувств, однако они были врагами, а врагам надо вредить даже в мелочах.

И давно ли он стал считать дюжину убитых — мелочью?

С тем, чтобы забрать мисс Су-Лин из коттеджа, где она проводила уик-энд, не возникло никаких сложностей. У Вимеза были свои полномочия. Он привез девушку за город, и он же должен был ее увезти. В Мюррей доверяли бойцам его ранга, ранга Шеди или Сондерса, поэтому никаких дополнительных подтверждений от командования не потребовалось.

Хасан видел, как Вимез повел актрису к машине, маленькому «форду», который выгнал из гаража телохранитель. Дверца приткнувшегося рядом с фургоном «ролл-ройса» открылась, Заноза выбрался под дождь — Хасан слышал в наушнике, как он тихо, очень как-то по-кошачьи, шипит ругательства — и пошел к парочке, сунув левую руку в карман плаща. Решил поздороваться с мисс Су-Лин? Или попрощаться с Вимезом?

Ни то, ни другое.

С мисс Су-Лин Заноза, правда, раскланялся: она к тому времени уже села в машину. А с Вимезом заговорил.

— Поезжай завтра в Столфорд, ок? Окажи мне такую услугу.

Что ответил венатор, Хасан не слышал, но видел, как тот с энтузиазмом закивал. Ну, да, чего еще ожидать? За эту ночь довелось познакомиться с троими функционерами Мюррей, и все трое готовы были по просьбе Занозы в лепешку разбиться. А двенадцать не готовых ночь попросту не пережили.

— Из города выезжай по М5, — продолжал Заноза, — через десять миль сверни на Тропку Дугварда. Смотри внимательно, указатель можно сразу и не заметить. А как свернешь — набирай скорость. Не снимай ногу с газа и забудь про тормоза. Договорились?

Вимез сказал что-то неслышное, но слушать было и незачем, улыбка говорила сама за себя.

— Вот и отлично! Буду признателен.

Заноза развернулся и пошел обратно к машине, по мере приближения все замедляя шаги. Подойдя к «роллс-ройсу» он вновь чертыхнулся и нахохлился, мокрый и весь какой-то несчастный.

— Я рацию не снял, — услышал Хасан недовольный голос, — а ты мне не сказал. Нечестно.

— Ну, — Хасан открыл дверь фургона, — я узнал все твои страшные тайны. Теперь можешь отдать.

Заноза сдернул с головы гарнитуру, вытащил из кармана рацию. Проделывать это одной рукой ему было не слишком удобно. Хасан вспомнил, как он снимал бронежилет, ругался, с трудом справляясь с ремнями, но обшипев Арни за предложение помощи. То ли мальчик чересчур самостоятельный, то ли у него проблемы с тем, чтобы подпускать к себе кого-то ближе, чем на полметра.

Насколько он помнил, рука выглядела плохо. И судя по тому, что Заноза не желал вынуть ее из кармана, лучше ей за прошедшие полчаса не стало.

— Вимез говорил, в твоей машине механика. С одной рукой ты вести не сможешь, а он уехал.

— Пфф, — Заноза отвернулся, дернул плечом. — Это не проблема.

— Я его отвезу, — Минамото встал со своего места.

Хороший выход. Они с Занозой неплохо сработались и, кажется, нашли общий язык. Японец даже обещал его чему-то научить.

Обещал научить бояться.

— Я сам, — сказал Хасан, — не беспокойтесь. Блэкинг, доставишь мистера Ясаки туда, куда он скажет.

— Да, господин, — прогудел Блэкинг.

Хасан вышел из фургона. Заноза уставился на него сердито и вызывающе.

— Я сам могу…

— Не сомневаюсь. И не собираюсь тут мокнуть. Поехали.

Столько лет жить в Англии и ни разу не поводить «роллс-ройс» ручной сборки — где это видано? Раз уж случай представился, глупо его упускать.

* * *

— Тропка Дугварда? — спросил Хасан, аккуратно выводя машину к шоссе по раскисающей на глазах грунтовке.

— Она идет вдоль берега. Заканчивается смотровой площадкой. Там довольно живописно, если тебе нравятся скалы, обрывы, прибой и кораблекрушения. А, и вереск еще. Но вереск все любят, да? Не парься, — Заноза по-своему истолковал молчание Хасана, — никого он не собьет. По той дороге пятьдесят лет как ездить запрещено, и ограждения на площадке я разломал примерно тогда же. Вимез, знаешь, не первый венатор, который там по доске прогулялся.

— Билли Бонс, — хмыкнул Хасан.

— Джим Хокинс, — парировал Заноза, к его удивлению. — Но в молодости меня укусил Флинт.

— Во времена Джима Хокинса Флинт был уже мертв.

— Вот именно. Хотя… у тебя разве еще не появилось мысли, что покусать меня мог и попугай?

Приятно оказалось выяснить, что молодежь не чужда классике. По имеющимся у Хасана, непроверенным, но похожим на правду данным, Заноза был старше него. Получил афат в тот год, когда Хасан только родился. И, тем не менее, воспринимать его иначе, как тинейджера пока не получалось, а кто из нынешних тинейджеров хотя бы слышал о Стивенсоне?

Правда, в данный момент Заноза больше всего походил на капитана Крюка.

— Если со смотровой площадки регулярно падают автомобили, власти должны были позаботиться о том, чтобы на эту дорогу нельзя было выехать.

— А они насовсем падают, — Заноза беспечно пффыкнул, — бесследно. Там внизу что-то есть. Или чего-то наоборот нет. Оно называется Грот Спэйта, подводная пещера, вроде того. Купаться там я б не стал, ну его нахрен.

— У тебя что-то личное к венаторам?

— Я упырь, прикинь! А они — охотники на упырей.

Заноза помолчал, глядя на потоки воды, заливающее лобовое стекло, и добавил:

— Они расисты. Я ненавижу расистов и нацистов. Я их убиваю, хоть они венаторы, хоть люди, хоть кто. Меньше их не становится, так что я даже экологии не врежу.

Расисты и нацисты. Ничего личного, разумеется.

— Ты воевал? — спросил Хасан просто для верности. Не уточняя о какой войне речь. Если поймет, значит, можно было и не спрашивать.

На сей раз Заноза молчал дольше. Пожал плечами, по-прежнему не отводя взгляда от дождя снаружи:

— Я сам не знаю. Сначала — да. Во Франции. А потом меня нашел один парень, Лерой…

Хасан покосился на него, и Заноза, хотя, вроде бы, смотрел только в окно, заметил это:

— Слышал о нем?

— О дипмиссии Лероя? Да.

Особая мобильная дипломатическая миссия Этьена Лероя. В те времена о ней знали не только мертвые, но и живые. После капитуляции Франции, Лерой по всей Европе искал вампиров с дайнами власти. Собрал отряд, малоэффективный в бою, но непобедимый в переговорах. В команду вошли лишь те, о ком с уверенностью можно было сказать, что возможности свои и всей миссии они используют только для победы над Германией. Только для победы в войне, и никогда — в личных целях. Как Лерой проводил отбор, лишь он один и знал. Миссия оказалась предсказуемо невелика, но, вроде бы, он ни в ком не ошибся.

Выходит, этот юный панк — идейный антифашист?

Ну, да. Настолько идейный, что и спустя пятьдесят лет после победы продолжает уничтожать тех, кого считает фашистами.

— Вы многое сделали.

— Типа того. Я всю войну провел в сьюте бронепоезда и на светских раутах. Нормально, так-то, всяко лучше, чем в перестрелках. В сьюте, правда, окон не было, зато не приходилось каждый вечер искать дозу. Лерой знал, что мне нужно. — Заноза развернулся к Хасану: — моя очередь спрашивать.

— А у нас очередность?

— Это было бы честно.

— Вы, англичане, сдвинуты на честности там, где не надо, и не помните о ней там, где следовало бы. О чем ты хочешь спросить?

— Узнать. О чем я хочу узнать, а не спросить. Что, на хрен, значит «Убийца вампиров»? Ты же слышал, Сондерс назвал тебя так, а Сондерсу про тебя рассказал кто-то из придворных Рейвена, значит, среди упырей, которые в курсе о том, кто ты такой, тебя знают, как убийцу вампиров. Почему?

— Мне приходилось убивать вампиров.

— Да всем нам приходится. Время от времени. Но я что-то не помню, чтоб так называли кого-то еще.

— Ты и про меня впервые услышал, — заметил Хасан, — значит, о ком-то еще, кого так называют, можешь просто не знать.

Заноза примолк. Достал из отделения для перчаток пачку черного «Житана». Зубами оторвал край и вытянул сигарету.

— Жаль признавать, но на вопрос ты ответил. Придраться не к чему. И у меня еще один. Прямо сейчас, — он проводил взглядом уплывший в темноту знак ограничения скорости. — Ты серьезно думаешь, что шестьдесят миль в час — предел для этой машины?

— Я серьезно думаю, что шестьдесят миль в час — скоростное ограничение для этого шоссе.

— Нет! — Заноза уставился на него с недоверием и отчаянием, — я заперт в машине с маньяком, соблюдающим правила дорожного движения?!

— Ты не заперт.

— О, спасибо! Если я пойду пешком, я доберусь быстрее.

Комментировать это заявление Хасан не стал. Возражать — тоже. Час назад он видел, как Сондерс сбил с ног двух вампиров, одного — старого и могущественного, второго — вот этого, укушенного попугаем. Старый и могущественный вампир, упав, не мог пошевелиться, а сила, придавившая его к полу была так велика, что деформировала пистолеты. Заноза, придавленный той же силой, умудрился поднять руки и выстрелить. Его пистолеты были боеспособны, хоть и дали осечку, значит, он не только преодолел воздействие, он сопротивлялся ему, не дал оружию коснуться пола и оказаться раздавленным.

Сондерсу пришлось приложить дополнительные усилия к тому, чтоб удержать Занозу неподвижным.

Похоже на дайны силы. На хорошо освоенные дайны силы.

Похоже на довольно старую кровь.

Недостаточно для того, чтобы обгонять автомобили на шоссе, даже автомобили, чьи водители соблюдают правила, но вполне достаточно, чтобы по городу передвигаться быстрее любой машины, не важно, соблюдают водители правила или нет.

Правда, есть риск привлечь к себе слишком много внимания.

Следующие полчаса Заноза страдал. Демонстративно и душераздирающе. Он закрывал глаза при виде любых дорожных знаков, словно сам их вид был для него невыносим. Скрипел зубами, когда Хасан сбрасывал скорость на поворотах. Вперивался взглядом в каждый из обгонявших «роллс-ройс» автомобилей. Немного их было в четыре часа утра, но скорость превышал примерно каждый второй.

Хасан Занозе даже слегка сочувствовал. Правда, полагал, что настоящая причина страданий — боль в руке. Никак не думал, что тот действительно терзается из-за соблюдения правил. В конце концов, спросил, может ли помочь наркотик. Использовали же героин когда-то как обезболивающее.

— Ты издеваешься? — в голосе Занозы даже злости не было, только искреннее изумление, — шайзе, нет, не издеваешься. Это что, я целых полчаса зря выделываюсь?

— Ты вторую ночь зря выделываешься.

— Не беси меня!

— Раз уж ты меня не можешь… — Хасан пожал плечами.

— Я думал, ты поймешь, что нельзя ездить так медленно. А ты решил, будто мне больно. Чувак, ну кто так делает? Кто так думает? Кто так водит, блин?!

— Это риторические вопросы?

— Нечестно, — Заноза перестал растопыриваться и печально поник. — Какая-то злобная турецкая магия. Это я вывожу всех из себя. Хотя, да, злюсь я тоже быстро.

Он повозился, вытаскивая и прикуривая еще одну сигарету, — попытки задействовать левую руку скорее осложняли процесс — выдохнул дым, задумчиво рассматривая скрюченную, черную клешню, в которую превратилась кисть и втянул ее в рукав плаща.

— Не парься, это не по-настоящему. Я не настоящий, значит и это тоже не настоящее. Поэтому оно не болит. Не бери в голову.

— Или болит не по-настоящему?

— Это одно и то же.

Это было не одно и то же, но рассуждения Занозы, хоть и строились на ошибочном посыле, выглядели логично. Указывать на неверную аксиоматику тоже не имело смысла. У сумасшедших она всегда неверна, а если б их можно было в этом убедить, они не считались бы сумасшедшими. Поэтому Хасан лишь кивнул.

И сбросил скорость до тридцати миль.

Заноза взглянул на него так, словно он задавил котенка.

— Мы въехали в городскую черту, — объяснил Хасан.

— Ты убийца! Ты убиваешь мои нервные клетки.

— Они не настоящие.

— Черт!

Наверное, какое-то время Заноза медитировал над этой мыслью, поскольку он замолчал и замер, даже сигаретой не затягивался — она так и тлела, зажатая между пальцев. Потом окурок был сломан в пепельнице, а на Хасана уставились требовательные синие глаза:

— Я здесь выйду. Машину потом оставишь где-нибудь у «Крепости», ок? Там две парковки рядом.

— Оставлю в «Крепости». Придешь и заберешь. Дело не закончено.

— Только начина-ается, — протянул Заноза. Он так до конца и не вышел из транса, и, скорее всего, размышлял, все-таки, не о нервных клетках. — Еще не поздно соскочить.

— Может довезти тебя до метро?

— До закрытого метро? А смысл?

Хасан не улыбнулся в ответ на улыбку, но этого и не требовалось.

С эмпатами такой силы раньше дела иметь не приходилось. Отчасти… удобно. Когда тебя понимают без слов, это снимает немало проблем. Вот только всегда ли нужно, чтобы тебя понимали?

Хлопнула дверца. Мелькнул в свете фонарей плащ, мгновенно заблестевший от воды, а миг спустя Заноза взлетел. И исчез в темноте.

Вампиры, конечно, не летают. Но некоторые умеют очень высоко прыгать. Некоторые старые вампиры. А по крышам почти до любого места в городе можно добраться быстрее, чем на автомобиле, водитель которого соблюдает ограничение скорости.

Все только начиналось, дел впереди было много, однако пока рука не исцелится, пока Заноза не сможет снова стрелять и водить машину, пока не уверится в своей безупречности, он носу на порог «Крепости» не покажет. В этом-то он предсказуем. Но вот чего ждать, когда он, все-таки, явится?

Глава 4

Я плакал кровью, я кричал в бреду.

Я счастья не нашел и не найду.

Я ада не боюсь, я был в аду,

А что страшнее могут сделать мне?

Из сборника «Туркменские народные песни».

— Бедный мой братик, — голос Лайзы был полон сожаления, — у братика болит рука. Серебро злое, оно жжется. Дай я поцелую, тогда все пройдет.

Не пройдет. А Лайза от этого расстроится. Заноза даже перчатки не снимал, но она все равно почуяла, что с рукой у него не порядок. Решила, что это больно. Лайзе бесполезно объяснять про ненастоящую боль, она сумасшедшая, для нее все реально. И вампиры, и люди, и феи с ангелами, и еще много такого, о чем лучше не думать.

— Братик? — хмыкнул Джейкоб. — Ты не очень-то на него похожа, малышка.

Лайза была жгучей брюнеткой, черноглазой, яркой, ослепительно-красивой. Она не пренебрегала макияжем — обожала смотреть в зеркала и видеть там что-нибудь новое — поэтому казалась живой. Каждую ночь другой образ. Сегодня — смуглянка с испанского юга, пышущая здоровьем девчонка, выросшая вдали от городов, начитавшаяся книжек о романтичных цыганах. Алый цветок в волосах, алая лента на шее, черно-красное платье с пышной короткой юбкой и туфли с пряжками. Алые, конечно же. Кто скажет, что она мертвая, и что золотисто-медовый оттенок ее коже придает дорогая косметика, а блеск в глазах — от пинты детской крови? Больной крови. Лайза могла есть не только детей, но на другой диете довольно скоро начинала чувствовать себя плохо. Слабела. Теряла интерес к существованию и терялась сама.

Но, как бы то ни было, даже без макияжа, с естественной для вампира бледной кожей, она оставалась брюнеткой с глазами, черными как смола. И сомнения Джейкоба можно было понять. Заноза хоть и не видел себя в зеркале уже сто два года, все-таки знал, как выглядит. Блондин. Белее белого. Другого такого ни среди живых, ни среди мертвых не найти. Сходства между ним и Лайзой не было. Вообще.

— Мы с тобой похожи, — Лайза посмотрела на Джейкоба с тем наивным недоумением, которое превращало ее в ангела в женском обличье, — даже очень похожи, и ты мне не брат, я тебя в первый раз вижу. Мы с Уильямом совсем не похожи, он мой брат, у нас одна кровь, и я знала его всегда. Так и должно быть.

Для нее так и было. Мозги набекрень, что тут сделаешь? И если уж говорить о родстве, то в этом они с Лайзой действительно были близки. Только она ушла. Совсем. Ушла туда, где все реально. А он смог остаться здесь, где реальность перемешивалась с иллюзией, и отличать одно от другого было очень непросто.

— Она твой ратун? — Джейкоб понял основную мысль, хоть Лайза и преподнесла ее в своей обычной, замороченной манере. — Серьезно? Она?

— Я дала Уильяму кровь, — сказала Лайза. — Осенью. В ту ночь лег первый снег. Такой белый… он растаял к утру.

— А ты думал, кто? — Занозе разговор доставлял настоящее удовольствие. Сбить с толку такого хитрого парня как Джейкоб — это все равно, что сбить со следа породистую гончую. Причем без фокусов, вроде копченой селедки[2]. Нет уж, никакого читерства, хитрость на хитрость, чутье на чутье.

— Я бы решил, что твой ратун — Убийца вампиров, но тогда бы ты не просил разузнать о нем.

Ладно. Следовало признать, что Джейкоб тоже умел огорошить.

Из-за невысоких кустов выбежала худая собака, спасаясь от преследования толстых щенков. Замученная псина — детки-то уже не маленькие, а все еще норовят мамашу сосать. Увидев сразу трех вампиров, собака остановилась в нерешительности, и щенки тут же обступили ее с двух сторон, поднимаясь на задние лапы, чтобы дотянуться до сосков.

— Ой, какие! — восхитилась Лайза и захлопала в ладоши, — Заноза позови их!

У Лайзы не складывалось с животными. Так же, как у большинства мертвецов. Заноза научил ее парочке приемов, позволяющих вызывать если не приязнь, то хотя бы доверие у кошек и некоторых не вполне домашних зверей, но с собаками и лошадьми Лайза ладила плохо.

С этим Заноза ей помочь не мог, зато мог купить приют для животных, что и сделал. И если раньше, когда они встречались, Лайза просила сводить ее в самые разные места, от театра до какого-нибудь неотличимого от притона клуба, то теперь она даже не выбирала. В приют и точка.

Потому и с Джейкобом встречались здесь.

— Кто это, ты хоть помнишь? — спросил Заноза для порядка, прежде чем подозвать щенков. Несчастную мамашку в любом случае надо было спасать от деток. У нее и молока-то, скорее всего, нет уже.

— Лигги! Это Лигги! У нее уже были щеночки, когда ее сюда привезли.

Не то, чтоб они уже были, Лигги ощенилась тут, в приюте, но от Лайзы особенности размножения животных и людей тщательно скрывались. Она пребывала в счастливой уверенности, что и детей, и щенков, и вообще любых детенышей приносят ангелы, а сотрудники приюта точно знали, что если Лайза выяснит реальное положение дел, их самих не ждет ничего хорошего.

Заноза сам не понимал, зачем оберегает названную сестру от правды. Да и не хотел понимать. Это точно было связано с его настоящим ратуном, а все, что связано с ним, следовало оставлять за скобками.

Быть най Турка, наверное, совсем другое дело.

— Романы яг сарэнгэ бикхэрэнгиро свэтинэла[3], — заметил Джейкоб, когда щенки, отпихивая друг друга, устремились к ним, и Лайза, принялась тискать их, напевая от радости. — Чему еще ты научился у рома?

— Только этому. Не знаю, — Заноза пожал плечами, — зверье меня никогда не боялось.

— А стало еще и слушаться?

— Ну, да.

— Значит, единственное, что ты получил от ратуна — это… — Джейкоб присвистнул и покрутил пальцами у виска, — проницательность.

— Проницательность, ага. Можно и так сказать.

Единственное, что всегда передается с кровью. Безумие. Дайны могут быть любыми, умения ратуна и умения най могут разниться, не иметь ничего общего. Но если ратун сумасшедший, его най, получив афат, тоже сойдет с ума.

Джейкоб знал Занозу достаточно, чтобы увидеть сходство между безумием его и Лайзы. Он не делал разницы между тем, как они получали сведения о событиях и людях… и нелюдях. Не делал разницы между интуицией Лайзы и логикой Занозы. Для него и то, и другое выглядело одинаково — они слышали о чем-то, видели кого-то, и сразу или почти сразу могли рассказать об услышанном, об увиденном то, о чем не знали, о чем неоткуда было узнать. Порой — то, что было вообще никому не известно, включая участников событий, включая людей и нелюдей, о которых шла речь.

До начала добровольного пятидесятилетнего затворничества Заноза довольно часто предоставлял Джейкобу информацию. В обмен на информацию. А Лайза сразу, в первую же встречу, сумела произвести на него впечатление, заявив, вместо приветствия:

— Должно быть, очень скучно знать, что все не настоящее. Как ты развлекаешься? — и после короткой паузы: — о, ты меняешь все для всех? Это весело?

— Веселее, чем совсем ничего не делать, — ответил Джейкоб, подумав.

Он не стал спрашивать у Занозы, не рассказывал ли тот о нем. Джейкоб был умнее, чем выглядел и, будучи склонным к дешевым фокусам, не подозревал в той же склонности других.

То, что Лайза — ратун Занозы не было той информацией, в обмен на которую он готов был отдать сведения о Турке, но это было информацией, которую Заноза хотел бы донести до как можно большего количества заинтересованных.

А про Турка Джейкоб должен был рассказать в обмен на рассказ о Ясаки.

— Про Убийцу вампиров, — уточнил Джейкоб. — Турков в Лондоне хоть жопой ешь, а мертвяков с таким прозвищем не только в Лондоне, вообще нигде больше нет.

Сложно оставаться одним куском, когда тебя так зовут, это уж точно. Но Заноза про себя назвал Намик-Карасара Турком до того, как узнал его прозвище. И пока не видел повода что-то менять.

В отличие от интуиции Лайзы, основанной на ее безумии и — да, нельзя не признавать очевидных вещей — на умении получать информацию от фей, для анализа требовались хоть какие-то начальные данные. Уже сейчас Заноза мог рассказать о характерах Турка или Ясаки больше, чем когда-либо сумели бы узнать Джейкоб и Лайза, но без дополнительных сведений невозможно было строить предположения о том, на что Турок способен и чего от него ожидать. Заноза мог предсказать, что тот захочет сделать в той или иной ситуации, но не сказал бы как это будет сделано. И не то, чтоб мистер Намик-Карасар что-то от него скрывал, скорее уж наоборот. Ну, так ведь и Заноза прямо сейчас, на глазах у пяти свидетелей, абсолютно добровольно предоставил Джейкобу качественную дезинформацию. Где гарантия, что Турок не поступал так же?

Свидетели, все пятеро, вряд ли дали бы показания. Щенки наигрались и заснули вокруг Лайзы, а их мамаша, слишком бдительная, чтобы оставить отпрысков без присмотра, но слишком уставшая, чтобы действительно присмотреть за ними, уснула еще раньше. Пора бы им было возвращаться в вольеру — время за полночь — но не хотелось лишать Лайзу живых игрушек.

Щенки и котята в приюте были редкостью. Люди предпочитают выкидывать подросших собак и кошек. Подросших и стерилизованных. Так что щенная Лигги стала исключением из правил.

— Ясаки зовут Минамото Синдзен, и он не такой как мы, — сказала Лайза, — он не умирал, его не воскрешали кровью, он просто всегда есть. Нет, не всегда-всегда, — она покачала головой, и роза в пышных кудрях задорно подпрыгнула, — он не всегда был, но с тех пор как стал — остается живым.

Когда-то давно Занозе стоило большого труда объяснить сестре, что не все, очевидное для нее, так же очевидно для других. Еще более сложной задачей стало научить Лайзу находить слова для того, чтобы рассказать, что же она видит. Собственно, со второй задачей он так до конца и не справился. Пока. Но работал над этим. А заодно оттачивал собственные способности к дешифрованию.

Джейкоб мог бы поговорить с Лайзой и без него, но ничего не смог бы понять из ее слов. Ну, а Заноза без Лайзы немногое сумел бы рассказать о Ясаки.

— Хочешь сказать, он живет уже без малого пятьсот лет?

— Он не живет, а не умирает, — возразила Лайза, — думает, что ему рано умирать. Он еще не все умеет, не всему научился.

— Не, ну, нормально, а? — в голосе Джейкоба было искреннее возмущение, — я тоже много чего не умею, но умер же.

— Куча народу мрет, не умея вообще ничего, — признал Заноза. — Тебя хоть подняли.

Он, в отличие от Лайзы, не считал афат воскрешением. Он, в отличие от Лайзы, знал, что их троих вообще нет. А вот Ясаки, похоже, был.

— Люди умирают, потому что не хотят уметь так, как хочет Ясаки, — объяснила им Лайза с терпением учительницы младших классов. — Если бы хотели — жили бы, пока не научатся. Всегда. Нельзя научиться до конца. А если научишься — станешь как Бог, и все равно не умрешь. Ясаки горит, внутри горит, так сильно хочет уметь так много, что внутри у него огонь. Это же больно, — она закрыла глаза. — Бедный Ясаки. В каждом его выстреле три стрелы. Стальная, ранящая плоть, призрачная, ранящая дух, и — черная… его кормят черные стрелы.

— У него пистолеты, — напомнил Заноза.

— Смотришь, и не видишь, — Лайза постучала его костяшками пальцев по лбу, — слишком много думаешь. У Ясаки лук. И три стрелы в колчане. Стальная, призрачная и черная. Когда черная стрела находит живого, Ясаки съедает его.

— Это ты сейчас о чем говоришь, детка? — уточнил Джейкоб, — он ест трупы? Или людей живьем?

Интересовался он в целях исключительно познавательных. Джейкоба не смутили бы оба варианта. Заноза, по правде сказать, понятия не имел, что может смутить мертвяка, который, в принципе, не верит ни в чью реальность, кроме собственной.

Интересная у них тут компания. Лайза, принимающая на веру все мыслимые сказки и фантазии, Джейкоб — не верящий ни во что, кроме себя, и он сам — уверенный в реальности окружающего мира и в том, что его в этом мире нет.

А ведь Джейкоб-то не псих и не сумасшедший.

От этого только интереснее.

— Ясаки ест жизнь, а не мясо, — Лайза укоризненно взглянула на Джейкоба, — ты очень грубый, тебя плохо воспитывали.

— Не то слово! Так что же, когда он убивает живых этой третьей пулей, он забирает их жизнь и тем кормится. Как мы кровью?

— Уже пятьсот лет, — Заноза хмыкнул, — сколько ж он народу положил?

— Ему не нужно кормиться, — Лайза, кажется, начала уставать от их тупости, — не нужно. Он не может умереть, будет есть или не будет — все равно не умрет. Он ест для радости. Что вы еще хотите знать? Он научит тебя всему, что умеет, — она посмотрела на Занозу, — не только стрелять. А Убийца вампиров заберет тебя у него.

— А меня кто-нибудь спросит?

— Ну, не эти двое, — Джейкоб заржал. — Они из-за тебя подерутся, не спрашивая.

— Не спросят, — безжалостно подтвердила Лайза. — Волки не спрашивают ягнят.

— Этот бакричо[4] утопил в крови Чикаго! — возмутился Джейкоб.

Возмутился по делу, но почему-то Заноза не почувствовал благодарности.

— Ты там тоже был, — напомнил он.

— Меня никто не считает ангелом.

— Смени имидж.

— Еще больше украшений и черной кожи? — уточнил зловредный цыган.

По правде сказать, в том, что касается манеры одеваться, они друг от друга мало отличались. Разве что Заноза таскал на себе килограммы титана и легированной стали, а Джейкоб — золота и драгоценных камней.

— Тогда постригись.

— Просто заткнись, неполовозрелый меринос. Что твоему Ясаки от меня нужно?

— Он спрашивал, владеешь ли ты цыганской магией. Я сказал, чтоб об этом он у тебя самого поинтересовался. Так что, он тебя нашел?

— Меня и искать не надо, все знают, где я тусуюсь. Он хочет крышу кому-то сдвинуть. До смерти. Это не трудно, я всегда за то, чтоб развлечься, но надо знать, с кем связываешься.

— Со злым духом.

— Это хорошо, духи не врут. Чем он может расплатиться?

— У него много интересных вещей, — сказала Лайза, — он не дорожит ими, ты сможешь взять, какие захочешь. И он знает многое о многих, следит за разными мертвыми и живыми. Он хочет понять, чем мы отличаемся, поэтому убивает все больше, и все больше знает, но никогда не поймет и всегда будет убивать.

— Для радости? — уточнил Джейкоб.

— Да! — Лайза закивала, — наконец-то ты понял!

— И не говори, детка. Наконец-то.

* * *

Ясаки хотел, чтобы Джейкоб выжег кому-то мозги. Сдвинул крышу до смерти, по определению самого Джейкоба. Умеючи это и правда было не трудно. Лайза, например, справлялась за доли секунды. Без разницы, мертвый попадался ей под горячую руку или живой. Живые умирали, мертвые… ну, им тоже лучше было бы после такого умереть насовсем. Но Лайза действовала инстинктивно, убивала только чтобы защитить себя, делала это быстро и… нет, вряд ли безболезненно, однако быстрее, чем нужно было Ясаки.

Он сам об этом сказал. Когда спрашивал о Джейкобе, которого увидел в компании Занозы в «Золотом Шмеле», упомянул и о Лайзе. Поинтересовался, как часто ей приходилось убивать из-за того, что через нее пытались добраться до Занозы.

Ясаки странный. Теперь-то ясно, что с ним не так. А тогда Заноза не понял, о чем он спрашивает. Никто не считал Лайзу его слабостью, потому что никто не считал его сильным. Он на хрен никому был не нужен. Тийрмастер помнил, что с ним не стоит связываться, может, кто-то из окружения тийрмастера тоже что-то такое помнил. Но даже комес и его бойцы — служба безопасности, один в один как в самых страшных фантазиях живых, страшно фантазирующих про службы безопасности — не воспринимали Занозу всерьез. Он же «специалист по переговорам», кукла с хорошо подвешенным языком. Не опасен, если с ним не разговаривать.

С ним и не разговаривали вот уже полсотни лет.

Лайза тоже не стремилась иметь дело с вампирами, вообще со взрослыми, хоть мертвыми, хоть живыми. Обитала тихонечко в своем хосписе, в окружении больных и умирающих детей, под опекой четверых Слуг, и всем была довольна. А с тех пор, как Заноза подарил ей звериный приют, еще и счастлива.

Тийрмастер с ней связываться не боялся, ценил ее безумие, которое принимал за пророческий дар, и, в случае чего, мог обеспечить защиту. Только Лайза в защите не нуждалась.

И убивала слишком быстро.

— К тому же, — добавил Ясаки, когда Заноза объяснил насчет силы, слабости и пророческого дара, — мы не знаем, не защищает ли киноварная пилюля еще и разум. Лучше рискнуть цыганом, чем твоей сестрой.

Таблетка, проглоченная Сондерсом, не защищала мозги. Иначе дайны Занозы не сработали бы. А Сондерсу ведь даже воздействия именно дайнов не понадобилось, чтобы поддаться чарам. Но рисковать, в любом случае, лучше было Джейкобом. Не говоря уже о том, что Ясаки недостаточно было убить венатора. Ясаки хотел его наказать. Джейкоб, лишенный даже зачатков совести и милосердия, подходил на роль экзекутора идеально. Лайза не подходила вообще.

Остаток ночи Заноза и Джейкоб провели в компании мисс Су-Лин. От одной красивой девчонки к другой, как заметил Джейкоб, присовокупив к сказанному, что он бы всегда так жил, если б от женщин не было столько проблем.

— Раклы, чяя, биды[5] — неспроста ведь слова разные, а все про женщин.

Лайза проблем не создавала, не считая того, что она сама по себе была… сложной натурой. От мисс Су-Лин проблемы могли бы быть, и еще какие, но для того, чтобы в полной мере прочувствовать все недостатки взаимодействия с красивой и талантливой женщиной, нужно и контакт с ней наладить в полной мере. А Заноза ничего такого не планировал.

Джейкоб, скорее всего, тоже. Хотя, черт его поймет, цыгана.

Мисс Су-Лин ничего не знала о вампирах, значит, Эмрил отказался от идеи сделать ее Слугой, значит, бессмертия, кроме как путем обретения неувядаемой актерской славы, ей не светило. И значит Джейкобу ровно ничего не препятствовало закрутить с мисс Су-Лин роман. И огрести ровно столько неприятностей, сколько заслуживает вампир, вступающий в романтическую связь с известной актрисой.

Плохо было то, что, хотя последствия воздействия Брюса Шеди должны были уже пройти, а проблема со слишком заинтересованным поклонником, от которого и пришлось скрываться на весь уик-энд, благополучно разрешилась, мисс Су-Лин по-прежнему нервничала. Она чувствовала слежку. Не могла этого понять — интуиция, это не то, что можно понять и объяснить, не имея нужных навыков — и волновалась. Просто так. Не хотела оставаться одна, переехала из своей квартиры обратно в дом к родителям, старалась как можно больше времени проводить в людных местах.

Зря. Потому что где и следить, если не там, где полно народу. Но она же не знала, что боится слежки.

По всему выходило, что Сондерс, когда не выгорело дело с привлечением на свою сторону трех вампиров, решил добраться до мисс Су-Лин самостоятельно.

По всему выходило, что затея Ясаки — это не только стремление отомстить за поражение и беспомощность в подвале того дома. Убийство Сондерса спасло бы мисс Су-Лин от серьезных неприятностей. Нет, Ясаки точно ничего такого не планировал, плевать он хотел на Габриэль Су-Лин, все, что ему было нужно — это чтоб Заноза с Джейкобом узнали об актрисе достаточно для создания максимально достоверной иллюзии. Джейкоб, тот просто развлекался, причем, Ясаки ему за развлечения еще и платил. А вот Занозе девчонку стало жаль.

Хуже нет, чем оказаться объектом нездорового интереса нездорового человека. То есть, хуже — оказаться в распоряжении этого человека, но такого с мисс Су-Лин точно не случится.

Под утро степень доверия юной леди к двум подозрительно выглядящим парням: припанкованному утырку не подходящего для клубов возраста и мрачному цыгану, похожему на главаря экзотической этнической мафии, выросла настолько, что мисс Су-Лин приняла предложение Джейкоба отвезти ее домой. К родителям. При таких раскладах, по поводу своей репутации она точно могла не беспокоиться, а Джейкоб был сыт. Да и британские актрисы китайского происхождения не входили в сферу его гастрономических интересов. Вкус у желтой крови и правда на любителя. Независимо от рода деятельности.

Следующей ночью предстояла встреча с Сондерсом. Окончательная. А прошлую ночь Заноза посвятил восьми другим венаторам из числа пациентов Шеди.

Он потратил на их поиски целый световой день — всю субботу от рассвета и до заката, чтобы в ночь на воскресенье начать наносить визиты. Хорошо, что Шеди умер сам… то есть, хорошо, что не пришлось поручать людям тийрмастера прибираться в его квартире. Никто не донес в «Мюррей» о смерти Шеди, никто не донес об исчезновение медицинских карт и видеозаписей. Теперь-то, конечно, и о том, и о другом стало известно — право Шеди на уединение закончилось вместе с уик-эндом, и уж, надо думать, венаторы, обнаружив тело, обнаружили и опустошенный картотечный шкаф, и пустой сейф. Но прятать функционеров было уже поздно.

Восемь человек, с виду живых, а на деле — восемь трупов.

Заноза находил это забавным.

Лайза говорила о том, что Ясаки пытается понять, в чем разница между вампирами и людьми. Разница заключалась в том, что вампиров не было, а люди были. Но в случае с пациентами Шеди, все было не так просто. Одновременно живые и мертвые, они, все-таки, существовали в реальности. Вот что такое настоящие ходячие мертвецы — те, кто умирает, не подозревая об этом, не имея шансов на спасение.

Каждого из них в свой срок, в свою, уже оговоренную ночь, ждала Тропка Дугварда. Вариант проверенный и безотказный. Мертвый сезон в крошечном прибрежном Столфорде для венаторов станет мертвым в буквальном смысле. Городок засыпал с закатом, никто не заметил промчавшийся по набережной в сторону моря автомобиль Вимеза, никто не заметит и этих восьмерых, когда они отправятся в свою последнюю поездку.

Жители Столфорда знали, что есть вещи, которые лучше не замечать. И не знали проблем с городским бюджетом. В отличие от многих других курортов доброй, старой Англии.

Когда Заноза говорил Турку, что не стал бы купаться под обрывом, которым заканчивалась Тропка Дугварда, он не был искренен. Всего лишь хотел объяснить, что место там странное настолько, что даже вампиру лучше держаться подальше. Грот Спэйта не отдавал тех, кто попал в него. Скорее всего, даже некроманты венаторов — а у них были некроманты, если не у «Мюррей», то у дружественных гаитянских подразделений — не смогут найти Вимеза, не найдут и тех восьмерых, которые проедут по Тропке в ближайшие две недели. Но сам Заноза, когда-нибудь — он еще не решил, когда, решил только, что это случится после убийства ратуна — собирался нырнуть с обрыва и посмотреть, наконец, что же там, внизу. Под водой.

В конце концов, Спэйт был основателем его рода. Золотая ящерица на зеленом от мха камне над обрывом, тогда еще не имевшим имени и саксонская девчонка, которая хотела поймать ящерицу. Девчонка свалилась в воду и прямо там, в гроте, обвенчалась с каким-то морским красавчиком.

Домой вернулась уже с дитем в подоле. Но хотя бы с мужем, а не одна. Последнее выгодно отличало семейную легенду Спэйтов от тысяч других сказок про незапланированные беременности.

Заноза только надеялся, что не всех представителей его семьи ожидает в гроте Спэйта непременная свадьба. Лично он жениться не планировал, даже пока был жив. Конечно, матушка рано или поздно нашла бы ему невесту и настояла на браке, но…

Да ладно! Что сейчас-то вспоминать?

Все было интересно. Все было неправильно. Сотрудничество тийрмастера с венаторами — дело неслыханное, никогда такого не случалось. И, тем не менее, оно было фактом, не требующим подтверждений. Потому что Рейвен хоть и не совершил никаких поползновений к тому, чтоб убрать Ясаки, Занозу и Турка, зато исчез сам. Оставил вместо себя комеса и смылся. Тийрмастеры не сбегают из тийров, не придумав уважительной причины, но Рейвен ничего придумать не успел. Уехал без объяснений. Просто потому, что они трое вернулись из рейда целыми и по-прежнему свободными.

Рейвен не поверил в то, что они не знают о договоре между ним и «Мюррей». Не поверил венаторам. Тем отчитывался Сондерс, единственный выживший из оставленной в засаде боевой группы. Отчитывались охранники мисс Су-Лин, отдавшие актрису Вимезу, который привез ее в четверг и забрал в ночь с пятницы на субботу. Сам Вимез не отчитывался никому, но не составляло труда понять, что он подпал под дайны Занозы. Ему было известно, где скрывается мисс Су-Лин, и он с удовольствием выполнил просьбу вернуть ее в Лондон.

Рейвен, наверняка, получил все отчеты.

И сбежал.

Он не попытался прикончить их троих. Понятно, почему. До Турка не добраться ни венаторам, ни вампирам, и тех, и других остановят Слуги «Турецкой крепости». Неприступных крепостей не бывает, но на то, чтоб взять эту потребуется время, вот Рейвен время и выигрывает. Ясаки вообще бессмертный. Джейкоб узнал об этом прошлой ночью и, скорее всего, тут же продал информацию Рейвену. Для кого он ее добывал-то, в конце концов? Рейвену стоило бы спросить о Ясаки у Лайзы, но откуда ему знать, что Лайза видела японца? Он не знал и не спросил. И, опять же, чтобы решить проблему с бессмертием, найти способ уничтожить Ясаки, нужно время.

Заноза хмыкнул, вспомнив пришедшее еще ночью письмо из «Крепости». Турок интересовался, насколько сильно он привязан к своему убежищу, и что думает о временной перемене места обитания. И если б он предлагал сбежать, это еще ладно, но нет, он предложил перебраться в «Крепость».

Рассуждал так же, как Заноза, знал, кто в их странной троице слабое звено и счел его достаточно ценным, чтобы впустить в свой дом под защиту своих Слуг. Разве это не мило?

У Занозы от такой милости растопыривались колючки. Причем под шкурой. Что создавало массу неудобств. Хотелось беситься, орать и стрелять.

Он, может, не бессмертный, как Ясаки, у него, может, нет таких охрененных и пугающих Слуг, как Турка, но никто лучше чем он не умеет прятаться. И если комес сочтет его опасным, если Рейвен дал комесу приказ считать его опасным, это ничего не изменит. Никто, ни мертвые, ни живые не найдут его в этом городе, пока он сам не позволит себя найти. А он это сделает только когда захочет их убить. И уж тогда убьет — мертвых или живых, без разницы.

Убивать предстояло много. Но пока это можно было делать, не выдавая себя.

Вампиры и охотники на вампиров к взаимодействию не склонны уже потому, хотя бы, что непонятно, кто на кого охотится. Вампиру найти венатора сложнее, чем венатору вампира. Зато куда проще прикончить. Венатору от убийства вампира больше радости, зато вампир, если уж одного венатора нашел, то и еще пару-тройку отыщет. Венаторы, они же стайные.

Вампиры тоже, но даже те, кто в одной стае, не знают, где чужие убежища.

Список дел Занозы на ближайшее будущее включал в себя устранение новых и новых венаторов. Встречи с восемью уже состоявшимися жертвами принесли свои плоды. Короткие переговоры превратили его естественных врагов в союзников, в воплощенные дружелюбие, искренность и послушание. А дружелюбные, искренние и послушные люди охотно рассказывают о своих друзьях. Выбалтывают сведения, которые клялись не разглашать. Остаются в уверенности, что все сделали правильно. Потому что нет такой дружбы, нет такой верности и такой любви, которые оказались бы сильнее дайнов власти.

Хотя, насчет любви Заноза был не уверен. Подозревал, что любовь как раз сродни его дайнам. Но он еще не встречал влюбленных, чьи чувства выдержали бы проверку дайнами. Жаль конечно, но, скорее всего, и не встретит.

Клятвы и присяги защищали от дайнов власти. Отчасти. Венаторы, полицейские, солдаты и представители других беспокойных профессий, подразумевающих соблюдение иерархии и беспрекословное выполнение приказов, держались за принесенные обещания крепче, чем гражданские. Убедить их разгласить секретную информацию или сделать что-то, противоречащее их представлениям о правильных поступках было сложно. Очень. Заставить — почти невозможно.

Венаторы знали об этом и пользовались.

Но когда у тебя в руках препарированная психиатром душа, неразборчивым почерком записанная в медицинскую карту, в низком качестве запечатленная на видеозаписи, ты можешь употребить владельца этой души любым удобным для себя способом. А потом отправиться к его друзьям. Которых он сдаст тебе с потрохами. И вы оба будете знать, что поступаете хорошо. И один из вас умрет с этим знанием.

В нормальные времена Заноза слил бы данные об охотниках комесу. Уничтожение венаторов — задача службы безопасности тийра, а не мирных мертвых граждан. Но теперь, когда комес, скорее всего, сам под контролем «Мюррей», вместе с тийрмастером и ближним кругом тийрмастера, все придется делать самому. Ладно, не в первый раз. Хотя, убивать в таких масштабах раньше приходилось только во Франции. И в Чеймтире… который после этого сменил название. И тийрмастера.

В таком ракурсе перспективы немного напрягали.

А еще он думал. Да-да, с рассвета и до заката — думал. О Ясаки и Турке. Их обоих сложно было понять. Одного в силу чуждости и вампирам, и людям. Второго… да хрен разберет, что не так было со вторым. Его хотелось достать до печенок, это само собой, но почему? Только потому, что это до сих пор не получилось?

Заноза все еще не представлял с какой стороны к нему подступиться. Кто предупрежден, тот вооружен, и мистер Намик-Карасар, вняв предупреждениям вооружился так, что ни наскоком, ни осадой не взять.

Ладно, всему свое время. С Турком не нужно было делать ничего, кроме попыток вывести из себя. И с Турком предстояло сотрудничать. Он, что характерно, был не против. Это тоже… напрягало. Потому что должно было быть наоборот. В смысле, Турок должен был категорически возражать против дальнейшего взаимодействия, и Турок должен был напрягаться при появлении Занозы в поле зрения или при упоминании его имени в зоне слышимости.

А он, не приложив ни малейших усилий, сделал так, что Заноза дергался, когда думал о нем.

Это тоже было неправильно.

Но, шайзе, это тоже было интересно.

Хасан Намик-Карасар действительно получил афат в начале тридцатых. Молодой вампир, ничего интересного, за одним исключением — афат ему дал Посредник. Посредниками называли мертвецов, помогающих фейри контактировать с людьми и, вообще, с тварным миром, и один из них выбрал для афата турецкого офицера. Это само по себе было странным. Заноза о Посредниках знал немногое, а то, что знал, рассказывали, в основном, цыгане, взгляды которых на реальность расходились с реальностью полностью. И все же о том, что Посредниками всегда становились люди не склонные к агрессии ни в какой форме и ни при каких обстоятельствах было правилом без исключений. То есть, считалось правилом.

Выбирать най Посредникам было особо не из кого. Не миролюбием обусловливался выбор, а способностью видеть и слышать фей. Но, тем не менее, быть такого не могло, чтобы афат от кого-то из них получил офицер действующей армии с боевыми наградами, герой Кавказа, участвовавший в боевых действиях аж с пятнадцати лет.

Да, мать его, Заноза видел Турка. Мирные переговоры в его представлении сводятся к отрубанию голов несогласным, это ясно с одного взгляда.

И что? Мало того, что этот тип шестнадцать лет был Посредником, так в сорок шестом году фейри наделили его «правом осуществлять правосудие». То есть, казнить фейри же, исходя из его представлений о справедливости. За миротворческую деятельность, не иначе. Включавшую в себя уничтожение (называя вещи своими именами — съедение) пятнадцати старых, амбициозных и охрененно сильных мертвяков-нацистов. Чем именно были сильны эти съеденные, никто толком не знал — с тридцать пятого по сорок пятый годы их дайны подвергались модификациям, отчетности по которым не сохранилось — но и в том, что Турок получил эти модифицированные дайны, тоже никто не сомневался.

А иначе и быть не могло. Если уж вампир съедал вампира, то съедал целиком. Включая душу. Что уж там говорить о дайнах и крови?

Эти дайны, эти неведомые возможности в первую очередь и интересовали тийрмастеров, комесов, просто влиятельных мертвецов, выходивших на контакт с Намик-Карасаром, предлагавших ему контракты, просивших его о помощи. Все правильно. Занозе тоже стоило бы заинтересоваться именно этим. А он думал над примечанием к общему списку. О том, что сам Турок не контактировал с духами, для этого у него был специально обученный Слуга. Еще Заноза думал над тем, что Турок много чего не делает сам. Не умеет. Не хочет учиться. Не считает необходимым. Для всего у него есть Слуги. Три десятка. Тридцать живых, которым необходимо регулярно кормиться кровью мертвого.

Какой вампир будет держать при себе столько Слуг? Какой вампир будет тратить столько крови на сохранение и поддержание чужих жизней?

Вампир, который знает, что его Слуги — особенные, и стоят крови, сколько бы ее ни потребовалось.

Отряд Турка был по большей части сформирован в те годы, когда тот искал свои пятнадцать жертв.

Искал, находил и съедал.

И Слуг своих он собрал там же, где находил тех неприятно сильных мертвяков.

Он давал свою кровь людям, спасенным от вампиров, ставивших непонятные эксперименты и над самими собой, и над смертными, попавшими к ним в руки. А эти вампиры-экспериментаторы выбирали смертных не просто так. Они выбирали тех, кто каким-то образом сможет изменить, усилить, улучшить дайны. Кого-то с особенной кровью? Вряд ли. Вампир не способен признать человеческую кровь особенной. Кого-то с особенными способностями? Это ближе к правде. Так из кого, получается, состоит команда Намик-Карасара?

«— Что в тебе особенного?

— Люди?»

Он сказал правду. Снова. Он все время дает понять, что отличается от других мертвецов, и его отличие — в его Слугах. Так оно и есть.

Правда, это не означает, что от самого Турка не стоит ожидать сюрпризов.

То, что Джейкобу удалось выяснить о Хасане Намик-Карасаре, не было такой уж тайной. Раньше Заноза полагал, что тийрмастер знает, кому доверить непростую боевую задачу, теперь он думал, что тийрмастер знал, кого в первую очередь хочет заполучить в свое распоряжение, благодаря сотрудничеству с венаторами. В любом случае, получалось, что Турок — ценный специалист и ценная добыча, и известно об этом было не только Рейвену, но и другим власть имущим. А что знают многие, то могут узнать и остальные. Вот, Джейкоб узнал. Теперь знает Заноза.

И, честно сказать, не считай он неприемлемым любое недобровольное сотрудничество, он бы понял желание тийрмастера заполучить Турка любой ценой. Он бы и от Ясаки не отказался, факт, но Турок мог дать японцу фору.

Самое время самодовольно вспомнить пророчество Лайзы о том, что они оба, и Турок, и Ясаки, будут принадлежать ему. Причем без всякого принуждения.

Да, Лайза сформулировала это иначе, но Заноза знал себя. И свои возможности. И то, что возможности эти полсотни лет не использовались, ничего не меняло.

А еще — самое время вспомнить пророчество Лайзы и понять, что у него просто нет выбора. Ясаки уже все решил, Турок — решит, а ему остается только принять как факт, что двум непонятным тварям что-то будет от него нужно. И попытаться понять этих тварей, пока не стало слишком поздно.

* * *

— Когда ты чувствуешь чужой страх, ты понимаешь, что это? — Ясаки смотрел без выражения и спрашивал не из любопытства, интерес его был интересом врача, ставящего диагноз.

— Я умею бояться, — буркнул Заноза.

Ясаки кивнул. Как будто сделал пометку «безнадежно тупой» где-то в соответствующей графе истории болезни.

Это и правда было как-то глупо. Утверждать, что умеешь бояться, когда привык всем и каждому доказывать, что не знаешь страха.

Как-то дофига глупо. Потому что, если подумать…

— Не умеешь, — сказал Ясаки.

И был прав.

Даже за близких Заноза никогда не боялся. До смерти не было повода. После — не осталось близких. Сам всех убил.

— Твой ратун избавила тебя от страха. Это хорошо, — тон Ясаки, вопреки словам, был явно неодобрительным, — но сначала она должна была научить тебя бояться. А она не научила. Это плохо. Что такое собственный страх ты уже никогда не узнаешь, остается лишь познать чужой. Понять его ты не сможешь, но сможешь запомнить и воссоздать, когда понадобится. Если постараешься.

Пустующий склад, в котором они расположились, постепенно превращался в декорации к фильму ужасов в стилистике Боксерского восстания. Не важно, что фильмы ужасов в те времена не снимали, у Джейкоба было все хорошо с фантазией, а у Занозы — с умением объяснять, какие именно эмоции должны быть с помощью этой фантазии донесены до клиента.

Обычная гостиная обычного английского дома, с неброскими, заметными лишь под правильным углом вкраплениями китайского… кошмара.

— Для того, кто не умеет бояться, ты хорошо справляешься, — констатировал Ясаки.

— Знаю правила.

— У нашего бакричо мозги вывихнуты, — рассеянно заметил поглощенный творческим процессом Джейкоб, — он пальцем наугад тычет: здесь вот в эту сторону шкаф перекоси, здесь закорючку нарисуй, на том портрете вот этакую рожу сделай… узкоглазую, — он с любопытством покосился на Ясаки, но вряд ли, конечно, рассчитывал увидеть хоть какую-нибудь реакцию. — Как скунс. Хвостом машет, все пугаются, а он даже не понимает, что делает. Знает только, что надо хвостом махать.

— А ты понимаешь, зачем искажать пропорции?

— Я понимаю, зачем искажать все. Зачем искажать то, что происходит в твоей голове, в его голове, — Джейкоб кивнул на Занозу, — в головах у всех вас. Вы видите то, что хотите, только до тех пор, пока я не захочу, чтобы вы видели что-нибудь другое. Так о чем ты спрашиваешь, годжо? Я тут единственный, кто, вообще, хоть что-то понимает.

В рамках своих представлений о реальности, Джейкоб уж точно понимал все. И хотя понимание это сводилось к знанию о том, что ничего нет, кроме того, чему он позволяет быть, да и того тоже нет, в «цыганской магии» Джейкоб был лучшим. С магией ведь та же фигня, что с вампирами. То, чего нет, но что любой может увидеть. И почувствовать. А при неосторожном обращении магия смертельна. Даже для неуязвимых венаторов, сожравших киноварную пилюлю бессмертия.

Самым сложным было отнюдь не оформление интерьера. Джейкоб верно заметил, что Заноза всего лишь действует по правилам — выучив однажды, на какие кнопки нужно нажать, чтоб вызвать те или иные эмоции, нажимает на них, и получает требуемый результат. Джейкоб ошибался, утверждая, что Заноза не понимает, как работает механизм, который задействует нажатие кнопок. Но этот механизм они видели настолько по-разному, что никогда бы не сошлись во мнениях относительно его устройства. Тут и спорить не о чем.

Самым сложным было правильно создать мисс Су-Лин. Не скопировать ее-настоящую и не слепить образ, основываясь лишь на том, какой представлял ее патологически влюбленный Сондерс, а сочетать оба подхода. Сделать живую девушку, реальную, отличающуюся от той, что была нарисована воображением Сондерса, но отвечающую его неосознанному пониманию того, какова мисс Су-Лин на самом деле.

Сондерс ведь, хоть и сумасшедший, а отдает себе отчет в том, что его фантазии имеют с реальностью мало общего. Он очень хотел спасти мисс Су-Лин, защитить от Эмрила, защитить от венаторов, использовавших ее для того, чтобы заманить Эмрила в ловушку. Ради ее спасения он пошел против «Мюррей», готов был заключить сделку с вампирами вопреки присяге, чести, совести и собственным представлениям о правильном и неправильном. Он думал, что если спасет ее, то сможет развить успех.

Но никогда в это не верил.

Здравомыслящий парень, что тут скажешь. Просто больной на всю башку.

— Ты знаешь, где Сондерс? — спросил Ясаки.

Заноза покачал головой. Где-то. Близко. Он не знал, просто чувствовал, что Сондерс скоро придет. Примчится. Жертва стремится на зов, выбирая оптимальный маршрут и максимальную скорость, и ничего плохого не случается с ней в пути. Как будто срабатывает какой-то инстинкт, шестое чувство или что-то в этом роде, дремлющее до поры и пробуждающееся только когда раздается призыв вампира.

— Как ты это делаешь? — вот теперь японец проявил настоящий интерес, не исследовательский, а нормальное любопытство. — Я слышал об этом дайне, но не встречал вампиров, владеющих им.

Все слышали о вампирах, умеющих призывать жертву на любом расстоянии, о вампирах, боящихся запаха чеснока, вампирах с аллергией на серебро, не отражающихся в зеркалах, не способных переступить порог жилого дома, пересчитывающих все одинаковые предметы, попавшиеся им на глаза. Но никто таких вампиров не встречал.

Ясаки повезло.

Или, по крайней мере, Ясаки больше не считает эту встречу неприятностью.

— Я хочу его увидеть, — объяснил Заноза, — а он меня любит.

Понятно же, что тот, кто любит, ухватится за любую возможность увидеться.

— Но откуда он знает, чего ты хочешь?

— Думает обо мне. Все время. И когда я тоже думаю о нем, я настраиваюсь на нужную волну.

Ясаки коротко улыбнулся.

— Тийрмастер знает, что ты умеешь такое?

— Еще нет.

Теперь об этом узнал Джейкоб, узнал Ясаки, скоро узнает комес, а там и Рейвен. Но терять уже нечего, так что и скрывать дайны нет смысла.

— У Занозы не настолько старая кровь, чтобы Рейвен волновался по его поводу, — Джейкоб плевать хотел на титулы и должности, он всех называл по именам, и мастеров тийров, и бродяг, обитающих в «Трубе», — он и тебя не призовет, если что. И меня не сможет, — цыган оглядел их двоих с интересом, в котором проглянуло что-то гастрономическое. — Досадно, — добавил, обращаясь, скорее, к себе, чем к Ясаки или Занозе, — что нет никакого смысла забирать младшую кровь.

— Мне вот ни капельки, — фыркнул Заноза. — Сондерс уже здесь.

Звук приближающейся машины он услышал давно, а сейчас за воротами взвизгнули скользящие по мокрому бетону шины.

— Па-ачтеннейшая публика, — Джейкоб ухмыльнулся и попытался пригладить буйную, черную гриву, — приготовьтесь к представлению!

* * *

Почувствовать чужой страх, запомнить и воссоздать, если понадобится.

Сондерс не видел унылого параллелепипеда склада, не видел подъемных ворот, залитой бетоном разгрузочной площадки. Он проехал через черный осенний сад к угрюмому особняку, в равной степени достойному оказаться и приютом для душевнобольных в готическом фильме, и ареной битвы с зомби в задорном ужастике.

«Прекрати ржать, придурок!» — сам себе приказал Заноза.

Веселье было, скорее, нервным, чем настоящим, он и сам это понимал. Но все равно неуместным.

А Сондерс прошел в открытые двери. И попал прямиком в обставленную старинной мебелью гостиную, в центре которой, нелепая и от того страшная, была смонтирована клетка. Толстые прутья, застланный впитывающим материалом стальной пол, хирургический стол с подвешенным над ним бестеневым светильником.

Заноза ощутил ужас Сондерса еще до того, как тот, ослепленный ярким светом, разглядел, что в клетке, боящаяся пошевелиться, замерла Габриэль Су-Лин.

Они с Джейкобом все сделали правильно. Сондерс должен был испугаться не клетки, не опасности для своей любимой женщины, он должен был испугаться того, чего не понимал и не осознавал, только чувствовал.

Искаженности.

Реальность изменилась, когда он переступил порог, и спасения не было.

Жуть от неуловимой неправильности мира Заноза пропустил через себя, не понимая, просто запоминая, как и посоветовал Ясаки. Он сам был неправильным, нереальным, а в таких обстоятельствах хочешь, не хочешь, но бояться не сможешь, как ни старайся. К непонятному ужасу он добавил страх за мисс Су-Лин (смешать, но не взбалтывать).

Сондерс сорвался с места, подбежал к клетке. Девушка, застывшая, обхватив себя руками за плечи, вздрогнула, но не сделала ни шага ни к венатору, ни от него. В самом центре клетки, на равном расстоянии от всех стен, было безопаснее всего.

До тех пор, пока Сондерс оставался снаружи.

— Послушайте, — заговорила мисс Су-Лин, — меня зовут Габриэль. Мои мама и папа ждут меня дома, они уже потеряли меня и очень волнуются. У меня пожилые мама и папа, я у них одна…

Она говорила, говорила, снова и снова повторяла свое имя, имена родителей, опять свое. Сондерс метался вокруг клетки, искал дверь, искал способ вытащить мисс Су-Лин, спасти ее.

Но прежде, чем она поняла, что враг — не он, не этот светловолосый, перепуганный англичанин, в клетку вошел Ясаки.

Заноза чувствовал присутствие японца за спиной. Тот держался близко, но не настолько, чтобы это создавало дискомфорт. Не дышал. И сердце у него не билось. Лайза сказала, Ясаки не умер, но и живым он был не так, как люди.

Сондерс не мог найти вход в клетку потому, что входа и не было. И клетки не было. И Ясаки… хм, то есть, Ясаки, конечно, был, но здесь, а не там, не рядом с мисс Су-Лин, которой не было тоже. А сейчас тот Ясаки, не настоящий, чиркнул несуществующей картой по несуществующим (и почти невидимым) датчикам замка, и клетка вновь оказалась заперта для Сондерса.

— Это твоя вина, Сондерс, — произнес японец без выражения.

Заноза думал, что у Сондерса хватит ума попытаться вызвать полицию. Разве это не естественный поступок для человека, ставшего свидетелем киднэппинга? Но у венаторов были другие правила, другие представления о естественном. Чем дальше от полиции, тем лучше. В этом они отличались от вампиров, относившихся к органам охраны правопорядка и, вообще, к силовым структурам, как к удобному инструменту.

Сомнительно, правда, чтобы вампир, оказавшись на месте Сондерса, побежал искать телефон, чтоб позвонить бобби.

И, нет, было уже не смешно. Теперь Заноза сам цеплялся за дурные нелепости, чтобы не забывать — все не по-настоящему.

Что такое страх мисс Су-Лин он помнил по прошлой ночи. Тот страх был неявным, как случается, когда разум твердит, что бояться нечего, а инстинкты кричат об опасности, но и с ним можно было работать. Не составило труда превратить его в ужас — благо, настоящего ужаса, образцового, было предостаточно, спасибо Сондерсу, вцепившемуся в толстые прутья клетки. Заноза не дал ему ощутить ярость — ни к чему это, злость убивает страх, а Сондерс должен бояться. Вместо этого Заноза отдал ему иллюзию страха мисс Су-Лин. Понимание того, что ее ждет нечто гораздо худшее, чем смерть.

Ей, наверное, нужно было попытаться донести до Ясаки то, что она пыталась сказать Сондерсу. Нужно было объяснить, что она — человек. Заставить Ясаки увидеть в ней человека. Но… она не стала и пробовать.

Бесполезно. Нелюди все равно, человек ты или нет. Ясаки был здесь, чтобы наказать Сондерса, а мисс Су-Лин стала средством для достижения цели. Ничем больше. Только телом, которому нужно было причинить максимальную боль на протяжении как можно большего отрезка времени, и лишь для того, чтобы эту боль ощутил Сондерс.

То, что по-настоящему боль будет испытывать мисс Су-Лин не имело никакого значения. Для Ясаки.

И для Занозы.

Он снова сказал себе, что ее здесь нет. Она дома с родителями, или в очередном клубе пытается спрятаться от преследования, в которое не верит и которое не осознает. А то, что происходит в клетке — цыганская магия. Дикое чувство юмора Джейкоба, помноженное на уникальные познания Ясаки о том, что именно и как долго можно делать с живым человеком, имея в распоряжении хороший набор инструментов.

— Ты видишь это не впервые, — голос японца, настоящего, не того, что в клетке, был почти неуловим. Если б не обостренный слух, Заноза и не услышал бы его замечания. — Ты знаешь, что она чувствует.

— Ничего. Ее нет.

Он ощутил улыбку Ясаки настолько отчетливо, как будто смотрел на него.

А думал, что этот узкоглазый не умеет улыбаться, думал, это было забавно — заставить его улыбнуться в «Золотом шмеле»…

Ни хрена! Там улыбка была вынужденной. Здесь — настоящей.

— И тебя нет, — сказал японец. — Так это было? Так тебя не стало?

И сам себе ответил:

— Нет. Ты утратил страх не под ножом. Слишком гордый для этого. Твой ратун был много хуже меня, и то что он сделал было много хуже.

— Чувак, — Заноза обернулся и все же взглянул японцу в лицо, — тебе чьи мозги нужны, Сондерса или мои? Определись уже.

— Он еще жив?

— Давно мертв. Он упырь, не забыл?

Ясаки снова молча улыбнулся.

Это ничего не значило, ничего не должно было значить, если бы ужас и боль не заполнили все пространство склада, не бились о стены, не метались кричащим эхом в лабиринтах чипэндейловской мебели. Так много… слишком много… снова…

Подумалось, что будь здесь Турок, Ясаки не стал бы…

А что Ясаки? Что он делал? Ничего. Всего лишь задал вопрос. Если он и поверил во вранье о том, что Лайза — ратун Занозы, то ненадолго. До первого разреза, сделанного скальпелем по искаженному криком лицу мисс Су-Лин.

— Он еще жив, — сказал Заноза.

И отдал Сондерсу все, что чувствовал.

Все, кроме страха, почувствовать который не мог. Не умел. Чего бояться тому, кого нет?

Чего бояться тому, с кем уже случилось все самое страшное?

Сондерс захлебнулся криком.

Слишком много для живого. Даже для мертвого — слишком. Мертвый перестал быть. Живой… не должен был умереть. Не так быстро. Ясаки хотел другого. Но сердце Сондерса уже остановилось.

— Я удовлетворен, — сказал японец. — Ножа и крови оказалось достаточно. У меня не было настроения для чего-то кроме этого.

— Вроде, убийство в планы не входило? — Джейкоб стал видимым. Он стоял над трупом Сондерса, всматриваясь в его лицо. — Какая рожа, а! Видел бы он себя сейчас, еще раз бы помер с перепугу. Заноза, это ты его?

— В основном, ты, — очень неудобно с одной рукой. Доставать сигареты. Зажигалку. Прикуривать. Зато помогает отвлечься. — Я на подхвате.

— Ну, что, мистер Якудза, ты, я так понимаю, всем доволен? — Джейкоб подошел к ним с Ясаки.

— Да, — отрезал Ясаки, моментально костенея, превращаясь в себя-обычного. В себя-привычного. Миг, и следа в нем не осталось от живого демона с улыбкой, которой лучше бы никогда не видеть.

— Ну, значит, мы в расчете, — Джейкоб забрал у Занозы сигареты, вытащил две и сунул пачку в карман своего плаща, — обращайтесь, если что. С вами весело.

С уходом Джейкоба исчезла лишь клетка со всем содержимым. Обстановка склада не изменилась, и нормального в ней — в красивой мебели, в шелковых обоях, в вощеном паркете, застланном дорогими коврами — было не больше, чем в лице Сондерса.

Джейкоб знал свое дело, это точно. Оставалось надеяться, что хотя бы снаружи здание снова выглядит как обычно. А кто сунется внутрь, тот сам себе враг.

— Я обещал научить тебя убивать страхом, — сказал Ясаки.

— Если для этого каждый раз придется вспоминать, то пули лучше.

— Ты никогда и не забывал.

Тоже верно. Но Заноза уже достаточно пришел в себя, чтобы подобные заявления не трогали.

— А ты что помнишь? Что убило Шеди?

— Я помню, что делал сам.

Вот в чем разница, значит? Ясаки помнит то, что делал с кем-то другим, Заноза — то, что делали с ним самим.

— Мне, выходит, еще повезло.

— Ты хочешь не просто убить своего ратуна, — взгляд японца оставался непроницаемым, лицо — неподвижным, но интерес в нем, тот самый, проснувшийся в подвале, где Сондерс пытался забрать их кровь, так никуда и не делся. Интерес. Любопытство. Совсем другое, чем у Турка. — Ты хочешь отнять его душу.

— И отниму когда-нибудь.

— Подумай о том, почему он позволил тебе уйти.

— Где я спалился? — Заноза не выдержал. — Что, блин, не так с Лайзой? Джейкоб поверил, а он знает меня с долбаных двадцатых, и знает очень хорошо.

— Он не видел тебя рядом с Сондерсом, — Ясаки взглянул на труп, потом — вновь на Занозу и внес поправку: — не видел тебя, когда Сондерс был рядом. Твой ратун — мужчина. И он не хотел изгнать из тебя страх, он хотел напугать. Из тех, кто выглядит как ты, делают не най, а игрушки, что бы ни думал об этом мистер Намик-Карасар.

— А что думает мистер Намик-Карасар?

И на хрен об этом спрашивать, когда надо прострелить япошке череп и бросить его здесь, рядом с Сондерсом? Убивать доводилось и за меньшее.

— Думает, что ты невинное дитя. Ему не понравилось, когда я назвал тебя игрушкой. Очень… не понравилось. Он так молод, — выражение лица Ясаки неуловимо изменилось. Что там уловишь, когда выражения нет? — кто мог ожидать, что прав окажется он, а не я? Ну, так как, ты подумал о своем ратуне? Почему он позволил тебе уйти?

— Давай сразу свою версию, и разойдемся. Как-то до хрена сегодня притч, мне столько не надо.

— Ты уже забрал его душу. Сбежал от ратуна и унес его душу с собой. Если бы остался — мог бы сделать его своей игрушкой. С твоими дайнами, ты должен любить такие игры.

— По нему не скажешь, чтоб я их любил, нет? — Заноза кивнул на Сондерса. — В любом случае, спасибо за урок. Сенсей.

— Не последний урок, — Ясаки вновь не заметил сарказма.

По чести сказать, может, сарказма и не было.

Глава 5

в этой ночи - все очарованье мира

в этом городе - все многоцветье рая

книга гласит: не сотвори кумира

небо смеется: не ошибись, выбирая

Мария Макина

Заноза прислал письмо в День Перемирия[6]. Хасан ждал его позже. Ожоги от серебра не лечатся кровью, и на то, чтобы полностью восстановить функциональность поврежденной руки недостаточно было и месяца. Но Заноза, очевидно, решил, что сойдет и так.

— Стрелять я могу, — заявил он, едва перешагнув порог кабинета Хасана, — прикуривать пока нет. С клавиатурой тоже, блин, не очень, но уже справляюсь. А кроме стволов и компов нам там ничего и не понадобится. Прикурить ты мне поможешь, если что?

— Там?

— В Мюррей-мэнор. Там кругом противопожарная сигнализация, так что курить я не буду. Просто на всякий случай имей в виду, что может понадобиться помощь.

— Я нужен тебе в Мюррей-мэноре, чтобы щелкнуть зажигалкой, когда у тебя будет занята правая рука?

— Нет, ты мне там нужен, потому что в одиночку я не справлюсь не только с зажигалкой. Там полно венаторов, чувак. Их стало на десяток меньше, чем было в октябре, но их все еще больше, чем умерло. Не все сидят в штабе, конечно… — Заноза двинул плечом, поймал соскользнувший рюкзак с лэптопом и бросил в кресло для клиентов. — Я разобрался с сигнализацией первых этажей, — сообщил, усаживаясь в соседнее, — но нам нужно на минус второй. А ты даже не думал о вылазке. Почему?

— Зачем нам туда?

— У кого-то из нас не очень хорошо с английским. Ты какое слово сейчас интонировал? «Зачем» или «нам»?

— Я знаю, зачем.

Необходимо было выяснить, на каких условиях происходит сотрудничество тийрмастера и венаторов, необходимо было выяснить, кто из вампиров тийра уже оказался под контролем, необходима была информация. Информацией располагало общество Мюррей. Рейвен тоже, но он, наверняка, не держал ее нигде, кроме как в собственной памяти.

— Ну, зашибись, раз знаешь. Тогда в чем проблема? — Заноза сдвинул очки на лоб, прищурился. Хасан покачал головой. Встал из-за стола и выключил верхний свет.

— Видишь ли, Уилл, — он не стал зажигать настольную лампу, обошелся напольной, стоявшей в углу кабинета, — подобные задачи решаются по-другому.

Заноза издал какой-то странный звук. То ли мурлыкнул, то ли мяукнул. И сам щелкнул лампой на столе, направив ее свет на Хасана:

— Как ты меня назвал?

— По имени. Будь добр, перестань душить лампу.

— Я Заноза!

— Несомненно.

Повисла пауза, в течение которой Хасан обошел кабинет, включив оставшиеся две напольные лампы под окном, и вернулся в свое кресло.

— Как они решаются? — спросил Заноза.

— Нужно установить, кто из вампиров, способных соперничать с Рейвеном, еще не оказался под контролем венаторов. С твоими талантами это выполнимая задача.

— Если они под контролем, их заставили забыть о том, что они под контролем. Это первое правило церебрального секса.

— А ты достаточно умен, чтобы косвенно выяснить, контролируют вампира или нет. Не мне учить тебя пользоваться головой и дайнами.

— Ну, да. Я гений.

К этому непросто было привыкнуть. К тому, каким тоном он хвастается. Так, словно говорит о погоде или о том, что Земля круглая.

— Ок. Я найду оппозиционеров, которые, получив компромат, могут вышибить Рейвена с трона. И что дальше?

— Дальше пусть они и получают этот компромат.

Заноза хмыкнул и взглянул на Хасана с каким-то новым интересом. Выложил на стол сигареты, зажигалку, карманную пепельницу. И заговорил только после того как прикурил и сделал первую затяжку.

— По-твоему, что сделает влиятельный мертвый парень, которому нужно добыть информацию из штаба общества Мюррей?

Хасан задумался. К чести своей — ненадолго.

— М-да, — сказал он.

— Угу, — Заноза кивнул. — Ты, я и наш японец. Без вариантов. Тебе позвонят, мне напишут, а как связываются с Ясаки я не знаю, но, вообще-то, у него есть и телефон, и емайл.

— Это будет совсем другое дело. «Турецкая крепость» берется за сложную работу, но только по контракту. Никакой инициативы с нашей стороны, никаких подозрений относительно возможности проявления инициативы в будущем. И договор на наших условиях.

Заноза погасил сигарету и уставился на Хасана через стол.

— Контра-акт? — протянул он. — Так, в чем проблема, чувак? Назови цену. Деньги, информация, кровь, оружие, дурь — все, что хочешь. Я к твоим услугам.

Пацан. Только ребенок может быть таким наглым и самоуверенным, и не вызывать при этом раздражения. Сейчас кажется правдой, что афат Занозе дала Лайза Досс. Она безумна, она кормится детьми и вполне могла убить подростка лишь для того, чтобы сохранить его юность и красоту.

Этот подросток заключил бессрочный договор о сотрудничестве с оборотнями Западного побережья США, очистил Техас от мексиканских мертвецов с их традицией массовых афатов, устроил переворот в Чеймтире, превратив его в Юнгбладтир и был сотрудником дипмиссии Лероя в течение Второй Мировой войны. Самое время напомнить себе об этом, когда подведенные тушью глаза смотрят в упор, и нет никаких сомнений, что Занозе нужно помочь просто так. Без всяких условий. В конце концов, рейд в «Мюррей» — в их общих интересах. А если не помочь, Заноза отправится туда один.

Кошачье шипение из кресла рассеяло морок. Отчасти.

— Шайзе, — повторил Заноза, уже не так растягивая шипящие, и съежился в кресле, уставившись в пол. — Я это делаю. Я не знаю, как. Это не дайны, это само.

— Услуга за услугу, — сказал Хасан. — Я помогаю тебе, ты когда-нибудь поможешь мне. И имей в виду — от того, что ты выглядишь несчастным, а не наглым, эффект не пропадает. Возможно даже усиливается. Если это не дайны, то что тогда называть дайнами?

— Оу! — спрятавшийся в плащ по самые уши, Заноза воспрянул и просиял улыбкой, — ты не хочешь этого знать. Кто попадет под мои дайны, тот ни с чем их не спутает. Но ты не попадешь, так что верь мне на слово, ок?

* * *

Он был готов выступать немедленно. Значит, пришел не договариваться и не просить о помощи. Пришел поставить в известность о том, что пора в рейд.

Так, в результате, и вышло.

И прежде чем удивляться тому, что мальчика до сих пор никто не поставил на место, не избавил от излишней самоуверенности, стоит спросить себя, почему сам этого не сделал.

План Мюррей-мэнора… особняк все еще назывался Маклэт-мэнором, но Занозу это не интересовало, словом, планы здания Хасан велел распечатать. Дело было не в «консервативности», не только в ней, а в том, что большие изображения куда удобнее изучать на больших листах бумаги, а не на экране лэптопа.

— Вот пост охраны, там всегда дежурит командир смены, — Заноза тыкал пальцем в распечатки, сверкали кольца, блестел в ярком свете ламп черный лак на ногтях, — и еще четверо патрулируют этаж. У них чутье, в нас распознают мертвяков сразу, как увидят. Поэтому, если мы там окажемся, надо, чтоб нас не увидели. Ты это умеешь. Сможешь прикрыть и себя, и меня.

А еще это умел Минамото. И вряд ли у Занозы возникли бы сложности с тем, чтобы убедить японца присоединиться к рейду. Вместе с Хасаном или вместо него. Так почему Минамото сейчас не здесь?

— Потому что… я не хочу, — глаз Занозы было не видно за черными очками, — мы здешние, ты и я, а он сюда приехал и уедет, и разборки с тийрмастером не его дело.

— Что ж он до сих пор не уехал?

— Я еще не согласился поехать с ним.

Хасан не нашелся, что сказать. Но двусмысленность своего заявления Заноза понял и сам. Фыркнул и объяснил:

— Я учусь у него. Разному… нужному. И интересному. И каллиграфии еще. Ясаки говорит, по-другому я успокаиваться не умею, только если мне тушь и кисточку в руки дать. А чтобы стрелять как он, надо быть спокойным, как он. Или как ты. Я раньше лопну, чем научусь. Короче, Ясаки не собирается уезжать, пока не решит, что я уже все умею, или пока я не поеду с ним. Ну, или… — Заноза постучал пальцем по расстеленным на столе планам Мюррей-мэнора, — пока обстоятельства не сложатся так, что из Рейвентира надо будет не уезжать, а валить на злой ноге, как летучая мышь из ада.

По крайней мере, он понимал, что собирается разворошить осиное гнездо.

— Доступ в серверную нам обеспечить некому, парень, который отключит сигнализацию наверху, таких полномочий не имеет. Придется ломать. Но с этим-то я справлюсь.

— Нам нужно в серверную?

— Ну, да. Там всё.

— Тогда лучше взять «языка», командира группы. У него должны быть коды для экстренного доступа во все помещения. Сможешь убедить его сотрудничать?

— Легко.

— Но при экстренном открытии всегда срабатывает сигнал тревоги.

— Он отключается с этого же пульта. Вряд ли там есть кнопка, подписанная: «отключение сигнала тревоги», но я ее сделаю.

— И еще, если у них заведено отчитываться о ситуации с какой-то периодичностью, тебе придется сделать так, чтобы наш «язык» отчитался по всем правилам.

— Тоже без проблем. Но охранников пятеро. Зачарую-то я всех, не вопрос, только если кого-то «поведет», как Шеди… — Заноза скорчил рожу, — может выйти неудобно. А до драки доводить нельзя. Тебе надо будет вырубить четверых так, чтоб пятый не напрягся. За угол увести, например.

Хасан мог вывести противников из строя просто под «Туманом». И не привлечь внимания. Об этом Заноза не знал? Похоже, нет.

Пусть и дальше не знает.

План оказался подробным. Отмечены были не только все коммуникации, не только посты охраны, но даже расположение мебели. Ночная смена охраны у венаторов многолюднее дневной. В точности, как в «Турецкой крепости». И по тем же причинам. Ночные визитеры могут создать куда больше неприятностей, чем нечисть, приходящая при свете солнца.

Если только нечисть не приходит в полдень. Полдень — время особое.

Довольно неудобно штурмовать помещение, в котором нет окон, а вентиляция защищена даже от крыс, не то что от вампиров в полной боевой выкладке. К тому же Заноза планам первых двух этажей уделил внимание только для того, чтобы показать, где какие использованы священные и ритуальные символы, и на какие из систем пожаротушения подается святая вода.

— Это на тот случай, если нам придется уходить поверху. Но если я прав насчет твоих дайнов, мы сможем войти сразу на минус второй и убраться с него же. С севера, довольно близко, есть подземный ход… — он запнулся, увидев выражение лица Хасана. — Что?

— Ты считаешь, что венаторы за сотни лет владения Мюррей… Маклэт-менором не выяснили расположение всех подземных ходов в округе?

— А! Я уж решил, с дайнами что-то не так. Ясное дело, они всё знают про наши катакомбы, но то подземелье, о котором я говорю, на территории безглазов. А к безглазам никто не суется, так что за этот ход в «Мюррей» не парятся. Ну, и, к тому же, до недавнего времени он проходил в ста метрах от их стен. Ответвление прямо в подвал появилось только на днях. Когда нашлось кому отключать сейсмодатчики и чистить логи.

— Значит, минус десять венаторов за три недели, один человек в системе безопасности, который отключит сигнализацию, чтобы мы могли уйти через охраняемые периметры, один человек, регулярно отключающий для тебя сейсмодатчики, кроме того, планы здания, такие подробные, будто ты видел Мюррей-мэнор изнутри собственными глазами. И ты обвиняешь мистера Рейвена в сотрудничестве с венаторами?

— Рейвен сотрудничает с венаторами. А венаторы — со мной. Есть же разница! К тому же, он якшается с ординариями, а мне до них не добраться. С ними из всех, кого я знаю, был связан только Шеди. Прикинь, если б он не умер, мы бы могли с «Мюррей» раз и навсегда покончить.

— До кого ты добрался, кроме тех восьмерых, которых лечил Шеди?

— До обычных бойцов. Десятеро — это те, кого я уже убил, есть еще четырнадцать, которые, считай, уже мертвые, хоть пока и дышат. Парень, добывший для меня планы тоже умрет, и те двое, что взялись помочь с сигнализацией и датчиками. Я теперь умею убивать без прогулки по доске. Получается куда быстрее. Но нельзя прикончить всех сразу. Они, конечно, умирают как бы сами, но венаторы все равно уже напряглись.

— Чему тебя учит мистер Ясаки, ты сказал?

— Разному нужному. И интересному. И еще каллиграфии.

Он рассчитывал на дайны Хасана. Сделал выводы на основании одного рейда и построил на этих выводах тактический план другого. Был настолько уверен в своей правоте, что, не уточнив информации, провел немалую подготовительную работу. Теперь, чтобы проникнуть на минус второй этаж Мюррей-мэнора, оставалось только разрушить кладку подвала. И сделать это так, чтобы никто не услышал.

Это в охраняемом-то помещении…

— Предположим, шум не услышат, но как ты думаешь спрятать пролом в стене?

— Зашиби-ись, — протянул Заноза, и Хасан против воли почувствовал гордость за свои дайны, — значит, тебя и не видно, и не слышно. Чувак, да ты же можешь подкрадываться к врагам на танке, и тебя не заметят, пока ты всех не размажешь гусеницами.

— У «Турецкой крепости» нет танка.

— Выбери модель. Всё будет.

— Спасибо, пока воздержусь. Так что с проломом?

— Это забота Джейкоба. Цыган один, ты, может, слышал? Торговец информацией.

— Джейкоб Харса?

— Ну, да. Я его туда уже водил, в тоннель. Фотографии стены с той стороны он видел. Сделал все как надо. Стены не будет, а картинка останется. В «Мюррей» есть люди, которые видят сквозь «туман», но цыганские фокусы им не осилить.

Цыгане Хасану не нравились. Не только потому, что он был турком. Не раз приходилось сталкиваться с этим племенем, и не раз цыгане доказывали свою лживость, подлый нрав, жадность, пересиливающую все остальные чувства, и полную неспособность соблюдать хоть какие-то договоренности. Хасан с ними никогда и не пытался договариваться. Какой смысл заключать сделки с теми, у кого ни чести, ни совести?

— Джейкоб меня не кинет, если ему не предложат что-нибудь хорошее, — Заноза не стал ждать вопросов, — продаст, не задумываясь, но бесплатно не подставит. Так что со стеной там нормально все. С твоими дайнами тоже. Экипировка у меня сегодня своя. Дело за тобой. Когда мы сможем выйти?

— Когда ты научишься интересоваться чужими планами, прежде чем втягивать в свои.

— Мы не можем откладывать рейд на неопределенный срок, — даже в черных очках Заноза умудрялся выглядеть как сама невинность, — к тому же, тебе нельзя меня воспитывать, ты младше.

— Я взрослее. Посиди тут полчаса. Ничего не трогай.

— Не буду трогать, у тебя все скучное. Да, имей в виду, живых в этот рейд брать нельзя. С живыми мы мимо безглазов не пройдем.

Полвека назад, когда Хасан только осваивался в тийре, в разрушенном бомбежками Лондоне, среди настороженных, нетерпимых к чужакам мертвецов, подземелья под городом были в первых пунктах списка того, что следовало изучить и освоить. Не поверхность — поверхности в ближайшие годы предстояло измениться до неузнаваемости, и даже он со своим консерватизмом, понимал это и принимал во внимание, — а тоннели, которые прокладывались под городом в течение двух тысячелетий. В том числе и те, на севере, сообщающиеся с Северной линией метро.

Те, о которых сказал Заноза.

В «Мюррей» правильно делали, что не ждали оттуда никакой беды. Бедой было слишком глубоко спуститься в северные подземелья, но их обитатели, безглазы, не приходили в дома. Во всяком случае, до сих пор. Обходились тем, что добывали на охоте в собственных угодьях. И через их территорию — не охотничью зону, включающую в себя в том числе и тоннели «Трубы», — а через катакомбы, которые они считали своим домом, было не пройти. Все это знали. Все, кто исследовал подземелья.

В первую очередь, разумеется, вампиры. Те, кто потерял Слуг в попытках разведать подземелья безглазов, и те, кому, как Хасану, удалось с боем вывести своих бойцов из опасной зоны. Не будь он тогда чужим в тийре, имей возможность получать достоверную информацию из надежных источников, он вообще не стал бы соваться в северные катакомбы. Но на тот момент выбора не было, все приходилось делать самому. Духи сказали, что безглазы не опасны… и «Турецкая крепость» едва не потеряла пятерых сотрудников.

Тогда Хасан и Блэкинг сочли, что духи ошиблись. Для духов, в конце концов, безглазы и правда были не опасны.

А по словам Занозы выходило, что дело не в духах и не в безглазах, дело в Слугах.

Этот мальчик, наверняка, был не единственным вампиром, рискнувшим лично спуститься в северные подземелья. Но вообще-то, вампиры-одиночки, не имеющие ни одного Слуги, все делающие самостоятельно — большая редкость. Если еще кто-то, кроме Занозы, и знал, что подземелья безглазов проходимы для мертвых, об этом помалкивали.

Есть секреты, которые лучше приберечь для себя.

Но теперь о том, что мертвецы могут пройти здесь, известно Джейкобу Харса. И, значит, перестало быть секретом. Харса продаст эти сведения первому же покупателю, который предложит подходящую цену. Очень неосторожно со стороны Занозы — неожиданно неосторожно — отдать такую информацию. Или он что-то сделал с цыганом? Использовал свои дайны, чтобы заморочить тому голову, заставить забыть? Неприятное предположение, но еще неприятнее узнать, что мальчику не хватило ума сохранить тайну.

Гадать Хасан не любил. Если можно спросить — нужно спрашивать. А Заноза в ответ на предположение о том, что он использовал дайны власти против Харсы, сердито зашипел, вновь напомнив Хасану кота.

— Ты за кого меня держишь? Джейкобу верить нельзя, но мне-то можно. А если б я так делал, было бы нельзя. Ты б пошел со мной, если б знал, что я могу тебя зачаровать?

— Ты можешь.

— Шайзе… в том-то и дело, что нет. Ты что? Ты правда думаешь, что могу?

Хасан пожал плечами.

— Или так, или Харса продаст твои подземелья.

— Он понятия не имел, где мы были. У него баг в системе. Джейкоб не верит… во всё.

— Ни во что?

— Нет. Во всё. А то, во что ты не веришь, не стоит внимания. Он цепкий парень, он смотрит и слушает, и он про свой баг не знает, наоборот думает, что видит больше, чем другие. Но он в увиденное не верит. Поэтому ему насрать. Чувак, он просто не заметил, что мы спустились слишком низко. Он видел, что там другая кладка, камень, а не кирпич, но Джейкоб не знает историю Лондона, и не понял, что это значит.

— Ты что, в голову ему залез?

— Я ко всем в голову залезаю, — Заноза коротко оглянулся на Хасана, — ты сам сказал, что я балабол. Чтобы понять, кто, что думает, дайны не нужны, достаточно быть внимательным.

Он замолчал, и Хасан больше не задавал вопросов.

После довольно долгой паузы, Заноза добавил, задумчиво и негромко:

— Когда много лет имеешь дело с психом, чьи поступки невозможно предсказать, становишься очень внимательным. Даже если этого психа не существует. Телепатия потом — проще яблочного пирога. Ты уже боишься меня?

— Так ты не используешь дайны власти против союзников потому, что не хочешь?

— А это не то же самое, что «не используешь потому, что не можешь»?

— Нет.

— Ну, ок.

* * *

— До конца восьмидесятых мне на хрен никуда не упирались, эти лазы, — рассказывал Заноза, пока они шли по безлюдным, но сравнительно безопасным тоннелям, соединявшим линию метро со старыми подземельями, — всегда хватало «Трубы». Я ее любил. Раньше. Отец много о ней рассказывал, он дружил с Фоулером[7], они в Египте вместе работали. То есть, тогда «Трубы» еще не было, линии глубокого залегания позже появились, но один черт. И во время Блица — ты знаешь, наверное? — она спасла кучу людей от сраных Фау-2. А в восемьдесят седьмом, как раз в ноябре, только восемнадцатого, я спускался на эскалаторе и… шайзе — там был огонь. Огромное огненное облако, как… блин, не знаю, объемный взрыв. Я успел. Прыгнул с эскалатора обратно наверх, в кассовый зал, и смылся, — Заноза мотнул головой. — Три дня по телеку трындели о летающем панке, но, прикинь, не сказали ни слова о пожаре[8]. А я потом чуть из подполья не вышел, заморочившись за то, чтобы все деревянные эскалаторы на фиг поменяли на металлические. Если б на это можно было просто бабла отстегнуть, так хрен ведь там, это ж с людьми надо было перетирать. Персонально, мать их. Убедительно. И все равно я от «Трубы» теперь подальше держусь. Добираюсь до ближайшего места, где можно уйти в старые подземелья, и сваливаю.

— В восемьдесят седьмом в метро не было таких пожаров. Да и вообще, не было. Отдельные возгорания, нарушения техники безопасности, какие-то мелочи, ничего, похожего на объемные взрывы и облака огня.

— Думаешь, я не знаю?

«Летающего панка» Хасан помнил. Слишком много оказалось свидетелей того прыжка, и тема не осталась без внимания. Тийрмастеру пришлось позаботиться о том, чтобы замять дело. Нашлась цирковая труппа, взявшая на себя ответственность за несанкционированные трюки с зеркалами. Циркачей пожурили, оштрафовали, сделали им рекламу, тем все и закончилось.

Вампира, ошарашившего пассажиров метро в час-пик, так и не нашли.

Неудивительно, с учетом его необщительности.

По каменным стенам сочилась вода, отражая свет налобного фонаря. Под ногами хлюпала грязь. На удивление немного грязи. В канализационных стоках бродить приходится по колено в нечистотах, а тут — не страшнее, чем на грунтовой дороге во время дождя.

— Здесь уже безглазы живут, — сообщил Заноза, — чуешь их? Слышишь, как разбегаются? У них слух не хуже, чем у нас, и обоняние… не, ну похуже, конечно. Но все равно. Да только мы не пахнем. Я без понятия, как они нас от живых отличают.

— Они что, чистят водостоки?

— А у них выбора нет. Не чистили бы — потонули бы нахрен. Безглазы — не животные, у них мозги, как у людей, только работают по-другому. Инстинкты, да, как у зверья. Но звери меня не боятся, а эти — ссутся и прячутся.

— Может, если б они тебя разок увидели, перестали бы бояться, — Хасан полагал, что тон его достаточно серьезен, но Заноза круто развернулся и уставился ему в лицо.

— Смейся, смейся! Будь у них глаза, я б мог из них армию собрать. Такой шпионской сети ни у кого в мире не нашлось бы.

Несмотря на невеликий рост, вид у него был грозный. Правильная экипировка даже смешных юных панков превращает в суровых бойцов, а для рейда в Мюррей-мэнор Заноза экипировкой озаботился с настораживающим профессионализмом. За полсотни лет, проведенных в затворничестве, он разве не должен был отстать от современных военных тенденций? И ладно, Аллах с ним, с отставанием, но где он все это раздобыл, начиная с пистолетов — таких же, как загубленные Сондерсом и таких же, к слову, как у Хасана — и заканчивая приборами связи?

Они не собирались штурмовать Мюррей-мэнор, туда следовало незаметно прийти и незаметно уйти, но подготовились к боевому столкновению. Зажигательные боеприпасы — часть стандартного вооружения венаторов, делали полные бронекомплекты стандартным снаряжением вампира, направляющегося в логово венаторов. Даже будь у безглазов глаза, сейчас они вряд ли сочли бы Занозу заслуживающим доверия. И шпионить для него согласились бы разве что с перепугу.

— Хреновая сеть была бы, — пробурчал Заноза, отворачиваясь, — безглазы так себе агенты, вообще-то. Единственный плюс — никаких тайн не выдадут, они ни писать, ни говорить не умеют.

С цыганской магией довелось столкнуться раньше, чем добрались до подвалов Мюррей-мэнора. В какой-то момент Заноза отошел к стене, сунул руку прямо в каменную кладку, и рука провалилась по локоть.

— Нам сюда. Врубай свои глушилки. Сейсмодатчики отключены, но нас и просто так кто-нибудь услышать может.

Картинка вместо стены, скрывающая ответвление тоннеля. Мера предосторожности от вампиров, которые могут забрести в подземелья безглазов. Сами безглазы иллюзию не увидят и найдут тоннель, как только оттуда потянет сквозняком — как только будет сломана кладка подвала в Мюррей-мэноре. Но вряд ли рискнут по нему подняться.

— У них высотометр встроенный, я так думаю. — Заноза прислушался, но из узкого хода не доносилось никаких звуков, и он уверенно двинулся вперед, — найти бы мертвого безглаза, можно было бы посмотреть, как они устроены. Я знаю одного толкового врача, она бы разобралась. Но они своих мертвецов едят. Такая досада. А живых ловить, чтоб изучать, это свинство. Люди, все-таки.

— Ну, да, — Хасан изобразил понимание, — людей мы сами едим, незачем их на врачей тратить.

— Тот врач их тоже ест. У нее живорез. Болезнь такая. Слышал?

— Слышал.

Живорез был проклятием, и живорезами называли проклятых вампиров, но он не был болезнью. Вампиры не болели, уж Заноза-то об этом должен был знать лучше всех. Но какая разница? Для живых неизлечимая болезнь не отличается от проклятия, почему бы мертвому не считать проклятие неизлечимой болезнью? А вампиры, проклятые живорезом, могли кормиться только живой плотью. У них были дайны, позволяющие сохранять жертве жизнь до тех пор, пока на костях оставалось хотя бы волоконце мяса. И не было выбора между пожиранием живых и окончательной смертью. Никто из вампиров не способен убить себя. Никто не в силах преодолеть голод. Живорезы сходили с ума, куда бы они делись? И после этого их существование переставало быть таким мучительным.

Наверное.

Хасан встречал лишь одного проклятого, тот не страдал от живореза, наоборот, получал от него наслаждение, и был сумасшедшим, и был очень «толковым» врачом. Единственный из полутора десятков убитых вампиров, у которого Хасан не взял ни кровь, ни душу. Сжег тело и смыл пепел в канализацию.

Ничего это не решало — тварь воскресла под белым небом Ифэренн и теперь убивает там. Даже если бы смерть исцеляла от живореза, ублюдку нравилось его проклятие, и вряд ли он остановился, оказавшись на той стороне.

Но забрать его душу, означало рискнуть собственной. А Хасан не ставил целью сделать мир лучше. Разве что, если б «Крепости» предложили на это контракт с соответствующей оплатой.

— Она хирург, — сказал Заноза, по-своему истолковав его молчание. — Онколог. Так что и не голодает, и не убивает.

— И она не виновата, что болеет. Я понял. У тебя все равно нет под рукой мертвого безглаза.

Тоннель был укреплен какими-то сложно выглядящими пластиковыми конструкциями, защищен от осыпания пластиковой же сетью. Местный глинистый грунт был достаточно прочным, чтобы не беспокоиться о более надежной системе защиты от обвала. За три недели Заноза умудрился проложить стометровую сапу[9], спрятал куда-то огромное количество вынутого грунта, добрался до подвала Мюррей-мэнора с той стороны, откуда никто не ждал. Поневоле вспомнишь присказку о том, что, упав на самое дно, страшнее всего услышать стук снизу. С таких глубин может явиться лишь то, что венаторы вообразить не способны. У венаторов фантазия хуже, чем у обычных людей — слишком много знают.

А сам Заноза, свободно гуляющий по подземельям безглазов, задумывался ли о том, кто эти подземелья выкопал? Больше ста метров от поверхности. Глубже любой станции метро. Древнее самых старых зданий наверху.

Мальчик думает, что безглазы — это люди, чья эволюция пошла по иному пути.

Хасан знал, что предки безглазов никогда не были людьми. Но не знал, что случилось с ними, как из строителей подземных городов они превратились в дикарей-людоедов. Он, впрочем, и не интересовался.

Свет фонарика скользнул по аккуратной каменной кладке. Земляной тоннель упирался в нее. Кирка и кувалда, прислоненные к затянутой сеткой стенке, выглядели по-сиротски, и одновременно как-то угрожающе.

— Ты что, вручную это все прорыл? — поинтересовался Хасан, разглядывая инструменты.

— По-разному, — отозвался Заноза. — Где-то бурил, где-то копал, хрена ли, время-то было. Все равно пока однорукий, делать нечего. Иероглифы рисовать, да землю рыть.

Ну, да. С одной рукой землю рыть — самое то.

— Я об этом дофига всего знаю, — Заноза махнул рукой, подразумевая проделанную за три недели работу, — когда живой был, думал, что буду железные дороги строить в странах Третьего мира. Правда, тогда они еще так не назывались. Страны эти. Тогда и солнце над Империей не садилось. Ладно, если ты готов, то щас мы инфильтрируем в расположение противника с помощью возимого шанцевого инструмента. Ты готов?

— Ну, и балабол ты, все-таки.

— Ага. Ок. Тогда поехали.

Толстенная каменная кладка была проломлена в два с половиной удара. Камни из пролома Заноза выгреб с такой легкостью, словно они были пенопластовыми.

Старая кровь. Хорошая старая кровь. У Лайзы Досс кровь тоже старая. Около трехсот лет. Нет никаких причин сомневаться в том, что именно эта девочка дала Занозе афат, но почему слухи об этом разошлись именно сейчас? Почему раньше не стало известно, кто его ратун? Потому, что Этьен Лерой приложил достаточно усилий к тому, чтобы сохранить тайну личности всех своих сотрудников? У Лероя были для этого и средства, и возможности.

Объяснение выглядело хорошим. Достоверным. Таким же хорошим и достоверным, как информация о том, что ратун Занозы — сумасшедшая прорицательница, которую он называет сестрой.

Почему в достоверную информацию всегда так сложно поверить?

* * *

Весь путь от тоннелей метро до подвала Мюррей-мэнора они проделали под «Туманом», избегая видеокамер. А здесь, в гнезде венаторов, в самой защищенной части особняка, «туман» стал не нужен. Камеры, правда, по-прежнему представляли опасность, но их расположение было известно.

Время рассчитали точно — прошли сквозь пролом именно в тот момент, когда у поста было трое из пятерых охранников. Сам пост — пуленепробиваемое стекло, какие-то приборы, несколько мониторов видеонаблюдения — располагался в северо-западном углу этажа. Дежурный мог видеть и дверь лифта, и выход на лестницу, а других способов попасть на минус второй уровень или уйти с него до сего момента не существовало.

— Убери «туман» и не смотри на меня, что бы ни случилось, — последние слова Заноза уже не столько шептал, сколько мурлыкал.

Его дайны убеждения работали… странно. Действовали на зрение, а не на слух. Хасан выяснил это, когда Заноза зачаровал Сондерса, так что почел за лучшее последовать рекомендации. Люди уступают вампирам в скорости, стрелять начнут не сразу, между мгновением, когда Занозу станет видно и открытием огня пройдет достаточно времени, чтобы выкинуть мальчика обратно в тоннель и прикончить всех, кроме командира смены.

Командир — тот, что за пультом. Нельзя дать ему время поднять тревогу…

Хасан снял завесу «тумана», глядя на венаторов, следя за каждым их движением, фиксируя каждый вдох. Заноза держался чуть позади. Хасан не видел его, не мог видеть, и все же отчетливо различил знакомую улыбку, когда услышал веселое:

— Привет! Да свои мы, свои, все нормально, парни. Положите оружие. Ты, да-да, ты, как тебя звать?

Двое бойцов, стоящих между ними и постом, положили свои ПП на пол. Третий, тот, за стеклом, выпрямился, недоверчиво и радостно уставился Хасану за плечо:

— Я? Я Ирли.

— Круто! Пусти меня за пульт, пожалуйста. А вы?

Вопросительная интонация и, наверняка, взгляд поверх тактических очков. Взгляд, который, судя по реакции этих двоих, точно лучше не видеть. Они выкрикнули свои фамилии с такой готовностью, словно ждали этой возможности всю жизнь.

— Зашибись, — прокомментировал Заноза. — Значит, Лонз и Райнар? А это мистер Сейид[10]. Я буду рад, если вы сделаете все, что он скажет. На меня уже можно смотреть, — он обошел Хасана, на ходу ободряюще кивнул Райнару и Лонзу. После чего потерял интерес ко всем, кроме Ирли, вместе с которым принялся изучать пульт.

— Где еще двое? Ага… вижу. Как раз в районе серверной. Идут на восток.

— Вы двое, за мной, — приказал Хасан оставленным на него бойцам. И направился обратно по коридору. На перехват оставшихся венаторов.

Райнар и Лонз потопали за ним, безоружные, послушные, как щенки. Пару раз оглянулись на Занозу, не хотели потерять его из вида, но всей душой стремились порадовать. А он ведь ясно сказал, что будет рад, если они выполнят распоряжения «мистера Сейида».

Дайны убеждения точно не должны быть такими. Если б они были такими, вампиры, владеющие ими, владели бы миром. А как верно заметил Минамото, те, кто получает эти дайны, чаще всего — лишь игрушки для своих ратунов. Они умеют нравиться, они умеют просить, они получают то, о чем просят. Вроде бы, невелика разница. Да только Заноза-то не просит. Он дарит право служить себе. Что-то не так, либо с его дайнами, либо с дайнами убеждения. Либо — с имеющейся у «Турецкой крепости» информацией о дайнах убеждения.

Слухи о том, что есть венаторы, способные видеть сквозь «туман» отчасти подтвердились, когда двое патрульных, на перехват которым вышел Хасан, начали проявлять беспокойство. Они не видели его и Райнара с Лонзом, но почуяли чье-то присутствие, почуяли, что больше не одни. «Туман» не превращает вампира в невидимку, «туман» вынуждает всех остальных отводить взгляд, не смотреть и не понимать увиденного. Сверхъестественное чутье венаторов могло установить связь между зрением и сознанием, и тогда от «тумана» уже не будет толку.

Хасан развернулся к своим спутникам. Современная экипировка почти не оставляла открытых участков кожи, но ему и нужно было немного. Он коснулся лиц — пальцы обожгло, словно человеческая кровь вскипела под прикосновением, пустота не-жизни всосала, поглотила живую силу, без следа растворила в себе, и оба парня повалились навзничь. Глубокий обморок, который скоро сменится сном. Ничего опасного.

Если Заноза не вспомнит о них, не решит добить — Райнар и Лонз переживут эту ночь. И двое других… уже вскинувших оружие, но еще не готовых открыть огонь.

Что им положено делать по инструкции, когда срабатывает чутье? Сразу стрелять?

Хасан обессилил обоих. Обезоружил. Перетащил к Райнару и Лонзу и уложил у стены.

Или сначала они должны спрашивать, кто идет? Маловероятно. Кто тут может ходить невидимый? Только чужаки. А с чужаками венаторы не разговаривают.

Он разрядил трофейные ПП, согнул стволы, оставил рядом с телами. Если эти четверо доживут до утра, им за многое придется отвечать, ни к чему добавлять в список еще и утерю оружия.

— У меня всё, — негромко сказал Хасан в микрофон.

— Быстрый ты, офигеть, — отозвался Заноза. — Выдвигайся к серверной, мы с Ирли скоро будем.

Ждать, действительно, пришлось недолго. Надо думать, создание кнопки «отключить сигнал тревоги» не составило Занозе труда. И хотелось верить, что кнопка сработает. Если нет, то пути отступления венаторы им не перекроют — просто не успеют — но придется идти сюда снова, искать другой путь, и сделать это будет гораздо сложнее, чем сейчас. Боевой рейд вампиров в штаб-квартиру «Мюррей» — событие из ряда вон. Чтобы сильно затруднить повторное проникновение, хватило бы и усиливших бдительность венаторов, а в нынешней ситуации, кроме них тревогу поднимут еще и вампиры.

Заноза привел Ирли к дверям серверной по западному коридору. Спящие охранники остались в восточном. Ирли, не знающий, что сталось с его бойцами, был весел и оживлен, болтал без умолку, рассказывая о том, как организована безопасность Мюррей-мэнора, о трудовых буднях, о тварях, с которыми приходилось иметь дело, когда в исследовательских лабораториях — да, вот в этих самых, здесь, на минус втором, — что-нибудь шло не так. Он, не затыкаясь, приложил руку к изображению ладони на двери серверной, чуть поморщился от укола, когда датчики взяли каплю его крови для анализа, вытаращил глаза, при сканировании сетчатки. И заявив:

— Ну, вот, полный порядок, я же говорил, — откатил тяжелую дверь вбок.

Заноза выругался вполголоса и достал из кармана баллончик с краской.

— Ирли, видишь на полу боярышник?

— У нас везде так, — гордо сообщил венатор, — порядок такой. От вампиров.

— Угу. Закрась его нахрен. И мезузу тоже.

Веточка боярышника была едва различима в полутьме освещенной лишь дежурными лампами серверной. Вдавленная в пол сразу за дверью, залитая каким-то прозрачным составом, она, равно как мезуза на косяке справа, никоим образом не могла помешать войти в серверную, ни вампиру, ни… да никому.

Кроме Занозы.

Этот мальчик полон суеверий. Или он сам ходячее суеверие.

Ирли старательно закрасил боярышник и мезузу черным, вернул баллончик Занозе, и тот, моментально вновь придя в хорошее настроение, перешагнул порог.

— Некоторые держат их в футлярах, — сообщил он Хасану, — на футляры мне насрать, и на то, что внутри тоже. Пока не вижу — никаких проблем. А некоторые умные, — Заноза кивнул на Ирли, и тот польщенно заулыбался, хотя сомнительно, чтобы идея повесить в серверной мезузу без футляра принадлежала лично ему. — Так… ну, и что тут у нас? У нас тут торжество косности и рассвет консерватизма. IBM триста семьдесят… — вопреки словам, в голосе Занозы слышалось что-то подозрительно похожее на нежность. — Не думал, что когда-нибудь снова свидимся.

Хасан не различал компьютеры по именам, но даже он видел, что здоровенный, занимающий целый стол ящик с кнопками, триггерами и десятками индикаторов ничуть не похож на лэптоп Занозы или оборудование Арни. Зато помнил, что когда-то и в «Турецкой крепости» была такая штука. А до нее — похожая, но… другая. Из объяснений Арни невозможно было понять, в чем разница, пришлось просто дать денег на покупку новой. Обе махины по сей день стоят в подвале, вроде бы, работают. И, надо сказать, в голосе Арни, когда он говорит о них, слышны те же теплые нотки, что и в словах Занозы.

А тот уже снял очки, благо полутьма позволяла ему чувствовать себя комфортно, уселся за стол и начал что-то там делать с этим здоровенным компьютером, обронив, что «это быстро, Ирли побудь пока здесь».

Как будто тот смог бы добровольно куда-нибудь уйти.

В отличие от Шеди, Ирли к Занозе не лип. Был рад находиться в его обществе, но голову не терял, инициативы не проявлял, и вряд ли испытывал что-то, кроме глубокого почтения и крайней приязни. Шеди «повело», так Заноза это назвал. И он опасался, что «поведет» венаторов. А, между тем, реакция Шеди на дайны убеждения хоть и был была не совсем нормальной, отвечала описанию дайнов в большей степени чем то, что считал нормой сам Заноза.

Ему кто-нибудь объяснял, как они работают?

Заноза выругался. Вскочил со стула. Сунул руки в карманы и застыл, глядя прямо перед собой. Воздух в серверной завибрировал от тихого, низкого рычания.

— Что? — встревожился Ирли. — Не работает что-то?

— Работает зашибись, — рук из карманов Заноза по-прежнему не вынимал, — работает охренеть хорошо. Эти машинки по надежности сто очков форы четвертому поколению дадут. Но с хрена ли вы не держите на них нужные данные, а? Почему у вас все в бумаге? И где эта сраная бумага? Ирли!

— Я!

— Здесь есть только номер стеллажа и код ящика. Сами ящики и стеллажи в хранилище. Как туда попасть? Шайзе, кто придумал хранить документы на бумаге? Мы в двадцатом веке новой эры, мать вашу, какого хрена, почему не ублюдочный папирус, не глиняные таблички? Кто здесь додумался до такого офигенного новшества, как бумага?

— Хранилище-то здесь, за стенкой, — Ирли был расстроен едва не сильнее Занозы, — вот дверь. И снаружи еще, из коридора, можно войти. Та дверь под наблюдением с поста. Но хранилище я открыть не могу. Никто не может, кроме ординариев. Там же не только бумаги, там артефакты, амулеты, наузы, оружие заговоренное. Без специальной защиты внутрь нельзя.

— В смысле, это не содержимое хранилища защищают от вас, а вас — от содержимого? — Заноза перестал злиться. — Что, правда?

— Правда. Я тебе могу дать инструкцию, там все расписано.

Из того, что рассказывал Шеди, из столкновения с Сондерсом, следовало, что Ирли прав, а Заноза зря удивляется. Большинство дорогих и ценных вещей нуждаются в защите от людей, но бывают дорогие и ценные вещи, от которых надо защищаться. За века существования общества Мюррей, в их хранилище должно было скопиться немало подобных ценностей.

Хасан предоставил Занозе выяснять у Ирли подробности, а сам занялся изучением замков на сейфовой двери. Старая дверь, старые механические замки, код, который меняется без установленной периодичности. Если бы доступ к сейфу был только у кого-нибудь одного, кроме кода использовался бы еще и ключ особой формы, скорее всего, заговоренный. Но ординариев около десятка, а десять специальных ключей — все равно, что код от сейфа, написанный тут же, на стикере, рядом с замком.

* * *

Не просто сейф — целый зал со стенами из заговоренной стали, которые нельзя сломать даже со всей сверхъестественной силой старой крови. У Занозы был с собой полукилограммовый кусок С-4… нет, не то, чтоб он всегда носил при себе взрывчатку, просто захватил сегодня, на всякий случай, и нет, взорвать замок этого сейфа тоже было нельзя. Повреждение замка включало установленные внутри огнеметы. Огонь — верное средство для уничтожения ценностей, даже всякие там лампы с джиннами и пентакли с демонами можно жечь, не опасаясь, что их обитатели вырвутся на волю. Про бумаги и говорить нечего.

На ценности было насрать, но потерять бумаги не хотелось. Будь замок электронным, Заноза придумал бы что-нибудь, обязательно…

Он изрядным усилием воли заставил себя не перебирать варианты того, что можно было бы сделать с электроникой. А Хасан сказал:

— Я знаю, как он заговорен.

И в ответ на вопросительный взгляд — Заноза от неожиданности дар речи потерял, и вслух спросить не смог — объяснил:

— Замок уникальный, не серийный, но механическая часть в нем не самое сложное. Сложность в заговоре. И я знаю, кто и как его заговаривал.

Наверное, вид у Занозы был достаточно красноречивым — Турок сжалился и не стал ждать вопросов.

— Особенность этих заговоров в том, что они требуют абсолютной уверенности в праве открыть замок. По этой же причине оба механизма блокируются при первой ошибке в наборе кода. Для второй попытки нужен будет второй взломщик. Или тот, кто знает код.

— Тот, кто уверен, что может открыть замок, не может ошибиться с цифрами и буквами?

— Ты можешь промахнуться? — Турок приподнял бровь, из чего каким-то образом стало ясно, что речь идет о пистолетах.

Заноза вспомнил полутемный подвал и пули, врезающиеся в камень за спиной Сондерса. Месяц назад он знал, что промахнуться не может. Знание — это высшая форма уверенности. Здравый смысл, законы физики, теория вероятности — все было против него, все говорило о том, что промахнуться может любой. Но он не мог.

И если защитный заговор требовал такой уверенности — такого знания — вопреки всему, то кто же, вообще, мог открыть эти замки?

— Не люди, — Турок пожал плечами, и на ум сразу пришли пятнадцать убитых их вампиров. Старых вампиров с неведомыми, непонятными дайнами. — Но венаторы тоже не совсем… Их идефикс — защита людей от нелюдей, и чем больше сил они на это кладут, тем меньше в них остается человеческого.

А в хранилище «Мюррей», за двумя заговоренными замками, были спрятаны вещи, от которых нужно было защищать и людей, и венаторов. А еще документы, от которых зависело быть в тийре миру или войне. И, может быть, не только в тийре. Заноза знал, что такое войны между вампирами, но даже его воображения не хватало, чтобы представить, какой размах приобретут события с учетом сотрудничества вампиров с венаторами. И что случится, если станет известно о контроле венаторов над тийрмастером. Открывать эти двери — все равно, что активировать устройство запуска стратегических ракет.

А Сондерсу все равно удалось спереть киноварную пилюлю. Пусть даже, он подменил ее в лаборатории, а не в хранилище, один хрен, никакого толку от защитных устройств там, где они действительно нужны.

Сам Заноза предпочел бы включить чертовы огнеметы.

Если б только от знания, кто же из вампиров уже попал под контроль, не зависело его дальнейшее существование. Пока не закончены дела с ратуном, уходить нельзя. А чтобы остаться — нужно навести порядок в тийре и окоротить венаторов. А чтобы навести порядок и разобраться с венаторами — нужно знать, с кем из вампиров еще можно иметь дело.

С Турком можно…

Шайзе. Существование Турка, между прочим, тоже под угрозой. И Ясаки. И Лайзы. И все это думано-передумано не на один раз за три-то недели.

— Ирли уверен, что у тебя есть право открыть хранилище, — сказал Турок, не подозревавший, что Заноза его уже практически похоронил. — Мне нужна эта уверенность, вся, сколько ты можешь дать. Остальное — дело техники. Любой механический замок без заговора защищает только от людей, не от вампиров.

— Ты не ошибешься в коде? — за скепсис в голосе Заноза бы сам себе дал в глаз. Турок ограничился терпеливым взглядом. От взгляда почему-то стало хуже, чем если б Турок ему и правда врезал.

Нет, не от взгляда. От упущенных возможностей, которые Заноза еще не рассматривал даже гипотетически, о которых он пока вообще не думал, и которые уже… всё… которых просто нет и никогда не было. Неизвестно каких. Что-нибудь могло быть, любое, плохое или хорошее, а не будет ничего.

Ну, и ладно.

Блин. Жалко. Но жалеть о том, о чем даже не знаешь, плохо это или хорошо, о том, чего нет, не было и не будет — это еще глупее, чем быть вампиром.

— Мне надо рассказывать тебе о том, что такое дайны убеждения? О том, что никто никогда не соглашался пойти под них добровольно, и для этого есть причины? О том, что ты изменишься…

— Уилл… — это казалось невозможным, но терпения во взгляде Турка стало еще больше, — заткнись, ради Аллаха.

— Эффект будет временным, — Заноза правильно понял просьбу заткнуться. От него требовалось перестать паниковать, и перейти к техническим деталям, — не то воздействие, которое остается навсегда. Но зато — самое сильное. Сродни узам между най и ратуном, только еще сильнее. Потом, когда действие закончится, тебе захочется меня убить, я предпочел бы, чтоб ты воздержался от этого.

— За что мне тебя убивать?

— Ты не забудешь то, что чувствовал. Это… помнить такое… чертовски неудобно. Если я не буду попадаться тебе на глаза, давать о себе знать, желание убить постепенно пройдет. Наверное. Да хрен знает, ты мстительный. С другой стороны, я зашибись умею прятаться. В крайнем случае, свалю отсюда вместе с Ясаки.

— Если так, то до крайности доводить нельзя, — Турок не смеялся, он даже казался серьезным, но в глубине черных глаз по-прежнему таилась улыбка. Он, вообще, хоть слово слышал? Хотя, ему-то что, он ничего не теряет.

Заноза не пытался понять, откуда у него самого ощущение потери. Давно зарекся разбираться в себе. Безнадежное дело.

— Ирли, иди на пост, — велел он. — По западному коридору. В восточный не суйся.

— Слушаюсь, — венатор вытянулся, развернулся и вышел за дверь.

Надо убить его. И тех четверых, которых обезвредил Турок.

Убивать не хотелось. Так. О чем он еще не сказал? Как все это… неожиданно и от того бестолково. Кто, вообще, сам, по своей воле, просит, чтоб его зачаровали? Так не делается!

А куда деваться?

— Если тебя «поведет», я возражать не буду. Имей это в виду и сосредоточься на сейфе, ок?

Что за подлость?! Он не раз уже видел настоящую улыбку Ясаки, и она ему не нравилась. Было бы хорошо, если б японец вообще никогда не улыбался. И он ни разу еще не видел, чтоб Турок улыбнулся иначе, чем глазами. До этой минуты. Но сразу захотелось увидеть его улыбку снова.

Кто тут кого, на хрен, зачаровывает?

— Сосредоточусь на сейфе, — пообещал Турок, — спасибо, за обещание. Я ведь правильно понял, что это не угроза?

— Да иди ты!

— Тебя трясет, — это было сказано абсолютно серьезно. — Я понял инструкции, внял предупреждениям, теперь ты меня послушай. Во-первых, тебе не нужно будет сбегать с Ясаки, потому что я не захочу тебя убивать. Ты обо многом знаешь больше, чем я, во многом лучше разбираешься, и нет ничего оскорбительного в том, что какое-то время я буду считать тебя абсолютным авторитетом. Это понятно?

— Посмотрим.

— Во-вторых, меня не «поведет». Чем бы ни были твои дайны, они не яд, и не порча, они действуют на то, что уже есть на уме и в сердце, а меня не интересуют дети.

Чего?! Какие, на хрен…

— Я не ребенок!

— Ты так думаешь.

— А ты. Ни хрена. Обо мне. Не знаешь.

Вот только разозлиться сейчас не хватало. Злость — паршивое подспорье в дайнах. Мать его, и на что тут злиться? На то, что Ясаки прав? На то, что Турок ошибается? На то, что хочется, чтобы было наоборот?

— У нас еще будет время на то, чтобы обсудить, что именно я знаю, и к каким выводам пришел. А пока давай ты будешь злиться на то, что сейф закрыт. Это более конструктивно, если я правильно понимаю, как действуют твои дайны.

От злости никакой пользы не было, ни в чем, но… все правильно. Злиться на себя бесполезно, а замок можно победить. Турок может это сделать. И сделает.

— Откроешь его для меня, да? — Заноза вытащил руки из карманов. Как он и боялся, ногти уже превратились в когти, но хотя бы не начали расти.

— Для тебя. Подарок на День рождения.

— Ты знаешь, когда у меня День рождения?

— Нет. Но я же могу сделать подарок загодя.

Это было… чертов турецкий упырь даже не знал, как это было хорошо, то, что он сказал. Так по-дурацки, но так охренительно правильно.

— Открой его, — попросил Заноза, вложив в просьбу всю благодарность к этому непонятному, раздражающему, ни на кого не похожему человеку. Мертвому, да. Но какая, к черту, разница?

Установившаяся связь тоже не походила на обычное воздействие дайнов. То есть… никакой связи не должно было быть. Ответом на чары всегда становились эмоции, Заноза чувствовал их, принимал, использовал, испытывая в ответ схожие чувства, но не забывая о том, что чувства — не его. Сейчас все было не так. Как будто… ничего не изменилось. Та же ровная, насмешливая доброжелательность со стороны Хасана — Заноза не мог чувствовать в ответ ничего похожего, и не чувствовал, не было необходимости разделять свое и чужое — те же интерес, непонимание, любопытство с его стороны. И благодарность. Она тоже была не внове, Турок уже не раз дал повод для благодарности, хоть и не такой как сейчас.

И как это понимать? Дайны не сработали? Но этого быть не могло.

— Пусть Аллах накажет тех, кто дает афат детям, — пробормотал Хасан, возвращаясь к дверям хранилища.

И пока Заноза думал, как же, все-таки, донести мысль о том, что он не ребенок, а еще — о том, что дайны точно должны работать как-то по-другому, замок покладисто защелкал, и тяжелая, в полметра толщиной дверь медленно распахнулась.

Дайны сработали. Это факт.

Но как именно?!

* * *

Они не взяли из хранилища ничего, кроме нужных бумаг. Да и те Заноза не нашел бы сам, не смог бы унести. Его мутило, перед глазами плясали мушки, звенело в ушах, он переступил порог хранилища, и ноги подкосились. Попытка ухватиться руками за дверной косяк закончилась бы ожогом, будь он без перчаток. Но даже в перчатках пальцы будто пронзило электрическим током.

Ритуальная магия, суеверия, приметы, любые сказки о мертвецах и нечисти, какие только существовали на земле — все это венаторы использовали для защиты своей сокровищницы. Больные люди с больными фантазиями.

Тихо матерясь, Заноза выполз обратно в серверную, и сразу пришел в норму. А Хасану повезло. Нет, не в том, что он уточнил номера стеллажей и мест на стеллажах, спокойно вошел в хранилище и вернулся со стопкой тонких папок. Повезло ему в том, что Заноза пока слишком хорошо к нему относился, чтобы позавидовать и сказать какую-нибудь гадость.

— Пойдем отсюда, — сказал Хасан.

Надо было убить венаторов, всех пятерых, включая Ирли, который сейчас отсылал на главный пост сигнал о том, что дежурство идет штатным порядком. Не хотелось. Да и ладно, их свои убьют за сотрудничество с вампирами.

Заноза закрыл дверь хранилища. Прилепил на замок все свои запасы взрывчатки, воткнул взрыватель и понял, что вопросов от Хасана не дождется.

— Огнеметы, — объяснил он.

— Радикально.

— Это научит их хранить информацию в электронном виде.

* * *

— Кровь хранилась там же, — сообщил Заноза, пока шли обратно по выкопанному им тоннелю. — Сгорела вместе со всем остальным.

— А в этих папках личные дела ординариев. Ты решил извести «Мюррей» целиком?

— Конечно! Когда Рейвен узнает, что у венаторов больше нет его крови, он будет рад заняться ими.

— Переворот отменяется?

— А то ты не рад?

— Я за стабильность, — согласился Хасан. — Перевороты создают слишком много проблем.

В одной только Турции за вторую половину века их случилось столько, что он начал уставать. А «Турецкой крепости», в силу специфики деятельности, приходилось участвовать в сотнях переворотов в самых разных государствах и государствишках, так что хотелось уберечь от этого хотя бы Англию, если не всю Британию. Последние два десятилетия и здесь выдались неспокойными.

— По крайней мере, с ирландцами договорились[11], — заметил Заноза, невпопад к сказанному вслух, но в согласии с мыслями Хасана.

На некоторое время воцарилось тишина. Оба обдумывали и слова, и ситуацию.

— И что это было? — спросил Хасан.

— Без понятия. Я точно не за стабильность, и я не устал от бардака, я на нем зарабатываю.

Они снова замолчали.

Что-то пошло не так с дайнами, на воздействие которых никто никогда не соглашался добровольно. Мало хорошего в том, чтобы стать открытой книгой для юного панка с расшатанной психикой, но почему-то это не слишком беспокоило. Может, потому, что скрывать от Занозы было, в сущности, нечего.

— Сможешь передать бумаги Рейвену так, чтоб мы оказались не при чем? — спросил тот, меняя тему.

— Смогу.

— Тогда забирай их.

— Не хочешь сделать копии.

— Я их прочел. Все здесь, — Заноза постучал пальцем по лбу. — На дерьмо исхожу, когда вижу, как данные хранят в бумаге, но харды тоже ненадежны.

— Хорошая память?

— Идеальная.

А когда они вышли из тоннеля в катакомбы безглазов, Заноза сказал с некоторым удивлением от того факта, что вообще говорит об этом:

— У меня сегодня День рождения. И смерти, — добавил он, предваряя любые слова Хасана. — Ни хрена не праздник, но все равно спасибо за подарок.

Глава 6

Улицы жаждут купаться в твоей крови,

Площади - прахом усыпаны быть твоим.

Этого города ты наихудший враг.

Тара Дьюли

Мальчик, уверенный, что влечение, которое пробуждают его дайны, можно просто «отложить», чтобы сосредоточиться на решении более важных проблем, не имеющий понятия о плотской стороне любви, воображает себя взрослым. Больше того, воображает, будто знает об этом больше многих. Его научили всему, что касается «технической» стороны вопроса, но не объяснили сути. Худший вариант, какой только можно представить, ведь без понимания сути, техника представляется самой отвратительной стороной жизни. Можно понять, почему Минамото увидел в этом подростке склонного к пороку демона, но сложно понять его разочарование, когда он выяснил, что демон невинней агнца. Заноза мертв, испытать плотское влечение ему не довелось и уже не доведется, сути его он никогда не поймет, разве не естественно поберечь мальчика от дурных воспоминаний и держать подальше от всего, что может их вызвать? Если уж ты берешь на себя роль наставника, учи хорошему, а не плохому.

Минамото хотел не только научить. Он хотел доказать свою правоту. Кому? Себе, наверное. Не Хасану же. Чтобы оказаться правым, ему следовало Занозу переделать, исказить, превратить ангела в демона. И, кажется, именно этим он и занимался.

Пока безуспешно.

Хасан смотрел со стороны. Сказал себе, что если уж Минамото не справился с задачей за три недели, то и дальше беспокоиться не о чем. Да и Заноза, каким бы ребенком ни был в вопросах любви и своих странно действующих дайнов, во всех остальных сторонах натуры, человеческой ли или мертвецкой, разбирался получше Минамото и Хасана вместе взятых. Так что вряд ли цели и задачи наставника были для него секретом.

Хасан проехал по Тропке Дугварда. За рулем был Блэкинг, и он обошелся бы без указаний Занозы, подслушанных в ночь, когда была уничтожена засада венаторов. Едва въехав в Столфорд, крошечный приморский городишко, Блэкинг лег на курс, как взявшая след собака. Промчался по набережной, за городом свернул на грунтовку, и юзом остановил машину на смотровой площадке. Успел остановиться, пожалуй, лишь потому, что был предупрежден об опасности свалиться с обрыва.

Вид там действительно был живописный — беспокойное осеннее море, темное небо в обрывках просвеченных луной облаков, прибой, с ревом бьющийся о черные скалы. И, конечно, вересковые холмы, волнами уходящие за горизонт. Блэкинг не остался равнодушен к мрачной красоте дикой английской осени, и прежде чем расстелить на краю обрыва свой коврик, сделал несколько фотографий. Современная техника позволяла снимать по ночам не только шпионам и диверсантам, но и мирным гражданам…

К которым Блэкинга нельзя было отнести даже с натяжкой.

Ну да Аллах с ним со всем. Покончив с фотографированием, Блэкинг уселся на коврик в опасной близости к краю скалы, в высоко взлетающих брызгах прибоя, затянул было свою литанию, настраивающую духов на контакт, и почти сразу оборвал ее. Посидел, приходя в себя, возвращаясь в материальный мир, а после, перекрикивая грохот волн и шум ветра доложил:

— В гроте нет духов, господин, но там часто бывают демоны. Из грота Спэйта есть выход в их мир.

Отличная новость! Заноза отправлял венаторов прямиком в лапы демонам. Венаторов было не жаль, демонов — тоже, но нельзя забывать, что демоны враждебны всему, что есть на Земле живого и мертвого, и людям, и вампирам, и духам. Осознанно или нет, Заноза оказывал им услуги. А за сотрудничество с демонами наказание для вампира было страшнее, чем за любые другие преступления, включая связь с венаторами.

Парой дней спустя Арни предоставил данные об английских инженерах, работавших в Египте с Джоном Фоулером. Увидев в списке фамилию Спэйт, Хасан даже слегка удивился, настолько это было… предсказуемо. В окрестностях Столфорда стоял замок Доуз, принадлежавший семье Спэйт со времен нормандского завоевания. Или, возможно, это город Столфорд располагался в окрестностях замка Доуз. А нынешний владелец замка, Уильям Чарльз Спэйт граф Доуз проживал в Соединенных Штатах Америки, в Хайронтире, или, если по-человечески — в Нью-Йорке.

Предыдущий лорд Доуз, носивший имя Уильям Чарльз, был убит в Мюнхене одиннадцатого ноября тысяча восемьсот девяносто второго года на семнадцатую годовщину своего рождения. Впоследствии выяснилось, что известие о его смерти — ошибка, убили кого-то другого, а, может, никакого убийства и не было…

Мысль о том, что за афат, навязанный ребенку, должен карать Аллах, постепенно сменялась мыслью о том, что Аллах, возможно, возложил право исполнения приговора на кого-нибудь из своих мертвых последователей.

Когда Хасан выяснил, что семья Спэйтов, вся, за исключением упомянутого Уильяма — его мать, замужняя сестра, муж сестры и двое малолетних племянников — пропали без вести через неделю после неподтвержденной смерти лорда, и так никогда и не были найдены, предположения о намерениях Аллаха превратились в уверенность.

А шестнадцатого ноября в тийр вернулся Рейвен.

Возвращение тийрмастера, так же, как отъезд, прошло почти незамеченным. Рейвен покинул тийр без объяснений, без объяснений же вернулся, и свои миграции не афишировал. Сбежал он три недели назад, предположив, что о сотрудничестве с венаторами стало известно другим вампирам и испугавшись за свое существование. Вернулся — получив подтверждение того, что о сотрудничестве известно и, одновременно с тем — своеобразную гарантию того, что эта информация не попадет не в те руки.

С точки зрения Рейвена не теми были любые руки, но его возвращение в тийр означало, что гарантии приняты, а с венаторами начнется война на уничтожение. И это было куда естественней, чем любые договоренности с ними.

Две ночи спустя — в годовщину пожара на станции Кинг-Кросс по версии опиумных галлюцинаций Занозы — Хасан получил приглашение от комеса. Вежливое, деловое, строгое — составленное по всем правилам, предваряющим заключение контракта. У власть имущих Рейвентира снова было к нему дело. Понятно какое. Хасан знал, что увидит знакомый список из тринадцати — по числу тийров Британии — имен ординариев «Мюррей». К кому обращаться тийрмастеру, когда нужно быстро и эффективно устранить опасного противника? К комесу. Но комес не всесилен и не удивительно, что он стал искать союзников. А в таких делах, как устранение — эффективное и быстрое — никого нет лучше «Турецкой крепости».

— Наш предыдущий контракт был сформулирован недостаточно четко, — сказал комес, когда после предписанных церемониалом вежливых фраз, необходимых для убеждения друг друга в отсутствии злого умысла, они, наконец, перешли к делу. — Уильям Сплиттер не должен был уцелеть. Мастер Рейвен выразил свои пожелания по этому поводу… — выражение его лица говорило именно о том отношении к «пожеланиям», которого придерживался сам Хасан, — вместо того, чтобы оговорить этот пункт отдельно, предусмотрев за его выполнение отдельную плату. Для тийрмастера, как для любого администратора, естественно стремление убить двух птиц одним камнем.

Контракт на Занозу. Не так предсказуемо, как контракт на ординариев «Мюррей», но ожидаемо. Хасан не стал помогать комесу вопросами или комментариями. Ждал продолжения. Четких формулировок, ясных указаний. Оговорки, неосторожного слова, необдуманной мысли, которые помогут определиться с тем, что сказать здесь и сейчас, и как действовать дальше.

Умение Занозы читать мысли по выражению лица, жестам и взглядам пришлось бы очень кстати, но чего нет, того нет. А вот комес не чужд. Данные не подтверждены, но и не опровергнуты, и исходить нужно из худшего.

— Мистер Ясаки близок с ним, — продолжал тот, не дождавшись поддержки, — и намерен защищать. Это создает дополнительные сложности. Мы недооценили Сплиттера, и, возможно, недооцениваем мистера Ясаки, а вы знаете обоих лучше, чем кто бы то ни было, поэтому мистер Рейвен предлагает вам назвать свою цену. Беспрецедентные обстоятельства, учитывая его инстинктивное стремление экономить на всем.

Успели, значит, сделать предложение Ясаки. И смогли вывести японца из себя настолько, что он выдал намерение защищать Занозу. Ясаки, правда, мог этих намерений и не скрывать. Азиатская сдержанность не совсем миф, но азиаты пользуются ею по необходимости, и вполне возможно, комес Рейвентира, да и сам тийрмастер, в глазах Ясаки — не те фигуры, с которыми надо соблюдать осторожность.

— Моя цена — ваша кровь, — сказал Хасан.

Похоже, что только вежливость — обязательное условие выживания, когда имеешь дело с такими, как Хасан, Ясаки, или он сам — не позволила комесу сказать что-нибудь экспрессивное. Взгляд его был выразительным, но взгляд еще не повод для конфликта.

Комес не так давно миновал пятисотлетний рубеж. И его кровь стоила дорого. Очень.

— Сколько? — произнес он после короткой паузы.

— Вся. Мальчик стоит еще дороже, но больше у вас ничего нет.

Хасан не был склонен к опрометчивым поступком. Сейчас он тоже не сделал ничего, о чем пожалел бы впоследствии. Из Рейвентира просто пора было уезжать. Рано или поздно уезжать приходится отовсюду.

Или начинать войну. Но он действительно устал от войн.

Блэкинг открыл для него дверцу автомобиля, обошел машину и уселся за руль.

— Свяжи меня с Занозой, — приказал Хасан.

План действий на ближайшее время вырисовывался ясно. Единственным вопросом было подключать или нет Минамото, но и этот вопрос Хасан обдумывал недолго. Ровно столько времени, сколько потребовалось Блэкингу, чтобы дозвониться до Занозы.

Услышав в трубке довольное:

— Хаса-ан? Ты, наконец, определился насчет модели танка?

Он уже знал, что Минамото должен остаться в неведении. Японец может пригодиться позже. Когда начнутся настоящие проблемы.

— Приезжай в «Крепость».

Заноза не стал задавать вопросов, отозвался своим обычным «ок», и отключился. При всех своих недостатках, он умел не спорить и не спрашивать, если дело было действительно серьезным.

Или, точнее — умел не спорить и не спрашивать по телефону. Приберегал и строптивость, и вопросы для личной встречи.

Блэкингу не были помехой бесконечные вечерние пробки, скученность, пренебрежение правилами, обычное для любых водителей любых больших городов. Когда он был за рулем, улицы освобождались, светофоры переключались на зеленый свет, те немногие автомобили, что попадались по пути, жались к обочинам, инстинктивно чувствуя, что оказались в плохое время в плохом месте.

Заноза, наверняка, добирался на метро.

Он подошел крыльцу «Турецкой крепости», когда автомобиль Хасана остановился у тротуара. Хасан сам открыл дверцу, не стал ждать, пока это сделает Блэкинг. Время пошло, часы тикали, и оставаться на улице дольше необходимого становилось все опаснее.

— Тийрмастер решил взяться за тебя всерьез, — сказал он, как только Заноза, вслед за ним, вошел в кабинет, — нужно, чтобы ты уехал из Англии.

— Надолго?

Не лучший вопрос, и ответ на него Занозу не порадует.

— На неопределенное время. Сам ты уже не выберешься. Разве что с какими-нибудь контрабандистами, которым доверяешь, как самому себе. Можешь рискнуть, но лучше тебе остаться здесь, пока «Крепость» не будет готова к эвакуации, и уехать вместе с нами. На третью ночь, считая с сегодняшней, мы покинем страну.

— Насовсем, — сказал Заноза медленно. — Время нужно на то, чтобы подготовить базу там, а не на то, чтоб упаковать вещички здесь. Такие мрачные парни как ты — плохие гости, да? Если хочешь осесть где-нибудь, приходится договариваться заранее.

Это было и так, и не так. «Турецкую крепость» приняли бы в любом из тийров. Несмотря на то, что контракты заключались по всему миру, до сегодняшней ночи каждый тийрмастер предпочел бы вести дела с Хасаном без посредников.

До сегодняшней ночи…

Сегодня все изменилось, уже к утру об изменениях станет известно во всех дружественных Рейвентиру тийрах. Так что к завтрашней ночи Хасан действительно станет плохим гостем в Европе и большинстве штатов Америки.

— Из-за меня? — Заноза снял очки и уставился на него с удивлением, совершенно не подходящим к вызывающему внешнему виду, — ты это делаешь из-за меня?

Хасан ни слова не сказал о том, что произошло, о том, почему «Крепость» начала подготовку к эвакуации. Ему казалось, он об этом даже не думал.

Дайны продолжали работать, и по-прежнему работали неправильно?

— Скорее, из-за Рейвена, — ответил он, поразмыслив, — ты знаешь, что мистеру Ясаки предложили контракт на тебя?

— Сегодня вечером, — Заноза кивнул. — Он сказал, что не убьет меня и не даст убить, потому что я уже умер. А ты?

— Я не говорил, что не дам тебя убить.

— Ага. Меньше слов, больше дела. Не очень-то по-турецки, но ты, вообще, молчун.

Лицо его было напряженным, правда, старше Заноза от этого выглядеть не стал. Он, не глядя, уронил в кресло рюкзак, закурил и пошел по кабинету, от стола к окну, на ходу рассуждая вслух.

— Рейвен начал с меня. До вас ему добраться сложнее, но дело даже не в этом. У него не было повода, пока вы не отказались. Ирли и его парни не помнили нас с тобой, но пока мы были в «Мюррей», вскрывали серверную, взламывали хранилище, он отправлял с поста отчеты о том, что у них все нормально. Очевидно, что его поимели в мозг, очевидно, что я лучший в этом деле, и не надо быть гением, чтобы связать взлом «Мюррей» с поисками мисс Су-Лин... с тем, что Сондерс — единственный, кто пережил эти поиски. А он знал о власти «Мюррей» над Рейвеном. До сегодняшней ночи все сходилось на мне. И считалось, — Заноза остановился у окна, глядя сквозь жалюзи на темную улицу, — что я не могу зачаровать тех, кто старше меня по крови. Вы с Ясаки старше. Информацию о Ясаки Рейвену продал Джейкоб. О тебе… да кто о тебе не знает? Убийца Вампиров, Посредник, твоему ратуну было триста пятьдесят лет, уж всяко больше, чем Лайзе. И вы оба оказались под моими чарами. Хреновые дела. Вчера у Рейвена была только заноза в неудобном месте, а сегодня выяснилось, что у него еще и два врага. Я, трындец, как протупил, решив отдать ему ординариев. Он не станет их убивать, он расскажет им, что я о них знаю. А в «Мюррей» понимают, что это значит. Я уже прикончил десять их бойцов, не считая Сондерса и Вимеза, и еще четырнадцать умрут в течение ближайших месяцев. У тебя проблема, Хасан, — он обернулся, отстраненность во взгляде сменилась мрачной сосредоточенностью, — Рейвен и «Мюррей» объединятся, чтоб тебя прикончить.

Чтобы Рейвен снова связался с венаторами? Сразу после того, как освободился от их контроля?

— Я его знаю, — Заноза помолчал, словно бы подыскивая слова, — я… если знаю кого-то, редко ошибаюсь. Почти никогда. Рейвен использовал бы данные на ординариев против них, здесь я тоже не ошибся, но оказалось, что у него есть враги, опаснее всего общества Мюррей целиком. Ради того, чтоб избавиться от вас с Ясаки, он с дьяволом договорится, не то, что с венаторами.

— Мистера Ясаки стоит предупредить об этом. Но я не хочу, чтобы он знал, где ты. Никто не должен знать.

— С учетом всех обстоятельств, это я должен предложить тебе свое гостеприимство. «Крепость» перестала быть безопасным местом. Сколько твои Слуги продержатся против венаторов?

— А замок Доуз, по-твоему, безопасен?

Синие, подведенные глаза расширились было, но тут же весело прищурились.

— Фоулер, — протянул Заноза, снова заулыбавшись, — Египет, Дэвид Спэйт, Грот Спэйта, замок Доуз… Хасан, ты охрененный, ты в курсе? У меня есть другое убежище. Хотя, ты, наверное, и его нашел. Но все равно, то, что я рассказал — про отца, про грот, про «Трубу» — это только твое. Я не молчу, я вообще не затыкаюсь, но я не говорю лишнего. Никому, кроме тебя. Ты — исключение.

— Почему?

— Потому что ты ни на кого не похож, это же понятно.

Заноза делал ставку на то, что расположение его убежища никому не известно. Хасан — на обороноспособность «Турецкой Крепости» и способности своих Слуг. Заноза сталкивался с городской войной только в Чеймтире и в оккупированной Франции, так что на стороне Хасана был больший боевой опыт. Не говоря уже о том, что он не мог и не собирался оставлять «Крепость».

С этим Заноза и не спорил. Он всерьез предложил воспользоваться его убежищем, если не останется другого выхода, но понимал, что предложение принято не будет. Как бы ни сложились обстоятельства.

С чем он спорил, так это с тем, что сам должен остаться в «Крепости». Не потому, что она стала небезопасной. А потому, что был наркоманом.

— Законченный торчок, — так это выглядело в формулировке Занозы, — я и одной ночи не протяну без дозы. А чтобы получить дозу — сделаю всё. Даже с риском для тебя. О себе я вообще молчу, сам понимаешь.

Ну, да. Его же нет. Стало быть, и рисковать нечем.

Иметь дело с наркоманами приходилось и раньше, так что Хасан сознавал серьезность проблемы. Абстиненция отличается от Голода, но так же невыносима. Что ж, если вампир не может удержаться от поиска дозы, а поиск с гарантией закончится тем, что его прикончат либо венаторы, либо бойцы комеса, нужно удержать вампира силой.

— Я могу тебя просто не выпустить.

— Да? И что ты сделаешь, если я попрошу? Ты или твои Слуги — без разницы.

— Что ты сделаешь, если попросить будет некого? Если останешься один с недельным запасом крови, и не сможешь освободиться?

— Сломаю стену, — сказал Заноза грустно.

Эта грусть была в чем-то даже убедительней его обычной, граничащей с наглостью, самоуверенности. Но «Турецкая Крепость» занимала дом старой постройки, толщина стен здесь могла посоперничать с толщиной кладки в подвале Мюррей-мэнора, а кирки и кувалды у Занозы при себе не было.

— Пойдем, — Хасан направился к дверям, — покажу тебе наши казематы.

Рама — ложе из легированной стали на каменном основании, браслеты, удерживающие конечности в таком положении, чтобы любые попытки освободиться оставались безрезультатными.

— Голову тоже фиксируете, это хорошо, — Заноза пощелкал замком обруча в верхней части, — а подвижных частей многовато, это плохо.

Подвижной была только станина, намертво вделанная в камень. Она позволяла менять положение Рамы, поворачивать вокруг оси, поднимать и опускать. С теми, кто оказывался здесь, нужно было работать, станина делала работу удобнее. Хотя, чаще всего хватало одного вида рамы и щелчков закрывающихся браслетов.

— Понимаю, — протянул Заноза, бросив взгляд на стол с письменным прибором и печатной машинкой, на придвинутый к столу стул с высокой спинкой, — работать надо, не вопрос. А мне такая штука нужна, просто чтобы не сбежали раньше времени, так что я за функционал не заморачивался. Но моя попрочнее. Эту я сломаю.

— Вряд ли.

— Спорим?

— О чем тут спорить?

Занозе нужно было остаться в «Крепости». Им обоим, и ему, и Хасану нужно было, чтобы он остался. Рама была способом удержать его здесь. Когда начнется абстиненция, Заноза попытается сбежать, само собой разумеется, что для этого он захочет сломать Раму. Не сломает, но попробует обязательно, так есть ли смысл заключать пари?

— Если я сломаю ее, когда меня начнет кумарить, я смоюсь. Если я сломаю ее сейчас, пока еще соображаю, что делаю, я останусь, и мы поищем еще какой-нибудь способ не выпустить меня под пули.

— Ты сегодня уже… — Хасан задумался над определением. Уже — что? Не «укололся» же. — Уже получил свою дозу?

— Я с этого начал. И хорошо. Отложил бы до утра, остался бы без кайфа… — взгляд на Раму, ухмылка, — ну, или сломал бы ее и ушел.

— Ладно, давай попробуем.

Ухмылка превратилась в усмешку. Заноза скинул плащ на спинку стула, расстегнул систему с двумя кобурами. Протянул Хасану, улыбаясь так, словно в этом невинном жесте было что-то большее, чем простая необходимость отдать оружие на хранение.

Зазвенели, скатываясь к запястьям, многочисленные браслеты. Не такая уж бессмыслица, хоть и выглядит странно. Защищают от когтей, от ножа, мешают схватить за руку.

— Снимай, — велел Хасан, — без них удобнее.

Он даже не сомневался, что Заноза не положит браслеты на стол, а отдаст ему. Так и вышло. Но оно и к лучшему — то, что этот мальчик остается предсказуемым во всем, что касается подросткового поведения. Достаточно того, что он непредсказуемый вампир, пусть хоть тинейджером будет нормальным.

Фиксаторы головы и конечностей легко было закрыть, а открыть их, даже умудрившись освободить руки, все равно бы не удалось. Блокиратор располагался под ложем — не достать, как ни тянись. Пока Хасан застегивал браслеты, Заноза сосредоточенно смотрел на него, но видел ли — неясно. Когда он прятал глаза за черными очками, толковать его взгляды было проще, чем когда он глядел в упор, не мигая и не двигаясь. Так он очень уж походил на куклу. Слишком белая кожа, слишком синие глаза, слишком черные ресницы.

Не настоящий мальчик. Не зря он в этом уверен.

— Тебя можно привлечь за жестокое обращение с несовершеннолетними, — выдал Заноза, мгновенно разрушив иллюзию фарфоровости и кукольности.

— Подожди, пока дойдет до настоящего жестокого обращения, — Хасан застегнул наголовник.

Вот теперь Заноза не может пошевелиться. Самый подходящий момент, чтобы оценить, что они оба делают. Не сейчас, а вообще. Один добровольно согласился пойти под дайны убеждения, второй — дал приковать себя к Раме. Неизвестно, что хуже. То есть, что опаснее. Зато понятно, что настолько вампиры друг другу доверять не только не должны, но и не могут.

— Трепыхаться как-то поздно, не находишь? — Заноза снова заулыбался. — Мне нравится. Как будто дайны все еще действуют. На самом деле нет, не парься, они до первого восхода, а восходов было уже семь.

— Эффект сохранился.

— Ни хрена. Ты больше не хочешь делать для меня невозможное… — он запнулся и посерьезнел, — если не считать того, что бросаешь здесь все, чтоб контрабандой вывезти меня за границу. Если это дайны, то пошло бы оно все к черту.

— Эффект сохранился у тебя, дурень. Ты все еще можешь читать мысли.

— Я не читаю. Мы подумали об одном и том же, вот и все. Когда мы думаем одинаково, я это чую.

— Храни Аллах начать думать так же, как ты.

— В основном, да. Но иногда я бываю прав. Вот, смотри…

Он закрыл глаза. Ногти, накрашенные черным лаком, удлинились, загнулись на концах, превращаясь в когти. И Рама заскрипела, сопротивляясь, издавая тот пронзительный, пугающий стон стали, которая не может согнуться. Не может сломаться.

Заноза садился, превращая лежанку в искореженное кресло. Браслеты, удерживающие плечи и предплечья, порвались, словно были из шелка, а не из металла. Разве что шелк, разрываясь, не оставляет ран на руках. Пальцы с когтями обхватили наголовник, несколько секунд Заноза примеривался, а потом искорежил и смял замок. Так же быстро расправился с поясом. И, наклонившись, разломал фиксаторы на ногах.

— Я могу ее из пола выдрать, — он посмотрел на Хасана взглядом ребенка, уверенного, что перевернутая мебель в гостиной и содранная со стола скатерть — это корабль, отправляющийся в дальнее плаванье. Уверенного, что постройка корабля заслуживает похвалы, а не наказания и распоряжения немедленно навести порядок. — Хочешь?

— Оставь хоть что-нибудь.

Этого не могло быть. Все, что Заноза делал раньше, все, что они позволили друг другу… друг с другом… было невозможно только умозрительно. Нельзя потому, что так никто никогда не поступал. Но Рама, превращенная в обломки металла, была невозможна по-настоящему. Ни один вампир не был настолько силен. Настолько стар.

— Сколько лет твоей крови?

О таком не спрашивают, на такие вопросы не отвечают, есть правила, нарушать которые — невежливость, чреватая боем насмерть. Но они нарушили столько правил, что одним больше уже ничего не изменит. А Рама — вот она. И не спросить хуже, чем спросить.

— Семьсот девяносто один, — Заноза втянул когти, рассеянно лизнул бескровные царапины на запястьях. — Стоит хорошо подумать, прежде чем связываться с моим ратуном. Его кровь старше моей на девяносто пять лет.

— При таких величинах лишнее столетие не в счет.

Семнадцать лет жизни вместо девяносто пяти? Занозе было за что ненавидеть ратуна, даже если б тот не попытался сделать из него игрушку.

— Неизвестно как бы я их прожил, — они снова думали об одном и том же, но сейчас-то в этом не было ничего странного, — может, остался бы после войны калекой. Не после первой, так после второй.

— К началу второй ты был бы уже слишком стар, чтобы воевать.

— Полагаешь, меня бы это остановило?

— Полагаю, что мы не знаем, каким бы ты стал, если бы повзрослел. Но в шестьдесят пять лет… — Хасан покачал головой, — нет, мальчик мой, живые в этом возрасте уже не воюют.

— Много ты знаешь про шестьдесят пять лет!

— В два раза больше чем ты.

— В один и восемь. Если округлять. — Заноза вытащил из заднего кармана мятую пачку сигарет, — при таких раскладах афат — не самое плохое, что можно получить на семнадцатилетие. И я же сбежал, в конце концов.

— Как ты смог не вернуться?

— Сначала морфий, потом не помню, а потом купил зелье у одного очень умного парня в Риме, вмазался и теперь могу прикончить ратуна в любой момент. Или он меня. Большой разницы нет, главное, что я с тех пор его не люблю, и нам ничего не помешает.

— Зелье? Tahliye? — Хасан знал названия для этого состава только на турецком и на персидском, никогда не интересовался им. Никогда в этом не было нужды.

Заноза глянул на него с любопытством:

— По-вашему оно так называется? Мой итальянец говорил «гемокатарсис».

Зелье на основе серебра. Смертельный яд для живого, в чью кровь оно попадет и единственный выход для вампиров, стремящихся разрушить связь между ратуном и най. Чтобы зелье подействовало, оно должно быть взято «поцелуем» из живой крови раньше, чем яд убьет донора. Эффективность tahliye так и проверяли: если «поцелуй» спасал смертного, выпившего яд, значит, узы были разрушены. Если нет, нужно было добывать ингредиенты для новой порции tahliye и искать новую жертву.

Не в жертвах проблема. То есть, не в донорах. А в ингредиентах.

— Ты не переносишь серебра. Разве tahliye не должно было выжечь твои вены?

— Оно всю кровеносную систему выжгло, — Заноза пожал плечами. — А не один ли хрен мертвому-то?

— И твой ратун все еще не убит.

— Потому что я думал, что когда убью его, все закончится, — щелчок зажигалки, пауза, струйка бледного дыма, поднимающаяся к потолку, — меня тут ничего не держало. Меня же нет. Теперь есть ты, и это хороший повод остаться. Лучше, чем месть.

— Я польщен, — Хасан сунул ему в руки кобуры, повесил браслеты на торчащий сломанной костью кусок Рамы, — и раз ты, все-таки, намерен остаться, надо найти способ тебя не выпустить. С хранилищем в Мюррей-мэнор ты бы справился, если б там не было огнеметов?

— Хасан, — Заноза поднял бровь, — я тоже польщен, но ты меня переоцениваешь.

— Ну, хвала Аллаху! Значит, тебя можно хранить в сейфе.

* * *

К останкам Рамы совершила паломничество вся ночная смена. Зрелище было удручающим, но вдохновило бойцов как можно быстрее освободить сейф и меблировать его, сделав хоть сколько-нибудь пригодным для существования. Раскладная походная койка, стол, офисное кресло. Арни предложил видеомагнитофон и всю свою фильмотеку, но не смог найти ответа на вопрос, откуда у него на работе фильмотека, стушевался и снял предложение.

Распоясался он окончательно. Не без влияния Занозы. После рейда в Мюррей-мэнор они несколько раз виделись, и вот, пожалуйста, Арни, и раньше-то имевший весьма отдаленные представления о дисциплине, утратил и их. Но теперь ему хотя бы было с кем поговорить. Интересующие его материи были непонятны никому в «Крепости», а оживленная переписка с математиками по всему миру, ведущаяся посредством Интернета, не заменяла человеческого общения.

Могли заменить такое общение редкие встречи с вампиром?

— Он не математик, он инженер, — непонятно высказался Арни, — но хотя бы терминологией владеет.

Выходило так, что инженеры хуже математиков, но лучше всех остальных. А вопрос о разнице между людьми и вампирами Арни для себя даже не поднимал.

Смотреть кино на рабочем месте в рабочее время ему, кстати, никто и не запрещал. По чести говоря, было предпочтительней, чтобы Арни, когда ему нечего делать, занимался именно этим, а не модернизацией компьютеров и прочей сложной техники. В его представлении, математики превосходили инженеров во всем, поэтому Арни считал своим долгом додумывать и доделывать за инженеров их работу. Последствия доделывания почти всегда приводили к сбоям и ошибкам, которые Арни с энтузиазмом кидался исправлять. Исправлял, надо отдать ему должное, и даже, насколько можно было судить по отзывам остальных сотрудников, действительно умудрялся что-то там улучшить. Но промежуток между «доделать» и «исправить» все же заставлял понервничать всех, чья работа зависела от исправности аппаратуры.

Стоило бы позвать Занозу в штат. Он мог бы проводить задумки Арни в жизнь с меньшими жертвами. Но вряд ли ему это будет интересно.

Не говоря уже о том, что Заноза-то точно сведет тут всех с ума. Арни по сравнению с ним — воплощенные дисциплинированность и почтительность.

Заноза, осмотревшись в сейфе, счел обстановку приемлемой, запас крови достаточным, книги для скрашивания досуга — излишними.

— Я не читаю беллетристику.

До этого момента Хасан не замечал за ним снобизма. Значит, дело было в чем-то другом. Стало даже слегка интересно — в чем именно? Читал же Заноза что-то в детстве, когда не было ни Интернета, ни даже кинематографа.

— Мне кажется, что в книгах все дураки, — объяснил Заноза, демонстрируя снобизм высочайшей пробы, — дураков я не люблю, а настоящая засада в том, что дурак как раз я потому, что не понимаю написанного. Не могу же я себя не любить. Вот и не читаю. Да я найду чем заняться, мне до хрена разного доработать надо, — он похлопал по крыше лэптопа, — если сам себе годные программы не напишешь, никто не напишет. Эта новая операционка с восьмидесятых здорово улучшилась, теперь с ней нужно считаться…

Короткая улыбка была почти извиняющейся:

— Ладно, с этим к Арни, а не к тебе. Но я все еще не вижу решения проблемы с дайнами. Ты запрешь меня здесь, ок. Я не смогу выйти, не вопрос. Но я позову тебя и попрошу открыть двери. Как быть с этим? На Раме ты бы просто заткнул мне пасть, чтоб я не мог говорить. А здесь?

— Не вижу проблемы. Ты не используешь дайны против союзников, потому что не хочешь этого делать. А мы по-прежнему на одной стороне. Или наркотик может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь?

— По-твоему, сколько мне лет? Двенадцать?

Ну, конечно. Такие приемы работают с детьми, а со взрослыми панками-наркоманами они не проходят. И взрослые панки-наркоманы просто обязаны дать это понять. Иначе какие же они взрослые?

Нет, не двенадцать лет. Семнадцать. С этим Хасан и не спорил. Но в данном случае — никакой разницы.

Заноза обвел взглядом спартанскую обстановку сейфа. Сунул руки в карманы. Это было уже не очень хорошо — Хасан знал его не так долго, но успел заметить, что он прячет руки, когда злится. На себя. Сейчас все поводы для злости были, не поспоришь.

— Надо, наверное, объяснить. Я не буду использовать дайны, даже когда начнет кумарить. Не выйду отсюда, пока ты не откроешь дверь. Сломать не смогу, а зачаровывать тебя или твоих Слуг не стану. Но… завтра, в крайнем случае послезавтра, здесь будет уже совсем другой вампир.

— Мне приходилось видеть наркоманов.

— Но ты сам никогда им не был. Знаешь, что там, внутри? Героин делает тебя лучше всех. Ты урод уродом, но чувствуешь себя богом, уж, во всяком случае, королем. И остальные это видят. Не то, что ты урод, а то, что ты бог. Но когда кайф проходит… промежуточного состояния между богом и уродом нет. Через три дня ты пожалеешь, что впустил меня в дом, может даже пожалеешь о том, что не взял контракт. От уродов лучше держаться подальше.

— Я бы и от бога предпочел держаться подальше.

— Ты не предпочел.

— Ну, так ты и не бог.

— Ладно, я предупредил. Но, по-любому, за это все, — Заноза мотнул головой, подразумевая под «всем» нечто большее, чем оборудованный для существования сейф и запас крови, — не рассчитаться, потому что ты меня не покупаешь. И не поблагодарить, потому что хрена ли тебе с моей благодарности. Если уцелеем, я что-нибудь придумаю. А с головой у меня… все довольно странно. Так что будь готов к чему угодно.

Хасану казалось, что к чему угодно он был готов в самого начала, с самой первой встречи. Это было не так, он помнил, что в первую-то встречу ничего особенного в Занозе не разглядел. Ничего настолько особенного. Минамото, тот хотя бы заметил что-то, чего не сумел объяснить, а Хасан видел лишь мертвого подростка-наркомана со всеми подростковыми закидонами. Но поверить в то, что смог так ошибиться, уже не получалось. Проще было поверить в то, что память подводит.

Закралась мысль о том, что по сравнению с предупреждением Занозы, текущие проблемы перестали выглядеть такими уж серьезными. Проблемы грозили окончательной смертью им двоим и, возможно Минамото, а Заноза предупреждал о том, что придумает что-нибудь хорошее в благодарность «за это все», и, тем не менее, первые были разрешимы, а вот второе…

Пришлось напомнить себе, что мусульманин должен быть фаталистом. И еще о том, что Заноза — хороший мальчик, на которого действуют стандартные педагогические приемы. То, что этот хороший мальчик — сумасшедший вампир-наркоман с кровью, настолько старой, что она считалась несуществующей, принимать в расчет не следовало. Потому что без толку. Потому, что мусульманин должен быть фаталистом.

«Турецкая крепость» покидала Рейвентир слишком срочно, чтобы обошлось без потерь. Были приостановлены договора на хранение артефактов, расторгнуты текущие контракты на охрану и сопровождение, потеряны ресурсы, отданные в залог добрососедских отношений. Многое пришлось оставить. Даже здание, бывшее, собственно, «Крепостью», служившее Хасану домом почти полстолетия — большую часть его шестидесятичетырехлетнего посмертия — предстояло уничтожить. Не стоило оставлять его ни венаторам, ни вампирам. Слишком многое видели эти стены, а вампиры и венаторы умели допрашивать даже камни.

Выбирая место для новой штаб-квартиры, Хасан подумал о возвращении в Турцию. Он покинул родину в тридцать восьмом, но не раз приезжал с визитами, поддерживал старые связи, устанавливал новые. В последний раз в Стамбуле довелось побывать нынешней весной, когда умерла Хансияр. Хасан предпочел бы десять раз приехать на родину из-за очередного переворота или беспорядков, чем из-за смерти жены.

Он знал, что любит ее до сих пор, несмотря на то, что видел в последний раз больше шестидесяти лет назад. Но он не знал, что и она любила его все эти годы.

Вспоминать об этом не хотелось.

Возвращаться в Турцию не хотелось тем более. И все же, с учетом Занозы, Стамбул становился лучшим выбором. Там не возникло бы никаких проблем с тем, чтобы достать наркотики. На первых порах это было решающим фактором.

А Заноза, пока для него освобождали и меблировали сейф, в первый раз поинтересовался планами на переезд. Не похоже, чтобы его сильно волновала собственная судьба, и не знай Хасан о замке в Сомерсетшире, можно было бы предположить, что Заноза из тех легких на подъем вампиров, кто кочует по всей планете, не привязываясь ни к одному из мест обитания.

За англичанами это водилось. Любить родину, но жить где угодно, только не в Англии, вообще не в Британии. У вампиров, однако, были свои особенности. Владение перешедшей по прямой линии землей означало зависимость от этого места. Доходило порой до крайностей — вампир мог зачахнуть и впасть в мертвый паралич, если не носил при себе хотя бы пригоршни родной почвы. Зная подверженность Занозы всем связанным с вампирам суевериям, включая самые нелепые, стоило ожидать, что без земли из парков Доуза он тоже зачахнет. Зная самого Занозу, ждать от него такого подарка не приходилось. Этот прежде чем зачахнет, всех вокруг уморит. К тому же, протянул ведь он как-то сорок лет в Североамериканских штатах. Ясно, что, в основном, на наркотиках, ну, так, наркотики и сейчас будут нужны.

В них как раз и проблема.

— Мы, конечно, и в Турции не пропадем, — сказал Заноза, выяснив, что Хасан собирается вести переговоры со Стамбулом, — но, чувак, мы, англичане, никогда не дружили с турками. Как-то все время не складывалось. И уже не сложится, по-любому.

— Ты не находишь в своих словах никакого противоречия? — поинтересовался Хасан просто на всякий случай.

— Да ты больше англичанин, чем я, — отмахнулся Заноза, — а я — эталон всего английского. Что ты думаешь об Алаатире?

Калифорния? Неожиданно.

Хасан ничего не думал о Калифорнии. Никогда. Заключать контракты с тамошними обитателями «Крепости» не приходилось, с тийрами Северной Америки, вообще, не довелось сотрудничать. Традиционно спокойные регионы. Не сравнить с Евразийским континентом, где что ни день, то новости.

— Сомневаюсь, что мы найдем там достаточно дел. Стамбул географически расположен удобнее.

— Ты привезешь в Алаатир меня, — Заноза продемонстрировал очередную улыбку, такой Хасан еще не видел, — поверь мне, дела найдутся. Но главное, что нам сейчас нужно — это чтобы нас хорошо приняли и на первых порах не мешали. А в Алаатире комесом — Стив. Лерой, — уточнил он, в ответ на вопросительный взгляд, — лучший из комесов всех тийров. Он подался в Штаты еще после смерти Генерала[12]. Думал, можно что-то сделать с их службой охраны Президентов. Считал, что там трындец какой бардак, и правильно считал. Может, что-то и сделал, не знаю, не вникал. Я ему сейчас позвоню, скажу, что нам с тобой нужно в Алаатир навсегда. И все будет. Это лучше, чем Стамбул, клык на рельсу.

— Будь я лучшим комесом всех тийров… да даже будь я худшим комесом всех тийров, я не подпустил бы тебя к границам вверенной мне территории на пушечный выстрел.

— Ага, — Заноза кивнул, — на расстояние удара стратегических ракет. Поэтому я сейчас в твоем убежище, и следующие несколько суток проведу в твоем суперсекретном сейфе.

Никому не следовало знать, что Заноза скрывается в «Турецкой крепости». Телефонный звонок отсюда выдал бы его местоположение. Вопрос в том — кому? Лерою или рыщущим по тийру вампирам Рейвена и венаторам «Мюррей»? А второй вопрос — для кого, вообще, секрет, что Заноза уже в «Крепости», или окажется здесь в самое ближайшее время? Сначала его будут искать у Минамото, но когда не найдут там, все пути приведут сюда. Один телефонный звонок ничего не изменит, даже если Лерой предпочтет нынешнего тийрмастера бывшему сотруднику, и сдаст Занозу Рейвена.

Проблема была в другом.

— Там день.

— Я в курсе. Здесь ночь, там день, Земля вращается и все такое…

Секундная пауза. И, удивительно, но интонации стали серьезнее:

— Его разбудят, если я позвоню.

Вампира. Впавшего в дневную спячку. Из которой с гарантией выводит только смертельная опасность. Разбудят, стало быть?

— Что за взгляд?.. — Заноза прищурился, — ты опять надо мной смеешься?

— И не думал смеяться.

Это и в самом деле было уже не смешно. Если Лерой ответит на звонок… определенно, станет не до смеха.

— У тебя что, не было никого, готового проснуться днем, если ты позвонишь?

Интересная формулировка. Звучит так, будто у каждого вампира должен быть кто-то «готовый проснуться». Этот ненормальный ребенок, вообще, понимает, насколько ненормально то, о чем он спрашивает?

— Мне и не нужно. И что значит «не было»?

— О, ну, это глагол в прошедшем времени. В английском сложная грамматика, но уж на таком-то уровне за шестьдесят-то лет ты мог бы…

— Если дать тебе в лоб в настоящем времени, ты заткнешься?

— Зависит от обстоятельств. — Заноза приложил руку к сердцу и торжественно произнес: — когда бы ты ни позвонил, я проснусь, если буду спать. Обещаю. Это и значит «не было». Теперь — есть.

Лерой ответил на звонок. В разгар светового дня. Всего через пару минут после того, как Заноза набрал нужный номер. Значит, проснулся сразу. И впрямь, как от смертельной опасности.

Вежливость требовала уйти, предоставить Занозе разговаривать с Лероем наедине. Обстоятельства вступили с вежливостью в противоречие: уходить не следовало, чтобы не упустить ничего важного. Заноза разрешил противоречие, не задумываясь, он просто нажал кнопку громкой связи и включил Хасана в разговор.

Услышав из динамиков «Хьюлам?» удивительно бодрое для мертвеца, поднятого с одра в неурочное время, Хасан понял, почему Заноза называет Лероя — Стивом, а не Этьеном. Они оба произносили имена друг друга на родных языках. Один — на французском, второй — на английском. Разговор же шел на смеси обоих языков, с примесью архаики, которую Хасан отнес бы веку к тринадцатому, если не более ранним временам. Он не был специалистом в лингвистике, но общение с древними духами посредством чернокожего колдуна любого научит вниманию к деталям.

Маловероятно, чтобы использование в речи старофранцузского было инициативой Занозы, значит, он подхватил эту манеру от Лероя, и, значит, Лерой может оказаться родом из тех времен, когда диалекты старофранцузского еще не стали архаикой. Два старых вампира: Минамото и Лерой, плюс Заноза, чья кровь старше, чем кровь каждого из этих двоих — не многовато ли за неполный-то месяц?

Заноза, который, кажется, может вить веревки из Лероя и, скорее всего, из Минамото — тоже. Кого ты впустил в свой дом, Хасан Намик-Карасар?

Да понятно кого. Трудного подростка с наркозависимостью. Куда его девать-то такого?

Обращаясь к Хасану, Лерой говорил на турецком. Занозу переход на турецкий не смущал, однако сам он говорить на нем даже не пытался. Лерой утверждал, что покидать тийр на зафрахтованном самолете — слишком большой риск. И у Рейвена, и у венаторов есть агенты, следящие за всеми перевозками по небу и по воде. В том, что Хасан и Заноза, и бойцы «Крепости» доберутся до аэропорта, он не сомневался, но был уверен, что вылет не состоится. По тем или иным причинам. И это в лучшем случае. В худшем — самолет станет еще одним объектом интересов ИРА и взорвется в воздухе.

— Эти ваши ирландцы позволяют создавать и разрешать множество проблем. Очень удобно для властей, и живых, и мертвых. Удобнее наших алжирцев.

— Ваши сейчас — афроамериканцы, — напомнил Заноза ядовито.

— Хочешь сказать, я совсем перестал быть французом? Если ты имеешь в виду Родни Кинга[13], то черная угроза — плохой политический фундамент в условиях, когда чернокожие составляют десятую часть населения.

— Значит, мусульмане.

— И мы возвращаемся к алжирцам, — покладисто отозвался Лерой. — Мистер Намик-Карасар, пока Хьюлам растопыривается, давайте обсудим сроки. Часовые пояса все осложняют, считать их без глобуса для меня сущая мука. Самолет вылетит к вам через… два часа. В Лондоне полночь?

— Час пополуночи.

«Растопыривается» оказалось подходящим определением. Хасан сказал бы «дуется» и погрешил против точности, потому что Заноза выглядел именно растопырившимся. Во все стороны — острые иглы и трогательно-пушистые перья. Лерой знал мальчика достаточно хорошо, чтоб, даже не видя его, верно оценивать реакцию.

И Лерой ему верил.

— Приземлится он в два пополудни по Гринвичу. С учетом обстоятельств, что опаснее, положиться на легендарных Слуг из «Турецкой Крепости», которые доставят вас на летное поле в разгар дня, или ожидать следующей ночи, но добираться до самолета самостоятельно, без потерь в боеспособности?

— Ирландцы… — неожиданно произнес Заноза. — Удобные ирландцы. Если мы зафрахтуем самолет, его взорвут, не вопрос, но если здесь — один из бункеров ИРА, то взрывать самолет не придется.

— Ни Рейвен, ни венаторы не пойдут на штурм «Крепости». Он обойдется слишком дорого.

— Соглашусь с мистером Намик-Карасаром, — сказал Лерой, — о его Слугах наслышаны все.

— Кроме меня, — Заноза достал сигареты, — я о них знать не знал. Парни, вы на каком свете живете? Май восемьдесят пятого. Вот этого восемьдесят пятого, который был девять лет назад. Филадельфия. Ничего не припоминаете про Филадельфию[14]?

— То, что возможно в Америке… — начал Лерой.

— Америка, Англия — парни в задней комнате[15] все думают одинаково. Стив, ты же сам из них, так какого хрена? Упырь, который рулил теми долбанутыми анархистами из «Move», по сравнению с нами просто клоп. Всего-то и мог, что сосать кровищу. Но чтобы его прикончить, не пожалели двух бомб, шестидесяти домов и одиннадцати живых людей. На что, как вы думаете, готов Рейвен, учитывая, сколько он о нас знает? Полагает, что знает, но это еще хуже.

— Ты знаешь Рейвена, — слова Лероя не были вопросом, но прозвучали так, будто подразумевали ответ.

— Сегодня они ищут меня, — Заноза ткнул сигаретной пачкой в Хасана, — кстати, если найдут, то от вас с Ясаки отвяжутся. С тобой можно договориться, ты вменяемый, а его лучше не трогать без гарантии, что убьешь.

— И неизвестно, как убить.

— Все правильно понимаешь. Но искать меня здесь никто не станет. Никогда. Значит, и не найдут. Значит, возьмутся за тебя и самурая.

— Я бы искал, — заметил Лерой.

— Ты-то знаешь, что я доверчив, как полуторамесячный колли, а Рейвен считает меня параноиком-мизантропом, и чем еще отягощает анамнез, я даже вообразить не могу. Меня не найдут сегодня, не найдут завтра, выяснят, что Лайза тоже исчезла, и вот тогда решат, что от Ясаки и Хасана нужно избавляться. Потому что я контролирую их и неизвестно, как и когда я решу ими воспользоваться, а до меня добраться не получилось. Удар по «Крепости» нанесут к следующему рассвету. Были бы вокруг жилые дома, мы бы даже увидели подготовку, но офисы по ночам пустуют, эвакуации не будет. Прилетит пара вертолетов, и привет. На Ясаки объявят общую охоту с указанием захватить одним куском. Убить его нельзя, а поймать и держать в каком-нибудь… сейфе, очень даже можно. Хасан, ты уже знаешь, где Доуз, сколько времени нам понадобится, чтобы доехать до него?

Блэкинг добрался бы до Столфорда часа за два. Но Блэкинг был один, ехать же предстояло тремя машинами, и у нормального водителя уйдет на дорогу полных три часа.

— Нам нужно в сам Доуз? Или в аэропорт в Столфорде?

— В Доуз.

Слышно было, как Лерой то ли хмыкнул, то ли усмехнулся:

— Заноза превратил во взлетную полосу центральную аллею своего парка. У богатых свои причуды. Но я должен признать, несколько раз эта причуда нам очень пригодилась.

— Шесть, — буркнул Заноза. — И я ее с тех пор модернизировал.

— Отправимся с закатом, — решил Хасан. — В Доузе будем в одиннадцатом часу.

Представить, что по «Крепости» действительно нанесут бомбовый удар он не мог. Не верил в это. Лерой прав, подобные вещи допустимы в Америке, но не в Англии. Не в Лондоне. Однако это не значило, что стоит задерживаться здесь дольше необходимого.

* * *

— Я не сплю днем, — сказал Заноза на исходе ночи.

В связи с изменением сроков эвакуации, запирать его в сейфе больше не было необходимости. Сутки без дозы не приведут к абстиненции, полностью отключающей мозги и чувство ответственности. Поэтому после разговора с Лероем Заноза хвостом мотался за Хасаном. А Хасан посвятил это время сортировке бумажных архивов. Большую их часть предстояло вывезти утром. Передать покупателям. В Калифорнии они не пригодятся, а в Британии хватало желающих заплатить за них немалые деньги.

Заноза попросил разрешения просмотреть бумаги, те, что были предназначены на продажу. Он не упомянул о своей идеальной памяти, но Хасан о ней не забыл. И дал разрешение. Это было все равно, что сделать копии проданных документов. Голова Занозы — хранилище не самое надежное, но… хм, а ведь сомневаться в надежности его памяти поводов нет. Он даже в своей адекватности пока не дал повода усомниться. Просто всем известно, что он сумасшедший, и все принимают это как данность.

По опустевшему хранилищу — просторному подвалу со сводчатыми потолками — бродило эхо голосов, но на Занозу законы физики не распространялись. Ни тени, ни отражения, ни эха. Что он сказал? Такие вещи не сообщают настолько будничным тоном. Такое о себе говорят, если хотят умереть.

— Это должно быть тайной, — напомнил Хасан, на тот случай, если на Занозу не распространялись еще какие-нибудь законы, например, законы выживания.

— Это и было тайной тридцать секунд назад. Но нам предстоит перелет через Атлантику. Днем. Я должен был предупредить.

— Зачем? У меня нет никакого способа нейтрализовать тебя на день.

— Кол в сердце.

— Кляп в пасть, чтоб не болтал всякую чушь. Тебе даже Лерой верит, а он лучший из известных мне специалистов по безопасности. Своей и чужой. Что автоматически делает его параноиком.

— Мы со Стивом… я тебе не скажу, сколько раз мы под наши дайны попадали, когда по площадям работали. Я сам не все замечал. И в Москве еще, в сорок четвертом, в декабре. Там вообще… — Заноза невнятно пошипел и подытожил: — если б мы друг друга сожрали, нас и то меньше друг в друге было бы.

— Хочешь сказать, Лерой помогает тебе потому, что зачарован?

— А ты помогаешь мне потому, что зачарован?

Иногда с ним было сложно.

— Я помогаю себе, — сказал Хасан. — Ты помогаешь мне. Если я не прикончу тебя за время перелета, значит, не прикончу уже никогда, поэтому в самолете постарайся вести себя хорошо. Даже когда я буду спать.

— Потому что если я буду вести себя плохо, черный колдун наябедничает?

Хасан покачал головой.

— Помогает тебе Лерой, может, и от души, но я склоняюсь к мысли, что твое общество в поезде он выдерживал только под чарами.

— У меня был свой вагон.

— Вот разве что так. В самолете я запру тебя в фургоне с оборудованием, можешь считать его своим вагоном.

— Арни рехнется.

— Запру обоих.

— Это шантаж, — пробормотал Заноза, — ладно, я понял. Постараюсь вести себя хорошо.

У Хасана не было иллюзий насчет завтрашней ночи и дня, который за ней последует. Наркоман, лишенный дозы, вести себя «хорошо», не сможет. Но Заноза обещал постараться, и он постарается.

* * *

У «Турецкой крепости» было несколько планов эвакуации. В том числе и срочной. Были планы, подразумевающие скрытное отступление, были те, что предусматривали боевые столкновения, прорыв оцепления или блокады, были и такие, в которых устранялись ключевые фигуры, представляющие опасность, после чего в эвакуации пропадала необходимость.

Столкновение с тийрмастером на неискушенный взгляд отвечало всем требованиям третьей категории планов. Все враги известны поименно, все рычаги, приводящие в действие механизм уничтожения «Крепости» — на виду. Устранению ключевых фигуры или воздействию на них мешало лишь одно: главной из них был хозяин тийра.

Тийрмастер — это не просто титул, не просто должность с набором прав и обязанностей. Вступая во владение тийром, вампир дает ему свое имя и заключает с местными духами договор о поддержке. Духи помогают ему во многих начинаниях, духи, вообще, питают определенную слабость к вампирам, и, абсолютно точно, любой тийрмастер может рассчитывать на успех в предприятиях, призванных устранить угрозу его власти.

Собираясь совершить переворот — действуй на опережение. Если хозяин тийра не успеет начать защищаться, духам не в чем будет оказать ему помощь, и тогда есть шанс получить власть в тийре. Но если тийрмастер начал действовать, остается лишь покинуть его землю.

Так это работало в большинстве государств Европы и Азии. Были края, где, как в Великобритании, власть вампиров в тийрах уступала королевской власти, распространяющейся на куда большую территорию и имеющей куда больший вес в глазах духов. Были края, где у людей не было вообще никаких прав, кроме тех, что они сами себе придумывали, и там вампиры властвовали в своих тийрах безраздельно.

Договора с духами заключали Посредники. И для вампиров, и для людей. Установить контакт с фейри могли не только они — случалось, что Посредники и вовсе не умели этого делать, например, Хасан не отыскал бы даже самого завалящего духа — но только они обладали для фейри достаточным авторитетом, чтобы ставить и обсуждать условия договора. Когда, двести лет назад, Рейвен получил власть над будущим Рейвентиром, посредником между ним и фейри выступал Омар, ратун Хасана. Когда, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, на престол взошел нынешний британский монарх, Филипп III, договор с духами устанавливал Хасан.

Посредники не могли расторгнуть однажды заключенные соглашения, но в их власти было заключить новые. Для других вампиров. Для других живых. И если в случае с живыми, при заключении договора немалое значение имела кровь, принадлежность к определенному роду, то в случае с вампирами тийрмастером мог стать всякий, кому удастся устранить нынешнего хозяина тийра. Хасан смог бы заручиться поддержкой духов для кровных родственников Филиппа III, но ни для кого кроме них. И он мог сделать полноправным правителем тийра любого вампира, достаточно сильного, чтобы прикончить Рейвена.

Не всегда и не везде власть устанавливалась путем договора с духами. Их расположением можно было заручиться и иначе. Проливая кровь. Много крови. Страх, боль, убийства — в ход шло все, от террора до ритуальных казней. Убивая или отдавая приказы убить, следовало хорошо и ясно осознавать, для кого именно это делается. Речь не шла о том, чтобы знать и звать духов по именам, хоть это и облегчало задачу, но представлять, каковы их функции, характеры, интересы и предпочтения было необходимо.

Поддержка, полученная таким образом, ничем не уступая договорной, требовала больших усилий. Связаться с кем-нибудь из Посредников и попросить помощи в заключении договора все-таки проще, чем пролить реки крови, соблюдая при этом определенные правила и ни на миг не выпуская из памяти тех духов, ради которых взял на себя труд отнять столько жизней. Поэтому кровавые ритуалы практиковалась в тийрах, где фейри не были заинтересованы в контактах с вампирами даже через Посредников. Например, в Новом Свете — на территории обеих Америк, включая Гренландию и близлежащие острова.

Вампирам Нового Света дано строить власть только на фундаменте кровавых жертв. Коренные жители могли бы стать исключением, могли бы пользоваться помощью Посредников и договариваться с маниту так же, как договариваются с фейри в Европе, Азии и Африке, но по какой-то причине коренные американцы почти никогда не становились вампирами. За редчайшим исключением, они умирали во время афата, и силы крови не хватало, чтобы провести их через смерть к не-жизни.

В тысяча девятьсот тридцать первом году власть в Чеймтире — живые называли его Чикаго — захватил вампир Рональд Юнгблад. Он уничтожил прежнего тийрмастера, Майкла Чейма, и пролил столько крови, что маниту не просто согласились поддерживать его, но даже прониклись некими теплыми чувствами. В кровопролитии как таковом не было ничего особенного, раз иначе получить власть нельзя, куда же деваться, приходится убивать. И убивал Юнгблад не сам — это тоже обычное дело. Любой вампир, пожелавший стать тийрмастером, сначала находит сторонников. В одиночку захват тийра не осилить. Однако Юнгблад приносил в жертву не людей, а вампиров и других сверхъестественных созданий, имеющих тварную форму, родившихся людьми, но переставших быть ими из-за проклятия или поглотившего душу колдовства. И убивал их для него, точнее — для маниту, чья поддержка нужна была Юнгбладу — никто иной как Заноза. Ему было тогда тридцать девять лет после афата. Считалось, что тридцать, но лишние несколько лет не отменяли абсурдности происходившего. Тридцатилетний вампир, уничтожающий тварных фейри, сорокалетний вампир, уничтожающий тварных фейри — нет большой разницы. В обоих случаях это все равно, что дошкольник, убивающий морских пехотинцев.

Кажется невозможным, но дайте дошкольнику подходящее оружие, и вы удивитесь результату.

Тогда, в тридцать первом, Чеймтир, залитый кровью, стал Юнгбладтиром. Заноза сделал это. Почему и зачем — непонятно. С Рональдом Юнгбладом до начала войны за тийр он даже не был знаком. Поступки сумасшедших сложно понимать, еще сложнее предсказывать, Заноза, несомненно, был сочтен в Новом Свете крайне опасным сумасшедшим. Но следующие восемь лет, вплоть до отъезда в Европу, он оставался в Юнгбладтире, а Юнгблад не из тех правителей, которые, придя к власти, в первую очередь избавляются от соратников во избежание нового переворота. Так что Заноза мог не опасаться конфликтов, ни с ним, ни с другими тийрмастерами.

А в Старый Свет он прибыл после начала Второй мировой, когда крови полилось столько, что фейри купались в ней без всяких жертвоприношений. Договориться с ними без Посредников стало невозможно, и постепенно Заноза был сочтен безопасным.

Да, сумасшедший. Но толку от этого, если там, где раньше хватило бы нескольких десятков жертв, теперь требовались миллионные гекатомбы? В большинстве тийров Старого Света просто не было столько населения.

Это если опустить моральную сторону дела.

И вот, пожалуйста, плохая новость для всех тийрмастеров Старого Света: Хасан Намик-Карасар, единственный из ныне существующих Посредников, кто умеет убивать и людей, и вампиров, и даже фейри, оказался под контролем невменяемого подростка, за плечами которого успешный переворот в Чеймтире.

Прямая угроза власти Рейвена. Прямая угроза любой власти. И очень вероятно, что в стремлении уничтожить эту угрозу, к Рейвену присоединятся остальные правители тийров.

Глава 7

Угроза ползет сквозь подвальные двери из ада;

Потешную ночь обещают кривые клинки.

...Вселенная на волоске, и все то, что ей надо, —

Находится в ножнах на голени правой ноги...

Егор Белоглазов

Противник выставил оцепление и на поверхности, и в тоннелях под «Крепостью». Улицы оцепили венаторы, а комес и его бойцы, знавшие подземелья Лондона и домашних графств, как свою ладонь, перекрыли выход в катакомбы. Они тут обитали с незапамятных времен, еще до того, как Рейвен стал тийрмастером, а за такой срок даже слепой склеротик изучил бы территорию во всех трех измерениях.

Венаторам и вампирам нельзя было встречаться в бою — они инстинктивно могли начать убивать друг друга. Заноза вообще не представлял, как обществу Мюррей и Рейвену удалось договориться хоть о каком-то взаимодействии. Мертвые под землей, живые — на улицах, и те, и те знают друг о друге… На месте комеса, он поднялся бы на поверхность и истребил всех, кого увидит. Этой ночью не ошибешься: любой вооруженный человек в квартале либо венатор, либо боец «Турецкой Крепости». Спускаться в подземелья на месте командира венаторов, правда, не стал бы. В прямом боевом столкновении у живых против мертвых шансов было немного. Даже у таких необычных живых, как бойцы «Мюррей». Но, будь Заноза командиром охотников, он все равно постарался бы предпринять что-нибудь, чтобы как можно меньше бойцов комеса уцелело этой ночью.

Потому что… надо убивать.

Он не очень понимал, как пришел к этой мысли. Все случилось быстро: солнце пошло к закату и вместе с сумерками появилась уверенность, что надо убивать.

Кого?

Получалось, что всех.

Но почему?

Следовало думать не о том, почему, а о том — как?

Но если не понять, почему, то он придумает — как, и тогда убьет… всех.

Кого?

Нет, не Хасана, не его людей и Слуг. Всех остальных. Кого увидит. Кого успеет. Пока не убьют его. И хорошо. Почему-то — еще одно «почему», на которое не было ответа — хорошо было все, что касалось глагола «убить» и существительного «смерть». Это было хорошо для Хасана. Это было плохо для Хасана.

Так хорошо или плохо?

Получалось, что и то, и то.

Но почему так получалось?

— Где бы ты расставил снайперов, чтобы никого не выпустить из «Крепости»? — спросил Хасан.

Они были в зале для тактических занятий. Тот кишел вооруженными людьми, но перед доской, на которой висела подробная карта квартала, Заноза с Турком оставались вдвоем. Неподвижный элемент в слаженно работающем механизме «Крепости». Мертвецкий островок покоя.

— Я не из тех, кто их расставляет, — напомнил Заноза, прикидывая, откуда бы он ожидал выстрела, выйдя из-под защиты этих стен, — я из тех, на кого они охотятся. Здесь? — он воткнул кнопку в крышу одного из зданий на карте, — еще здесь и здесь. Больше не надо, по-моему. Одновременно всех троих ниоткуда не видно. Как ни крутись, а пулю поймаешь.

— Здесь, — Хасан вытащил вторую кнопку и переткнул на соседний дом. — Два из трех. Неплохо.

— Зачем спрашивал?

С самого начала ясно было, что Турок знает, где расставлены снайперы. Вопрос он задавал не для того, чтобы их найти, и уж точно не для того, чтобы получить тактический совет. Заноза вообще не был тактиком.

— Чтобы мозги твои запустить, — Хасан постучал его пальцем по лбу, — бесценные. Ты без стартера не включался, не заметил?

Не заметил. Хуже того, только что снова чуть не выключился, когда понял, что остался стоять рядом с Турком, вместо того, чтоб отойти, не дать снова до себя дотронуться.

Он позволил это вчера, когда Хасан приковывал его к Раме. Позволил куда больше. Но вчера все было иначе. Наркотик действовал, изменял его, делал другим и для себя, и для Турка. Разве нет?

Сегодня только началось, а дозы уже ощутимо не хватало.

— Я думал, — сказал Заноза, снова пытаясь сообразить, о чем же он думал, если додумался до того, что без смерти не обойтись.

— Дело хорошее, но несвоевременное. Сосредоточься лучше на наших задачах. Мы должны быстро и незаметно проложить выход из оцепления. По поверхности. Потому что подземелья…

— Искажены, — не так-то просто оказалось перестать думать, но «стартер» сработал. — Трое из бойцов комеса владеют «туманом».

— Нам известно о пятерых. Двое освоили «туман» настолько, чтобы искажать пространство, сравнительно недавно.

— Когда я уже забил на них на всех. Они знают, что вы заминировали тоннель, ведущий к «Крепости», и ищут мины.

— Это займет их на какое-то время, — хмыкнул Хасан.

Быть не могло такого, чтоб тоннель оказался не заминирован. Если мины нельзя найти, это не означает, что их нет, это означает, что их нельзя найти. Выход из тоннеля сейчас тоже нельзя найти, но он есть.

— При необходимости, выход мы найдем. Мои люди многое могут. Но столкновение с вампирами чревато столкновением с духами, помогающими Рейвену.

— Здесь, внутри, все тоже должно было исказиться, — сообразил Заноза.

Хасан лишь едва заметно пожал плечами. Уж точно, его люди могли многое, если им хватало умений противостоять «туману», наведенному старыми мертвяками. И ни хрена они были не люди, они были Слуги, но Хасан называл их людьми, и поправлять его Заноза не собирался.

Значит, пока бойцы комеса наводят «туман» на подвалы и первый этаж «Крепости», и ищут мины в тоннеле, нужно прорвать оцепление венаторов на поверхности. Сделать это так, чтобы вампиры не пришли на помощь охотникам, даже если вампирам ударит в голову такая блажь.

— Они контролируют перекрестки, — Хасан сделал на карте новые отметки. — Четыре «Саксона[16]». Три с пулеметными башнями, один — командный центр. В каждом двенадцать бойцов: два члена экипажа и десять десантников. В каждой группе есть хотя бы один экстрасенс, так что они не могут видеть сквозь «туман», но могут почуять его использование. Кроме того, в квартале полтора десятка собак, две лисицы и около сотни крыс. Животные опаснее людей, «туман» они игнорируют и, увидев нас, поднимут тревогу, но ты говорил, что на них действуют твои дайны.

— Зверье не проблема.

Турок принял его слова как данность. Ни одного дополнительного вопроса, ни одного уточнения, как работает дайн, как поведут себя животные. Не проблема, значит, не проблема — этого ему оказалось достаточно.

— Моя задача, — продолжил он, — разместить на «Саксонах» заряды взрывчатки. Твоя — прикрыть меня, на случай, если мы не сможем остаться незамеченными. О чем ты думал так напряженно, что с самого заката не приходил в сознание?

— О том, что…

надо убивать

… — это сложно, — Заноза помотал головой, пытаясь вытряхнуть мысли, — слишком просто, чтобы объяснить так, чтоб было понятно. Я должен убить тех, кто увидит или почует тебя?

— С этим ты точно справишься. Но сможешь ли не убить тех, кто меня не увидит и не почует?

— Ты собираешься заминировать все «Саксоны»?

— По возможности.

— Значит, они и так умрут.

Именно в этот момент цепочка мыслей начала разматываться назад. От смерти к смерти, от прорыва оцепления, к Рейвену, который это оцепление поставил. Рейвена нужно было уничтожить, не договариваться, не пытаться решить дело миром, для сохранения мира в тийре. Его не удалось бы призвать… то есть, нет, удалось бы, от чар нет спасения, но на призыв Рейвен явился бы с комесом и всем его отрядом. И сам комес, и любой из его бойцов, почуяв чары, которым невозможно противостоять, позаботились бы о прикрытии. Это вам не венаторы, знающие о действии дайнов убеждения лишь понаслышке. Да и фейри стали бы помогать тийрмастеру сразу, как только он подпал бы под действие дайнов. Договор обязывает их вмешиваться при любой угрозе, а чары — это не просто угроза, это захват власти над властью. В общем, Рейвена не удалось бы призвать, но что мешало прийти к нему? Два L7[17] с модифицированными патронами — отличное подспорье для получения аудиенции.

В резиденции Рейвена тоже охраняет комес, и фейри, возможно, успели бы вмешаться, но, может, и нет.

Получалось так на так.

Призванный, Рейвен не успевал толком подготовиться к бою, со всей возможной скоростью устремлялся на неизведанную территорию, но фейри защищали его, и бойцы комеса защищали его, и один парень с двумя пулеметами, даже очень хорошо устроивший засаду, вряд ли справился бы сразу и с фейри, и с вампирами. Честно сказать, что делать с фейри вообще непонятно. Против них нужен колдун, притом, сильный, найти такого можно, но подставлять жалко. Сильные колдуны, они все наперечет.

Рейвен, не призванный, атакованный прямо в резиденции, подготовиться к бою успевал хотя бы потому, что резиденция, в принципе, готова к обороне. Но не к обороне от психа с двумя пулеметами и атрофированным инстинктом самосохранения. А фейри в этом случае могли и не успеть его защитить.

Могли, правда, успеть. С той же вероятностью.

Получалось, что смысл не в устранении Рейвена, как угрозы для «Турецкой крепости» и лично для Турка. Смысл — в устранении угрозы. Не тийрмастера…

На этом месте и случился сбой, из-за которого Заноза запутался в собственных мыслях и забыл их, запомнив лишь, что для решения проблемы необходима смерть. Угрозой «Крепости», угрозой Турку был он сам. Ему нужно было умереть, чтоб обеспечить безопасность Хасана. Хороший вариант. Надежный и простой, и не было никаких сомнений в том, что Турок стоит окончательной смерти, потому что раньше существование Занозы не стоило вообще ничего, а теперь приобрело немалую ценность.

Не существование, а прекращение существования, но это одно и то же.

Однако Хасан потому и оказался в опасности, что хотел его защитить. Сам, добровольно, выбрал войну с Рейвеном, поставил под угрозу «Турецкую крепость», собственное посмертие и безупречную доселе репутацию Посредника. Хасан заплатил за существование Занозы, и перестать быть значило обесценить эту плату.

Неудивительно, что мозги отключились, не в силах разрешить противоречие. Зацепившись за смерть, как существительное, за убийство — как глагол, вне смысла, вне контекста.

— Они умрут, — подтвердил Хасан. — И бойцы комеса тоже. Не обещаю, что все, но к ним у тебя счетов нет, только к венаторам.

Счет у Занозы был к себе. До получения дозы наркотика, до хотя бы глотка наполненной героином крови, счет будет расти. Но Турок… почему-то… почему-то он был нужен Турку. Не зачем-то. Не для чего-то.

Не из-за дайнов.

Значит, в нем был смысл, а не польза. Смысл, а не выгода.

Какой?

Он поймет. Как только вмажется, как только героиновый кайф вправит мозги и вернет его в нереальный мир, в котором он и правда имеет ценность.

Ценность. Не цену.

Пока его ценой была «Турецкая крепость», и сам Турок, который сейчас не улыбался даже в глубине черных, внимательных глаз. Охренеть, как же дорого стоит Уильям Сплиттер! Нельзя это потерять. Если это будет, если это останется, если Турок и дальше будет смотреть на него так — или смеяться над ним, или удивляться ему, или считать его ребенком и не принимать всерьез — если он просто будет рядом, то… Шайзе, весь героин, сколько есть в мире, не заменит знания, что чокнутый наркоман, на всю башку долбанутый псих, нужен этому странному парню любой ценой.

* * *

Начали с «Саксона», контролирующего ближайший перекресток к югу от «Крепости». Если с ним получится, остальные нужно будет взрывать лишь для деморализации противника и создания сумятицы. Если нет, то прорываться с боем все равно лучше здесь.

В ста метрах позади, в «Турецкой Крепости», ждали команды Слуги, равно готовые и рвануться на прорыв, убивая все, что окажется в секторе стрельбы, и тихонечко прокрасться, пока взрывы разносят вражеские бронетранспортеры, а венаторы и их снайперы не понимают, с какой стороны нанесен удар.

Дайн, позволяющий Турку оставаться не только невидимым, но и неслышным, в непосредственной близости не работал. Что, понятное дело, не означало отказа от приборов связи. От диверсанта, минирующего окруженные злыми пехотинцами бронетранспортеры, лучше держаться больше, чем в двух футах. А за их пределами дайн неслышности, как бы он ни назывался, уже действовал. За пределами двух футов Заноза порой почти терял Турка из вида, несмотря на то, что точно знал, где тот находится — внимание рассеивалось, как только пропадал звук.

И это было к лучшему. Необходимость видеть Турка, чтобы держаться в пределах действия «тумана» требовала сосредоточенности, поглощала часть ресурсов, которые иначе ушли бы на более тщательный поиск оцепивших улицу венаторов. Сейчас Заноза смутно чуял охотников сквозь их собственный, ведьмачий, отвод глаз, но напряжением и стремлением уничтожить врага не проникался. Своего хватало, не вопрос, однако со своими-то желаниями он худо-бедно справлялся. До тех пор, во всяком случае, пока не учует кого-нибудь с героином в крови.

Хасан взял его с собой, держал рядом, не для того, чтоб отвлечь от непрестанных мыслей о дозе, нет, от него и правда могла быть польза в боевой вылазке. Но понимание того, что Турка никак нельзя подвести, а значит, психу-наркоману нельзя позволить взять верх над психом-с-пушкой, помогало не поддаться медленно подступающей абстиненции.

Тихо было. Пока было тихо. Венаторы ждали, заняв посты вдоль улицы, следя за перекрестком, но не видя двух вампиров, один из которых размещал пластит на днище их бронетранспортера.

Вампиры их, правда, тоже не видели. Но изменения в эмоциях, предшествующие объявлению тревоги, началу боя, Заноза мог засечь и вслепую.

Обошлось. Никто не почуял их с Хасаном, а ему самому удалось не выйти из зоны покрытия «тумана». Оставив заминированную машину за спиной, они направились к следующему «Саксону».

А потом — к следующему.

Мобильный командный пункт был четвертым в списке. Последним.

И эмоции внутри него взметнулись языками костра из-под сухих дров. Без намека на предупреждающее задымление. Сразу, резко — страх на грани паники.

Командный пункт. Связь с остальными тремя машинами. Со снайперами. С командирами рассредоточенных по кварталу бойцов.

С вампирами.

Заноза не предупредил Хасана. Не успел бы предупредить до того, как увидевший их сквозь «туман» венатор поднимет тревогу. Он метнулся к «Саксону», вырвал боковой люк, швырнул внутрь связку гранат, и прижал люк к проему, надеясь, что этого хватит, чтоб заглушить звук взрыва.

И только поймав короткий, вопросительный взгляд Хасана, понял, что машина в зоне дайнов, и никто ничего не услышал бы, даже если б взрыв разметал ее на кусочки по всей улице. Объяснять, правда, ничего не пришлось. Зачем понадобилось закидывать гранаты внутрь бронетранспортера Турок понял и сам.

— Шестьдесят секунд до детонации, — доложил Блэкинг.

Венаторов по-прежнему было не видно и не слышно, они оставались под прикрытием отвода глаз. Хасан кивнул на воротную арку ближайшего дома, заранее выбранную как укрытие от взрыва, и они отступили туда.

Шестьдесят секунд. Заноза машинально считал. Хасан, наверное, тоже.

И когда рвануло, это было… Это было круто! Все четыре «Саксона», с боеприпасами, с полными топливными баками, взорвались громко, страшно, с огнем и черным дымом. В домах повылетали стекла, венаторов вышибло из-под их «тумана».

В поднявшейся суматохе бойцы «Крепости» могли бы уходить, не скрываясь. Может, они так и поступили, отсюда было не видно.

— У нас пять минут, — сказал Хасан, — можешь убивать, кого захочешь.

Лучшие слова за последние сутки. Да что там, за последние несколько лет Заноза не слышал ничего прекраснее. Он не любил убивать, не стремился к убийствам, но венаторы — так много сразу, в одном месте — это же совсем другое дело. До точки сбора десять минут, если идти по улицам, как люди. Ну, не идти — бежать. Как подготовленные люди в боевой выкладке. Так что, да, пять минут на истребление всего живого в квартале у него было по-любому.

Он думал, Турок уйдет вслед за своими. Прикрыть их, присмотреть, чтоб все было нормально…

Вдвоем, из четырех стволов, то выпадая из-под «тумана», то вновь скрываясь за ним, они выстелили задымленную улицу телами венаторов. По четыре пули каждому. Ни разу не выбрали одну и ту же цель, ни разу не взглянули друг на друга, чтобы скоординировать действия. Десять трупов с пробитыми черепами. Три секунды на все.

Надо на крышу. Оттуда дальше видно и по крышам удобнее передвигаться.

Заноза даже обдумать эту мысль не успел — хотя, что там думать, это и мыслью-то не назвать, — когда Турок взглядом указал вверх.

У него не было дайнов силы. Заноза знал это. Чуть не списал знание на остаточный эффект чар…

Вообще-то, не сказать, чтоб он сильно за это заморочился. Пистолеты — в кобуры. Схватить Турка в охапку. И — вверх. Одним прыжком. Жалкие пятнадцать метров, говорить не о чем.

Сообразил, что если б у Хасана были дайны силы, тот не ждал бы, запрыгнул на крышу сам. Отсюда и знание, что их нет. И чары ни при чем.

В это время они уже расстреливали снайперов на соседних домах. Троих, как и предполагалось. Именно там, где отмечал их расположение Хасан. Уничтожение «Саксонов» и стрельба на северном перекрестке не внесли корректив. Это для вампиров, для таких вампиров, как Турок, как Заноза, три секунды — огромный запас времени. Для людей, даже для венаторов, это мгновение. «Саксоны» взорвались сейчас. Стрельба шла — сейчас. Отставание человеческого «сейчас» от мертвецкого оказалось фатальным. Снайперы не успели сориентироваться, не успели даже попытаться понять, что происходит и как действовать. Не удержали прикрывающий их отвод глаз — он требовал сосредоточенности, так же, как требует сосредоточенности «туман».

С крыши на крышу. С северо-востока — на север. Перехватить группу венаторов, бегущую к «Крепости» с северного перекрестка. Накрыть огнем бегущих с запада. Грохот выстрелов и щелчки сменяемых обойм сливались в единую ленту звука.

За окнами-бойницами «Крепости» полыхнуло пламя. Здание провалилось внутрь себя. Медленно. Неохотно. Почти гордо. Трещинами пошла мостовая, выгнулась вверх, потом — осела. Вампиры комеса, которые уже должны были ломиться к выходам на поверхность, не нашли заложенные в подземельях мины. Вряд ли они сдохнут там, внизу, но откапываться будут долго. Снова звенело разбитое стекло, вздрагивали дома, что-то рушилось, ломалось. Оставалось надеяться, что необратимого ущерба взрывы не нанесли. Блэкинг хороший сапер, ведь так? Даже очень хороший.

Теперь — на юг.

Слуги не успели уйти далеко. Заноза не видел их — что за хрень творится с миром, если и Слуги, и венаторы пользуются дайнами получше вампиров?! — но Хасан спрыгнул вниз, и Заноза слетел вслед за ним, и они оказались в авангарде группы.

На полную зачистку квартала от венаторов ушла минута. От взрыва «Саксонов» до последних четырех пуль в голову последнего живого. Тридцать восемь бойцов. У лондонского подразделения «Мюррей» еще оставались функционеры, но они лишились солдат и остались один на один с Рейвеном, которого больше не контролируют.

Долго им будет помниться охота на Хасана Намик-Карасара.

* * *

Использовать автомастерские как прикрытие… для всего, было общепринятой традицией. Удобно же. Если умеешь пользоваться, конечно. Заноза умел, и пользовался сразу пятью в разных районах тийра. Сколькими владела «Крепость» он не знал, да и не интересовался. Чтобы смыться из города хватит одной.

Увидеть на крытой стоянке фургон с аппаратурой, целый и невредимый, оказалось приятно, хоть Арни и раскорячился в дверях, всем своим видом показывая, что без специального приказа Занозу внутрь не пустит.

Специальный приказ был отдан незамедлительно.

— Он поведет, — бросил Хасан, проходя мимо Арни и забираясь в кабину фургона с пассажирской стороны. — Пристегнись.

Остальные разбежались по машинам, не дожидаясь дополнительных указаний. Каждый знал свое место, с этим тут было четко, никакого бардака, никаких заминок.

Где-то по краю сознания скользнуло ощущение себя частью этого порядка. Неприятно настолько, что Заноза рефлекторно выставил колючки, ежей и надолбы, и моментально выкопал противотанковый ров.

Быть частью системы, выполнять приказы, делать, что говорят… неприемлемо. Невозможно. Бесит настолько, что хочется убраться как можно дальше, и похрен на безопасность, венаторов, войну с Рейвеном.

На Турка — не похрен.

Значит, убегать нельзя.

Шайзе!

— Сможешь донести до Ясаки слухи о том, что венаторы убили тебя по приказу Рейвена? — спросил Хасан, когда вырвались в пригороды.

— Это не очень-то хорошо.

— А я его не очень-то и люблю.

Ехать с привычной скоростью было нельзя — фургон возглавлял колонну, указывал дорогу по путанной сети проселков. Так что Заноза мог позволить себе вопросительный взгляд в сторону Турка.

Тот говорил… не о Рейвене. Точно не о Рейвене.

И, вообще-то, Ясаки его тоже — не очень.

Сколько у японца было шансов добраться до тийрмастера? Нет, не так. Сколько у него было шансов добраться до тийрмастера раньше, чем выяснится, что слухи преувеличены? Маловато данных для анализа. Ясаки слишком старый и слишком странный, чтобы о нем когда-либо удалось собрать достаточную информацию. Значит, надо пользоваться любой возможностью узнать побольше.

— Смогу, — сказал Заноза.

Хасан кивнул. «Смогу» для него, видимо, означало «сделаю». Что ж, так оно и было.

* * *

Взлетная полоса замка Доуз впечатляла. Или аллея впечатляла? Хотя, какая, к шайтану, аллея, если ближайшие деревья растут метрах в пятидесяти от нее. Правда, по обе стороны. Без конца и края.

Ночью замковый парк больше походил на лес, чем на культурные насаждения. Возможно, днем он походил на лес еще сильнее. Англичане, со своей любовью к естественности, порой перегибают палку.

Сам замок, неосвещенный, вроде бы нежилой, высился вдалеке как черная гора. Огромный. Древний. Соотнести его с Занозой, вцепившимся в руль автомобиля, на полной скорости летящего к ожидающему на полосе самолету, как-то не получалось. Этот юный панк с десятком сережек в каждом ухе, с накрашенными глазами, с веселой кривой ухмылкой, просто не мог быть графом Доузом, вообще никаким графом. Владеть парком, замком, деньгами, достаточными, чтобы обеспечивать поместье — нет, не мог.

— «Клиппер», — сказал Заноза, — Стив прислал за нами «Клиппер». Нет, ты прикинь, у него первый полет был в этом году. Они на вооружение встанут только в конце девяностых. Чувак, разве это не охрененно?

— Нет.

— Ну, прости, он помоложе «Скайтрейнов[18]», — Заноза оскалился, демонстрируя клыки и просто оглушая сарказмом, — да ладно, тебе понравится.

Хасану не могло понравиться лететь через океан на экспериментальном самолете, даже если б он не застрял в сороковых. И, да, он не находил недостатков в «Скайтрейнах». У ВВС США не было никакой необходимости менять эти машины на новые, непонятные, наверняка, имеющие массу еще не выявленных недостатков.

Едва последний из трех автомобилей въехал в трюм самолета, пандус начал подниматься. Взревели двигатели. Погони не было, но это не повод откладывать взлет, и «Клиппер» пошел на разбег, едва бойцы разместились в пассажирском отсеке.

— Мистер Намик-Карасар, мистер Сплиттер, — красивая брюнетка в подобии униформы с поклоном пригласила их двоих дальше, за перегораживающую салон бронированную стену. В салон, вряд ли предусмотренный в нормальных моделях военно-транспортных самолетов. Даже экспериментальных.

Четыре кресла вокруг круглого стола. На столе поднос с медицинским жгутом, и тонким, уже наполненным каким-то зельем шприцем.

За раздернутыми плотными шторами видны две койки. Иллюминаторов нет, или они закрыты так, что их не видно.

Еще одна женщина — почти девочка — в такой же униформе, но со светлыми, в рыжину, короткими волосами, улыбнулась им на входе. Села в одно из кресел, деловито перехватила руку жгутом и воткнула шприц в вену.

Мда. Действительно, Лерой хорошо знал Занозу.

На мгновение Хасан почувствовал неприязнь к французу, почти такую же острую, как к Минамото. Но Лерой, в отличие от Минамото, желал мальчику только добра.

Заботился. Цыганское семя!

— Я обещал хорошо себя вести в полете, — пробормотал Заноза, не отводя взгляда от медленно двигающегося в шприце поршня, — я буду. Теперь без проблем, веришь?

— Я и так верил.

— В тебя очень легко влюбиться, Хасан. Но тебе этого никто, кроме меня не скажет, потому что об этом никто, кроме меня, не знает.

Блондинка предназначалась Занозе. Брюнетки — Хасану. Брюнеток оказалось двое, вторая ожидала своей очереди в служебном помещении. Лерой помнил о том, что для Занозы в «Крепости» сделаны запасы пищи, поэтому обеспечил его наркотиком, рассудив, что уж голодным-то мальчик не останется.

Хасану он предоставил суточную дозу крови.

Вампиры не охотятся вместе, если только они не связаны отношениями ратуна и най или если они не любовники. Но Заноза плевать хотел на традиции, он впился клыками в вену на локтевом сгибе своей блондинки, и Хасан, далекий от эмпатии настолько, насколько это вообще возможно, почувствовал расходящиеся от него и от девчонки волны эйфории, как будто сам пил полную наркотика кровь.

Они ведь не охотились сейчас. Это не было охотой. В замкнутом пространстве между землей и небом две женщины покорно ожидали, пока он возьмет их. Не добыча — жертвы. А если бы даже и добыча. Какая разница?

Традиции — не повод оставаться без еды, когда еда сама идет в руки.

Книга вторая

Глава 1

На западном берегу удобней встречать рассветы: не позже, чем океан, не раньше, чем вся страна.

Куда уж смешней, партнер: похоже, что март, и ветер, и светлый шальной опал отныне достались нам.

Wolfox

Иметь дело с Хальком Алаа оказалось так же непросто, как обитать в его тийре. Он был ненормальным. Не первый сумасшедший, которого доводилось встречать, и, скорее всего, не последний. Но первый — облеченный властью. Хотя бы ее подобием.

Хасан его не понимал. Не в смысле непонимания целей, задач, мировоззрения и прочих общих позиций, а в самом простом. Он не понимал, о чем тийрмастер говорит. Лерой признавался, что в первые годы и ему было сложно. Несмотря на хорошо развитую эмпатию и способность с полуслова улавливать мысль собеседника.

Заноза… понимал Халька Алаа лучше, чем себя самого. А он ведь, надо признать, и себя знал неплохо. Сказывалась привычка доискиваться до причин поступков, мыслей и настроений, как чужих, так и собственных.

Первое приглашение к тийрмастеру они получили сразу по прибытии в Алаатир и следующей ночью нанесли визит. Все укладывалось в рамки привычных правил и традиционной вежливости — хозяева тийров всегда лично знакомятся с приезжающими в их владения вампирами, а вампиры никогда не отклоняют приглашения. Если только не напрашиваются на ссору.

Алаа на тийрмастера не походил. Хасан, скорее, принял бы за правителя Лероя, а не этого веселого, шарообразного живчика на полголовы ниже Занозы. То, что Алаа был одет в шорты и гавайку, расцветка которой могла вызвать приступ эпилепсии, не добавляло ему ни солидности, ни убедительности. А потом тийрмастер еще и заговорил. Вот тут-то Хасан и понял… что не понимает.

— Ну? Они говорят что-нибудь? — спросил Алаа, внимательно, даже напряженно вглядываясь то в него, то в Занозу, — говорят? Они не умолкают, — он ткнул в Хасана пальцем. — Да? Нет?

— Молчат, — сказал Заноза.

— Значит, рабы? — уточнил Алаа.

— Нет. Инструменты.

— А души?

— Утилизированы.

Алаа удовлетворенно кивнул и тут же задал новый вопрос:

— Твои тоже молчат?

— У меня никого нет, — отозвался Заноза с легким удивлением. — Я же отдавал.

— Только тех, кого убил, — возразил Алаа. — А те, кто еще здесь? Твой ратун и другие.

Заноза сунул руки в карманы, и Хасан с ходу рассмотрел несколько вариантов действий, после которых Алаа заречется задавать вопросы. Некоторые даже не подразумевали немедленной ссоры с тийрмастером. Но улыбка, которую Заноза адресовал собеседнику, была легкой и искренней:

— Нет никаких других. Никто не выжил.

Значило ли это, что ратун не молчит?

И что это, вообще, значило? Все целиком?

— Он спрашивал о тех, кого ты убил, — объяснил Заноза потом, уже в отеле. — Ты забрал их дайны, значит забрал и их души. Мистер Алаа хотел знать, слышишь ли ты их. Говорят, даже одна съеденная душа может свести с ума. Конфликт личностей и все такое. Но твои молчат, ты их не просто забрал, ты их нахрен сожрал целиком.

— Утилизировал?

— Ну, да.

У вампиров, убитых Хасаном, душ не было. Хасан так думал, во всяком случае. Их души умерли вместе с совестью, милосердием и человеческим разумом еще до того, как мерзавцы получили афат. Так что никаких конфликтов и не могло быть.

— Тебя он спрашивал о живых, — напомнил Хасан.

— Не совсем. О неубитых. Алаа тоже думает, что я забрал душу ратуна.

— Тоже?

— Ясаки говорит, что я это сделал. Наверное, так оно и есть, но не в буквальном смысле, иначе я гораздо лучше умел бы пользоваться дайнами силы. Они же разные, а все, что я могу — это высоко прыгать и стрелять с рук из двух тяжёлых пулеметов.

— Унесет отдачей, — нетактично сказал Хасан.

— Если спиной к стене встать — нормально.

— Так ты слышишь своего ратуна?

— Нет. И его больше нет в моей крови. Но он есть где-то… просто где-то есть, и… не знаю. Я его так ненавижу, что боюсь, и чем сильнее боюсь, тем сильнее ненавижу, а когда-то я его любил с такой же силой, и об этом я тоже помню. Я его ненавижу за то, что любил. Так что, да, может быть, я его и слышу. Но он один такой. А мистер Алаа решил, что я забирал души у всех.

— У всех?.. — Хасан не собирался клещами вытягивать из Занозы объяснения, но до тех пор, пока тот готов отвечать, пусть отвечает. Давно уже ясно, что он не просто специалист по переговорам, однако границы этого «не просто» надо как-то обозначить. Постепенно, не сразу, но надо. Чтобы знать, на что рассчитывать.

Знать, чего ожидать, не получится, Заноза все еще непредсказуем, так пусть хотя бы преподносимые им сюрпризы будут связаны с его характером, а не с его дайнами.

Ответ оказался неожиданно простым:

— У всех, кто меня любит. Алаа решил, что я забираю души у всех, кто меня когда-нибудь любил. Он, типа, романтик, — Заноза неубедительно фыркнул, — воображает, что когда любишь — отдаешь душу. Добровольно. Тут он прав. И нет, я ни разу не романтик, просто знаю, как это работает. Но в меня без дайнов не… ладно, вру. Но все равно это не считается. Это ратун. В смысле, он пользовался, если души кому и доставались, то ему. Но, как по мне, души ему на хрен не сдались, он же не демон. Он говорил, что заручается гарантией доброго отношения, услуга за услугу, все такое. Услугой с его стороны был я, а у меня, считай, неограниченные возможности.

— Без дайнов?

— А то ты не знаешь? — Заноза ухмыльнулся. Правда, тут же скривился: — оно само, блин. Если б я мог это контролировать, я бы, может, так не делал. Но я даже не знаю, что делаю. Дайны — это одно, а без дайнов… что-то другое. Хрен поймет, что.

Так оно и было. Заноза пользовался тем, сути чего не понимал и уже не поймет, несмотря на отмеренные полной мерой желание и умение разбираться в том, как работают механизмы тех или иных явлений. Невинное дитя, хоть невинность и не отменяла факта манипулирования окружающими.

Можно ли манипулировать неосознанно?

У Занозы получалось. Виртуозно.

— Это были вампиры? — спросил Хасан.

— Да кто попало. В отсутствие интернета все строилось на личных контактах. Но знаешь, чего я так и не могу понять? Он же их всех убил потом. В смысле, я убил, потому что он попросил. Ублюдок годами юзал их, а потом велел всех прикончить, и живых, и мертвых. И я так и не знаю, какого хрена он сорвался с ручки. Я понял бы, убей он меня, он все время обещал меня убить, но их-то за что?

Заноза требовательно уставился на Хасана. Словно ожидал, что тот объяснит поведение безумного мертвеца, и это объяснение каким-то образом поставит на место раздражающе-неуместные части паззла.

— Столько смертей разом. Суматоха поднялась, будто дождь в Аду пошел… Тогда я и встал на ногу. Понял, что у него кроме меня никого не осталось, и окончательной смерти я уже не дождусь, как бы ни нарывался.

Хасан знал, за что погибли те вампиры и люди. За неспособность Занозы понять, почему его ратун приказал убить их. Он был ценным приобретением, полезным най, большой удачей для своего проклятого Аллахом господина, но чем ценнее становился, тем меньшую пользу тот мог из него извлекать. После уничтожения всех живых и мертвых, оказавшихся под его влиянием, Заноза стал полностью бесполезен и, таким образом, превратился в абсолютную ценность.

Его любовь к парадоксам, возможно, объясняется тем, что он в них живет. Когда нельзя даже сойти с ума, потому что и так сумасшедший, что еще остается?

И кто мог ожидать, что доведется хоть в чем-то согласиться с Минамото? Но насчет того, что Заноза отнял у своего ратуна душу, японец оказался прав. Да и насчет того, почему сам Минамото так вцепился в Занозу, тоже можно сделать предположение.

— Ты знаешь, что со временем вампиры теряют способность испытывать эмоции, если только у них нет дела, придающего смысл существованию?

— Брехня! — последовал пренебрежительный ответ, — я знаю кучу вампиров, и у всех дофига эмоций. Даже у тебя. Тебя я просто еще не достал.

— Ратуна ты тоже доставал?

— Да! И что смешного? — Заноза сморщил нос, но скрыть улыбку не смог, — Хасан, я не то, чтоб всех достаю, я умею не быть придурком, но я же начал с того, что взбесил его. Мы подрались, я проткнул его рапирой, у меня трость была с рапирой внутри, а он меня «поцеловал»… не задалось у нас, короче, прямо сразу. Хватит ржать!

Хасан пытался даже не улыбаться, но Заноза, конечно, не мог не видеть, что ему весело. Заноза и сам шипел и ругался, только, чтобы не смеяться вслух.

— За что ты его? Вы ведь еще даже не были знакомы.

— За Лайзу. Он ее от меня отогнал. Я не знал, что она меня сожрать нацелилась, знал бы, сам бы сбежал, но… я думал, у нее беда какая-то, думал, ей помощь нужна. А тут этот. Шмякнул ее о стену, еще и обругал. Нельзя так с женщинами. Ну я и… нет, я не сразу рапирой, я ему сначала велел извиниться… да какого хрена ты опять ржешь, меня там убили, между прочим!

— Извини. Мне просто жаль твоего ратуна. Зная тебя, могу предположить, что, раз начав, ты решил не останавливаться и после смерти.

— После смерти я его металлическими предметами не протыкал, там мы ролями поменялись. Зато я его бесил. Все время. Ну, так он же выбора не оставил! Я старался быть хорошим, но хрена ли толку, все равно все время получал звиздюлей. А мне в те времена сильно не хватало хоть какого-нибудь порядка, хотелось, чтобы у следствий были причины хотя бы один раз из пяти. Я и решил, что лучше уж стараться быть плохим, тогда понятно, за что огребаешь, и это, все-таки, закономерность, за которую можно держаться.

Заноза сам ответил на собственные вопросы, но не знал этого. И что лучше, показать ему то, чего он не видит, или дать время, чтобы разобраться? За без малого столетие он так ничего и не понял, поймет ли когда-нибудь?

Вопрос не в этом, вопрос в том, надо ли ему понимать?

Со временем вампиры теряют способность испытывать эмоции. Хасан помнил, как его ратун, Омар, рассказывал об этом. Душа, запертая в мертвом теле, мается бездельем, ни в чем не находя удовлетворения, ощущая лишь скуку и тщету не-бытия. Стремление почувствовать хоть что-нибудь, заставляет старых вампиров считать подарком даже приступы голода, а за возможность вернуть настоящие чувства они готовы платить самую высокую цену.

Взять эту цену, однако, некому. Вампиры, умеющие пробуждать эмоции, возвращать к жизни то, что умерло и не может возродиться — редкость, еще большая, чем по-настоящему старые мертвецы. На всех не хватит, сколько ни заплати. Омар говорил, что способность эта доступна любому, кто наделен дайнами убеждения, нужно лишь не лениться, не останавливаться на самых началах владения дайнами, постичь их подлинную суть. Омар считал дайны убеждения самыми сильными и опасными из всех даров, что духи преподносят вампирам. Дайны принуждения, вроде бы родственные им, ограничены возрастом крови. Дайны убеждения дают безграничную власть.

Если научишься ими пользоваться.

Но даже в извращенной и противоестественной части мироздания, отведенной для нежити, существуют свои законы, свой механизм сохранения равновесия. И в соответствии с этим механизмом, дайны убеждения достаются самым несчастным и жалким из мертвецов, тем, кто находит удовлетворительным существование в качестве домашних любимцев, избалованных детей, игрушек для своих ратунов. Тем, кто ничего не ищет, ни к чему не стремится, и даже не помышляет о власти большей, чем есть у красивых женщин или дорогих вещей.

Лиэн Арса, старый, сумасшедший, скучающий ратун Занозы всего лишь захотел новую игрушку. Что-нибудь необычное, способное развлечь на какое-то время. А Заноза при жизни одевался в приличную одежду, не носил столько сережек и, наверняка, не подводил глаза. Без предупреждающей окраски он выглядел безобидно, и легко вообразить себе изумление старого мертвеца, получившего удар рапирой от мальчика из мейсенского фарфора.

Сразу не задалось? Да нет, как раз наоборот. Изумление могло быть первым чувством, испытанным беднягой за десятки лет, если не за столетия. Неудивительно, что Заноза получил афат тут же, не сходя с места.

А его ратун приобрел себе огненную рубашку. Оказался в невыносимых обстоятельствах, если переводить с поэтичного турецкого на скучный английский. Старый извращенец получил больше чем хотел, больше, чем мог вообразить. Даже теперь Заноза способен доверять и быть верным, даже теперь умеет любить. Не трудно представить, каким он был, когда достался Арсе. Доверие, преданность, любовь, душа, не изломанная сумасшествием, разум, не заблудившийся в лабиринтах парадоксов. Кто бы устоял перед такой драгоценностью, если и сейчас Занозе сложно не верить и еще сложнее — не любить его.

Вот Арса и не устоял. Только он-то знал, что драгоценность — не настоящая. И преданность, и любовь — всего лишь зависимость най от ратуна, инстинкт или что там у мертвых вместо инстинктов. Любить без взаимности — невеликое горе, а если оглянуться на мировую культуру, так и вообще никакое не горе, а сплошной источник вдохновения. Любить взаимно, но знать, что взаимность фальшива — вот это беда.

А где-то там, под блестящими гранями подделки, прятались подлинные чувства. Их и пытался добиться несчастный, проклятый старик. Заноза сказал, что ненавидит ратуна за то, как сильно любил его. Снова сам оформил в слова то, чего не мог понять, и снова не понял этого. Чем внимательнее он следил за Арсой, еще пытаясь быть хорошим, пытаясь угадать, что же нужно делать, чтобы заслужить любовь, тем сильнее становились его дайны. Это и стало постижением сути, о котором говорил Омар. Мастерством владения дайнами, отточенным в бою, смертоносной практикой, вместо мудрой теории. А ратун ненавидел Занозу тем сильнее, чем сильнее любил.

В этом у них была полная взаимность, только кому она такая нужна?

Получается, что даже такая — лучше, чем поддельная. Иначе зачем бы Арсе ломать своего най, послушного, любящего, да еще и наделенного редким талантом? Зачем, кроме как в попытках добраться до души, до настоящего чувства? Любого, но настоящего.

В конце концов, ему это удалось.

Наверняка, он по сей день сохранял способность чувствовать, и, наверняка, мечтал вернуть времена, когда был лишен эмоций.

* * *

За четыре месяца обитания в Алаатире, Хасан пришел к двум выводам: тийр не настоящий, а мексиканцы хуже цыган. Второе утверждение было спорным: нелюбовь к цыганам, являясь результатом воспитания, элементом культуры, частью менталитета, вросла в душу с рождения, а за девяносто четыре года жизни и посмертия не случилось ничего, что заставило бы изменить своим взглядам. У мексиканцев было меньше времени на формирование к себе дурного отношения. Они, однако, справлялись.

И все это было предубеждениями, если верить Занозе, который цыган нежно любил.

Они почему-то отвечали взаимностью.

А с другой стороны, кого Заноза не любил? И кто не отвечал ему тем же? У него, надо понимать, предубеждений не было. Только запредельная наглость, наркозависимость и взрывной характер.

Мизантропию, приобретенную за полсотни лет обитания в Рейвентире, здесь как рукой сняло. Заноза, который не мог хорошо относиться к людям, пока не использовал против них свои чары, в Алаатире изменился… Хасан сказал бы, до неузнаваемости, если б не уверенность в том, что как раз этот Заноза и есть настоящий. В Рейвентире он делал все, чтоб люди не любили его, потому что иначе у него не получалось не любить людей. А он нуждался в этом, в нелюбви к ним, не способный иначе смириться с их стремлением вести нескончаемые войны и нескончаемо убивать друг друга. Почему в Алаатире он позволил себе стать собой, оставалось пока неясным. Может, потому, что постоянно, еженощно, использовать или чары, или пули, или и то, и то разом, было его естественным состоянием, в отличие от лондонского добровольного отшельничества. А, может, дело в климате.

Не особо доискиваясь причин, Хасан счел, что удовлетворен результатом.

Что касается тийра, то от привычной власти тийрмастера здесь было лишь название. Хальк Алаа, имя которого носил тийр, правил лишь малой его частью, той, что была когда-то Лос-Анджелесом, и к которой постепенно прирастали многочисленные пригороды.

Каждый из пригородов, называвшихся среди вампиров миссиями, формально входя в Алаатир, управлялся, все же, собственным хозяином — прелатом. С Алаа прелаты даже не пытались договариваться. Считалось, что они не лезут во владения друг друга, на деле же конфликты и боевые столкновения случались мало не каждую ночь. И лишь то, что комесом у Халька Алаа был Этьен Лерой позволяло так называемому тийрмастеру сохранять власть хотя бы над своей территорией.

Поддержка фейри? Где угодно, только не здесь. Здесь властью была сила, количество дайнов и умение ими пользоваться.

А еще здесь не понимали слова «нейтралитет».

В «Турецкую крепость» вцепились все и сразу. Нельзя сказать, чтобы по эту сторону океана были наслышаны о Посредниках вообще или об Убийце Вампиров в частности, но сам факт появления в тийре двух упырей и тридцати Слуг вызвал ажиотаж. С такими силами Хасан мог бы попытаться захватить какую-нибудь из миссий в личное распоряжение, или оказать поддержку любому из прелатов, заинтересованных в расширении владений.

С такими силами он мог бы сместить и самого тийрмастера. Как ни парадоксально, именно это и стало второй причиной, по которой Лерой так охотно предложил им гостеприимство. Первой, разумеется, был Заноза, которого следовало спасать любой ценой, даже с риском потерять тийр.

Дайны убеждения делают с мозгами страшные вещи.

Хасан понимал, что дело не в дайнах, но привычно списывал на них все, что не сразу поддавалось разумному объяснению. Лерой был к Занозе искренне привязан, Заноза отвечал ему полной взаимностью, и отнюдь не потому, что они долгое время находились под воздействием чар друг друга, просто оба были из тех мертвецов, кто сохранил способность чувствовать, как живые. Кроме того, Лерой Занозе верил. И доверие тоже было обоюдным. А еще Лерой решил, будто Хасан, как он сам, подпал под несуществующие чары, вообразил, будто Заноза имеет на Хасана какое-то влияние. Исходя из этого, он понял, что может заручиться поддержкой «Турецкой крепости» уже потому, что всегда мог рассчитывать на поддержку Занозы.

Лерой ошибся в исходном предположении. Но пока Хасан не видел причин отказывать в просьбах о вмешательстве в конфликты с миссиями. Нейтралитет нейтралитетом, однако они-то с Занозой обитали на территории, управляемой Хальком Алаа, стало быть, защищали землю, которая со временем станет их домом.

И себя защищали. Потому что Лерой и Алаа были единственными властьимущими вампирами тийра, кто не счел «Турецкую крепость» угрозой.

Мексиканцы, все-таки, хуже цыган. Даже если они никакие не мексиканцы, а чистокровные потомки чистокровных здешних испанцев.

Казалось бы, сменили огонь на пламя. Сбежали из Рейвентира, чтобы в Алаатире столкнуться с теми же проблемами. Но паранойя прелатов, которые могли рассчитывать лишь на собственные силы, ни в какое сравнение не шла с паранойей тийрмастеров Старого Света, на стороне которых выступали связанные договором фейри. Дома ожидала лишь окончательная смерть.

Хасана — смерть. Занозу, с его древней кровью, ждала участь похуже.

Здесь же…

Здесь были перспективы. Интересные.

Интересней, чем хотелось бы, однако, когда Аллах посылает тебе возможность, пользуйся ею, а не говори, что это слишком щедрый подарок.

В «Крепости» ожидало письмо. Адресованное обоим. От тийрмастера.

Заноза тут же полез в свой лэптоп. Он старался не пользоваться им, пока они охотились или в редко выпадающие, свободные от дел часы, но на сегодня охота была закончена. А дела, вот они, похоже. С доставкой на рабочее место.

И, да, они охотились вместе. Потому что так сложились обстоятельства, потому что разделяться надолго, особенно во время охоты, когда внимание поглощено отнюдь не собственной безопасностью, было слишком рискованно. И просто потому, что до традиций уже не было никакого дела. Здесь, в Алаатире, все слишком отличалось от привычного уклада. А слухи… Allah bundan geri komasın[19] если бы слухи были самой большой их проблемой!

— Та же фигня, — сообщил Заноза, — мне тоже пришло. Для нас обоих. Мистер Алаа приглашает на аудиенцию. Чувак, у меня дежа вю.

— Или «чувак», или «дежа вю», ты бы как-нибудь определился с лексиконом.

Ответом была безмятежная улыбка.

Заноза, при желании, мог изобразить и выходца из Ист-Энда, для которого кокни был единственным вариантом английского, и итонского выпускника. Но когда он не выделывался, речь его становилась, мягко говоря, эклектичной.

Что, впрочем, тоже выдавало, как минимум хорошее образование. И происхождение.

Граф. Настоящий. Прямо как живой.

— Это титул настоящий, а не я, — Заноза отложил лэптоп, подошел к Хасану и, не спрашивая разрешения, взял письмо у него из рук. — Как думаешь, мы встряли?

— Думаю, что за телепатию нужно ввести какое-нибудь наказание.

— Можешь меня выпороть, если хочешь. Это будет пикантно. Но, вообще-то, ты про графа вслух сказал.

* * *

Стив Лерой был эмпатом. Большинство вампиров с дайнами убеждения были эмпатами. И если в уровне владения дайнами он уступал Занозе, то в эмпатии, пожалуй, превосходил. Заноза свои навыки отточил в экстремальных условиях в сравнительно короткий промежуток времени, а у Стива за плечами была не одна сотня лет наблюдения за людьми и мертвецами и плотного взаимодействия с ними.

Техника безопасности в обращении с вампирами требовала избегать физических контактов с теми, кто владеет дайнами принуждения, потому что им и одного прикосновения могло хватить, чтобы сделать собеседника своим рабом, по крайней мере до ближайшего восхода. На дайны убеждения правило не распространялось. Объединенные общим названием «дайны власти», способности эти, тем не менее, были взаимоисключающими. Если ты можешь приказывать, ты не можешь зачаровывать. И наоборот, умея зачаровать, ты не способен принудить.

Лерой был исключением из правил.

Нет, порабощать он не умел, эмпатия и принуждение несочетаемы. Он был контактным телепатом. И, вроде как, даже не скрывал этого. Занозе, во всяком случае, рассказал сразу, при первом знакомстве. Когда, не получив ответа на рукопожатие, поинтересовался, в чем проблема.

Дикий галл. Англичанин бы сделал вид, будто так и надо, и никогда больше руки не подал. Но закаленный тридцатью восемью годами пребывания в Америке, Заноза пренебрег условностями и честно сказал, что предпочитает сохранять дистанцию.

— Но мне нужно тебя потрогать, чтоб знать, чем ты дышишь, — заявил Стив. — Я телепат. Слышал о телепатии?

Эта прямолинейность малость сбивала с ног. Потом-то Заноза и сам ее освоил, и использовал с не меньшей эффективностью. Но тогда растерялся, и кроме как «я вообще не дышу», не нашелся, что сказать.

Стив, ясное дело, не принял это за аргумент.

— У меня нет дайнов принуждения, — напомнил он, — только шарм, так же, как у тебя. Но ты эмпат, и можешь читать меня на расстоянии, а я телепат, мне необходимо прикосновение. Будет честно уравнять возможности. Le fair play[20], разве это не по-английски?

С артиклем это, определенно, было не по-английски. Но дело-то не в артикле. И Стив Лерой стал первым за сорок семь лет мертвецом, которому Заноза подал руку.

Первым и последним. Тогда одного рукопожатия хватило, чтоб снять все вопросы о недопустимости прикосновений. И тогда же Заноза впервые услышал: «он еще жив?» применительно к своему ублюдку-ратуну. Следующим, кто спросил об этом, был Ясаки.

Хасан не спрашивал. Он просто собирался убить ратуна Занозы, если Заноза не сделает этого сам.

Ну, так то Хасан. Он вообще ни на кого не похож.

Его Стив даже и не пытался потрогать. А ведь он не видел, как Турок одним прикосновением отправляет живых в глубокий обморок, и Заноза ему об этом никогда не рассказывал. Просто осторожничает. У всех упырей дайны как дайны, а у Хасана неизвестно что. Не надо его трогать.

Хасан про Занозу, кажется, думал как-то так же. Не про дайны, а про то, что трогать не надо. Стив при встречах вел себя как всегда — не упускал возможности прикоснуться, не за руку взять, так по голове погладить. Заноза привычно старался в такие моменты думать о нем какие-нибудь гадости, Стив привычно делал вид, что его это задевает, а Хасан… Хасану это не нравилось. И дело не в ревности, какая там ревность, если ему самому можно все, и ничего не нужно. Заноза после первой же встречи прямо спросил, что в поведении Стива вызвало недовольство. И сам понял, что вопрос неправильный. Хасан не был недоволен. Обеспокоен, напряжен, встревожен — любое из этих слов подходило больше.

Точно не ревность.

— Непривычно видеть, что ты подпускаешь кого-то так близко? — он тоже не знал, что думать. Лерою без всяких усилий удалось то, что у Занозы никак не получалось — он сумел сбить Хасана с толку. — Я помню, как ты убегал от Шеди, и как тебя напугал Сондерс, и уже привык за тобой присматривать.

Это походило на правду. А других объяснений все равно не нашлось.

Сегодня Заноза оставил Хасана на Стива… или Стива на Хасана, фиг знает, они оба такие умные и серьезные, что не поймешь, кто за кем, если что, присмотрит. Что характерно, поговорить с Алаа не рвались оба. Стив понимал тийрмастера с большим трудом, Хасан не понимал вообще, и тому, и другому было проще дождаться перевода.

Заноза им не сочувствовал. Неа. Сочувствовал он Алаа. И Лайзе. И другим сумасшедшим, с которыми доводилось сталкиваться. Они же не были сумасшедшими. Не по-настоящему. То есть, Лайза была, но не из-за дайнов. Она не выдержала афата и придумала себе мир, противоречащий реальности, зато совпадающий с ее представлениями о том, как все должно быть устроено.

По-настоящему сумасшедшим был как раз он. Его мир отличался от нормального, аксиомы, из которых он делал выводы, отличались от нормальных, выводы, естественно, тоже были далеки от нормы. И мир, и аксиомы, и правила были верны, ненормальны, но верны, однако быть сумасшедшим, это ведь не значит ошибаться, это значит — отличаться. Во всяком случае, Заноза думал именно так.

А Алаа и Лайза ничем от нормальных вампиров не отличались, но видели и понимали гораздо больше, чем остальные. Дайны что-то сделали с их мозгами, и там, где обычный взгляд видел желтое пятно, они видели разом и желтый цвет, и синий с зеленым. Там, где обычный слух воспринимал лишь сочетание звуков, они видели тех, кто издает эти звуки и всю окружающую обстановку. Лайза слушая радиоспектакли, могла рассказать биографию каждого из актеров и предположить, как сложится их судьба в ближайшие недели, а то и месяцы. Алаа, слушая симфонические концерты, мог описать внешность каждого музыканта в оркестре, и, опять же, предсказать их будущее.

Все так. Рассказать они могли. Но понять их было почти невозможно.

Тоже особенность дайнов. Не подарок, а проклятие.

Заноза знал это за собой. Бывали дни, когда мир становился прозрачным, взгляд начинал видеть четыре измерения, вместо трех, будущее превращалось в настоящее, потому что все увиденное и услышанное сцеплялось друг с другом единственно возможным образом. Эта предопределенность… нет, не сводила с ума, он же и так был сумасшедшим. Она просто бесила. Бесила до потери контроля, до непреодолимого желания ломать, разрушать, убивать все, что было целым или живым. Разрушение создавало иллюзию того, что будущее можно изменить. И лучше уж такая иллюзия, чем бешенство, из которого уже не вырвешься, так и останешься невменяемым от ярости зверем.

В этом состоянии слова отказывались подчиняться ему, случалось что-то вроде афазии[21]. И, по-любому, эта недоафазия не делала его добрее и терпимее.

То, что вампиры с дайнами как у Лайзы или Халька Алаа умудрялись с пониманием относиться к тем, кто не понимал их, вызывало у Занозы разом и недоумение, и уважение. Он-то просто убивал любого, кто попадался на глаза в такое неприятное время. А они существовали так всегда, сотни лет, и ничего… обходились без убийств и разрушений.

Лайза, правда, добротой не отличалась, хоть и злой не была. А вот Алаа был добрым. По-настоящему. Ему стоило быть позлее, глядишь, и в тийре порядка стало бы больше. Хотя теперь, когда здесь поселился Стив, когда здесь обосновалась «Турецкая крепость», и Алаа постепенно стал привыкать полагаться на них, за наведением порядка дело не станет.

— Ничего не получается, — пожаловался тийрмастер сразу, даже не поздоровавшись. — Звери окружают, Заноза, домашние звери, но у них пена течет. Если пена течет, значит бешеные, это все знают, так ведь? А Этьен говорит: «какие звери, Хальк, мы в центре мегаполиса?»

В центре этого мегаполиса зверья хватало. Не только домашнего. Кроме кошек и собак тут водились белки, зайцы, еноты, койоты. Крысы и мыши, это уж само собой… Заноза бы не удивился, пожалуй, встретив где-нибудь в сквере медведя или пуму.

Все они были потенциальным разносчиками бешенства. И Алаа точно говорил не о них. И не о собаках и кошках.

Бешенством оказались поражены прелаты дальних миссий. Распространялась зараза медленно, но одно только то, что она, вообще, распространялась — то, что это была именно зараза, инфекция, передающаяся от мертвеца к мертвецу — превращало слова Халька Алаа в абсурд, в бред еще больший, чем если слушать его без перевода.

Мертвые не болеют. Мертвые не заразны. Единственный способ, которым один вампир может передать какие-то свои особенности другому вампиру — это позволить сожрать себя. Целиком, вместе с душой. Ну, да, можно еще учить, но это не принято. Вампиры, вообще, не любители делиться, хоть дайнами, хоть проклятиями. Забирать все и не отдавать ничего — это у мертвых что-то вроде безусловного рефлекса, как дыхание у живых.

Правда, при всей нелепости того, что рассказал Алаа, заболевшие бешенством вампиры сами по себе были тийрмастеру не интересны. В выяснении обстоятельств заражения и распространения болезни он полагался на Лероя. И даже помощь Занозы, как переводчика, была полезна, но не необходима — разобрались бы как-нибудь Алаа со Стивом и сами, не первый год вместе работают. Заноза и Хасан понадобились тийрмастеру, чтобы вернуть домой Даниэлу. Его най.

По мнению Хасана, Даниэла была такой же шизанутой, как ее ратун. По мнению Занозы, она была нормальной, просто очень любила свою работу. По мнению Стива, ее следовало запереть в подвал с хорошим музыкальным центром и устойчивым интернет-соединением.

По мнению Халька Алаа мир не видывал никого лучше, умнее, красивее, послушнее и талантливее, чем его девочка.

Трогательный случай полного взаимопонимания между ратуном и най при полном несходстве характеров и рода занятий.

Алаа просто любил музыку. Разную. Неизвестно, кем он был при жизни, скорее всего, богатым бездельником, каковым, по большому счету и остался, но точно не музыкантом. Однако именно любовь к музыке заставила его дать афат Даниэле, безвестному композитору, которая к тому моменту была — ну, конечно же! — неизлечимо больна. Про таких вампиров как Алаа надо снимать сентиментальные фильмы. С хэппи-эндом, в котором все счастливо умирают.

Даниэла, немолодая, дьявольски красивая, очень талантливая, была, в отличие от своего ратуна, жесткой, как кремень и безжалостной, как естественный отбор. Безжалостной, в том числе и к себе самой. Как большинство вампиров, сохранивших после смерти способность творить, Даниэла считала себя не мертвой, а именно бессмертной. И полагала, что ее талант так дорого не стоил. Не насчитывая еще и тридцати лет от афата, она продолжала думать, что получила бессмертие за песню[22], и в буквальном смысле, и в идиоматическом, а значит, должна сделать все, чтобы заслужить его по-настоящему.

Она и делала. По всему тийру искала музыкантов, «нераскрытых», так она их называла. Записывала их на своей студии, и раскручивала. За тридцать лет ни разу не промахнулась. Трудно промахнуться, если по поводу каждой находки спрашивать совета у Алаа. Тот охотно предсказывал, кто из музыкантов добьется успеха, а Даниэла решительно вычеркивала из списка всех, кому это было не суждено.

— Талантливый человек, если ему помочь, добьется известности, — так она рассуждала. — А талантливый человек, который, несмотря на помощь, не сможет стать известным — это наркоман, алкоголик или лентяй. Или и то, и другое, и третье. Лучше я вместо него найду кого-нибудь, кому будет от меня польза.

Будучи наркоманом, алкоголиком и гением, Заноза полностью разделял ее подход к делу. Нафиг известность до тех пор, пока можно не отказывать себе в первом и втором? А третье как раз для того и нужно, чтоб вообще ни в чем себе не отказывать.

И вот, пожалуйста, две недели назад Даниэла уехала и не вернулась. Алаа знал, где она — в миссии Бакед, давно оставленной людьми и, как следствие, вампирами — но не знал, как убедить ее приехать обратно. Они созванивались каждую ночь, они переписывались, и никакие уговоры ратуна на Даниэлу не действовали. Можно было просто приказать — най не ослушается, никто из най на такое не способен. Но это же Алаа, сибарит, ставший тийрмастером по недоразумению и неведомо чьему попустительству, кому он мог приказывать? Уж точно не любимой доченьке.

Можно было, кстати, просто не звонить Даниэле и не отвечать на ее звонки и письма. Она без ратуна долго не протянет — примчится обратно под крылышко через пару ночей. И приказывать никому ничего не надо. Вообще никакого насилия.

— Ее кровь сменит цвет, — печально сообщил Алаа, — я сказал ей, когда она уезжала, что ее кровь может сменить цвет, а она говорит, кровь всегда красная, о чем ты? И уехала.

Вообще-то, Даниэла своего ратуна понимала. Обычно… Как она умудрилась не понять его в этот раз?

— Она уже знает, что будет пить кровь другого вампира? — спросил Заноза, — или пока просто нашла его и влюбилась или что там с ней произошло, что она не хочет вернуться?

— Нашла его, смотрит как бегают бешеные звери, не бегает с ними, но продержится недолго.

— Так она нашла источник заражения?

— Источник спасения. Исцеление. Она нашла «белого» вампира, чья кровь очищает души. Тебе не понять нашего желания очиститься, просто поверь, что мы все этого хотим. Но настоящие «белые» не такие. Настоящих давно не осталось.

Их и не было никогда. Заноза в сказки о «белых» вампирах, вампирах, не пьющих крови, не верил. Если ты не пьешь кровь, ты не вампир. Ты какой-нибудь другой мертвец, мало ли их, всяких? В сказках рассказывали еще и о вампирах, добровольно отказавшихся от крови. Это больше походило на правду. Кто-то мог оказаться настолько силен духом, чтобы справиться с голодом, не сойти с ума и… ага, ослабеть до смертного паралича. Вот так и не осталось «настоящих белых вампиров». Духовный подвиг, не вопрос, нельзя не уважать тех мертвецов и за личную силу, и за легенды, которые они по себе оставили, но каким образом из того, что им удалось замучить себя голодом до полной мумификации, следовало, что они умели снимать проклятие с других?

Чтобы не пить кровь, нужно выпить крови «белого» вампира. Отличный план. Простой. В нем ведь всего два пункта.

И один исключает другой.

А так все зашибись.

Сначала Даниэла нашла другого вампира, Белтрана, прелата Ментиры, не «белого», но белеющего, судя по слухам, прямо на глазах. Слухи начали ходить среди его стада, потому что он перестал есть. Для стада это выглядело не диетой, а целибатом, и не вызвало ни малейшего энтузиазма. То есть, буквально никто из живых за Белтрана не порадовался и духовного подвига не оценил.

Девушка, из-за которой Даниэла поехала в Ментиру, была одной из стада. Вся их группа была. Музыкальный коллектив, блин. Завтрак, обед и ужин. И все они остались без внимания прелата. К приезду Даниэлы, лишенные любви хозяина уже больше двух недель, ребятки были готовы на что угодно, лишь бы их кто-нибудь ел, и отдали все права на всю свою музыку, прошлую и будущую, за один «поцелуй». Повезло им, что Даниэла — идейная. Хваткая, но честная.

В чем им не повезло, так это в зависимости от «поцелуев», с которой можно было бы соскочить, если потерпеть еще недели три. А с другой стороны, кому плохо от этой зависимости, если хозяин нормальный? Даниэла нормальная, она свое стадо не обижает.

Не обижала. Если не вернется, они точно обидятся.

Белтран рассказал о других прелатах, избавленных от голода. Еще о пятерых, кроме себя. Даниэла послала новоприобретенных музыкантов к Алаа, попросила о них позаботиться, и отправилась посмотреть на эту пятерку. Послушать, что говорят и, вообще, сориентироваться. Нет бы, вернуться домой и спросить совета у ратуна.

Это Алаа так рассуждал, что Даниэле следовало вернуться и посоветоваться с ним, а не совершать вояж по миссиям, подчиненным ему чисто номинально. Но миссий, подчиненных ему де факто, а не де юре, в тийре просто не было, а Даниэла все равно постоянно моталась по окрестностям, не уставая выискивать интересных людей, так зачем бы она стала возвращаться и спрашивать совета в деле, о котором уже знала больше, чем отец?

То есть… чем ратун.

Стоило пообщаться с Алаа чуть подольше, и Заноза забывал о том, что Даниэла тийрмастеру не родная дочь, вообще не дочь. Хотя, скажи кто-нибудь, будто между этими двумя есть хоть что-то похожее на нормальную связь ратуна и най, он бы тому сплетнику первый глотку вырвал.

Без глотки болтать неудобно.

Домой Даниэла так и не вернулась. Она поверила рассказам об избавлении от голода, она нашла «белого» вампира — он не особо и прятался, плохой из него был бы миссионер и мессия, если б он, как нормальные мертвяки, скрывался и от мертвых, и от живых — но все еще не решилась взять его кровь.

Она выяснила, где его убежище, встретилась с ним и теперь Алаа знал его имя. Онезим[23]. Слишком уж подходит к имиджу, чтобы быть настоящим, но кто сейчас пользуется настоящими именами?

Хм. А кто не пользуется? Из четверых вампиров, в данный момент присутствующих в резиденции тийрмастера, имя после смерти сменил только один. И этот один — парень со странностями. Так что, может, мистера Онезима и правда так звали.

Да какая разница?

Ни Белтран, ни другие пятеро прелатов не утверждали, что избавлены от голода «белым» вампиром. Существо, которое они описывали, вообще не походило на гуманоида. Алаа, однако, был уверен, что это вампир, и отнюдь не «белый», а черный как сажа и злой как черт. Тийрмастеру Заноза верил больше, чем малограмотным прелатам, и ни малейшего желания познакомиться с таинственной тварью поближе не испытывал.

Прикончить — да. Это запросто. Но нельзя же убивать кого-то, будь он какого угодно цвета и злобности, на основании отзыва папаши, расстроенного побегом дочери. Живые папаши в таких обстоятельствах берут дробовик, садятся в Додж-Рам и едут вправлять мозги дочери и вышибать — соблазнителю. Будучи папашей мертвым и, хотя бы в силу долголетия, более умным, Алаа в качестве дробовика придумал использовать Занозу.

На этом отличия от живых отцов заканчивались.

Тийрмастер явно был предвзят, и его отзывы о «белом» вампире стоило просеивать через очень мелкое сито.

Пересказывать беседы с Алаа дословно Занозе запретили. Давно. Три месяца, две недели и четыре дня назад. Запретил Хасан, а Стив его поддержал. Тогда они еще не сработались так, как сейчас, Хасан на Стива еще косился из-за привычки хватать руками тех, кого трогать нельзя, но в том, что касалось тийрмастера, проявили удивительное единодушие.

— Избавь меня от этого, — сказал Хасан.

— Даже слышать не хочу! — заявил Стив.

Нет, ну ладно Турок, он иногда как кирпич, такой же понимающий и перпендикулярный. Но Стив-то с Алаа четырнадцать лет бок о бок.

— Я с ним четырнадцать лет страдаю, — объяснил Лерой, и изобразил страдание всем своим видом, — а тебе с ним хорошо. Вот и общайся. А для нас с мистером Намик-Карасаром, — он поклонился Хасану, тот кивнул в ответ, — изволь переводить.

С тех пор Заноза сразу начинал с перевода, несмотря на риск упустить нюансы. Стив, знавший Алаа лучше него, мог бы при дословном пересказе услышать что-нибудь важное. Но раз уж он отказывался слушать, приходилось полагаться только на себя.

— Значит, Хальк хочет, чтобы мы убили Онезима, а ты хочешь выяснить, надо ли его убивать? — подытожил Стив, когда выслушал перевод.

— Тийрмастер больше озабочен судьбой своей най, чем убийством мистера Онезима, — уточнил Хасан, и был абсолютно прав.

— Я вот это «мы» не понял, — Заноза уставился на Стива со всей наглостью, уж в чем, в чем, а в наглости он недостатка никогда не испытывал, — ты что, с нами туда поедешь?

— Это было бы интерес…

— Нет, — сказали Хасан и Заноза одновременно.

Блин. Ладно, они нередко вместе думали, в смысле, думали об одном и том же в один момент времени, но до этого как-то умудрялись не палиться. Хорошо, что Стив — не Алаа, если чего и решил, то вслух не скажет.

— О вас, господа, начали ходить разговоры, — вслух сказал Стив. — Кроме тех, что уже ходят. Если вы меня понимаете. И раз уж мы затронули этот деликатный вопрос, давайте уточним, поддерживать мне слухи или опровергать?

— Слухи? — переспросил Хасан.

Нет, он не понял. Заноза его еще и за это любил, между прочим.

— Опровергать, — сказал он сам. — Ты офигел, что ли, чувак, о чем тут думать-то?

Хренассе, вообще… как Стиву в голову пришло, что эти сплетни стоит поддерживать?

Занозу слухи не задевали, он их одним своим видом провоцировал, фигли уж, но Турка ничего такого не должно было касаться даже близко.

Как быть с тем, что из всех созданий, живых и мертвых, именно он, одним своим видом провоцирующий распространение слухов, был к Турку ближе всего, еще предстояло решить. Прямо сейчас в голову ничего не приходило. А мог бы догадаться, что начнутся разговоры. В Рейвентире о них начали бы болтать после первой же совместной охоты. В Алаатире нравы попроще, но и здесь до публики стало доходить, что как-то оно… нетрадиционно. В смысле, за рамками традиций.

— Ах, это, — Хасан чуть приподнял бровь, — здесь это имеет значение?

— Да ты издеваешься, — не выдержал Заноза. — Это имеет значение где угодно! Или не имеет! Какая разница, где?

— Разница в том, что есть тийры, где за это убивают. Например, моя родина. Мне казалось, что в Калифорнии другие нравы.

— Полная безнравственность, — Стив даже вздохнул для убедительности. — Так опровергать? — он посмотрел на Занозу, — или поддерживать? — он взглянул на Хасана.

— Убивать, блин! — рыкнул Заноза. — Мочить нахрен.

— Уилл против безнравственности, — Хасан был по-прежнему невозмутим. — Викторианец — это навсегда. Видимо, придется убивать. Не беспокойтесь, мсье Лерой, и с этим, и с мистером Онезимом, мы разберемся сами.

— Вы за четыре месяца убили больше вампиров, чем мои бойцы за двадцать лет. Разберетесь, не сомневаюсь, но тогда в тийре и миссиях вообще ни одного мертвого не останется.

— Мы воюем не на уничтожение, а на взаимопонимание, — благожелательно возразил Хасан. — Неужели вы не видите разницы?

Стив моргнул. Набрал воздуха, чтобы ответить… и молча выдохнул. Потом медленно перевел взгляд на Занозу.

«Он это серьезно?» вопрошал взгляд.

— Абсолютно, — сказал Заноза вслух.

— Ладно, — Стив потер виски кончиками пальцев, — хорошо. Ладно… Так или иначе, мы все уже мертвы, и пока мы живы, это не моя забота.

— В отпуск тебе надо, — посочувствовал Заноза. — Подальше от Алаа.

— Я не могу оставить Халька на вас. Это не Чикаго, здесь стык тектонических плит, вы разнесете весь город и половину штата, стоит мне отвернуться. Но, господа, — заметным усилием воли, Стив вернул себе серьезность, — Онезим — это не прелаты, и не вампиры-сплетники, мы понятия не имеем, что это. Я не навязываю свое присутствие, однако чем вам помешает боевая группа? Вы же отправили своих Слуг в Европу.

На Балканы, вообще-то. В Югославию. Там третий год правоверные воевали с православными, и, в конце концов, дошло до просьбы о вмешательстве «Турецкой крепости». Хасан не отказал, но «Крепость» временно осталась почти без охраны, а взять с собой в рейд было просто некого.

— Если бы мистер Алаа хотел решить эту проблему с помощью ваших бойцов, он не обращался бы к нам, — Хасан тоже посерьезнел. Заноза полагал, что Стив уже научился отличать одну его серьезность от другой, научился видеть, как в черных глазах гаснет улыбка, — встреча с Онезимом — большой соблазн для любого вампира. И нет никакой гарантии, что ваши люди сохранят верность тийру. Мы уже знаем, что желание очиститься оказалось сильнее связи между ратуном и най, что же говорить об обычной присяге тийрмастеру и комесу?

— Тогда Хальк должен был бы отправить туда одного Занозу.

— Он бы и отправил, будь это возможно.

Ага. Сейчас! Не то место и не те обстоятельства, чтобы ехать куда-то в одиночку. Заноза не боялся ни за себя, ни за Хасана, пока они были вместе. Лучшего напарника и пожелать было нельзя, и чем дальше, тем больше начинало казаться, что вдвоем они вообще непобедимы. Турок с его дайнами, Заноза с его пистолетами… а ведь были еще и чары, бесполезные в бою, но здорово выручающие, пока не дошло до стрельбы. Но это вдвоем.

А по отдельности они становились просто вампирами. Турок с его дайнами, Заноза с его пистолетами. И чары, да. Но стрелять, зная, что каждый твой выстрел посылает в противника не три, а шесть пуль, драться, зная, что сабли Турка никому не позволят тебя достать, чаровать, помня, что он, невидимый и неслышный, стоит за твоим плечом — это и делает непобедимым.

— Соблазн очиститься сильнее связи между ратуном и най, — напомнил Стив.

— Есть связи более сильные, — Хасан пожал плечами. — При всех своих странностях, мистер Алаа учел этот факт.

* * *

— Иногда я Алаа понимаю лучше, чем вас со Стивом, — заявил Заноза по пути обратно.

До этого он просился за руль, Хасан не пустил, следующие минут десять Заноза ныл и терзался по поводу несправедливости мира, так что заявление о непонимании прозвучало жалобно, а не сердито. Хотя подразумевалась, похоже, именно злость.

— Неудивительно, — отозвался Хасан, — вы с мистером Алаа не в себе, а мы с месье Лероем — нормальные. Чего ты не понял? Почему тебе можно встречаться с мистером Онезимом?

— Почему я не хочу очиститься?

— А ты хочешь?

— Нет.

По мнению Хасана, на этом тема себя исчерпала. Но Заноза редко считался с его мнением.

— Почему другие хотят? — он заерзал на сиденье, вытаскивая сигареты из заднего кармана джинсов. Непростая задача, в таком-то плаще. — От чего, Хасан? Кровь чистая, кровь — это жизнь, что плохого в том, что мы ее пьем?

— Плохо то, что мы мертвые. В нас нет своей жизни, и мы вынуждены красть капли чужой. Очищение означает бессмертие. Ты получаешь нечто, делающее тебя живым, сохраняя все преимущества не-жизни.

— Читерство!

— Что?

— Нечестная игра.

— Мальчик, — Хасан отвлекся от дороги, чтобы взглянуть на него, — это вообще не игра. Настоящие «белые» вампиры не пьют крови с момента афата. Их очищение занимает вечность, они чувствуют голод, но способны бороться с ним и побеждать, и они не слабеют, не погружаются в смертный паралич, остаются живыми, бесконечно голодными, бесконечно сильными… живыми. Людьми.

— Так не бывает.

— Разумеется.

Так не бывало. «Белые» вампиры — просто сказка, и Хасану она никогда не нравилась. Гниловатая у нее была мораль. Сказка говорила, что «белые» вампиры дают свою кровь любому, кто хочет стать как они. И отменяла, таким образом, саму суть очищения. Нечестная игра? Ну, да. Не надо забывать, что для англичанина это означает не игру, как таковую, а нечто некрасивое. Неприемлемое.

Для идеального англичанина. Эталонного.

— Что смешного? — Заноза вспомнил, что он, вообще-то, обижается. Все еще.

Хасан покачал головой.

— А ты хочешь? — Заноза сидел с сигаретой в руках, набираясь смелости, чтобы прикурить.

— Очиститься? Нет. Не в качестве подарка. Разве что его сделал бы ты или Омар. Но у Онезима есть что-то еще, кроме волшебной крови. Возможно дайны власти. Четверо прелатов поддались ему, убедившись в очищении Белтрана из Ментиры. Но как как он убедил самого Белтрана?

— Да уж. Надо ополоуметь, чтоб «поцеловать» мертвяка и не убить после этого, — Заноза передернул плечами. — Шайзе… я даже представить не могу, а я, вроде как, псих высшей пробы. Образцовый. Да, блин, что опять смешного?

— Эталонный, — Хасан не смеялся, во всяком случае, старался не смеяться. — И псих, и англичанин, и вампир.

— Любишь меня?

— Куда от тебя денешься?

Щелкнула зажигалка, салон наполнился запахом табачного дыма, и, не открывая глаз, Заноза буднично произнес:

— Я нашел нам дом. Хочешь посмотреть? Пусти меня за руль, и до рассвета мы как раз успеем туда съездить и вернуться. Если захотим возвращаться.

* * *

Заросшие хвойным лесом горы с двух сторон стиснули каньон, склоны возносились так высоко, что из автомобиля было не разглядеть их вершины, узкий, шумный ручей несся по камням. Дикая местность не просто не выглядела населенной, она выглядела полностью непригодной для жизни. Если говорить о людях, а не о медведях и диких кошках. Этим тут было самое место.

Заноза находил дорогу, не иначе, как шестым чувством. Он видел в темноте, и он был здесь не в первый раз, но для взгляда Хасана узкая полоса асфальта терялась за пределом света фар, и казалось, она разматывается из-под колес машины и исчезает позади.

— Днем не лучше, — сказал Заноза. — Темно, ни неба, ни солнца, одни елки кругом.

— Сосны.

— Ну. И поворота с шоссе не видно, если специально не искать. А по ту сторону холма — взлетная полоса с ангаром. Я подумал, нам не помешает. Традиции, опять же. Земля наша, начиная с поворота… — затянутая в перчатку рука очертила нечто округлое, — короче, я покажу на карте. Места хватает.

— Наша?

— Ага… — Заноза заткнулся, прибавив скорость и сосредоточившись на дороге.

Очень хорошо, что заткнулся и сосредоточился, потому что так носиться по узкому серпантину было перебором даже для него. Хотя, Хасан считал перебором все, что Заноза делал за рулем. Всякий, кто не лишен инстинкта самосохранения, согласился бы с ним.

Нет, лучше было думать не об этом, а об оставшемся без ответа вопросе. Как минимум, речь шла о горе, которую Заноза пренебрежительно назвал «холмом», раз уж по эту сторону шла «их» дорога, а по ту — была проложена «их» взлетная полоса. А на самой горе…

Стоял дом.

Хасан вспомнил черную громаду замка Доуз, заслонившую небо над залитым дождем парком. Здание, выступающее из срезанной горной вершины, казалось таким же огромным. Обманчивое впечатление, оптическая иллюзия, достигнутая за счет того, что дом вырастал над горным склоном, но не так уж он и уступал Доузу в размерах.

Машина промчалась последние пару сотен метров, остановилась так мягко и аккуратно, словно Аллах забыл о ней, когда создавал инерцию.

— Вот как-то так, — пробормотал Заноза. — Это Февральская Луна.

Он дотянулся до брошенного на заднее сиденье лэптопа, открыл его, что-то нажал, и темное, бесформенное строение озарилось изнутри.

Февральская Луна оказалась белой, белоснежной, с холодным голубым отсветом, который Хасан списал на особенности освещения. Казалось, она парит над вершиной, выше самых высоких сосен, едва касаясь тверди. Но в действительности первый этаж до половины утопал в земле, выступая из склона плавным полукругом, а второй, просвечивающий насквозь огромными стрельчатыми окнами, располагался не настолько высоко, чтобы не быть скрытым деревьями. Получалось, что увидеть дом можно было только отсюда, с аллеи, ведущей прямо к крыльцу.

И еще сверху.

— Крыша закамуфлирована. Если соблюдать светомаскировку, то дом вообще не найти, — тут же уведомил Заноза. — Я не нарушаю магию момента, нет?

— Вон из моей головы!

— Пойдем, — в ответ на отповедь Хасан получил лишь сияющую улыбку, — посмотришь на нее поближе.

Это был большой дом. Действительно, большой. И очень красивый. Даже без обстановки. Пустой холл, просторный, как теннисный корт, широкие лестницы, громадные залы с высоченными потолками. Мозаика паркета и резное дерево стен перемежались матовой белизной мрамора, гладкостью шелковой обивки, шершавой теплотой гобеленов, потом камень и ткань снова уступали место дереву.

— Не многовато окон для замка Дракулы? — спросил Хасан, чтобы рассеять впечатление. Дом зачаровывал не хуже самого Занозы.

— Они закрываются щитами, если надо. В каждом зале есть пульт управления. Вручную тоже можно, — добавил Заноза невинно, — некоторые просто не созданы для пультов, да? Но, так-то, внешняя часть — для живых, а для мертвых — все, что под горой. Там тоже дофига места. И тоннель из гаража до взлетной полосы.

— Я хотел запереть тебя в сейфе, — голос отдавался эхом в гулком мраморном просторе, — и ты согласился. Мальчик мой, да ты бы там рехнулся, у тебя же клаустрофобия в острой форме.

— Последние сорок восемь лет я обитал в склепе. Правда, это был большой склеп. Трехэтажный и… кхм… с тоннелем.

— Тоннели ты любишь, это я еще в Англии понял.

— Я осторожный.

— О, да.

— Тебе может понадобиться разместить здесь тридцать человек. Поэтому столько места. Мы еще хрен знает сколько времени будем в состоянии войны со всеми, мало ли, как сложатся обстоятельства.

— Ты не купил этот дом, — сказал Хасан. — Ты его построил. Надеюсь хотя бы не замуровал строителей где-нибудь здесь же, в подвалах, как дополнительную защиту от землетрясений?

— Это не в английской традиции. Они просто помнят, что строили другой дом в другом месте. По закупкам, перевозкам, оплате счетов и расходам нас тоже не найти. Прятать все это я умею почти так же хорошо, как стрелять. Или даже без почти.

— Что привело нас к ключевому вопросу.

— А его обязательно задавать?

— Не обязательно. Можешь сразу ответить.

Заноза смотрел снизу-вверх, глаза под белыми ресницами казались не синими, а голубыми. Непривычно. Странно.

— Ты никогда не спрашивал, сколько у меня денег. Даже не интересовался, есть ли они. Поставил на довольствие сразу, как только решил спасти, и с тех пор обеспечиваешь всем необходимым.

— «С тех пор» мы вместе выполняли контракты мистера Алаа, и свое обеспечение ты заработал.

— Да я не спорю. А ты не будешь спорить с тем, что не спрашивал. Хасан, там одиннадцать цифр без запятых. Я просто… за сто два года не придумал занятия интереснее, чем делать деньги. То есть, я люблю движуху, не вопрос, пострелять, там, подраться, убить кого-нибудь или вообще всех. Но это не так весело, как придумывать… разное.

— Придумывать разное на миллиарды… чего? У тебя еще есть шанс сказать, что речь идет о какой-нибудь экзотической валюте, вроде цветных раковин...

— Или белорусских рублей. Помечтай! Я предпочитаю фунты стерлингов. Это английская традиция. И ты получил меня целиком, Хасан Намик-Карасар, вместе с моими проблемами и моими деньгами. Надеюсь, второе компенсирует первое. Только не надо думать, что я приобретение сомнительной ценности. Меня, между прочим, мечтает заполучить множество тварей, мертвых, живых, и не живых, и не мертвых.

— Ума не приложу, зачем ты можешь кому-то понадобиться.

— Вот поэтому я с тобой, — сейчас Заноза выглядел чистым ангелом. — Тебе не нужны ни моя кровь, ни мои дайны, ни мои деньги. Я бесполезный подарок, зато самый лучший.

Полностью бесполезный, а потому — бесценный. Только этого не хватало!

— Ты уже взял все, — если б не улыбка, могло показаться, что Заноза ему сочувствует, — так же, как я взял тебя. Просто ты до сегодняшней ночи не проводил инвентаризации.

Им нужен был дом, но Хасан считал, что он уже есть. Для «Турецкой крепости» довольно быстро нашлось подходящее здание, в подвалах которого по лондонскому образцу были оборудованы две дневки со всем необходимым. Обитали они с Занозой не там, обстоятельства не позволяли пользоваться одним-единственным убежищем, поэтому дневки приходилось менять еженощно и бессистемно, заметая следы с помощью Слуг. Но обстоятельства однажды должны были измениться.

И Хасан полагал, что когда обстановка станет менее опасной, они поселятся в «Крепости». Много ли надо вампиру, чтобы переждать день?

Заноза считал, что много.

Очень.

Единственными помещениями в «Февральской луне», которые он хоть как-то обставил, были подземные апартаменты. Две смежные спальни, два рабочих кабинета, минимум мебели, зато, разумеется, компьютер, телевизор, еще какая-то электроника. Выглядело это как черновик — если бывает черновик дома — но здесь уже можно было жить.

Заноза сказал бы «обитать».

И, несмотря на крайнюю скудость обстановки, здесь хотелось остаться.

— Потому что задолбали отели, — Заноза осматривался, как будто сам впервые оказался в этих подвалах, — даже самые лучшие. Я не заморачивался с мебелью и всяким там… меня только пусти, из любого дома сделаю мебельный склад. Викторианец же, — он весело оскалился, — это навсегда. Сраное клеймо на психике. Ты видел, как обставляли дома в мое время? Трындец, вообще, но меня самого все время тянет туда же. А тебя — в конец тридцатых. Куда лучше викторианства, как по мне. Если тебе тут нравится, я знаю, кто сможет сделать все в твоем вкусе. И я знаю, что тебе тут нравится. Давай останемся на день? Давай, ок?

— Детей бы всех бросать в большую яму, — произнес Хасан с чувством.

— Это турецкая пословица?

— Нет. Это наболевшее.

Вампиров, которые умеют не впадать в дневную спячку, принято убивать. Из осторожности. Основанной на оправданном недоверии. В ноябре, когда бежали из Алаатира, Хасан считал, что никто в мире, кроме него и Лероя не рискнул бы на трансатлантический перелет в компании Занозы. И с огорчением признавал, что не видит ничего опасного в том, чтоб заснуть в присутствии бодрствующего Занозы, под охраной Слуг, которым нечего противопоставить вампиру с настолько старой кровью. Инстинкты давали сбой с ночи рейда в Мюррэй-мэнор. И сбоить они начали до того, как он добровольно позволил себя зачаровать. Сам факт того, что он это позволил, доказывал, что от инстинктов ничего не осталось.

За четыре прошедших месяца Хасан ни разу не был на дневке один. Пока большая часть отряда не отбыла в Югославию, их с Занозой охраняли Слуги, а с тех пор их безопасность днем обеспечивал только Заноза.

Справлялся ли он с охраной дневки лучше Слуг? Трудно сравнивать. Но они двое до сих пор не были убиты, да и срываться с места среди дня, отступать, срочно меняя место дислокации, пришлось всего трижды. Их умудрился тогда выследить мертвяк, умеющий управлять животными.

Ну, а они выследили того мертвяка…

За четыре прошедших месяца Хасан привык засыпать с готовностью проснуться в любой момент, независимо от положения солнца на небосводе. Знал, что Заноза разбудит его до того, как станет по-настоящему опасно, даст время прийти в себя, прикроет отступление.

Полностью полагался на не-спящего вампира.

Инстинкты? Да откуда у мертвых инстинкты?

Сегодня он впервые заснул на рассвете, уверенный, что просыпаться днем не придется. Чувствуя себя в полной безопасности в глубине лесистого холма, под тоннами камня и стали. Занозы не было рядом, он ушел в комнату с компьютером — у неугомонного бритта днем дел было даже больше, чем ночью, но хоть Хасан и привык, засыпая, слышать тихое щелканье клавиш лэптопа, чувствовать запах табака, сейчас и здесь в этом не было необходимости.

В «Февральской луне» Занозе не нужно было защищать его днем. А ему не нужно было защищать Занозу ночью.

Это место может стать домом?

Слишком большое. Слишком дорогое. Слишком красивое. Подходящее обиталище для графа Доуза, но не для Хасана из Карасара.

И все же, именно здесь Заноза сказал, что Хасан получил его целиком. Вместе с проблемами, вместе с деньгами, но не в этом суть. Суть в том, что Заноза говорил не только о деньгах и проблемах, он говорил о себе. Мальчик, считающий, что его нет. Он не признал свою реальность, он ее, может быть, никогда и не признает. Но он подошел к этому ближе, чем Хасан когда-нибудь надеялся увидеть. Заноза признал, что реален для него.

А от таких подарков не отказываются.

Глава 2

Беглец беглецу,

мертвец мертвецу,

и дело за малым,

и дело к концу -

и жить не дает страх.

Так было всегда:

убегала вода,

убежать не могла никуда,

никогда.

Иди ко мне, останься со мной

умри - всё равно,

живи - всё равно,

иди ко мне,

сюда.

Аше Гарридо

К безлюдности Бакеда Даниэла за десять ночей успела привыкнуть. В тийре хватало таких городишек — полсотни домов, расположенных вдали от оживленных дорог, вообще вдали от любой жизни. Ими даже сквоттеры брезговали, так сильна была аура безжизненности, безнадежности и бессмысленности, окружающая эти места.

Бакед безжизненным только казался — сейчас в городе обитало почти сто Слуг, и каждый день можно было ожидать прибытия новых. А еще Бакед был полон надежды и смысла для всех не-мертвых. Не все пока знали о нем, однако слухи расходились, и чем больше вампиров приезжало сюда, чтобы причаститься крови Онезима, тем больше вампиров узнавало о возможности получить причастие. Избавиться от проклятия. Стать живым бессмертным.

Онезим называл их взыскующими, и Даниэла научилась называть так же.

Они приезжали, в одиночку или со Слугами, они шли к Онезиму и возвращались исцеленными. Уезжали. А Слуги оставались. Очищенная кровь их хозяев не давала больше ни силы, ни бессмертия, но кровь самого Онезима, чистейшая из чистых, несла в себе волшебство и для мертвых, и для живых. Те из Слуг, кто хотел сохранить свое могущество, свое отличие от обычных людей, селились в Бакеде. Те, кто предпочитал снова стать человеком… они, наверное, уезжали бы, но ни одного такого пока не нашлось.

Никто не захотел отказаться от бессмертия в обмен на свободу.

Даниэла старалась относиться к выбору Слуг с пониманием, но ее кровь все еще не была чиста, она все еще оставалась обычным вампиром, поэтому просто не могла — это казалось противоестественным — думать о Слугах, как о тех, кого можно или нужно понимать. Она вообще не могла думать о них больше, чем думают о мебели, автомобилях или водопроводе. Они есть. Они нужны. Ими удобно пользоваться.

Это все.

У самой Даниэлы Слуг не было никогда. Идея рабства в любом виде, особенно рабства добровольного претила ей.

Отец тоже обходился без Слуг. Говорил, что это жестоко — обрекать кого-то всегда быть рядом с ним. А Даниэла хотела бы никогда от него не уезжать, она была бы рада оставаться рядом вечно, и она очень соскучилась за две недели. Ужасно соскучилась! Но в Бакеде она нашла свое истинное призвание, и не могла уехать, пока Онезим не очистил ее кровь. А отец просил — каждую ночь повторял — чтобы она не спешила принять причастие. Даниэла не знала, чего ждать, но ждала. Отец и так огорчен разлукой, ни к чему расстраивать его еще и непослушанием.

Как только ее кровь станет чистой, она вернется домой, понесет благую весть по всему тийру, а потом и дальше — по другим штатам, другим странам, другим континентам. Станет примером того, что очищение возможно. А пока уезжать не было смысла. Кому она что докажет, оставаясь зависимой от Голода? К тому же, дел хватало и в Бакеде. Онезим был рад переложить на нее организацию жизни Слуг и доверил встречать взыскующих. Кто-то должен был рассказывать им о правилах существования в Бакеде, о том, как вести себя при встрече с Онезимом, о самом Онезиме, в конце концов. Кто мог сделать это, кроме Даниэлы, равной взыскующим во всем? Не Слуги же! И не Онезим, один вид которого вызывал оторопь и желание тут же забыть увиденное.

Душа его была прекрасна, кровь чиста, но тело изуродовано так страшно, что в нем не осталось ни малейшего сходства с человеком.

Испытание для взыскующих, не для Онезима. Те, кто искал причастия, должны были сначала научиться верить сердцу, а не глазам. Онезим же был равнодушен к своему телу, как истинный святой.

Теперь, когда Даниэла встречала вновь прибывших и объясняла, что они увидят и как нужно отнестись к увиденному, рассказывала о внутренней красоте Онезима, о чудотворной крови, их страх проходил почти сразу. Она ведь еще и фотографии показывала. Готовила к встрече настолько, насколько это было возможно.

До ее появления в Бакеде привыкание проходило сложнее.

Даниэла была уверена, что Онезима не задевают чужой страх, недоверие и брезгливость. Он действительно был святым. Но ее — задевали. И она жалела — совсем немного — жалела его. Точнее… ей было жаль, что внутренняя красота не видна снаружи. С другой стороны, стань Онезим так же прекрасен телом, как душой, и кто смог бы, увидев его, не ослепнуть? Это ведь было бы то же самое, что смотреть на ангела.

В город вела только одна дорога. Все другие подходы Слуги давно перекрыли баррикадами из разобранных домов, затянули верх баррикад колючей проволокой, расставили мины. Проехать через завалы было нельзя, пройти — можно, хоть и с риском подорваться на мине. Но и те, кто сумел бы пройти в Бакед без разрешения, недолго оставались бы незамеченными. Две улицы и полсотни переулков предоставляли слишком мало возможностей спрятаться от патрулей и сторожевых собак.

Печально, что Онезим нуждался в охране, но так всегда было заведено на Земле, с самого начала — святых убивали с немыслимой жестокостью, а потом раскаяние в содеянном спасало души убийц.

Этот святой спасал и души, и тела, будучи живым. То есть, нет, конечно же, не-мертвым, но не это важно, а то, что он был спасением, только пока оставался здесь и мог дарить свою кровь. Не станет Онезима, не станет его крови, не останется и надежды. Охранять его, правда, следовало не от убийц, а от тех, кто стремился получить его в свое распоряжение, увезти из Бакеда, ставить на нем опыты или использовать волшебную кровь в ритуалах или… да кто знает? Его следовало охранять от тех, кто хотел присвоить спасение и надежду.

Увы, желающих хватало. Некоторые вампиры просто не способны были понять, что чудеса творятся для всех, что никто не может владеть чудом единолично.

За те десять дней, что она провела здесь, Даниэла успела увидеть одну попытку штурма, и была готова к другим. Надеялась, что готова. Вспоминать о ночном бое было страшно до сих пор, а еще страшнее — думать о том, что штурмовать могут и днем, когда она будет слишком слаба, чтобы защищать своего святого.

От нее и ночью-то было немного пользы. Она совсем не умела драться. Афат не подарил ей ни одного боевого дайна, и раньше Даниэла считала, что это хорошо. В Бакеде начала задумываться о том, что стоит научиться хотя бы стрелять. Вроде бы, это было несложно — обзавестись пистолетом, патронами, потренироваться в стрельбе по мишеням. С оружием проблем не возникло, это же Бакед, тут все есть, и пистолеты, и автоматические винтовки, и даже огнеметы с гранатометами. И боеприпасов хватает. Заминка была за инструктором. Учиться у кого-нибудь из Слуг Даниэла не могла, а взыскующие не задерживались в миссии настолько долго, чтобы дать ей хотя бы несколько уроков. Причастившись крови Онезима, они забывали об оружии, они так менялись, что у Даниэлы не хватало духу насильно возвращать их в реальность. Достаточно того, что мир за пределами Бакеда сам напомнит о себе.

Когда ей доложили о том, что в миссию приехали Заноза и мистер Намик-Карасар, Даниэла сначала обрадовалась. Заноза точно не искал крови Онезима, а стрелял он как Сатана, и невозможно было представить лучшего учителя…

Нет. Все было не совсем так. Даниэла действительно сначала обрадовалась. На секунду или даже меньше. Потому что Заноза явился не за причастием, и умел стрелять, и мог научить… Но что она услышала по рации? Что сказал командир поста в докладе? Он сказал:

— Здесь Турок и его бешеный пес. Как нам быть, госпожа Даниэла?

Кто в тийре не знал о них двоих?

Для Даниэлы они были Заноза и мистер Намик-Карасар, а для остальных — Турком и Бешеным Псом, чужаками, за зиму приведшими под руку ее отца шесть миссий, и не собирающимися останавливаться на достигнутом.

— Зачем тебе власть? — спрашивала Даниэла, — зачем тебе настоящая власть, ответственность за миссии, за вампиров и людей, которые теперь от тебя зависят? Разве не лучше жить как раньше — тихо и спокойно, и предоставить прелатов самим себе?

— Два года назад они могли спасти всех погибших, — вот что ответил отец, — если бы они были здесь, не случилось бы беспорядков. Сама судьба сказала нам тогда: хватит думать, что вы пребываете в мире. Сказала: тийру нужны защитники. И они нашлись.

Даниэла сожалела о тихой и спокойной жизни, но признавала, что к весне тишины и спокойствия в Алаатире стало больше, чем когда-либо раньше. Просто это были тишина и спокойствие для всех, кроме ее отца. Власть накладывает обязательства, Хальк Алаа оказался к ним готов, а Даниэла — не очень. Хотя, от нее-то как раз ничего и не требовалось. Первый опыт командования, управления, принятия решений не только за себя, она получила здесь, в Бакеде.

Работу с музыкантами, поиск талантов, устройство их судеб нельзя было считать даже разминкой по сравнению с тем, чем Даниэла занималась теперь.

И, если быть честной с самой собой, ответственность и власть оказались захватывающим переживанием. Теперь она, наверное, лучше понимала отца.

Правда, все равно была рада, что сейчас решение принимать не ей.

— Не впускайте их, пока я не поговорю с Онезимом, — приказала она, — не вступайте в диалог, и ни в коем случае на них не смотрите.

Может быть, было уже поздно. Поздно не смотреть. Узнали же постовые Занозу, значит увидели, значит могли оказаться под чарами. Но нет, нет-нет, Заноза никого не чарует без необходимости, и пока ему не сказали, что въезд в миссию запрещен, не станет применять дайны. А скажут ему об этом через мегафон, и смотреть на него больше не будут, значит, и зачаровать никого у него не получится. Да и незачем. Ведь не совсем же их в Бакед не пускают, а только пока Онезим не решит, как лучше поступить. Ему самому должно быть интересно. Таких как Заноза он мог и не встречать.

— Почему ты считаешь, что они не взыскующие? — спросил Онезим. — Мне кажется, ты думаешь, что они могут быть опасны для меня.

Даниэла так не думала… Нет, именно так она и думала. Но для этих мыслей не было никаких оснований. Что бы ни рассказывали о Турке и его Псе, они всегда старались решать проблемы миром, старались договориться, и убивали только если договориться не получалось.

Вот только, как такое может быть, чтобы Заноза и не смог кого-то убедить? А если такого не может быть, то кого же и зачем они убивали?

Раз убивали, значит так было нужно. Убитые, наверняка, заслужили окончательную смерть, а чем именно — мистеру Намик-Карасару виднее. Он лишен жалости, но не справедливости. Увидев Онезима, узнав его хоть немного — даже просто выслушав, что расскажет о нем Даниэла — они полюбят его так же, как любила она.

Даниэла попыталась представить мистера Намик-Карасара, проникшегося обаянием Онезима, и помотала головой. Некоторые вещи невозможны. Ни в этой вселенной, ни в какой другой. Мистер Намик-Карасар не любил никого, кроме Занозы. Да и Занозу — только из-за того, что все время был под чарами. А вот сам Заноза, он поймет Онезима, увидит его красоту. Когда они вернутся в город, он расскажет о том, что видел, и отец позволит Даниэле принять причастие.

Все складывалось хорошо. Совершенно нечего было бояться.

— Им не нужно причастие потому, что у Занозы нет тела, — объяснила она то, что ей осенью объяснял отец. — Проклятие не-мертвых ложится на наши тела, а не на души, а у Занозы есть только душа.

У отца объяснять получалось куда лучше. Даниэла-то его тогда поняла. А сама сейчас, похоже, только сбила Онезима с толку.

— Я догадываюсь, что он не бесплотен, — Онезим улыбнулся, — ты выражаешься метафорически.

— Н-не совсем…

Лучше не стало.

— Тело есть, но оно… не считается. Как если бы его не было. Остается душа, а Заноза, — Даниэла развела руками, — ему восемнадцать лет, он просто не успел ничего сделать такого, чтобы испачкать душу.

— Большинству людей не удается сделать ничего такого за всю свою жизнь, — мягко сказал Онезим. — Для того и дана нам совесть, чтобы души оставались чистыми. Так чего они хотят, если не причастия и не моей смерти?

— Узнать вас. Я ведь рассказывала об отце, он предубежден, но прислушивается ко мне. Наверняка, это он попросил их приехать.

— А им самим, этому… Занозе, было бы не интересно? Без просьбы твоего отца?

— Не знаю. Думаю, они не поверили в вас, даже когда он рассказал. До мозга костей материалисты и прагматики, никаких сказок, тем более, никаких чудес.

— Материалист, отрицающий существование своего тела? — Онезим рассмеялся. — Даниэла, ты запуталась сама и запутала меня, могу вообразить, что же ты рассказываешь обо мне отцу, и сколько он способен понять из твоих слов. Я просто обязан встретиться с этими господами. Не предупреждай их о том, как я выгляжу. Иди домой, я тебя позову, когда мы познакомимся.

…Когда дверь за Даниэлой закрылась, Онезим негромко произнес:

— Франсуа, свяжись с блок-постом. Прикажи уничтожить обоих.

* * *

— Дипломатия — это умение вести себя вежливо даже под прицелом, — скучно сказал Хасан.

Заноза удивился:

— Под прицелом себя обычно вежливо и ведут. Для того ведь и целятся.

Ответом ему был взгляд. Нет — ВЗГЛЯД. Хасан как бы молча сказал: «да ну?», и в этом молчании Заноза услышал больше скепсиса, чем если б Турок говорил вслух.

— Вот что сразу? — ему казалось, что он вообще всегда ведет себя вежливо, пока не становится ясно, что перестрелки не избежать. — Я же ничего не делаю. А если б не ты, между прочим, я бы и не знал, что у них тут гранатометы с огнеметами, сидел бы себе спокойно и ждал, пока пропустят.

— Скорострельные пушки на обеих вышках.

— Спасибо, я помню.

Прежде чем ехать в Бакед, они тщательно изучили снимки миссии, сделанные со спутника. Прошлой ночью пришли сюда пешком, оставив машину подальше от любопытных взглядов, и провели рекогносцировку на местности, выбрав несколько точек для экстренного входа. Или выхода. Зависело от того, с какой стороны смотреть. На полосе отчуждения полно было растяжек, ветер посвистывал в спирали Бруно, а Хасан, будто этого мало, сказал, что он бы для верности еще и заминировал подходы, и снаружи, и изнутри.

— От слишком прыгучих гостей, которым заграждения — не помеха.

Мины — это было плохо. Гранаты — тоже не подарок. Еще баррикады простреливались из соседних домов, откуда велось круглосуточное наблюдение.

— Я их чую, — признался Заноза.

— Мины?

— Ага.

— Мне нужно как-нибудь привязать тебя к стулу, выдать перо и блокнот, и не отпускать, пока ты не составишь список всего, что умеешь. Что значит «чуешь»? Можешь найти по запаху?

— Ну, да.

Хасан только головой покачал.

— Я-то думал, тебя обзывают собакой потому, что характер скверный.

— Бешеной собакой, — уточнил Заноза. — По-любому, из-за характера. Но нюх у меня тоже собачий.

В общем, входы в Бакед, и выходы из него, они присмотрели еще прошлой ночью. Но попасть в миссию на законном основании и покинуть ее, ни с кем не поссорившись, было предпочтительней, чем под обстрелом обходить мины и растяжки. Разминировать же подступы заранее — дело слишком рискованное. Слуги, стерегущие полосу отчуждения, наверняка, умели видеть сквозь «туман». Их тут было около сотни, при таком количестве они просто обязаны были обладать всем набором дайнов, включая ясновидение.

Если б кто-то заметил на баррикадах двух чужаков и поднял тревогу, о мирном визите в Бакед точно пришлось бы забыть. А врываться сюда с саблей наголо, не зная, где Даниэла, не представляя возможностей Онезима, бессмысленно. Даниэлу не увезешь, перекинув через седло, она против будет, да и Алаа такой цели перед ними не ставил. Онезима найти и убить, конечно, можно, но тут уж против был сам Заноза. Не хотелось ему убивать неизвестно кого неизвестно за что.

Вот и сидели в машине перед двумя скорострельными пушками, под прицелами гранатометов и огнеметов. Вели себя дипломатически. Пока, наконец, искаженный мегафоном голос не проревел на всю округу:

— О’кей, парни, вы можете проехать. Добро пожаловать в Бакед.

Стальные створки ворот раздвинулись гладко, почти беззвучно. Хороший механизм, и следят за ним хорошо. Следовало ожидать, что и за оружием местные обитатели ухаживают столь же старательно.

Заноза не знал, что радует его меньше, ухоженные огнеметы, ухоженные гранатометы или ухоженные пушки. Что хуже? Да все хуже!

* * *

По ним начали стрелять сразу, едва закрылись ворота.

Рухни небо на землю, и то не было бы такого грохота, огня и взрывов. Хасан машинально фиксировал очереди из обеих пушек, гранатометные залпы, непрерывный пулеметный огонь. Из окна вертящегося, мечущегося, перепрыгивающего с колеса на колесо автомобиля, целиться было неудобно, но он снял стрелка на одной из вышек.

Машина словно взбесилась, казалось, она по собственной воле, повинуясь собственному инстинкту выживания, уворачивается от выстрелов. Заноза касался руля самыми кончиками пальцев, рукоятка переключения передач под правой рукой плясала бешеный танец, они делали невероятные вещи — этот упыреныш и автомобиль, вдвоем — совершали фигуры высшего пилотажа, не отрываясь от земли. Хасан обезвредил вторую пушку, а их так и не достал ни один снаряд, ни одна граната. Пулеметные очереди дважды прошили машину насквозь, но пули почти не зацепили их двоих. Живые были бы уже мертвы, а они и так…

Давно умерли.

Деваться было некуда. Улица упиралась в баррикаду, в минное поле.

— Я скажу, когда… — Занозу было почти не слышно, даже в гарнитуре, но Хасан понял.

Автомобиль в очередной раз пошел юзом, развернулся носом к воротам…

— Сейчас!

Хасан выдернул Занозу из-за руля и спиной вперед вывалился в дверь, уповая на то, что если их и видно сквозь «туман», то не видно в темноте, сквозь завесу дыма и пыли. Они скатились на обочину, машина по инерции завершила полный разворот и ее понесло вперед. На мины. Под гранатометные залпы. Мгновение спустя прогремел взрыв, и Хасан прижал Занозу к земле, не столько прикрывая от осколков, сколько не позволяя видеть рыжий огонь в черных дымных клубах.

Им нужно было туда. В самое пекло. Пройти сквозь огонь, чтобы укрыться в доме-баррикаде. Мины, растяжки — шайтан с ними, под таким прикрытием их можно обойти.

— Не смотри! — приказал Хасан.

— Не смотрю, — Заноза жмурился, цеплялся за него обеими руками, — шайзе… давай, идем, а то я сейчас пойму, куда нам надо и сбегу прямо под пули.

— Allahın cezası[24]… — Хасан перекинул его через плечо, другой рукой подхватил винтовку, и бросился в огонь, пережигая кровь в дайны, чтоб двигаться как можно быстрее.

Сложнее всего было загораживать от Занозы огонь. Обломки машины разбросало взрывом по всей улице, пламенем занялся один из домов и остатки палисадника, огораживающего другой. Хасан стоял в дверном проеме назначенной убежищем руины, отделенный от стрелков лишь пылающей завесой, и чувствовал себя мишенью. А еще — растопкой.

Он тоже не любил огня. Никто из мертвых не любит.

Но он не впадал при виде пламени в панику. А Заноза боялся настолько, что даже не мог делать вид, будто ему не страшно.

И, к счастью, ему хватало ума не оглядываться. Он медленно бродил по дому — по тому, что осталось от дома — принюхивался, машинально перешагивая растяжки.

— Здесь… — присел и, не касаясь, провел рукой над заваленным мусором участком пола. — Мы не будем их трогать, да? Как будто нас тут и не было.

— Не будем. Есть еще?

— Да. Еще... не меньше трех. Сейчас покажу где.

Говорил он так же медленно как двигался. Будто в трансе. Все-таки, обоняние у него не собачье — у собак всегда тонкое чутье, а Занозе нужно принюхиваться, сосредоточиваться на выбранных запахах. Хотя, кто знает? Собаки ведь тоже принюхиваются. И у них не спросишь, всегда они чуют одинаково хорошо, или только когда прилагают к тому усилия.

О чем только не начнешь думать, чтобы не думать о пламени за спиной!

Мин нашлось шесть. Четыре на первом этаже, две — в подвале, под окнами. Сами окна были забиты досками, утыканными гвоздями снаружи и изнутри. Нелепая предосторожность, если боишься нападения вампиров. Что им те гвозди? Не хочешь, чтобы в твоем подвале затаился упырь, так застекли окна и мой их почаще, или оставь оконные проемы пустыми.

— Тебе надо будет поспать, — Заноза закончил кружить по подвалу, заглянул под лестницу, — отсюда мы их увидим раньше, чем они нас. Если что. А еще раньше я их услышу и разбужу тебя. Как обычно, короче, как в отеле, только не в отеле.

Он снял плащ и постелил его на пол:

— Вот. Лучше, чем в пылище спать. Много крови потратил?

— Завтра найдем кого-нибудь. Заодно выясним где Онезим и что он такое.

Сейчас из Бакеда можно было уйти. Если кто и заподозрил, что они уцелели во взрыве, их все равно не станут искать в доме, к которому нужно идти через огонь. Хасан и сам не стал бы прятаться здесь, не рискнул бы прорываться сквозь пламя, если б не помнил, что Заноза умеет чуять взрывчатку. Укрываться в любом из домов-баррикад имело смысл лишь при этом условии. А на то, чтобы отыскать мины, нужно время и относительно спокойная обстановка, вот и выходило, что дом, скрытый огнем и дымом — лучший выбор.

Чтобы укрыться от выстрелов. Пройти его насквозь. И покинуть миссию до рассвета. Времени на то, чтобы найти убежище от солнца, было еще достаточно.

Они это даже не обсуждали.

Онезим или кто-то из Слуг Онезима решил уничтожить их. Однажды спустишь такое с рук, и кто-нибудь непременно захочет повторить. А пока в Бакеде оставалась Даниэла, миссию нельзя было просто стереть с лица земли. Да даже и без Даниэлы, руины на месте города, пусть и полузабытого, кому-то да бросятся в глаза. Начнутся пересуды. Пересуды бывают полезны, но не в таких обстоятельствах.

А ведь еще в ноябре Хасан и представить не мог, что будет мыслить категориями уничтожения городов, а не отдельных боевых единиц, в крайнем случае — небольших подразделений. То ли общение с Занозой его испортило, то ли открыло новые горизонты, так сразу и не скажешь.

Рассвет приближался. Хасан сидел на расстеленном плаще, прислонившись спиной к стене, и лопатками чувствовал движение солнца сквозь бетон и слои грязной штукатурки. Заноза сидел рядом, тихий и задумчивый. Он, вообще, становился тем спокойнее, чем меньше было для этого поводов. Особенность характера, естественная для тех, кто опасней любой опасности. Хасан и за своими Слугами ее замечал. И за собой.

— Почему они начали стрелять, как думаешь? — Заноза слегка толкнул его плечом.

— Они не просто начали стрелять, нас заманили под перекрестный огонь. Сразу собирались уничтожить, а в город не впускали, чтобы подготовиться, занять позиции.

— Откуда ты знаешь?

— Сам так же сделал бы.

— Но зачем?

— Кто-то нас узнал. Может быть, Даниэла.

— Она не стала бы… а, понял.

Хасан кивнул.

Даниэла, разумеется, не собиралась их убивать, но в тийре хватало желающих сделать это. И среди вампиров, и среди Слуг, и даже среди живых. Так что Даниэле достаточно было проболтаться о том, кто они, чтобы спровоцировать нездоровое оживление и ложные надежды, за которыми последовала не вполне обоснованная агрессия.

…Солнце поднялось над горизонтом. Сон навалился тяжелый, густой, темный как могила. Сквозь эту темноту Хасан смутно ощутил, как Заноза укладывает его головой себе на колени. Это Заноза-то, декларирующий, что мертвые могут спать хоть на гвоздях. Стоило бы сказать что-нибудь язвительное, но сейчас сил уже не было, а пробуждение не обещало оставить время на разговоры.

* * *

Франсуа пристально всматривался в мельтешение на мониторе, нелогично жалея о том, что у него, как у любого из Слуг, хорошее зрение. Было бы плохое, он надел бы очки, и стал видеть лучше. Камеры наблюдения, установленные повсюду в Бакеде, были отличного качества — Франсуа считал, что за безопасность не жаль заплатить — но разобрать, что происходит на видеозаписи удавалось с трудом.

И никакие очки тут помочь не могли.

Будь запись чуть менее качественной, на ней вообще ничего не видно было бы, кроме дыма со светлыми огненными проблесками. На этой же Франсуа удалось различить человеческий силуэт. Кто-то выбросился из потерявшего управление автомобиля, припал ненадолго к земле, пережидая взрыв машины и словно закрывая что-то собой, а потом решительно бросился в бушующее пламя.

Не похоже на вампира. Вампир не рискнет так близко подойти к огню, а о том, чтобы пройти сквозь огонь не может быть и речи. Но в машине были вампиры. И об одном из них и Франсуа, и Онезим, его господин и друг, знали достаточно, чтобы счесть его приезд в Бакед очень плохим знаком. Смертельным предзнаменованием.

Каждый вампир или Слуга, родившийся в Старом Свете, слышал о Посредниках. А самые старые, самые умные и осторожные, слышали об этом, конкретном Посреднике. О Хасане Намик-Карасаре, Убийце Вампиров, получившем от духов карт-бланш на уничтожение любого, кто ему не понравится, будь то фея, вампир, человек или любая другая тварь. Несмотря на широкие полномочия и жуткое прозвище, убивал Намик-Карасар редко, и до недавнего времени слыл Посредником абсолютно безжалостным, но абсолютно справедливым. Пока не решил, что умение договариваться с духами дает ему право изменить status quo и не выступил против тийрмастеров Великобритании.

Он изменился или что-то изменило его — слухи друг другу противоречили, а достоверными сведениями ни Франсуа, ни Онезим не располагали. Да они и не пытались узнать, что произошло с Убийцей Вампиров. Вполне достаточно было того, что Посредник, угрожающий безопасности тийров Старого Света, обитал теперь в Америке.

Намик-Карасар прибыл в Алаатир осенью, а сейчас, в начале весны, о нем уже говорили во всех миссиях тийра. Рассказывали, что он никогда и никуда не приходит просто так — посмотреть, поговорить, познакомиться. Он убивал, убийства были единственной его целью, а жертв он выбирал из соображений, доступных только духам. Рассказывали, что шестьдесят лет он убивал в Старом Свете, а теперь явился в Новый и убийства продолжились здесь.

Чему верил Онезим?

Франсуа хотел бы думать, что его господин принял за правду здешние россказни, но понимал, увы, что такого не может быть. Онезим был мудр, и уж он-то многое знал и о духах, и о Посредниках, и о Намик-Карасаре. Знал правду в той мере, в какой ее, вообще, можно знать. И считал, что заслужил смерть от руки Убийцы Вампиров.

При мысли об этом у Франсуа сжималось давно закостеневшее сердце. Господин его и друг был прав, но сама эта правота, уверенность в том, что Намик-Карасар без раздумий убьет его, говорила о том, что чистая и справедливая душа, осознающая все содеянное зло, раскаивающаяся в преступлениях, еще жива в безнадежно искаженном теле.

Даниэла рассказывала что-то о бестелесном спутнике Намик-Карасара. Онезиму не было дела до призраков, но он сделал вид, будто заинтересовался. У него доброе сердце, и он не хотел, чтобы Даниэла решила, будто ее друзья погибли из-за того, что она помогла опознать одного из них. Пусть думает, что Онезим искренне хотел встретиться с бестелесным вампиром, что это Намик-Карасар повел себя агрессивно и вынудил открыть огонь.

Пусть.

После причастия Даниэлу ждет столько горя, что хотя бы сейчас нужно избавить ее от того, что может причинить боль. Боль потери друзей не сравнить с чувством вины, Онезим позаботился о том, чтобы Даниэла не чувствовала себя виноватой.

Франсуа вытащил кассету из проигрывателя и включил дегауссер[25].

Когда рассвело он вызвал к себе Брэди Хиндсаклера, командира гарнизона Бакеда. Тот рассчитывал на благодарность за хорошо проделанную работу, и никак не ждал холодного приема.

Они боялись — вся сотня Слуг, потерявших своих господ, предавших своих господ, боялись Франсуа. И это не был страх перед Онезимом, распространявшийся на самое близкое к нему существо. Это был страх волчат перед старым волком. Не основанный ни на чем, кроме инстинктов, животный, бессмысленный.

Франсуа и презирал остальных Слуг, и досадовал на них за инстинкты, лишающие способности к критическому мышлению. Да, он был старше их всех, на столетия старше самого старого из них, но отнюдь не был сильнее. Не владея ни одним из боевых дайнов, Франсуа мог противопоставить Хиндсаклеру или кому-нибудь из его бойцов только разум и волю. Видимо, он был достаточно умен, чтобы наводить трепет на всю сотню.

Хотя, вряд ли хоть кто-то в этой сотне способен был по-настоящему ценить интеллект, даже те, кто знал такое слово.

— Он сбежал, Хиндсаклер, — Франсуа кивнул на выключенный монитор, — я просмотрел записи. Намик-Карасар сбежал из города и скрывается сейчас где-то снаружи. Второй раз вы его под выстрелы не заманите. Завтра ночью он вернется, вернется невидимый, и ты знаешь, что тогда с вами будет.

Хиндсаклер знал. Но он командовал обстрелом машины Намик-Карасара, он своими глазами видел взрыв и охватившие несколько домов пожары.

— Там был огонь, мистер Энбренне, сэр, — заметил он осторожно, пытаясь одновременно и уверить Франсуа в своей готовности выполнить любой приказ, и в том, что приказ об уничтожении незваных гостей, все же, был выполнен, — вампиры боятся огня. Даже если Турок уцелел при взрыве, бежать ему было некуда, только обратно под пули. А у нас есть ребята, которые видят сквозь «туман».

— Не все вампиры боятся огня, — мимолетного взгляда в сторону покоев Онезима оказалось достаточно, чтобы Хиндсаклер сглотнул, моргнул и коротко дернул головой:

— Так точно, мистер Энбренне, сэр!

— Но сейчас уже рассвело, — Франсуа заговорил мягче, — все вампиры спят днем, если их не будить. Постарайтесь найти Турка, не разбудив его, и вы справитесь с ним. Обыщите окрестности, заглядывайте в каждую щель, под каждый камень, найдите его до заката или следующую ночь твоя сотня не переживет. Можешь взять всех, — добавил он, изобразив легкое сомнение. И тут же подтвердил, словно бы убеждая себя, а не Хиндсаклера: — да, бери всех, чем больше вас будет, тем вернее вы его найдете.

Тяжело это было. Франсуа никогда не умел хорошо притворяться, и за четыреста лет так и не смог научиться врать и лицедействовать. Он старался, видит Бог, и что-то, наверное, получалось, иначе они с Онезимом не протянули бы так долго…

Нет. Не стоит выдавать желаемое за действительное. Они двое существовали до сих пор отнюдь не благодаря ему или так и не освоенной науке лицемерия.

— Так точно, мистер Энбренне, сэр! — рявкнул Хиндсаклер.

Перед ним поставили новую задачу, на него больше не гневались, и ему, как хорошо дрессированной собаке, этого было достаточно, чтобы с энтузиазмом устремиться к новой цели.

— Иди, — разрешил Франсуа. — Принеси господину голову Турка.

Миссия опустела в течение получаса. Хиндсаклер и его солдаты умом не блистали, но были отлично дисциплинированы, мобильны и весьма эффективны, вне зависимости от времени суток. Они не боялись солнечного света и огня, не спали днем, не спали и по ночам, наделенные, помимо других сверхчеловеческих свойств, сверхчеловеческой выносливостью. Четырнадцать из них — пятнадцать, если считать вместе с Хиндсаклером — могли потягаться с пятидесятилетним вампиром и легко давали фору вампирскому молодняку. Франсуа не пожелал бы Намик-Карасару встретиться с ними. В других обстоятельствах даже сотня таких как Хиндсаклер не стала бы для Убийцы Вампиров препятствием на пути к Онезиму, но сейчас, без собственных Слуг, без транспорта, без оружия, в сопровождении одного-единственного призрака, он не имел шансов не только победить, но и просто выжить.

Почему он остался в Бакеде, почему не скрылся из города, пока была такая возможность? Переоценил себя? Недооценил Слуг Онезима? Или, все-таки, имел основания надеяться на победу? Франсуа принял к сведению все три возможности, но действовать решил, исходя из второй.

Заставить Слуг покинуть Бакед труда не составило — Хиндсаклер умел выполнять приказы. Следующая задача была сложнее: найти Намик-Карасара, пережить встречу и попросить о помощи, пообещав со своей стороны всю возможную поддержку. Франсуа сравнил себя с Убийцей Вампиров, и, на данный момент, нашел много общего. Он точно так же намеревался сунуть голову в пасть льву. Лев спал, это верно, но сон его был чуток.

Захватив с собой карту минирования обоих домов, где мог укрыться Намик-Карасар, и полтора литра крови в лабораторных пакетах, Франсуа отправился к незваному гостю с неофициальным визитом.

…Он начал поиски с того дома, к которому вампир бросился сквозь огонь. Намик-Карасар мог воспользоваться дымовой завесой и, невидимый ни для наблюдателей, ни для камер, перейти в соседнее здание, но с чего-то ведь надо было начинать. Не один дом, так другой. Франсуа не был тактиком, он, вообще, очень мало смыслил в военном деле, если только речь не шла о препаратах, повышающих боеспособность солдат или о медикаментах, не доступных мирным подданным… гражданам… тем, кто не служил в армии и флоте. Заглядывая в грязное, темное из-за заколоченных окон, захламленное пространство, назвать которое домом не повернулся бы язык, разыскивая хоть какие-нибудь следы пребывания там вампира, и не находя ничего, Франсуа впервые задумался о том, что Намик-Карасар ведь мог и уйти из города. Раз уж он скрылся из поля зрения и людей, и видеокамер, что мешало ему перебраться через баррикады и найти убежище за пределами миссии? Зачем ему оставаться здесь, если даже Франсуа, далекий от всех и всяческих сражений, понимал, что безоружному и голодному вампиру не справиться с Онезимом и сотней Слуг? Намик-Карасар воевал всю жизнь и немалую часть посмертия, он должен был оценить ситуацию быстрее и точнее, чем Франсуа, и покинуть Бакед при первой возможности.

Досадно, если приказ Слугам найти его приведет к тому, что Слуги действительно его найдут. Онезим будет рад получить голову Убийцы Вампиров, но Онезим перестал понимать, что для него хорошо, а что плохо, и все чаще радуется плохому, как хорошему.

Дом не имело смысла обыскивать, никто не входил сюда, на покрывающей пол грязи не осталось следов, и дверь в подвал, ясно видимая от входа, была полуоткрыта. А любой вампир спрятался бы днем в подвале и уж, конечно, закрыл бы за собой дверь. Но, ничего не смысля в тактике и военном деле, Франсуа очень хорошо знал правила поиска. Да, научного, да, эти знания относились к бесконечным экспериментам, а отнюдь не к выслеживанию смертельно-опасных хищников, но велика ли разница? Есть цель, есть несколько путей к цели, и есть последовательность, которой нужно придерживаться, чтобы, получив отрицательный результат, внести его в лабораторный дневник. А получив положительный результат… действовать по плану. Франсуа точно знал, что вампиры спят днем, и собирался, найдя Намик-Карасара, разбудить его как можно осторожней. То, что он пришел засветло, но не причинил никакого вреда, задаст тон дальнейшим переговорам. Да и кровь, хоть и консервированная, тоже не будет лишней. О том, что отрицательным результатом может стать не отсутствие Убийцы Вампиров в обоих выбранных домах, а… невозможность договориться, лучше было не думать. За четыреста лет Франсуа слишком привык жить, и мог принять недостойную трусость за здравый смысл.

Грань между ними бывает слишком тонка. И порой, чтобы не ошибиться, лучше не слушать ни то, ни другое.

Он обошел дом, насколько это было возможно с учетом мин и натянутой повсюду проволоки — растяжек, как называл эти ловушки Хиндсаклер. Приоткрыл пошире подвальную дверь, до того рассохшуюся и перекошенную, что ее скрип, наверное, услышали даже спящие Онезим и Даниэла. Хорошо, если не Слуги, обыскивающие периметр вокруг Бакеда. Лестница тоже оказалась подобна фортепианной клавиатуре — каждая ступенька издавала звук в своей тональности, и было чудом, что Франсуа удалось спуститься в подвал, а не рухнуть туда вместе с музыкальными обломками.

В пустой подвал. Где, как и во всем доме, не было ни следа вампира, ни намека на призрака, о котором Франсуа все время забывал.

Попеняв себе за забывчивость, он, все же, сошел с лестницы, чтобы провести тщательный осмотр. Правила есть правила, в любом деле необходимы последовательность, обстоятельность и… внимательность. Пыль и мусор у стены под лестницей — на них будто лежало что-то. Ткань, брезент, спальный мешок? Что-то, что постелили, а потом забрали, смазав пыль, смахнув мелкие камушки и песок.

— Привет, — вполголоса произнес кто-то за спиной, — может объяснишь, с хрена ли ты такой смелый, что пришел без оружия?

Вампиры спят днем, но скрипучая дверь и скрипучая лестница разбудили бы даже настоящего мертвеца, что же говорить о не-мертвых, чей сон в заминированном доме, в окружении врагов и без того был некрепким? И никаких призраков. Мальчишка из плоти и крови, белоголовый, взъерошенный, еще и с подведенными глазами. Несмотря на пистолет в руке, несмотря на черный кожаный плащ, подбитые металлом ботинки и весь вид, кричащий о том, что этому молодому человеку самое место в вожаках какой-нибудь банды, первое, о чем подумал Франсуа, когда обернулся и увидел юношу — о том, что надо бы отправить его умыться и причесаться. Воображение немедленно одарило картинкой наиболее вероятной реакции на этот совет, и Франсуа прикусил язык. Он не за тем пришел сюда, чтобы получить пулю.

И он по-прежнему не видел Намик-Карасара. Тот был где-то здесь, скрытый «туманом». Выжидал. Не убил сразу, уже хорошо. А раз призрак… как его имя? Даниэла говорила, мальчика зовут Занозой? Раз Заноза начал разговор, значит, не убьют и дальше. Если только не провоцировать. Про умывание и расческу лучше забыть навсегда.

— Мое имя Франсуа Энбренне, — Франсуа слегка поклонился, — я старший из Слуг Онезима. И я отослал из города всех остальных, чтобы вы и мистер Намик-Карасар могли беспрепятственно встретиться с моим господином.

— А я Заноза, — пистолет исчез, Франсуа не успел заметить движения, но в этом не было ничего особенного. Вампиры есть вампиры. — И я хочу подробностей. Слуги Онезима мешают ему встретиться с нами? Это как-то странно. В то, что он сам не хочет встречаться и, на всякий случай, приказал нас угробить, поверить гораздо проще. Но тогда получается, что вы, мистер Энбренне, нарушаете его приказ, и это тоже дофига странно. Так что рассказывайте по порядку, что за дерьмо тут творится… — он замолчал, и, вдруг улыбнувшись, добавил: — пожалуйста.

Эта улыбка и эта вежливость оказались неожиданней выстрела. Не дайны — Франсуа отнюдь не проникся к мальчишке расположением, и вид того по-прежнему вызывал лишь желание привести его в порядок. Нет, не дайны. Просто улыбка и просто вежливость.

И… обращение на «вы». От вампира к Слуге.

«Дофига странно» — повторил про себя Франсуа. И не смог не согласиться.

Оказалось, что Заноза умеет слушать. Он не перебивал, почти не задавал вопросов, смотрел внимательно и серьезно. Может быть, тому, кто не привык к вампирам, взгляд его показался бы слишком пристальным, но Франсуа знал: ощущение это вызвано тем, что мертвые не моргают, если только не хотят выдать себя за живых. И о том, что юноша странно и угрожающе выглядит, уже не думалось. Франсуа рассказывал свою историю в первый раз за… за всю жизнь. Он хотел рассказать об Онезиме, изложить самую суть, чтобы Заноза и невидимый, но наверняка слушающий их Намик-Карасар поняли, почему его господин нуждается в спасении и как его можно спасти, а вместо этого сам не заметил, как стал рассказывать все. С самого начала. С шестнадцатого века от Рождества Христова, когда они оба, и он, и Онезим, были еще живы, были молоды и полны нелепых надежд и неоправданной веры. Они надеялись подарить человечеству бессмертие и счастье, и верили, что способны на это.

— Magnum Opus[26], — сказал Заноза негромко.

— Да. Magnum Opus.

Франсуа давно смирился с тем, что между алхимией и шарлатанством поставлен знак равенства. Когда он родился, людей, сознававших суть великой науки, почти не осталось. Сейчас же лишь он один пребывал в числе живых. И то, что юноша перед ним понял, о чем он говорит, было удивительно. Внешность обманчива? Или об алхимиках и натурфилософах стали снимать фильмы и рисовать комиксы?

Онезим — младший из них двоих, неугомонный мечтатель — всегда был полон идей. Полагался на интуицию больше, чем на правильно поставленные эксперименты, считал эмпирический подход напрасной тратой времени и пытался воплотить все замыслы одновременно. Франсуа, старший, менее умный, но куда более последовательный, поверял идеи практикой, придавал смутным замыслам четкие очертания, систематизировал эксперименты и создавал рецепты, которыми могли воспользоваться другие. Братья не по крови, но по духу, они были неразлучны в жизни и остались вместе в смерти, когда Онезим, вечно летящий вперед, не оглядываясь, не думая о последствиях, принял афат от одного великого, мертвого мудреца.

Франсуа отказался. Не смог донести до Онезима, что такое бессмертие — не то же самое, что Воскресение, но сам понимал это отчетливо и ясно, и приходил в ужас при одной мысли о том, чтобы стать не-мертвым. Он, за свое умение объяснять, получивший прозвище Толкователь[27], не сумел спасти друга от рокового шага и не нашел в себе сил умереть, чтобы остаться равным. Но и покинуть Онезима не мог. Франсуа принял в дар его кровь и стал его Слугой.

Они не представляли себя друг без друга, неразлучные с юности, не знавшие размолвок ни из-за женщин, ни из-за денег, ни из-за разных путей в науке. Так было четыреста лет назад, так оставалось и сейчас. Но в конце восьмидесятых годов прошлого века Онезим выпил кровь демона.

— Он стал меняться, — Франсуа впервые говорил это вслух кому-то, кроме самого Онезима, и ожидал, что почувствует себя предателем. Но вместо этого появилось ощущение, будто он вскрыл загноившуюся рану. — Меняться внешне, превращаться в чудовище, в то, чего не измыслил бы и Босх. Перемены происходили постепенно, и тем были страшней. Мы ждали — Онезим верил, а я надеялся, — что каждый новый этап — последний. Но вид его становился все ужасней, и, в конце концов, изменения затронули душу. Надо быть святым, чтобы превратившись в нечистую тварь, сохранить чистое сердце. А святые не становятся вампирами.

— И теперь он травит своей кровью других? Хочет изуродовать все, до чего способен дотянуться?

— Изуродовать. Осквернить. Сделать подобным себе.

Онезим стал чудовищем внешне. Те, кто причащался его крови, превращались в чудовищ внутри. Они избавлялись от голода, исцелялись от проклятия, вынуждающего пить кровь, больше того, они, скорее всего, подобно Онезиму, обретали неуязвимость для оружия и огня, и даже для солнца. Солнце и огонь жгли их тела, причиняли мучения, но не убивали. Оружие же и вовсе не могло повредить. Однако платой за исцеление становилась потребность убивать. Каждое второе полнолуние им необходимо было отнять жизнь у разумного существа. Не обязательно наделенного душой — в жертву годились и люди, и феи — но непременно живого. Необходимо было отнять чужую жизнь, чтобы продлить свое существование. И голод, который испытывали эти несчастные, когда подходил их срок, был так же невыносим, как голод вампиров, лишенных крови.

— Люди все время умирают, — сказал Заноза, — убивают друг друга, убивают сами себя, только в путь. Дело не в них, так? Дело в вашем друге. Вы хотите его спасти, и думаете, что это возможно, только если его уничтожить.

Онезим даже сейчас понимал, что делает. Понимал, что творит зло. Ожесточенность сердца лишь отчасти спасала его от мук совести. Если снять проклятие, снять дарованную проклятием броню жестокости и злобы, страдания беззащитной души в бессмертном, неуязвимом теле станут невыносимы. А вампир не может убить себя сам. И Франсуа не мог.

— И никто не может, если я верно понял, — во взгляде Занозы в равной пропорции смешались любопытство и сочувствие, — неуязвимый для оружия, для огня, даже для солнца… что с ним делать таким? У вас должны быть идеи, иначе вы не пришли бы сюда.

Совершенство недостижимо для демонов. У людей есть хотя бы надежда достичь идеала, а демоны отказались и от этого. И неуязвимость вампиров, проклятых демонической кровью, тоже лишь казалась абсолютной. Было оружие, способное их поразить. Разное. Разбросанное по свету. Доступное избранным, на которых указывали маловразумительные пророчества и списки сложных для толкования примет. Проклятия — это мистика и колдовство, они далеки от логики и неосмыслимы здравым умом.

Франсуа всегда считал свой ум здравым, а мышление логичным, и все же он не зря был Толкователем, во что бы ни превратили его прозвище прошедшие века и дурно слышащие люди, не знающие ни французского, ни латыни. Разум и логика не помешали ему найти то единственное оружие, которое могло уничтожить Онезима. Волшебный меч, созданный мудрецом и магом Зоралэсом в те времена, когда апостол Павел принес веру Христову на Иберийский полуостров.

Зоралэс создал два меча: Палому и Хас, Голубя и Пагубу. Казалось, им следовало бы поменяться именами, потому что Палома губил все демоническое, разил даже бесплотных демонов и отправлял их в ад, лишая возможности вернуться в тварный мир. Хас же освобождал от проклятия души вампиров, даровал им загробную жизнь, уготованную Господом для смертных. Но разыскивая мечи, Франсуа выяснил, что Палома не зря получил свое имя. В отличие от Хаса, отправлявшего в мирное посмертие души заблудших, ошибившихся, а то и вовсе насильно получивших афат, Палома даровал надежду на прощение грешникам, отдавшим себя во власть демонов осознанно и добровольно. Только он и мог спасти Онезима.

Правда, в те времена, когда они вели поиски Паломы, Франсуа еще не думал о смерти своего господина, как о спасении. Онезим же и сейчас не находил в смерти ничего привлекательного. И если раньше душа его лелеяла надежду спастись, то с тех пор, как он завладел Паломой, надежда была потеряна.

— Меч прямо под ним, — объяснил Франсуа, в ответ на вопрос Занозы, — Онезим лежит на нем.

— Лежит?

— Телом. Собой… Утратив гуманоидную форму, он стал значительно крупнее, и больше всего похож теперь на гигантского богомола… а также скорпиона и паука, — добавил Франсуа, недоумевая, что в его словах заставило собеседника измениться в лице. Франсуа показалось, что юноша побледнел. Странная иллюзия, ведь Заноза и так выглядел слишком бледным даже для мертвеца.

Последовавший вопрос ничего не прояснил, скорее, добавил загадок.

— Ног… в смысле, конечностей, шесть или восемь?

— Шесть, — ответил Франсуа, напомнив себе, что в боевых действиях он ничего не смыслит, а, между тем, в бою, наверняка, есть разница, сражаешься ты с шестиногим богомолом или с восьминогим пауком.

— Шайзе, — подытожил Заноза. — То есть, скорее богомол, чем скорпион или паук. А богомолы — это почти то же самое, что тараканы, только насекомоядные, но мне с того не легче. Хасан, я даже смотреть на него не смогу, разве что ты меня пинками туда загонишь. Или принесешь и бросишь, как сюда через огонь.

— Если понадобится, принесу и брошу, — последовал ответ.

И он подтверждал все слухи о безжалостности Намик-Карасара. Лишь абсолютно бессердечный человек — не важно, мертвый или живой — мог с таким равнодушием отнестись к отобразившемуся на лице Занозы страданию.

Умение появляться из «тумана» так, чтобы это не стало неожиданностью для присутствующих, было признаком большого мастерства. Почти такого же, как способность скрываться в «тумане» прямо на глазах у наблюдателей. Скорее всего, Убийца Вампиров умел и то, и другое. А мысль о безжалостности Франсуа отринул, как только понял, что завесу «тумана» Намик-Карасар убрал лишь из-за того, что Заноза испугался. Из-за того, что Заноза… боялся тараканов?

— Я знаю о Паломе, — в отличие от Занозы, этот вампир не потрудился представиться, и он явно не настроен был обращаться к Франсуа на «вы». От этого стало как-то легче. Франсуа осознал, что все происходящее с момента появления Занозы, казалось ему то ли иллюзией, то ли сном. А теперь мир снова обретал четкость и устойчивость, возвращались привычные ориентиры, вновь вступали в действие правила. — Если ты хочешь заключить контракт на убийство Онезима, Франсуа Энбренне, Палома станет оплатой моей работы. С Уильямом договаривайся отдельно. Он не любит насекомых, особенно тараканов, но без него с твоим господином не справиться.

— Я… нет. Хасан, — Заноза взглянул на Намик-Карасара почти с отчаянием, — я не смогу его зачаровать. Нет, никак, даже если принесешь и бросишь. Чтобы зачаровать, надо любить.

— А чтобы перевернуть и выкинуть с парковочного места Лэнд Крузер, что нужно? — не сказать, чтобы старший вампир хоть немного проникся переживаниями младшего.

— Этот придурок?! — Заноза мгновенно забыл, что отчаивался, — блин, там с обеих сторон могли еще два таких же танка встать, если б он нормально запарковался. И вообще, какого хрена в Штатах покупать японские тачки?! Здесь свои делают не хуже. Даже лучше!

Франсуа изумился тому, что минуту назад всерьез думал, будто действительность вернулась к норме. Присутствие Занозы не оставляло места ни для чего нормального.

— С твоими иллюзиями о долге перед местным автопромом я знаком, — Намик-Карасара абсолютно не задевала ирреальность происходящего. Либо Посредники, в силу постоянных контактов с феями, привыкали к любым странностям, либо… ничего странного, все-таки, не происходило? — что кроме них нужно было, чтобы выкинуть тот автомобиль?

— Пережечь кровь в дайны силы. Я понял, о чем ты, но мы возвращаемся к тому, с чего начали. Я не смогу. Я увижу его и начну стрелять, а стрелять в него без толку, а он проснется… он, вообще, спит? — Заноза воззрился на Франсуа.

Вопрос был закономерным. О вампирах, пьющих кровь демонов, рассказывали, будто они не боятся солнца и не впадают в дневную спячку. И то, и другое не в полной мере соответствовало действительности. А вот то, что и Заноза, и Намик-Карасар, бодрствуя днем, совсем не казались ослабевшими, потерянными и пребывающими на грани помешательства от злости, смешанной с инстинктом самосохранения, было еще одной странностью. Возможно, самой странной из всех. Необъяснимостью своей она уступала лишь тому факту, что Франсуа осознал ее только сейчас. Проведя в этом подвале, в компании двух не спящих вампиров, около сорока минут.

— Онезим спит, — подтвердил он, понадеявшись, что не слишком выделил имя. Не дал понять, что заметил, насколько привычно для этих двоих дневное бодрствование. — Поэтому я и пришел до заката. Сейчас, когда город пуст, а мой господин погружен в сон, вы можете… я могу беспрепятственно провести вас к нему.

— А найти буксировочный трос ты сможешь? — поинтересовался Намик-Карасар.

Эти двое могли потягаться друг с другом в непредсказуемости.

— Сигурд-стайл! — Заноза озарил турка восхищенной улыбкой, — чувак, я б не додумался.

— Додумался бы, если б не считал, сколько у него ног. Ну, так что насчет троса, Франсуа?

— Конечно, я достану трос. Что еще вам понадобится?

— План убежища Онезима. Как можно более точное описание того, во что он превратился.

— И вы, мистер Энбренне, — Заноза все еще улыбался, но теперь в улыбке появилась некая настораживающая задумчивость, — в качестве платы за спасение души Онезима, я выбираю вас.

Франсуа не хотел умирать, но это не означало, что он хотел жить. У него была цель, по достижении которой жизнь теряла смысл, а смерть — обретала. Нет, не Великое делание, не поиск философского камня и абсолютной гармонии между материей и духом — он продолжал искать, они оба продолжали, но для Франсуа поиск перестал быть осью существования. Его целью стало спасение Онезима и собственная смерть, как неизбежное следствие этого. Он не хотел остаться один, не представлял такой жизни и никогда о ней не думал. Как только тело Онезима будет уничтожено, а душа освобождена, тело самого Франсуа рассыплется прахом. Он должен был умереть четыреста лет назад, жизнь его сохраняло волшебство не-мертвой крови, которое закончится со смертью господина. И в посмертии они останутся вместе. Франсуа знал, что сможет последовать за Паломой, уносящим душу Онезима. Знал, что это будет ему позволено.

Условие Занозы было… неприемлемым?

Нелепая мысль. Стоило взглянуть на нее так, и нелепость стала очевидной. Ценность бессмертной души неизмерима, чем же платить за нее, как не другой бессмертной душой? Какая плата будет равнозначной?

— Не знай я, что демоны ненавидят вампиров, я принял бы вас за демона, — сказал Франсуа.

— Но поскольку я со всей очевидностью влюблен в этого парня, — Заноза бросил веселый взгляд на Намик-Карасара, оставшегося полностью равнодушным к подначке, — демоном я быть не могу. Так что, мы договорились? Душу за душу, как по мне, это честная сделка.

Душу за душу… Мог ли демон любить вампира? Мог ли вампир любить демона? Нет, это противоречило всему, что Франсуа знал о мире и о законах его существования. Сделка с Занозой не была сделкой с дьяволом.

— Я согласен, — сказал он.

И преклонил колено, когда Заноза, закатав рукав плаща, сдвинув десяток звенящих браслетов, чиркнул когтем по сплетению вен на запястье.

* * *

— Не знаю, сколько Слуг сдохнет, когда ты выпустишь кишки из этого дракона, но все оставшиеся помчатся сюда так быстро, как только смогут, — предрек Заноза, мрачно глядя в план убежища Онезима.

— Это ты бы помчался. Ты любопытный и безмозглый. А они жить хотят. Когда увидят, как перестарки превращаются в пыль, сразу поймут, что Онезим кончился. Никому не захочется связываться с тем, кто его уничтожил.

— Любопытный и безмозглый, — повторил Заноза грустно. — Был бы я сусликом, я каждую ночь получал бы бампером по хлебальнику, и все равно следующей ночью шел на шоссе, пыриться на клевые тачки.

— Трудно спорить. Зачем тебе этот Слуга?

— Мистер Энбренне? Он классный химик. Нереально классный. Участвует в проектах, имеющих отношение… к моему бизнесу. Под другим именем, конечно, под кучей разных имен, но когда он начинал, в нулевых, он меньше заботился о сохранении инкогнито. Может, думал, что каждый новый контракт — последний, не знаю. Нет, тогда я еще не следил за всем этим…

— За гонкой вооружений и эскалацией насилия, — Хасан пожал плечами в ответ на возмущенный взгляд: — что не так?

— Не я эту гонку придумал.

— Нет. Ты, мальчик мой, как пчела с аллергией на мед. Но нельзя давать тебе расслабляться. Так с новым Слугой у тебя появилась еще толика влияния?

— В гонке вооружений и эскалации насилия. Типа того.

Заноза помолчал. И добавил, стараясь говорить, как можно более независимо:

— Ладно. Я не хочу, чтоб он умер. Он хороший. И что?!

— Бизнесмен, — Хасан не улыбнулся. — Акула милитаризма. Если ты готов к встрече с драконом, то идем.

…Короткий участок пути нужно было проделать по улице, под палящим солнцем. Новый Слуга учел это и кроме крови, предназначенной в подкуп Хасану, позаботился захватить с собой плед из толстой ткани. А когда ходил за тросом, принес еще и кусок брезента, в который Занозу можно было завернуть целиком, как пленную черкешенку в ковер.

Хасан так и поступил, несмотря на возмущенные вопли и требования уважать чужую способность к прямохождению.

Ну, а потом они спустились в канализацию, бездействующую, прокаленную как духовка, полуденным солнцем, и направились в убежище Онезима. В пещеру дракона. Имя здешнего хозяина накрепко связалось у Занозы с образом богомола, зато драконов он не боялся. Даже огнедышащих.

Жаль только, что Онезим на дракона все же никак не походил.

Может быть, проще и надежней всего было бы забрать у Занозы пистолеты. Чтобы он не смог напасть на Онезима, даже если увидит его и испугается. Вместо этого, Хасан постарался, чтобы он ничего не увидел. Оставил мальчика в дверях — Онезим поселился в здании мэрии и занял под убежище зал для собраний — вручил конец буксировочного троса, а сам, невидимый и неслышный, подошел к чудовищу. Опираясь на рассказ Франсуа и предоставленные фотографии, он уже знал, как и куда надежнее всего набросить петлю, но увидев Онезима наяву… порадовался тому, что строго-настрого запретил Занозе смотреть в зал.

Хозяин Бакеда был омерзителен. Ни в родном поэтичном языке, ни в сухом английском, Хасан не выбрал бы иного слова. В насекомых, как бы ни относился к ним Заноза, была красота — сочетание эффективности, функциональности и окраски — превращающая их в самых, пожалуй, удивительных земных созданий. В Онезиме все вызывало лишь отвращение. Человеческое лицо в грязно-сером хитиновом шлеме, человеческие кисти, растущие из покрытых вибриссами, шипастых хитиновых предплечий. Из-под паучьего брюха, тяжело лежащего на застланном коврами полу, торчали острыми углами четыре суставчатые ноги в источающих яд колючках. Не было в Онезиме великолепного изящества богомолов, не было завораживающей инопланетности пауков или блестящего коварства скорпионов. Были лишь чуждость и уродство в каждой конечности, в каждом сегменте огромного тела. И, если верить Франсуа, где-то там скрывалась страдающая под тяжестью грехов человеческая душа.

Хасану не было дела до души Онезима. Но Палома стоил риска. Да и очистить мир от такой скверны — благое дело, как ни посмотри.

Он аккуратно надел петлю на головогрудь чудовища, заведя ее под переднюю верхнюю? пару конечностей. Нельзя было надеяться, что Онезим не проснется, но на это Хасан и не рассчитывал. Тварь открыла глаза, как только трос скользнул по вибриссам на предплечьях.

— Вперед! — приказал Хасан.

И Онезима сорвала с места сила, которой хватило бы на пяток таких громадин.

Заноза, когда боялся или злился, творил настоящие чудеса.

…На лице чудовища отобразилось абсолютно человеческое изумление, настолько понятное, настолько естественное при полной неестественности всего его облика, что Хасан на мгновение даже посочувствовал бедняге. Но дергающиеся лапы сбили ковры на полу, заскользил по ухоженному паркету длинный меч в темных кожаных ножнах. Онезим попытался зацепить его, утащить за собой. Острый коготь обхватил меч под гардой, ладонь Хасана легла на рукоять. Кожу обожгло прыснувшим из шипов ядом, пронзило болью от кисти до плеча, но, отдернув руку, пальцы Хасан не разжал. И вырвал клинок из ножен.

Белый. Сияющий. Прямой, как луч, но легший в руку, как самая удобная из сабель.

Хасан отрубил лапу, все еще сжимающую пропитавшиеся ядом ножны, сделал выпад, пронзив броню на брюхе Онезима. А затем, понятия не имея, где у чудовища сердце, и есть ли оно хоть в каком-то смысле, кроме метафорического, резанул Паломой от брюха к головогруди, вскрывая хитин, под которым не было ничего, кроме праха и пыли.

Кровь хлынула позже. Когда в Онезиме уже не осталось сил ни для боя, ни для защиты.

— Много, — сказал Заноза, глядя под ноги.

Он так ни разу и не посмотрел в зал. Ни пока Хасан убивал Онезима, ни потом, когда алый поток пропитал ковры, растекся по паркету, вылился в широкие коридоры мэрии. Зато с задумчивым интересом наблюдал, как кровь заливает ботинки, поднимаясь все выше.

— Теперь понятно, как его хватало на сотню Слуг. Тут на тысячу хватило бы. Как твоя рука?

За боем не следил, но об ожоге узнал. Хасан отвык удивляться еще в ноябре, поэтому лишь отмахнулся:

— Заживет.

— Тебе крышу не рвет? — Заноза раздул ноздри, принюхиваясь. — Столько крови. Мы разве не должны с ума сходить от одного ее вида? Голод, там, все такое. Полтора литра на двоих на ланч — это же только аппетит растравить, а я еще и на дайны потратился.

— Видел бы ты из чего она вытекла. Нет, уволь. Я не стал бы это есть, даже будь он единственным источником крови на побережье.

Заноза Онезима не видел. И отвращения к нему не испытывал. Но, как и Хасан, еще в ноябре решил ничему больше не удивляться.

— Ты правда как Сигурд, — произнес он почти серьезно. — Убил дракона. Осталось спасти принцессу.

— Это ты сам, как-нибудь. Принцессы по твоей части.

— Пойдем, — Заноза потянул его за рукав, — там же нормальная спальня. У нас еще восемь часов до заката, хоть выспишься по-человечески.

Даниэла обитала в библиотеке мэрии, а спала в комнате, некогда отведенной библиотекарям для отдыха и разных личных нужд. Выбрала ее потому, что там не было окон. Но их и в, собственно, библиотеке не было — оконные проемы, завешанные в прежние времена плотными шторами, сейчас были забиты досками. Для города, готового к защите от нападения вампиров, Бакед необъяснимо пренебрежительно относился к обеспечению помещений дневным светом.

В «спальню» Даниэлы, они, разумеется, не пошли. Единственный библиотечный зал был обставлен с расчетом на дневку пары-тройки вампиров — кроме столов для чтения, тут имелись два дивана и пять больших кресел. Мебель предназначалась для посетителей, для читателей, но с тех пор, как Бакед опустел, читать стало некому. Франсуа сказал, что Слуги книгами не интересовались, а подшивку городской газеты за полтора столетия вообще чуть было не сожгли. Зачем — непонятно. Ну, а Даниэла решила, что зал можно отвести для поселения взыскующих.

Заноза продемонстрировал библиотечный диван с такой гордостью, будто он сам его создал, придумал и воплотил. Хасан удержался от улыбки. Наклонился к утыканному сережками уху:

— Я за все посмертие не спал лучше, чем сегодня, пока не пришел Франсуа.

— Еще бы нет, — отозвался Заноза. — Я же лучший во всем.

Оставалось решить, что делать с Паломой. Прямо сейчас особого выбора не было. Хасан завернул меч в кусок ткани и прочел защитный заговор.

— Это зачем? — тут же заинтересовался Заноза.

— Чтобы демоны не явились. Пока он без ножен, его хорошо видно. А ножны не уцелели.

— Это же просто тряпочка.

— Ты не помогаешь.

— Ладно, ладно, молчу.

Тряпочка! Да уж, конечно, не заговоренные ножны, но что же делать, если те растворились от яда Онезима?

Очень не хватало Блэкинга, который колдуном родился и вырос. На Блэкинга Хасан полагался полностью, а себе верил не очень. Так и не научился понимать взаимосвязь между словами и неким неощутимым — не факт, что существующим — действием, которое они должны оказывать. Заноза заткнулся и теперь просто смотрел с искренним любопытством. Мысль о том, что он-то даже в вампиров не верит, помогла сосредоточиться на заговоре. По сравнению с абсурдностью мировоззрения этого мальчика, колдовство выглядело вполне приемлемо.

Демоны были заинтересованы в Паломе. Взять его ни один из них не мог, но меч можно было отдать надежному хранителю. Онезим боялся Паломы не меньше, чем демон, которому он продал душу, и был способен защитить меч от посягательств любого смертного или, опять же, вампира. Да, на месте демонов, Хасан доверил бы такому хранение опасного оружия. А вот другому демону — ни за что. Онезим не поднял бы Палому ни на кого из них, зато между ними самими мира не было.

— Блэкинг вернется и сделает нормальные ножны, — пообещал Заноза. — А пока и тряпочки хватит. Если то, что ты говорил, было заклинанием, оно не могло не сработать. Такая белиберда просто обязана иметь смысл.

Хасан дал ему подзатыльник, вручил Палому и вытянулся на диване.

Спать! Демоны не явятся, а с Даниэлой вечером Заноза пусть разбирается сам. Даниэла может оказаться похуже демонов.

Глава 3

мертвые говорят живым: живите,

смерть - это наше дело.

у вас столько дорог, столько событий,

столько души и - с ума сойти! - столько тела.

живым не до тела и в целом не до души.

ну, накормить, маникюр и поставить свечку.

они торопятся так, что почти не успеют пожить.

вот такая обыденность - и такая, простите, вечность.

Аше Гарридо

— Злой дух шлет тебе привет и голову врага, — торжественно сообщил Халк Алаа.

И это понял даже Хасан. Заноза почуял его недовольство, но все равно порадовался тому, что Турок начал понимать тийрмастера. Хотя, скорее всего, это было временное просветление. Причем, неизвестно, у кого из них двоих.

Значит, Ясаки хоть и выяснил, что Рейвен никого не убил, все равно его прикончил. Сделал подарок. Вот спасибо ему!

— Кому еще известно, почему Рейвен был уничтожен? — сухо поинтересовался Хасан.

— Об этом кричат с каждой крыши. Вы же Посредник, — Алаа лучился доброжелательностью, что твой Санта-Клаус. Казалось, он достанет сейчас красный бархатный мешок и в буквальном смысле вручит Занозе голову лондонского тийрмастера. С Ясаки сталось бы, между прочим, прислать ее — FedEx[28] он пользоваться умеет.

Получается, что Ясаки подарил смерть Рейвена Занозе, но все думают, что это Хасан вступил с ним в сговор, или заключил договор, или что там Посредники делают с духами, и дотянулся через океан. Ну, зашибись же! Здесь от местных-то покоя нет, а теперь можно еще и десант из Старого Света ожидать. Кто захочет жить на одной планете с Посредником, который может навести злых духов на любую цель на любом расстоянии? Интересно, Ясаки так мстил за то, что его попытались использовать втемную, или просто не подумал?

— Отказать ему? — спросил Алаа, улыбаясь все так же радостно.

Так он хочет приехать? Значит, не мстил. Иначе не стал бы просить разрешения поселиться там, где скоро станет жарковато. Ясаки парень скучный, любит, чтобы тишина была. И вампиров убивать ему не интересно, а живых заокеанские тийрмастеры сюда не отправят, живые мертвым — на один зуб. На два, если «целовать».

— Не надо отказывать, — Заноза посмотрел на Хасана, ожидая возражений. — Не надо?

Турок всегда на людях выглядел как воплощение быстрой смерти, а сейчас от него еще и раздражением фонило сильнее, чем от Алаа добродушием. И, все-таки, он согласился:

— Не надо. Вреда от мистера Ясаки не будет.

Вердикт мистера Намик-Карасара, который означал, между прочим, что от Ясаки может быть польза. Сам-то Заноза в этом не сомневался. Японец ему нравился, с ним было интересно, и он знал и умел много полезного, чему охотно учил. Преследовал при этом свои цели, ну, так и что? Целей этих только у Хасана и Стива нет. И кто еще, живой или мертвый, может похвастать сразу двумя друзьями, не имеющими насчет него никаких планов?

Что-то Ясаки еще не приехал, а его цинизм уже действует.

— У тебя какие-то идеи насчет него? — спросил Заноза сразу, как только они вышли из резиденции.

— У нас идеи насчет двух прелатов, — напомнил Хасан, — отстань от меня, чесотка.

— Обожаю твои метафоры! — Заноза обогнал его, пошел спиной вперед, заглядывая в лицо. — А я знаю, как по-турецки «чесотка».

— Ты знаешь, как по-турецки что угодно.

— О... — вот это было неожиданно. Еще неожиданней, чем согласие на приезд Ясаки. — Так ты в курсе?

— Что ты владеешь турецким и фарси? Уилл, ты, вообще, замечал, что я с тобой не всегда говорю по-английски?

Косяк. Палево и попадалово. Но…

— Не-не-не, — Заноза наткнулся спиной на капот их «Хаммера», остановился и придержал Хасана за локоть, чтобы по-прежнему видеть его лицо, — не морочь мне голову. Что ты задумал насчет Ясаки? Зачем он тебе тут нужен? Не прикончить же ты его… собираешься…

Ох, черт! Он не угадал, он сделал гораздо хуже — подал идею. Взгляд Турка обрел нехорошую сосредоточенность. Всего на мгновение, но если ты эмпат, и мгновения достаточно.

— Плохая мысль, — сказал Заноза.

— Твоя, — напомнил Хасан.

— Я набит плохими мыслями, как кекс изюмом.

— Верно. Но эта стоит рассмотрения.

Ясаки невозможно убить. Вроде бы. Но Хасану-то феи-крестные дали право убивать духов, вдруг его заодно еще и научили, как это делать? Или вдруг это можно сделать Паломой? Хасан про Палому много чего знает, а Заноза до сих пор не расспросил Франсуа обо всех возможностях волшебного меча. К тому же, не факт, что Франсуа знал про Палому столько же, сколько Хасан.

— Он учит меня стрелять и чаровать.

— Хочешь сказать, он в этом лучше тебя? Он тебя не учит, мальчик мой, он что-то у тебя крадет.

— Это разве повод для убийства? — если не знаешь, что делать, взывай к здравому смыслу. У кого он есть, те частенько ведутся на эту несложную разводку.

На нее даже сам Заноза иногда велся. Часто. Блин, все время. И Хасан этим пользовался.

— А зачем мы убиваем последователей Онезима?

Вот как сейчас. Гадство! И ведь понятно, что не надо отвечать, не надо задумываться, надо выводить разговор обратно на Ясаки. Но не получается. Потому что необходимо объяснить — зачем.

Или необходимо понять?

Их кровь заразна. И они распространяют заразу, потому что все еще верят, будто своей кровью избавляют вампиров от голода. Первые причастившиеся уже начали убивать, но совсем не факт, что они осознали причину.

Скорее, факт, что не осознали. Рефлексия, по-любому, не то, чем эти мертвяки занимаются после убийства смертного или уничтожения вампира. Рефлексия не то, чем они, вообще, когда-нибудь занимались.

Слухи об исцеляющей крови распространялись быстро, но действовали медленно. Вампиры недоверчивы, вечная жизнь, даже когда она не-жизнь, все равно стоит того, чтоб ее поберечь, а «поцеловать» другого вампира — большой риск. Онезим, тот, наверное, просто крышу сносил одним своим видом. Заподозрить его в таких банальных целях, как установление уз на крови, захват контроля над причастившимися, да даже в бессмысленном желании отравить их по злобе и разочарованию, было сложно. Без воображения, так и вовсе никак.

Заноза Онезима не видел, но на Хасана тот произвел сильное впечатление. А если уж Турка проняло, то прелаты, с их незамысловатым существованием, запросто могли терять рассудок и инстинкт самосохранения, увидев такое чудище. Даниэла говорит, что готовила их… морально. И картинки показывала, и даже видеозаписи. Но что она объясняла, кроме того, что увидеть предстоит не нормального упыря, а черт-те что с ногами и рогами? Она ж всем взыскующим пела, что Онезим — святой, что он «белый» вампир, что он чудо и спасение души. А чудеса, они должны быть впечатляющими. Вот Онезим и впечатлял. Несчастные взыскующие охреневали, впадали в экстаз, «целовали» ему ручки — единственную часть тела, не защищенную хитином — и заражались.

А что видят те, кто сейчас получает информацию об исцеляющей крови? Обычных мертвяков. От которых любой подлости ждать можно. Мертвяки к подлостям очень склонны, особенно, в отношении друг друга. «Целовать» такого пойдешь, только если точно будешь знать, что его кровь творит чудеса. Или если хочешь сожрать до полного уничтожения, чтобы никаких последствий, кроме возможного конфликта личностей — своей и пожранной.

Выходило, что не так и страшна зараза. Для того, чтобы стать опасной, она пока распространялась слишком медленно.

Так зачем же убивать зараженных? Не для спасения людей, это точно. Вампиры убивают людей, духи убивают людей, оборотни убивают людей — но никто не убивает людей больше, чем сами люди. Чтобы спасти людей, надо истребить их, а эта идея хороша, как умозрительный выверт, но неприменима на практике. И все же, когда Заноза сказал, что нужно уничтожить всех причастившихся крови Онезима, Хасан не спорил. Стратегию и тактику они разрабатывали вместе, и вместе сейчас воплощали.

Тут были свои тонкости, потому что нельзя просто взять и прикончить восьмерых прелатов. И не прелатов, кстати, тоже. То есть, можно, если после этого сразу куда-нибудь уехать и попытаться извлечь пользу из репутации отморозка, которая непременно тебя догонит, но нельзя, если не собираешься уезжать, а наоборот, хочешь остаться надолго.

Предполагалось, что причастившихся крови Онезима вампиров нужно уничтожить из-за того, что они были источником заразы, так? Или нет? Почему он решил, что их не должно быть? Потому, что была вероятность их превращения в чудовищ? С Онезимом это произошло меньше чем за сто лет, быстро по меркам вампиров, да и по современным человеческим — весьма стремительно. Однако за несколько десятилетий заражение успеет распространиться, даже с учетом осторожности и подозрительности вампиров. И сколько тогда появится на планете тварей, одержимых убийством, неуязвимых и страшных, как… как неизвестно что, как что-то, способное напугать даже Хасана?

— Я не могу их зачаровать, — сказал Заноза.

— Маловероятно, — ответил Турок. — Ты можешь зачаровать кого угодно, а если приложишь усилия, то — что угодно. Любую дрянь.

Оказалось, что они все еще стоят рядом с машиной, и Заноза все еще держит Турка за локоть. И вслух он ни слова не сказал. Только про чары.

— Этих, — Заноза достал сигареты, — причастившихся. Не сейчас, сейчас могу, но когда они превратятся — всё, уже не получится.

Он прикурил. Хасан молчал. Ждал продолжения. Он уже и так все понял, но нет, ему надо было, чтоб Заноза сам это сказал.

— Я хочу их уничтожить, потому что однажды не смогу контролировать.

— Довольно удачно сложилось, что среди них восемь прелатов.

Ну, да. От этого стало как-то повеселее. Убивать кого-то просто потому, что он может оказаться опасным, примерно так же справедливо, как убивать из-за политической выгоды.

— На будущее, Уилл, я предпочел бы слышать всю цепочку рассуждений, начиная с первой посылки. Ты понимаешь, почему?

Нет. То есть, да, понятно. В вывернутых мозгах начальная посылка как раз и может оказаться неверной, что автоматически сделает неверными выводы, если только в рассуждения не закрадется ошибка. Ошибившись, есть шанс прийти к правильному решению, но Заноза никогда не ошибался. Хасан это и имел в виду, и был прав. Но…

— Слушать как кто-то думает ужасно скучно.

— Должно же с тобой хоть когда-то быть скучно, — Хасан отдал ему ключи от машины, и сухо добавил: — людям иногда хочется поскучать.

Почему, спрашивается, он так не любил ездить с нормальной скоростью?

Скорость была залогом тактики истребления зараженных прелатов. Залогом стратегии была, ясное дело, политика. Две сегодняшние цели — пятая и шестая из восьмерых причастившихся, их убийство займет считанные секунды, но подготовка заняла три недели. Стоит, правда, отметить, что убивать они с Турком начали пять ночей назад. А остальные шестнадцать суток были посвящены деятельности исключительно мирной: ожиданию, пока очистится кровь последних выживших Слуг Онезима, чтоб ни один демон не смог найти их и снять свидетельские показания, и поиску подходящих прелатов сразу в восемь миссий. Не самая простая задача. Прелатов следовало найти крайне нелояльных к Хальку Алаа, готовых не признавать его власть не только бездействием, но и на деле, кроме того, они должны были иметь веские претензии к зараженным хозяевам миссий, и, будто этого мало, обладать достаточно плохой репутацией для того, чтоб смену власти в миссиях записали на их счет без лишних сомнений.

Или это наоборот хорошая репутация? Сложно сказать. Дружба с Турком вела к постепенной переоценке ценностей, и Заноза не всегда успевал за сменой собственных ориентиров. Сейчас, например, он не мог точно сказать, считал ли до встречи с Хасаном репутацию убийцы плохой или хорошей. Знал только, что самой удобной ему тогда казалась репутация «специалиста по переговорам», от которого никто не ждет ничего. Ни хорошего, ни плохого. Сейчас его называли бешеным псом, и даже не всегда за глаза. Можно считать это прогрессом?

За рулем он почти всегда молчал. Скорость требовала сосредоточенности, и, между прочим, это была еще одна причина, по которой Хасан мог не беспокоиться за их безопасность. Правда, то, что Хасан беспокоился нравилось Занозе не меньше, чем… да чем все в этом турке. Он, действительно, ни черта не боялся, а не просто притворялся невозмутимым и неуязвимым. Потому что, если уж он чего-то боялся — Занозу за рулем, ага, и ничего больше в целом охрененно большом мире — то он этого не скрывал.

И в первый раз за все время, сколько они знали друг друга, Хасан не объяснил, почему они делают то, что делают — почему они убивают — а спросил. Он же знал ответ, верно? Тогда зачем спрашивал? Затем, что так он ответил на вопрос о планах насчет Ясаки. Ну, типа, в правильно поставленном вопросе уже содержится ответ. Этой максимы придерживается каждый хороший педагог, и как ни обидно признавать правду, но Хасан тоже был… хорошим педагогом. Шайзе! Очень хорошим.

Ясаки убивал людей, Ясаки сам был неубиваем, Ясаки во многом, да во всем, что уж там, превосходил вампиров, хоть зараженных, хоть чистых. Но Ясаки был под чарами и не собирался от них избавляться. Его все устраивало. Блин, его никто и не зачаровывал, он сам… все сам, короче, и всем был доволен, а поскольку единственной настоящей причиной для убийства зараженных вампиров оказалась грядущая и неизбежная невозможность зачаровать их, выходило, что причин для убийства Ясаки нет. Хасан согласился на его приезд в Алаатир потому, что собирался продолжить сотрудничество, или потому, что мог использовать японца снова, или потому, что первое и второе — одно и то же. Обстоятельства не позволяли вернуть в тийр Слуг, выполняющих контракт в Восточной Европе, Ясаки способен был заменить хотя бы часть из них.

Ну, ок. Все зашибись, значит. Теперь нужно засветиться в районе, равноудаленном от намеченных к обезглавливанию миссий, обеспечить, таким образом, алиби и быстро — быстрее, чем сейчас — смотаться к обеим жертвам. Даже если их машину увидят поблизости от мест, где будут убиты прелаты, никому и в голову не придет, что это они. Турок и его пес… Куда там! Найдется куча свидетелей, видевших их в это же время совсем в другом месте. А то, что время не совсем то же, сочтут несущественным. Никто пока не взялся подсчитать, насколько быстрым может быть любой автомобиль, когда за рулем нормальный водитель. Никто, кажется, просто не верит в возможности современных машин. Можно подумать, все мертвяки тийра застряли в эпохе первых «Мерседесов», для которых восемьдесят километров были пределом скорости.

Да половина здешних упырей тогда еще даже не умерла!

Всех прелатов уничтожал Хасан. Заноза присматривал за тем, чтобы никто не помешал, готов был пристрелить и добить любого свидетеля, но за оружие взяться не пришлось ни разу. Прозвище Убийца Вампиров кому попало не дают. Заноза все сделал, чтобы в Алаатире оно не прижилось, потому что брехня это все, и Хасан не убийца, но не мог не признать его справедливости в том, что касалось технической стороны дела.

Прелаты редко оставались одни. Они же не охотились, больше не нуждались в крови, а для чего еще вампиру уединение? Заноза мог бы зачаровать их и призвать к себе — для этого хватило бы мимолетного знакомства, пары слов, брошенных во время случайной встречи — но, как и в случае с Рейвеном прошлой осенью, ни один из прелатов, даже зачарованный, не пришел бы к нему без охраны. А желание увидеть его стало бы самой предательской уликой.

Найти претендентов на управление миссиями, создать им репутацию, распространить слухи о том, что нынешним прелатам грозит опасность от амбициозной молодежи — и амбициозных стариков — это все было делом интересным, но знакомым и не слишком сложным. В нынешние веселые времена, с телевидением и интернетом в каждом доме, да что там, в каждой коробке из-под холодильника, обжитой каким-нибудь бродягой, формировать общественное мнение в масштабах города, штата, даже страны, стало легко и ненапряжно. А уж создавать и распускать слухи, обычные слухи, среди нескольких тысяч мертвяков в одном-единственном тийре, Заноза мог, стоя на голове и жонглируя живыми селедками.

Хотя, да, для Хасана то, что он делал, выглядело так же удивительно, как для него — то, что делал Хасан.

В рейдах на прелатов Заноза был ведомым, и ведомым, прямо сказать, никаким. Ему едва хватало скорости, чтобы следовать за Турком, удерживаясь в пределах «тумана», а когда Хасан переключался в боевой режим, он даже не пытался за ним успеть. В те моменты, правда, это было уже и ни к чему. Там за Хасаном уже никто не успел бы.

Телохранители, способные видеть сквозь «туман», что-то, наверное, замечали. Тень или движение, или… ну, какие-то признаки появления Турка. Но тот лишь прикасался к ним окровавленными пальцами, и вампиры валились в обморочный сон. Точно так же в ноябре, в подвалах Мюррэй-мэнора, от одного прикосновения теряли сознание живые охранники. Только на тех и крови было не нужно.

А здесь Хасан приходил к прелатам под завесой своих таинственных дайнов, делавших его не только невидимым, но и неслышным, обезвреживал охрану, обезглавливал цель, и уходил раньше, чем оставшаяся от жертвы пыль оседала на пол. Ну, да, вот так просто.

— У тебя кровь что, ядовитая? — спросил Заноза после первого рейда. Впечатленный донельзя, он потерялся среди теснящихся в голове вопросов, и не мог выбрать, что же хочет узнать в первую очередь.

— Когда мне это нужно, — ответил Хасан.

Каков вопрос, таков ответ. Но Турок сжалился и объяснил:

— Я могу отнимать силу у живых, просто за счет того, что мертв.

Занозе не потребовалось много времени, чтобы понять. Там, где в живых жизнь, в мертвых — пустота. Пустота всегда стремится быть заполненной, а дайны Хасана каким-то образом позволяли ему превращать себя и живую цель в сообщающиеся сосуды. Но как быть с теряющими силы упырями? Они ведь тоже мертвые. Тут дело совершенно точно было в крови.

— Кровь — наша суть, — напомнил Турок, — а мы — вечно голодные, мертвые, проклятые создания.

Он с таким лицом это произнес, что Заноза едва не попросил повторить на «бис». Хасану не хватало только черного плаща с кровавым подбоем и стаи волков у ног.

— Дети ночи, — Турок выгнул бровь и посмотрел укоризненно, — ужас, таящийся во тьме. Не у тебя одного хорошая память.

Черт! Ну, да, Заноза всю прошлую неделю посвятил пересматриванию своей коллекции фильмов ужасов. Надо же было протестировать новый проектор и аудиосистемы, и, вообще весь кинозал. Лучшие образцы он, ясное дело, показывал в предрассветные часы Хасану. И что, это повод издеваться? Между прочим, кое-кто эти фильмы в первый раз увидел. В свои-то годы!

— Кое-кто и дальше бы их с радостью не видел, — парировал Хасан, — кое-кто и так невысокого мнения о человечестве.

Но ведь смотрел же. И сам из зала не уходил, и проектор выключить не заставлял. Так, ладно, не о том речь. Кровь вампиров проклята голодом, ок, и что из этого следует?

— Те вампиры, на кого попадает моя кровь, чувствуют голод такой силы, что инстинктивно пережигают всю собственную кровь на дайны. Мобилизуют резервы на немедленный поиск добычи.

— Ни хрена ж себе!

Это что, получается, Хасан одним прикосновением может оставить любого мертвяка полностью обескровленным? Причем, обескровится тот добровольно и даже с энтузиазмом?

— Не любого мертвяка. Те, кто пил кровь Онезима, голода не почувствуют. Да и призраков я воплощаю, а не обессиливаю.

— А, — сказал Заноза. — Еще и призраки.

Ну, и кого теперь надо привязывать к стулу и не отпускать, пока он не запишет все, что умеет?

— Я-то знаю, что именно умею, — напомнил Хасан. — Мне о твоих талантах пока не все известно. Да и привязанным держать лучше того, от кого больше беспокойства.

Заноза набрал воздуха в легкие, чтобы решительно выступить против несправедливости, но Хасан смерил его задумчивым взглядом и добавил:

— Тебе ведь придется пить мою кровь. Заодно и выясним, ядовитая она или нет.

И вместо решительного выступления получилось лишь изумленно лязгнуть зубами.

— Это вот что сейчас было?! Про кровь.

— Я же пью твою. В этом ты ничего странного не находишь, так почему тебе не выпить моей? Получишь дайны скорости, будешь за мной успевать. Мы и без этого действуем вполне эффективно… — что-то, видимо, у Занозы с лицом стало такое, что Хасан уточнил: — очень эффективно. Но можно и лучше.

— А мне тогда чем делиться? Я тоже хочу дайны, которых у тебя нет, но которые тебе надо!

— На Рождество попроси у Санты умение загадывать желания в формулировках, понятных не только тебе. У нас сотни лет впереди, этот подарок много раз пригодится.

Но все он, конечно, понял. Издевался просто. Потому что турок, потому что злой, потому что… ну кто так делает, кроме турков, сначала ошарашит чем-нибудь охренительным и непонятным, а потом требует точных формулировок?

Хасан выждал, пока Заноза перестанет бесноваться и напомнил:

— У тебя есть дайны убеждения.

— Они и у тебя есть, — рыкнул Заноза, — самые гадские модификации.

— Ну, вот и научишь меня не гадским.

С ним легко было. В этом вот — в том, чтобы не только учиться, но и учить. Yerine göre küçük büyüğe terbiye eder[29] — произнести это Заноза не мог, но поговорку знал. Потому что Хасан ей следовал. И уж если он научился пользоваться мобильным телефоном, то освоить азы дайнов убеждения ему и вовсе не должно было составить труда. Там хотя бы себе на горло наступать не придется — на мертвецкие таланты, в отличие от современных технологий, у Турка идиосинкразии не было.

Для получения архива с дайнами достаточно одной порции крови, а Заноза свою кровь отдавал уже трижды, так что ему осталось лишь распаковать архив. Так это работает — чья кровь, тот дайны и активирует. Хасан говорил: «инициирует». Почему-то это звучало очень старомодно, и Занозу от такой терминологии перло со страшной силой, но сам он придерживался собственных формулировок. Короче, ничего сложного. Он активировал дайны убеждения в крови Хасана, тот, в свою очередь, «инициировал» дайны скорости в его крови. И все. А дальше дело за тренировками. Практика и еще раз практика.

Рейды на зараженных вампиров — отличная возможность потренироваться.

Обычно делалось не так. Нормальные упыри, чтобы получить дайны, сжирали их носителя целиком, вместе с душой. Хасан, кстати, большую часть своих талантов так и освоил. Пятнадцать мертвяков — это ж уму непостижимо. Это на пятнадцать мертвяков больше, чем средний вампир съедает за все посмертие. А ядовитую кровь Турку феи подарили, когда дали право убивать кого попало на любых условиях.

Нормальные упыри, вообще, создали до хрена правил, усложняющих существование. Кровью меняться нельзя, охотиться вместе нельзя, бодрствовать днем нельзя, ничего хорошего нельзя. Можно понять, почему на большинство этих правил клали с прибором. На большинство, но не на запрет на обмен кровью, совместную охоту или дневное бодрствование.

Мертвые склонны к консерватизму, все, даже самые продвинутые.

А зря. Ну, то есть, ладно, насчет охоты или дневной спячки Заноза согласился бы. Первое — слишком… кхм, не для всех, короче, подходит, а второе — элементарная техника безопасности. Но дайны-то за что под раздачу попали? Учить друг друга лучше, чем есть друг друга. Обмен кровью и дайнами позволяет стать сильнее без уменьшения популяции. Занимайтесь любовью, а не войной, и все такое. У вампиров не было инстинкта сохранения вида, потому что вампиров, в принципе, не было, только этим запрет на взаимное обучение и объяснялся.

И кто после этого скажет, что у него неадекватное мировоззрение? Где тут логическая ошибка? Нет ее. А аргумент насчет того, что вампиры, все-таки, существуют, несостоятелен, потому что их не существует.

У Хасана и до активизации дайнов убеждения уже все для них было. Он, правда, не слишком любил разумных, хоть живых, хоть мертвых, хоть фей, но зато хорошо знал и тех, и других, и третьих. Этого достаточно. Заноза скромностью не отличался и отдавал себе отчет в собственной уникальности, делавшей уникальными и его чары. Хасану такое нафиг не сдалось. Оно, такое, никому нафиг не сдалось, если честно-то. И, если уж совсем честно, максимальную пользу дайны начали приносить только с появлением Хасана. Потому что Заноза перестал осторожничать, перестал опасаться, что жертву «поведет» и зачарование превратится в одержимость.

Что характерно, с октября, после покойника Шеди, проколов ни разу не было. А ведь Шеди не Хасан утихомирил, его Ясаки убил. Так почему уверенность в себе связана с Хасаном? Если это не разновидность турецких дайнов убеждения, действующих исключительно на одного конкретного англичанина, то что тогда?

К тому времени, как подошел срок последним двум прелатам, Заноза стал отставать от Турка, только когда тот переходил в форсированный режим. Было чем гордиться — у него, вообще, всегда легко получалось найти повод для гордости, а тут и искать не приходилось.

Ну, а потом, когда место зараженных Онезимом мертвяков заняли те, на кого Хальк Алаа не нашел бы управы, и в миссиях начались сепаратистские настроения, случилось то, ради чего и была проведена долгая, трехнедельная работа.

Демоны явились искать Палому.

Демоны, или демон, хрен их там разберет. Не так это было важно. Главное, что у новых прелатов не осталось ни единого шанса уцелеть. И ни единого шанса убедить демонов в том, что они даже не слышали никогда ни о каких волшебных мечах. Зараженные вампиры могли быть уничтожены только Паломой. Зараженных вампиров перебили новые прелаты. Эрго: Паломой владел кто-то из них.

Хасан перестал вынимать меч из ножен — да, он сделал для Паломы ножны, хоть и не такие надежные, как те, что мог изготовить Блэкинг, — спрятал его в сейф в арсенале Февральской Луны и, кажется, решил никогда больше не доставать оттуда. Зачем, спрашивается, было брать Палому в качестве платы за уничтожение Онезима? Только для того, чтоб убрать его с глаз долой и постараться выкинуть из головы?

С одной стороны, конечно, хороший волшебный меч в сейфе не лишний. С другой, для Занозы само словосочетание «волшебный меч» выводило Палому за пределы реальности. В тот несуществующий мир, где возможны были вампиры и магия. Демоны, однако, принимали меч всерьез, и новые прелаты прочувствовали это на своей шкуре. А кроме них — все, кто им служил. Фигли, логика-то понятна: если новые прелаты не уничтожали прежних собственноручно, значит, это сделали их сторонники.

Геноцид по политическим убеждениям. Вышло хорошо. Быстро. Хотя для Алаа массовая зачистка всех сепаратистов стала неожиданностью, несмотря на развитую способность к анализу и умение прогнозировать будущее. Демоны убивали быстрее и эффективнее, чем любые тварные создания. Даже один демон, если он и правда был один. За какие-нибудь сутки Алаатир перешел от феодальной анархии к абсолютной монархии, и тийрмастер оказался к этому не готов. Его же никто про демонов не предупреждал. О них и о Паломе знали только Хасан с Занозой и Франсуа.

К чести Алаа, мудрый толстый жук быстро сориентировался в новых условиях. Его тийр превратился из центробежного в центростремительный, на него свалились подданные, готовые выполнять приказы и существовать по установленным им правилам, а у него не было ни правил, ни приказов, ни желания иметь дело с подданными. Зато были Стив и Заноза. Только они двое, без Хасана. Алаа и раньше понимал, когда Турка можно просить о помощи, а когда не стоит, а теперь-то и вовсе уверился, что Хасан, он для самых крайних случаев. Для решения нерешаемых проблем.

Ну, а у Занозы готов был список кандидатов в прелаты опустошенных миссий, Стив же взял на себя знакомство и с ними, и с уцелевшими прелатами, из тех, кто ничего не имел против Халька Алаа до зачистки, и стал рьяным его сторонником — после.

Текучка.

Это было охренительно интересно когда-то, в конце двадцатых, в процессе становления Юнгбладтира, но сейчас лишь отнимало время, почти не давая работы мозгам. Схемы созданы еще до новой эры, две тысячи лет их шлифовали и доводили до ума, а современные технологии стали последней деталью, превратившей некогда творческую работу в механическую последовательность действий, ведущих к неизбежному результату.

Хочешь захватить власть? Спроси меня как.

Шайзе! Из Европы пришлось сматываться просто потому, что они могли устроить какой-нибудь переворот. А здесь они его устроили. И что? Хоть бы одна претензия! Хотя бы со стороны проигравших! Хрен там, все счастливы, что уцелели — все, кто уцелел — еще немного и будут благодарить за потерю власти.

Правда, учитывая альтернативу, у них и правда есть повод сказать спасибо. Любой исход лучше окончательной смерти от лап демона. Демоны, они такие фантазеры.

* * *

Аргументов в пользу приезда Минамото в Алаатир у Хасана было два. Аргументов против Минамото, вообще, против Минамото, в любом тийре Земли — только один: Хасану не нравились попытки японца довершить то, что не удалось Лиэну Арсе. Претензия эта на первый взгляд казалась весомой, однако при ближайшем рассмотрении не выдерживала критики, поскольку затея Минамото была безнадежной.

Что действительно делало японского духа нежелательным гостем, так это его манера кормиться. Проблема заключалась не в том, что он убивал людей — Заноза прав, кто только людей не убивает — а в том, что Минамото превращал свои жертвы в дичь, охотился на них, как на животных и убивал как животных.

Он предлагал им деньги, людям, которые становились его добычей. Обещал щедро заплатить выжившему. Давал оружие. Не возражал против попыток убить его самого, даже поощрял покушения. И думал, что отнимает чужую жизнь в бою, думал, будто его жертвы сопротивляются по-настоящему — чем отчаянней было их стремление выжить, тем сытнее становилась его трапеза. По сути же, Минамото занимался лисьей травлей. Хасан и за людьми-то склонности к этому развлечению не одобрял, а уж бессмертному, неубиваемому злому духу оно и вовсе не пристало.

Вампиры относятся к жертвам с уважением, даже к Стаду, и тем более к тем, кого выбирают на охоте. «Поцелуй» — это прикосновение к душе. У кого может возникнуть желание прикасаться к душам, не вызывающим интереса и уважения? А «целовать» животных — это извращение, которое и вообразить нельзя. Нечто немыслимое.

Минамото вампиром не был, и кормиться мог, как ему заблагорассудится, Хасан это понимал. Однако оставлял за собой право не принимать.

Но что бы ни вообразил себе Заноза, убивать японца он не собирался.

Минамото нужен был в Алаатире, чтобы выследить демона.

Привести тийр под руку Алаа стало лишь половиной дела. Мир, порядок, выполнение законов — это были хорошие, достойные цели, достигнутые, пусть и не мирным путем, но все же и не такой кровью, какой Заноза в начале века привел Юнгбладтир под руку тамошнего тийрмастера. Однако демон, истребивший нелояльных к Хальку Алаа вампиров, оставался здесь, продолжал искать Палому, и пусть убийства пока прекратились, позволить ему и дальше жить в тийре было нельзя. Город и так полон демонов, как любой земной мегаполис, совершенно ни к чему добавлять к этим сонмам еще одного, за чье явление лично несешь ответственность. Тем более, что этот один имел настоящую душу, а значит был сильнее и опаснее тысяч своих бездушных собратьев.

Заноза хотел знать, почему Хасан уверен, что демон — один. Ну, хоть чему-то не учат в английских школах. Правда, были подозрения, что выбери мальчик английский университет, вместо высшей технической школы в Мюнхене, и он знал бы о демонах больше чем нужно. Но обошлось. Заноза и без демонов знал больше чем нужно о бесконечном множестве других вещей и явлений.

А еще он в любой последовательности мог перечислить все, о чем знал, назвать точное число этих самых вещей и явлений, и формулировку «бесконечное множество» отвергал, как не соответствующую действительности. Рассказывать ему о чем-нибудь было по-своему захватывающим ощущением. Заноза все запоминал слово в слово, и мог при необходимости воспроизвести с идеальной точностью, вплоть до мимики и интонаций (без необходимости, к сожалению, тоже). От понимания этого возникало иллюзорное, но отчетливое чувство прикосновения к вечности.

Иллюзорное — потому что, будучи реалистом, на вечность Хасан не рассчитывал.

Ну, а демон был один потому, что демоны, вообще, одиночки. Не от ума, разумеется и не от самодостаточности, а от крайней гордыни. Ума им тоже хватало, как и хитрости, но гордыня была так велика, что ни ум, ни хитрость ее не осиливали.

Демон, совративший Онезима, имел все основания гордиться. Он сделал доброе злым, простым посулом превратил хорошего человека — мертвого, да, проклятого, но хорошего — в жестокую, отказавшуюся от собственной сущности тварь. Не покупал душу Онезима, и не смог бы купить, всего лишь пообещал, что тот сможет творить благие дела в обмен на потерю человеческого облика. И победил.

По мере того, как Онезим терял себя, душа его все больше склонялась ко злу, и однажды досталась бы демону без всякой сделки. Надо было просто подождать. А ждать подобного — все равно, что смотреть как спеют плоды в твоем саду. Одно удовольствие и никакой спешки.

— Ты так рассказываешь, что мне его аж жалко, — сообщил Заноза мрачно. — Я, между прочим, все знаю о садоводстве. Ждешь так урожая, чай в саду пьешь, цветами любуешься, и тут как набегут турки — хренакс, и ни сада, ни цветов, ни юной дочки-черкешенки.

— Да не похищали мы черкешенок! Черкесы сами к нам эмигрировали.

Заноза широко и радостно оскалился, и Хасан понял, что чуть было не поддался на провокацию.

— Мы еще поговорим о британском милитаризме, — пообещал он. — И о торговле единоверцами на рынках Нового света.

— Все-все, — британский милитарист мгновенно преобразился в ангела, сделал взгляд печальным и трогательным, демонстрируя готовность слушать и слушаться, — я уже хороший. Но ты же набежал, скажи нет? И ладно бы чувак только урожай просрал, но он по-любому, в своем демонском клубе так выеживался, что всех достал. Ты ему не просто планы обломал, ты ему репутацию испортил.

Метафоры Заноза использовал странные, но суть понял верно. Даже не будь демоны убежденными одиночками, в этой ситуации совратитель Онезима все равно не попросил бы помощи у собратьев. Потому что собратья злорадствовали и имели на то основания, а прийти за поддержкой к злорадствующему сопернику трудно даже самому смиренному из людей, демону же попросту невозможно.

— Будь он человеком, я б сказал, что он парень резкий, но тугодум, — взгляд Занозы стал сосредоточенным.

Хасан уже знал, что будет дальше. Заноза достанет сигареты, но закурит не сразу, а только тогда, когда в голове у него завершится некая цепочка мыслей, результат которой он выдаст после первой затяжки. Этот слишком умный мальчик давно, возможно еще при жизни, сумел избавиться от привычки озвучивать размышления. Но при жизни он не был сумасшедшим. А после смерти за ним, определенно, стоило присматривать на всех этапах умозаключений. Вся история его посмертия просто-таки вопияла об этом. Под присмотром — сначала Рональда Юнгблада, потом Этьена Лероя, теперь вот… ну, да, теперь еще вопрос, кто за кем присматривает, учитывая, что они оба учатся друг у друга, но, как бы то ни было, под присмотром Заноза думал и действовал с максимальной эффективностью и с минимальной разрушительностью. А в одиночку склонен был решать проблемы кавалерийским наскоком.

Мог себе позволить, кто спорит? Но не все, что можно делать — нужно делать.

— Вернись, — велел Хасан, — я здесь, и я тебя слушаю.

— И это охрененно! — Заноза вытащил сигарету, прикурил и встал из кресла. — Хоть я и знаю, что ты меня слушаешь только потому, что считаешь гранатой без чеки.

Ну, вот. Мальчик вышел на сцену. Хасан всегда это так воспринимал. Его бритту доставало самомнения на то, чтобы выпендриваться вообще без публики, просто наедине с собой — Заноза состоял из самомнения целиком, до кончиков накрашенных ногтей. Но зрители его, конечно, вдохновляли.

Эта гостиная — ее окна, затененные соснами, выходили на север, солнце сюда почти не заглядывало, и даже после рассвета можно было не опускать стальные ставни — становилась постепенно самой обжитой. Приспосабливалась под них, как это бывает в домах, а не на дневках. Да и вся Февральская Луна, с самого начала, с первого проведенного здесь дня, стала домом. Несмотря на огромные размеры, странное расположение комнат и залов, и явный переизбыток техники, из которой Хасану были знакомы — и то весьма отдаленно — лишь телевизоры и пылесосы.

Ну, а в гостиной как-то само собой получилось, что перед креслом, в котором Хасан по вечерам читал газеты и почту и диваном, где он по утрам пытался читать книги под неумолкающий телевизор, образовалось обширное пустое пространство, с которого вещал Заноза, когда ему приходила в голову какая-нибудь бесценная мысль или распирало необходимостью поделиться архиважной и зачастую совершенно бесполезной информацией. Слушать его в обоих случаях было довольно интересно, а еще интереснее — смотреть. Так что Хасан не возражал против этих представлений. Тем более, что — возвращаясь к пункту о самомнении — внимания Заноза не требовал.

— У чувака все зашибись, пока все идет по плану. Планы он строит годные, они работают, он к этому привык. Но когда какой-нибудь турок влетает и все нахрен рушит, парень выходит из себя. И не знает, что делать. Ему время нужно, чтобы придумать еще какой-нибудь годный план, а он этого не понимает и слетает с ручки. Взял, поубивал новых прелатов и всех мертвяков, которые с ними связаны. А если б хорошо подумал, понял бы, что его используют, и не стал бы никого убивать. Он же демон, он трындец умным должен быть, — Заноза помахал сигаретой около виска, — в том смысле, что людей знать должен не хуже, чем я.

Не улыбнуться стоило труда. То есть, не стоило, как обычно. Утруждаться не стоило. Белобрысый засранец действительно отлично разбирался в людях, и не обманывался напускной серьезностью. Вот и сейчас он досадливо зашипел, показал клыки и сообщил:

— Ничего смешного!

— Конечно, — сказал Хасан. — Продолжай.

— Чтобы убивать, ему нужно воплощаться, так? Если б демоны в бесплотном виде могли что-то делать, кроме как иметь всех в мозг, нам бы тут было охренеть, как весело. Еще веселее, чем сейчас.

— Не всякий демон может воплотиться. Для этого нужна душа, не уступающая человеческой, а землю населяют, в основном, демонические блохи, вши и тараканы. В лучшем случае, крысы.

— Для кого в лучшем? — уточнил Заноза с подозрением.

— Для демонов.

— Ага. Значит, когда они пачками набиваются в кого-нибудь, как в Евангелии, это не воплощение?

— Это одержимость.

— И настоящий воплощенный демон по сравнению с одержимыми — Терминатор?.. — Не получив ответа, Заноза уставился в упор, а через секунду улыбнулся и покачал головой, — ты не смотрел «Терминатора»? Хаса-ан, ты не можешь вечно скрываться от современной культуры. Рано или поздно она тебя настигнет.

— Уже настигла, — просмотра нескольких фильмов о вампирах оказалось достаточно, чтобы решить впредь держаться подальше от взбрыков кинематографа. — И если культура не перестанет доставать, я ее выпорю.

— Давай! А я всем об этом расскажу. Ладно, ладно, — Заноза поднял руки, изображая капитуляцию, — никакой культуры сегодня ночью. Так значит, Онезима обрабатывала не вошь и даже не крыса, а полноценный демон, который умеет воплощаться. И воплотившись, он становится суперменом, потому что может использовать демонические навороты в человеческом теле.

Тело при этом разрушалось в считанные часы. Но Алаатир был переполнен людьми, так или иначе искавшими гибели. Демон вряд ли испытывал недостаток в материале для воплощения.

— Поэтому мы не можем просто достать Палому из сейфа, помахать им и ждать демона. Он припрется во всеоружии, раздаст нам звиздюлей, заберет меч… а он сможет? Меч забрать.

— Воплощенный — сможет. И насчет раздачи ты тоже прав. Мы с ним не справимся даже вдвоем.

— Нет, ты правда охрененный, — произнес Заноза с чувством. — А Ясаки, что, может его найти? Обеспечить нам внезапность? Ну, да, — ждать ответа он не стал, он, если уж на то пошло, знал Минамото лучше, чем Хасан, — конечно, может. Он сродни демонам, такой же... целеустремленный. Он ведь потому и не умирает. Искать надо с первого места убийства, а не с последнего. Там демона сильнее всего разобрало. Он думал, что уже нашел Палому, а оказалось — ни хрена. Дальше он уже был готов к ни хрена, и убивал просто по привычке, а вот в первый раз взбесился. Ты когда-нибудь охотился на демонов?

Внезапный вопрос. Вполне обоснованный, но от ответа ведь ничего уже не зависит.

Хасан покачал головой.

— Зашибись! — обрадовался Заноза. — Я тоже.

И он действительно был доволен. Беда с детьми, даже с умными. Инсектофобия — это плохо, но капля демонофобии мальчику, определенно, не помешала бы. Одна беда: в демонов Заноза не верил так же, как в вампиров.

* * *

Ясаки прибыл в Алаатир без помпы, никаких тебе личных самолетов, персонального воздушного коридора, автомобиля на взлетной полосе, посланного самим тийрмастером. Правда, и багажа никакого. Полупустая сумка, да плоский кейс с разобранным луком — это вам не три десятка спецназовцев с мобильной лабораторией и заслуживающим пристального внимания арсеналом. Ясаки путешествовал налегке, и мог себе позволить общедоступные авиалинии.

Заноза встретил его в аэропорту… и не слишком удивился, когда понял, что хотел увидеть этого злого духа. Он не просто отразил эмоции Ясаки, который, сохраняя внешне полную невозмутимость, обрадовался встрече, он и правда соскучился. Вроде бы и времени на это не было — до того ли, когда еженощно то чаруешь, то стреляешь — а все равно как-то умудрился.

Алаа готов был дать аудиенцию этой же ночью, Ясаки, в свою очередь, не нуждаясь в кормежке и поиске убежища, готов был этой же ночь нанести ему визит, так что Заноза прямо из аэропорта повез гостя в резиденцию тийрмастера. Покончить с этим и забыть.

Нет, правда, смотреть, как Алаа общается с Хасаном было порой даже весело, но знакомить его с Ясаки совсем не хотелось. Хасан никого просто так не обижает, а Ясаки… это Ясаки. Он слова худого тийрмастеру не скажет, потому что японец и потому что вежливый — вежливый потому, что японец — но Алаа и без слов все всегда ясно.

Хотелось, чтобы эти двое смогли поговорить без перевода. Ясаки — парень со странностями, куда там Алаа или Лайзе, а более странные зачастую понимают менее странных, даже когда существуют перпендикулярно друг другу, но шансы были невелики. При всех своих странностях, при всей перпендикулярности существования, думал Ясаки так же, как Хасан, так же, как Стив — абсолютно нормально.

Как они трое, имея абсолютно одинаковую — абсолютно нормальную — манеру мышления, умудрялись абсолютно друг на друга не походить, было загадкой. Заноза, впрочем, любил всех троих, а значит, сходство, все-таки, было, и заключалось оно не в том, как они думали. Рациональности, эффективности и последовательности ему и в собственных мыслях хватало, так что полюбить за умение думать он мог бы разве что кого-нибудь, кто ему в этом не уступал. А таких за сотню лет посмертия еще не встречалось.

Накануне приезда Ясаки, он озвучил эту мысль Хасану. Тот понял, что речь не о том, насколько Заноза умнее всех, хотя, кстати, как раз считал его умнее всех. Хмыкнул и сказал:

— Франсуа.

И был прав. Если говорить о рациональности, эффективности и последовательности, то Заноза у Франсуа мог еще и поучиться. Отличное приобретение! Лучшего вложения крови и придумать нельзя.

Гордиться сравнением со Слугой было противоестественно, но Заноза все равно почувствовал себя польщенным. К тому же, сравнивать вампира со Слугой тоже не очень нормально, а Хасан сравнил, и при всем своем ретроградстве, не увидел в этом ничего плохого. Понятно, что кому бы рассуждать о норме, но не им двоим, однако между тем, чтобы нарушать традиции внутри стаи, и нарушать традиции в отношении… отношения к Слугам, все-таки, есть разница.

— Мы как-то странно воспринимаем Франсуа, — констатировал Заноза, обдумав ситуацию.

И тут же решил, что нифига не странно. Точно так же Хасан относился к собственным Слугам. Нет, не как к равным, это уж точно было бы противоестественно, но как к тем, кто умеет и знает — каждый в своей области — больше, чем он.

— Почему? Что в них особенного? В твоих парнях и в моем Франсуа? — сформулировать вопрос можно было и более внятно, если уж претендовать на эффективность, рациональность и последовательность, но Хасан понял.

— Тот, чью жизнь ты спас, всегда становится особенным. Ты же лучше меня в этом разбираешься.

— Не-а. Особенным становится тот, кто тебя пытает и насилует. Спасти можно кучу жизней. Я спасал. Ты тоже. А тот, кто разбивает тебя на куски и склеивает, и не парится о том, чтобы все стыки совпали, и повторяет это, пока кто-то из вас не сдохнет… вот он может быть только один. Потому что сердце только одно, а он его в конце концов забирает.

Шайзе! В этом он точно разбирался. Лучше Хасана. Лучше, блин, всех. Но с чего вдруг вспомнил-то?!

Турок, похоже, задавался тем же вопросом. Пауза затянулась. Заноза лихорадочно искал, что бы такое сказать, чтобы они прямо сейчас все забыли и больше никогда не вспоминали, а Хасан разглядывал его с тем чуть насмешливым любопытством, с каким встречал каждую новую выходку.

— Мистер Алаа и мистер Ясаки, оба сходятся в том, что твое сердце по-прежнему при тебе, — напомнил он, наконец. — И более того, они уверены, что сердце твоего ублюдка-ратуна тоже при тебе. Если они правы, то как раз ты стал для него особенным. Разбил на куски и дальше по тексту. Хотя, сомневаюсь, что ты потрудился собрать его обратно. Но если ты вспомнил о нем из-за скорой встречи с мистером Ясаки, — в голосе не осталось и намека на теплоту и улыбку, — тогда тебе лучше отправить своего японца обратно в Европу сразу из аэропорта.

— Я знаю, что он хочет сделать, — нет, все это было… вышибало опору из-под ног… можно пить кровь друг друга, но нельзя говорить о… Да какого хрена?! Они обитали под одной крышей, они пили кровь друг друга, они вместе охотились — о чем им нельзя говорить? Мать его, кто им теперь что может запретить?! — Я знаю, чего он хочет, — повторил Заноза, — но, по-любому, ничего у него не выйдет, потому что мне пофиг.

— Очень последовательно, — одобрил Хасан.

Заноза и сам уже понял, что за две минуты сделал два взаимоисключающих утверждения.

— Сойди со сцены, — попросил Турок, и Заноза послушно сел на диван рядом с ним. Тут же, правда, развернулся к Хасану лицом, забравшись на подушки с ногами и уставился на горбоносый профиль. Надо было что-то придумать. Последовательное, да. Что-нибудь такое, всеобъясняющее.

— Кому действительно все равно, это мне и месье Лерою, — сказал Хасан, и стало ясно, что объяснять ничего не надо. — Ты такой же, каким был до афата, прости уж, но тебе семнадцать и ни днем больше, и восемь лет жизни со спятившим извращенцем ничего не изменили. С ума он тебя, конечно, свел, но только потому, что ты искал систему там, где ее не было и быть не могло.

— Я ее нашел.

— Вот именно.

Так-то, да, упорядочить те восемь лет можно было, только потеряв представления об упорядоченном. Но Хасан не об этом говорил. То есть, и об этом тоже…

— Тебя все любят, всегда любили, ты настолько к этому привык, что и не заметил, как забрал душу ратуна и продолжил жить, как жил. Если бы дело было в дайнах, если бы ты стал таким как сейчас, только после смерти, он сломал бы тебя. Но ты достался ему таким, какой есть, дайны лишь усилили врожденные особенности.

Усилили? Да хрен там! Извратили. Его всегда любили, кто б спорил? Избаловали, не вопрос. Но дайны работают по-другому. Раньше, давно, когда он еще был живым, когда он еще был… его любили не так.

— И ты уже тогда, конечно, знал, что бывает «так» и «не так», — согласился Хасан.

Вид у него был настолько серьезный, что Заноза практически воочию увидел надпись «сарказм». Здоровенными такими неоновыми буквами. Чертов турок, когда хотел, мог дать фору любому англичанину.

— Нечестно! — сказал Заноза.

— Да ну?

— Я знал!

— Неужели?

— Нечестно!

— Повторяешься.

— Я, по-твоему, что, был совсем… придурком…

— Викторианцем. Шестнадцатилетним.

— Который слова «секс» никогда не слышал?

— А ты слышал?

— Нечест… — Заноза лязгнул зубами.

Но это правда было нечестно. Да, он умудрился дожить до семнадцати лет, ничего не зная о… о людях, ок, о том, как это бывает между людьми. Ну, не интересовался. Не до того было. Но это же не значит, что он тогда не увидел бы разницы между дружелюбием и похотью.

Или значит?

Увидел бы?

Шайзе, да он не узнал бы похоть, даже если б к ней прилагалась сопроводительная записка с инструкцией!

— Зато я… зато… — что за ночь такая проклятая? Почему все время приходится думать, что сказать, и все время ничего не придумывается?

— Да я разве спорю? — Хасану оказалось достаточно просто «зато», без уточнений. — И еще много разных достоинств. Дисциплины не хватает, но это вопрос времени и воспитания. Так ты понял меня?

— Да. Ты думаешь, и Стив тоже, что я всегда… что это не дайны и не работа ратуна. И вы думаете, это нормально.

— Нет, не нормально, ты особенный, но это хорошо, а не плохо. Тебе своим викторианским мозгом, — Хасан постучал его пальцем по лбу, — просто не понять, что тут хорошего. Остается верить мне на слово.

— Не, ну результат-то зашибись, это я и сам вижу… — Заноза попытался выключить «викторианский» мозг и включить тот, который был свидетелем сексуальной революции, бешеных шестидесятых, когда слово «мораль» не просто стало ругательством, а вообще выпало из употребления. Проблема в том, что он и тогда не понял, в чем кайф вседозволенности. Его к тому времени не было уже семьдесят с лишним лет, а для того, кого нет, и запретов никаких не существует. Вся его мораль сводилась к тому, что делать можно все, что хочется, но того, что хочется делать хотелось не делать. И, в любом случае, чего никогда не хотелось, так это как раз того, чего от него хотели в первую очередь.

— Не пытайся, — Хасан покачал головой, — не поймешь. Просто пользуйся. Как я твоими шайтан-машинками.

Ясаки был другим. Не таким, как Хасан и Стив. Если дело, действительно, не в дайнах, а в чем-то, доставшемся от рождения, то сто лет назад привлечь его внимание Заноза мог ровно с тем же результатом, с каким умудрился на свою голову вызвать интерес ратуна. Ясаки этого и не скрывал, хоть и признал, что добиться результата тогда стало бы ошибкой. Даже процитировал то ли буддистскую, то ли синтоистскую поговорку, мол, проклят тот, кому удается все задуманное.

Злой дух, фигли. Чего от него ждать хорошего? И все равно он был классным, с ним было интересно.

И он понравился тийрмастеру.

Ясаки. Беспощадный как смерть и равнодушный, как кусок камня.

Ну, то есть… обычно, равнодушный. В нормальных обстоятельствах. Без ненормальных упырей рядом, которым вывести из себя кусок камня — как два байта переслать. Это Турок неуязвим, а до Ясаки можно добраться.

Не сказать, чтоб Заноза специально что-то делал, но они давно не виделись, и Ясаки не ожидал встречи в аэропорту, так что самурайская сдержанность дала трещину с первых минут пребывания в Алаатире. А Алаа тоже не приходится сильно стараться, чтобы видеть сквозь чужую броню. Короче, все сложилось лучше, чем могло. Заноза привез в резиденцию не очень злого духа, Алаа что-то там свое разглядел и одобрил, Ясаки две трети сказанного тийрмастером не понял, но оставшуюся треть счел удовлетворительной.

Стив, ничтоже сумнящеся, пожал японцу руку и, видимо, ничего слишком предосудительного в его мыслях не разглядел. Правда, как потом признался, для него стал неожиданностью сам факт того, что у Ясаки есть какие-то мысли. Стив полагал его идеей во плоти, а идеи не думают.

— Стрела, летящая в две цели, — с обычной своей легкомысленностью заметил Алаа, — нам повезло увидеть чудо.

— Чудом будет, если эта стрела поразит обе цели, — возразил Стив, явно склонный к тому, чтобы пересмотреть первое благоприятное впечатление от японца. — Так не бывает.

— О, но каждая из стрел мистера Ясаки поражает три цели, а не две.

— Вот он сейчас что сказал? — Стив взглянул на Занозу, — переведи мне.

— Правду он сказал, — буркнул Заноза.

— А мистер Намик-Карасар знает? Про две цели?

— А при чем тут мистер Намик-Карасар?

— Действительно, — отозвался Стив, один в один воспроизведя интонации Хасана, — при чем тут мистер Намик-Карасар?

Кажется, готовность защищать его от Ясаки, которую Заноза знал за Хасаном, у Стива стремительно превращалась в потребность защищать его от Ясаки. Это нервировало. Потому что в защите Заноза точно не нуждался.

— Твое время прошло, Этьен, — не то, чтобы Алаа изменило добродушие, но он как-то слегка посуровел. Или посерьезнел, — ты не научишь Занозу делать чудеса, ты сам этого не умеешь, так не мешай ему учиться у воплощенного чуда.

— Странных ты находишь друзей, — нейтрально отметил Ясаки по пути в «Крепость».

— Себя в список включаешь?

Ясаки помолчал. Потом спросил:

— У кого из них ты учишься?

— У Турка. Еще у Стива, наверное.

— Есть другие. В Иллинойсе, в Орегоне, в Техасе. В Литовском княжестве. Я хочу, чтобы ты рассказал о том, как нашел их.

— Они же не все вампиры. В смысле, если это те, о ком я думаю…

— А есть еще? — Ясаки покосился на него с короткой, холодной улыбкой.

— Тебя литвин интересует? — Заноза вспомнил самого странного из своих друзей, еще более странного чем Ясаки. Еще более старого. Непонятно, мертвого или живого.

— Никто конкретный. В свое время я узнаю их всех. Пути очень разных созданий, мертвых и живых, сходятся к тебе, и это не случайность. Что ты делаешь для этого, как влияешь на события.

— Никак! — Заноза удивился настолько, что даже скорость сбросил. — Ты о чем? Мы живем столетиями, нас мало, мы все всех знаем. Более-менее. Со мной просто подружиться легко. С тобой бы я нипочем не стал знакомство водить, а со мной стал бы, как нефиг делать. Ну… пока не узнал бы получше. Но там отступать уже поздно было бы.

— Да, — мрачно произнес Ясаки.

Заноза задумался, к которому из его утверждений относилось согласие, но так и не успел определиться — они добрались до «Турецкой Крепости».

Дневные смены в «Крепости» проходили тихо. Одинаковые клиенты с одинаковыми проблемами, одинаковые дела. Поначалу было примерно поровну заказов последить за неверными супругами и обеспечить безопасность переговоров, как деловых, так и о выкупе заложников. Постепенно с первым стали обращаться все реже, со вторым — все чаще. Репутация сформировалась и начала формировать круг клиентов.

Турок был просто-таки создан для дайнов убеждения. Или они — для Турка. «Крепость» ведь и в Рейвентире, когда об освоении этих дайнов еще и речи не шло, выступала гарантом безопасности сторон в самых разных… сложных дискуссиях. В Алаатире конфликтующих сторон было больше — тут, вообще, было больше движухи. Ну, и «Турецкая крепость», соответственно, выходила на новый уровень. Повод гордиться собой для одного английского парня.

Их и так полно было, этих поводов, но лишних-то не бывает.

Еще за прошедшие пять месяцев было четырнадцать просьб отыскать пропавших. Взрослых. Дневные клиенты — все четырнадцать, но поисками занималась ночная смена.

Заноза к работе «Крепости» никакого отношения не имел — был бы не против, и мог бы принести пользу, но Хасан не предлагал, а он не навязывался. Нужно было оставить Турку хоть сколько-нибудь личного пространства, в котором не маячат английские упыри со сложным характером. Гордиться собой это не мешало, потому что репутация «Крепости» строилась, в том числе, и на дайнах убеждения, которым он учил Хасана, и на том, насколько успешно они вдвоем объясняли окружающим, по каким правилам с ними нужно взаимодействовать. Словом, не имея непосредственного отношения к делам, которые вела «Крепость», Заноза, все же, составил кое-какую статистику. Просто из любопытства. И вышло так, что с делами об исчезновениях постепенно начали обращаться так же часто, как с дипломатическими миссиями.

Все четырнадцать пропавших были найдены. Это меньше чем за полгода-то.

Не все живыми, но тут уж от «Крепости» ничего не зависело. Бойцы ночной смены, наверное, и мертвых поднимать умели — взять того же Блэкинга, от него и не таких фокусов ждать можно — но об этом никто из заказчиков попросить не догадался. К дневной смене приходили-то. Нормальные люди к нормальным людям. О чем там говорить?

Тем более, и Блэкинг все еще оставался на Балканах, а с ним две трети Слуг. Они прилетали время от времени, получить дозу господской крови и малость выдохнуть в относительно мирной обстановке, но о завершении дел в Восточной Европе речи пока не шло. Хорошо для бизнеса, плохо для «Крепости» — Заноза даже и не знал, что выбрать. Вроде, и он, и Хасан, независимо друг от друга, оказывали услуги одной стороне. Но в интересах Занозы было, чтобы война продолжалась. Турок же, естественно, хотел, чтобы она закончилась.

Проблема заключалась не только и не столько в отсутствии дома Слуг, сколько в том, что на этой войне убивали его единоверцев. Хотя, чем именно занимались Блэкинг и остальные, Заноза не знал. Подозревал, что результатом работы «Крепости» будет какой-нибудь шокирующий сюрприз со стороны Альянса (в конце концов, два десятка Слуг разом, просто не могли быть задействованы в чем-то менее глобальном), но никогда специально не интересовался.

О некоторых вещах лучше не знать. Пока не расскажут.

Беспокоило его только то, что на Балканы мог отправиться Хасан. Это возвращаясь к глобальности поставленной перед «Крепостью» задачи. Рано или поздно события выйдут на такой уровень, что без Посредника будет не обойтись. И хотелось бы, чтобы человеческие интересы никогда не смешивались с интересами фей, но так уж сложилось, что в любом серьезном начинании люди непременно хотят заручиться помощь духов.

Кому другому Хасан бы, может, и отказал, с учетом того, как к нему теперь относились в Старом Свете, но мусульманам, ясное дело, поможет. И вот там надо будет не упустить момент, когда он надумает попутешествовать. Он ведь точно решит отправиться на Балканы в одиночку. А это небезопасно.

Ночные смены отличались от дневных, как живая лиса от горжетки. До здешних фейри постепенно дошло, что в «Крепости» решают проблемы, которые тут всегда считались нерешаемыми. Переговоры, само собой, в первую и самую главную очередь — в этом духи мало отличались от людей. А еще — хранение и перевозка ценностей, обеспечение безопасности в путешествиях, гарантии соблюдения враждующими сторонами условий взаимодействия на спорных территориях, выработка этих условий, кстати говоря. И, что приятно, не было ни одного заказа на убийство. Заноза знал, что Хасан и в Европе за такие дела брался нечасто и всегда из каких-то своих соображений, а не потому, что очень просили, но здесь никому из фей пока даже в голову не пришло явиться в «Крепость» и попросить кого-нибудь прикончить.

В общем, ночная жизнь била ключом, нечисть с проблемами разве что очередь на крыльце не занимала, феями было никого не удивить, и все равно, стоило Ясаки войти в двери, как он тут же привлек всеобщее внимание. И Слуги за пуленепробиваемой стойкой, и четверых фейри, демонстративно не замечающих друг друга, и вампира в украшениях, обозначающих его принадлежность к одной из крупных стай тийра.

Заноза на мгновение даже позлорадствовал — Ясаки к такому ажиотажу точно не привык. Но злорадство сразу сменилось сочувствием. Не все умеют получать удовольствие от того, что на них пялятся. Японец точно был не в восторге.

— Ты что ли охотился недавно? — спросил Заноза вполголоса, когда, покончив с процедурой сдачи оружия в сейф, они направились к кабинету Хасана.

— Две ночи назад. Это не должно бросаться в глаза.

Да, вроде, и не бросалось. Но кто поймет, что там фейри видят? Может, Ясаки для них с головы до ног в чужой кровище.

А когда вошли в кабинет, Заноза снова испытал острое дежа вю. Казалось, выгляни в окно и увидишь залитую дождем лондонскую улицу, старые дома, желтые теплые фонари в черной октябрьской ночи. Но снаружи сиял огнями Алаатир, и Хасан закрыл жалюзи, погасил верхний свет, оставив включенными лишь настольную лампу и неяркий светильник. Не нравились ему черные очки. Ну, или он берег глаза Занозы даже больше, чем сам Заноза. Турок настаивал на первом варианте, и, понятное дело, ему было виднее.

Они с Ясаки поприветствовали друг друга так же сдержанно, как при первой встрече в Лондоне. Заноза про себя все еще говорил «Рейвентир», а, между тем, власть-то сменилась, Делназ Ламон, предприимчивый парень из тех ребят, что кокни знали лучше английского, прибрал тийр к рукам. Комес поддержал нового правителя, а он в людях разбирался, в мертвых даже лучше, чем в живых. С Рейвеном промашка вышла, но ведь не сразу, тот десятки лет неплохо справлялся с обязанностями. В общем, все шло к тому, что Большой Лондон пора было даже в мыслях называть Ламонтиром.

Заноза работал над этим. Получалось пока не очень.

— Я не собираюсь охотиться в вашем тийре, — сообщил Ясаки сразу после обмена приветствиями. — Но намерен оставаться здесь до тех пор, пока Заноза не примет мое приглашение.

Переходить к делу вот так стремительно было не слишком вежливо, но эти двое, турок и японец, на глазах становящиеся смертельно скучными, не строили иллюзий относительно друг друга.

Никаких.

— Приглашение, сделанное еще в Рейвентире, если не ошибаюсь, — уточнил Хасан.

— Тийр сменил название, — равнодушно сказал Ясаки, — все меняется. Вам нужна моя помощь, чтобы поймать демона. Зачем вам демон?

— Чтобы изгнать в Преисподнюю.

На краткий миг Ясаки почувствовал недоумение, удивление и интерес. Цельнокаменный японец и потом продолжил испытывать все перечисленное, но моментально справился с проявлением эмоций.

Хасан видел?

Вряд ли. Заноза со всей своей эмпатией, и то ничего не заметил бы, если б его не напрягал этот разговор и сгущающаяся скука. Не та, от которой сводит мозги, а та, которая предшествует скучным занятиям, типа тщательно спланированного, лишенного хоть каких-нибудь чувств убийства.

— Уверен, у вас есть, что предложить мне взамен, — произнес Ясаки, выдержав приличествующую паузу, — но у меня свое условие. Я хочу видеть, как демон будет изгнан.

Дерьмовая идея. Учитывая, что все они — все старые вампиры, и все духи, хоть добрые, хоть злые — считали информацию самой твердой и ходовой валютой. Монетой, которая всегда в обращении. Это вам не кровь фей, не реликвии, даже не коллекция цацек, вроде той, что хранилась в Мюррей-мэноре. Информацию проще добыть, легче продать, удобно дозировать. И с ее помощью можно получить и кровь фей, и реликвии и уж подавно — цацки, вроде тех, что хранились в Мюррей-мэноре.

Если даже Ясаки и не знает о Паломе — а он может не знать, мечи не его тема, — он все равно поймет, что у Турка есть оружие, позволяющее убивать демонов. Ну, не убивать, изгонять в ад, но для тех, кто остается здесь, это выглядит настоящим убийством. Изгнанные демоны, вроде как, не возвращаются, то ли никогда, то ли очень долго. Ясаки продаст кому-нибудь сведения о Паломе, кто-нибудь продаст их еще куда-нибудь, и рано или поздно — скорее рано, возможно уже на втором этапе — о Паломе узнает еще кто-то из демонов. Только этот демон явится уже не просто в Алаатир, а прямиком к Хасану, и…

Ага. И по этой причине Ясаки никому не расскажет о Паломе до тех пор, пока Заноза не отлипнет от Турка. А Заноза не отлипнет. Хасан сам сказал, что у них впереди вечность. Вечность — это не просто долго, это всегда, в смысле, никогда, то есть… да мать его! Короче, Ясаки можно взять с собой поохотиться на демона. От него, кстати, и там польза может быть.

Как рассуждал Хасан, Заноза не знал. Но что бы там Турок ни думал, делал он это быстро. Выслушал Ясаки и согласился. Заплатить за охоту на демона возможностью посмотреть на убийство демона? Фигли бы нет? А если демон успеет кого-то прикончить, пока его убивают, так безопасности никто и не обещал.

О сроках договариваться не пришлось. Делать, значит делать. Впереди оставалось еще достаточно ночи, чтобы управиться затемно. Или выяснить, что поиск затягивается. Или выяснить, что Ясаки не охотник на демонов. Последнее вряд ли: Ясаки даже не удивился просьбе о помощи, знал о себе то же, что знал о нем Хасан. И чего не знал Заноза. Тоже повод задуматься. Но если не веришь в демонов, то упустить что-то, связанное с ними, в близком тебе злом духе — упустить все, связанное с ними — как нефиг делать. Заноза и упустил.

* * *

Миссия была не из последних, многолюдная, не спящая даже глухой ночью. Хорошее приобретение для тийра. Упырям, обитающим в Алаатире постоянно, имеющим стадо, охотящимся редко и лишь для того, чтобы не заскучать, такие места без интереса, но эти районы можно отдавать гостям в качестве охотничьих угодий. Раньше Алаа платил за такую возможность, теперь все миссии принадлежали ему де юре и де факто.

И он все равно продолжал платить.

Ну, может, и правильно делал. В конце концов, Маркс учит, что у большинства восстаний причины сугубо экономические, и вряд ли он так уж сильно ошибается.

Демон явился сюда две ночи назад. И всех убил. Очевидцев не нашлось, события пришлось восстанавливать наугад, но не сказать, чтоб это было так уж сложно.

Резиденцией здешнего — тогдашнего — прелата был, как водится, клуб, занимавший целиком двухэтажный домишко старой постройки. Клуб превратился в каменную крошку, прелат и его присные — в пыль, люди… от людей осталось больше влажных и крупных фрагментов, но начавшийся после разрушения здания пожар почти уравнял их с вампирами.

Порядок навели уже на следующий день. Списали все на землетрясение.

Над тем, чтобы разрушение резиденций в восьми других миссиях тоже приняли за землетрясение еще предстояло поработать, но здесь это было проще, чем дома. Дома бы сначала вынули душу из всех ирландцев в тийре, и лишь потом стали рассматривать какие-то другие версии, кроме терактов. Ну да ладно, создание правильного представления о событиях было работой дневной, рутинной и не интересной. А сейчас и здесь, в огороженной пластиковым барьером яме, оставшейся от клуба, Ясаки собирался начать охоту на демона. И это ни в какое сравнение не шло ни с одной дневной задачкой.

Процесс охоты сам по себе Занозу, правда, тоже не слишком интересовал. Чего там, в самом деле? Берешь след, идешь по следу, настигаешь добычу. Но сегодня они охотились на того, кто охотился на них. На парня, который оставляет от каменных домов с толстенными стенами обломки, размером с кулак, а что делает с вампирами, вообще, непонятно. Но чем бы это ни было, действовало оно безотказно.

Искать такую добычу — захватывающее занятие.

Хасан, правда, так не считал, Хасан полагал, что делает работу, нежеланную, но необходимую. Не умел он вносить в свое существование ни красок, ни эмоций, еще и отбивался, когда это делал Заноза. Пытался отбиваться.

Зато Ясаки было интересно. А ведь выглядели они с Турком одинаково серьезно. Казались одинаково скучными.

Японец открыл свой кейс, стал собирать лук — композитные пластины, кевларовая тетива, никакой лишней оснастки, зато узоров, как будто эта штука была церемониальной, а не боевой. Лук получался цельным — девятифутовая, сложно изогнутая полоса, вся в цветах и птицах. Стрелы, уложенные каждая в свое гнездо в крышке кейса, тоже были изукрашены, от оперения до филигранных наконечников. И перчатки, которые Ясаки натянул, когда закончил сборку лука, тонкие перчатки с дополнительной прослойкой кожи под большим пальцем, украшал узор из каких-то ползучих цветов и птиц. Ползучих.

Птицы ползали, как цветы, цветы — как птицы… нет, лучше было об этом не думать.

Ясаки хмыкнул и глянул искоса:

— Тебе стоит больше времени уделять каллиграфии.

— Ты уже говорил.

— Теперь буду настаивать. Твой разум нужно держать в узде, никто кроме тебя на это не способен.

— Мистер Турок справляется, — буркнул Заноза.

Теперь он получил косой взгляд еще и от Хасана. Ну, конечно! Эти двое, вроде как, оба его любят, да? Что ж тогда он их обоих так бесит?

* * *

Хасан не думал, что может как-то влиять на хаос в голове Занозы, но считал, что влиять и не нужно. Минамото же оставался верен себе, стремился переделать, изменить, испортить. Он давно понял, что Заноза любит учиться, и пытался использовать это в своих целях. Что ж, удачи. По мнению Хасана, японца ждал сюрприз. Неизвестно какой, но определенно неприятный.

Не нужно переделывать то, чего не понимаешь.

Закончив сборку лука, Минамото вышел в центр провала, оставшегося от фундамента рухнувшего дома. Наложил стрелу на тетиву, постоял несколько секунд, то ли прислушиваясь, то ли сосредоточиваясь. И перед тем, как он выстрелил в небо, Хасан пережег кровь в дайны скорости. Потому что…

Ни почему. Инстинктивно.

Три лучника выпустили по три стрелы — вспышки стальных наконечников, туманные росчерки оперения, черные молнии древков. Хасан увидел, как три цвета слились в один — стрела разорвала воздух, устремившись к Занозе — и толкнул его, сбивая с ног. Заноза упал, перекатился, вскочил, выхватывая пистолеты. А Минамото уже стоял вплотную, лицом к лицу с Хасаном, сжимая в кулаке узорное древко. Цветы на перчатках светились и двигались.

Японец успел поймать стрелу.

Хасан успел вытолкнуть Занозу из-под выстрела.

И сейчас они оба держали друг друга под прицелом… и, кажется, оба не знали, что делать дальше.

— Кто-то по-любому должен сейчас сказать «я все могу объяснить», — Заноза, уже снова безоружный, смотрел на них сквозь черные стекла очков, — или, хотя бы: «это не то, что вы думаете». Это не то, что вы думаете, я не демон, если вы думаете, что я демон. Теперь ваша очередь. Кто может все объяснить?

Пистолеты в кобуры Минамото и Хасан убрали одновременно.

— Это отнятые души, — произнес японец после долгого размышления.

Он уже подобрал брошенный лук, изучил его и стрелу, возможно, что-то прочитал в их узорах, а, может, просто подумал, как следует.

И не придумал ничего толкового.

Заноза в ответ только фыркнул с досадой, бросил мрачный взгляд на Хасана, и поинтересовался у Минамото:

— Тебе слово «аллегория» знакомо? «Метафора»? Переносное, мать его, значение. Нет никаких душ, не бывает их, и демонов не бывает, и… — он лязгнул зубами и выругался снова.

Хасан понял, что цепочка доводов привела мальчика к вампирам. Которых не бывает. Объединила его, таким образом, с демонами и душами, сделав подходящей целью для выпущенной японцем стрелы. Но вопрос, почему именно его, остался без ответа. Вампиров здесь двое.

— Задай другие параметры поиска, — сказал Заноза, — не ищи того, кто трындец как разозлился и всех тут убил. Я этого парня на себя прикидывал, что-то могло фоном остаться, а какая у твоих боеголовок чувствительность, хрен его знает. Ищи того, кто дом сломал. Весь… — он огляделся, — вообще весь, блин. Этого я точно не смог бы.

— Потенциал есть, — пробормотал Хасан.

К его неприятному изумлению, Минамото сказал то же самое. Только всерьез.

Метафоры и аллегории? О чем, вообще, речь? Минамото был так же далек от них, как Заноза от веры в реальность демонов.

* * *

Во второй раз обошлось без косяков. А Хасан сказал, что определение «косяк» не подходит к ситуации, при которой стрела почти прилетает кому-то в сердце.

— Ну, без накладок, — Заноза не хотел признавать, что был момент, когда обстоятельства вышли из-под контроля у всех троих — у трех парней, крутых настолько, что обстоятельства, завидев их, должны падать на спину и подставлять горло под клыки.

— Без накладок, — повторил Хасан суховато. — Конечно.

Но правда ведь — обошлось. Девять стрел слились в одну и улетели к чертовой матери, оставив в воздухе флюоресцирующий след. Вроде конденсационного, только… шайзе, волшебный. Хотя, волшебный был лучше. Конденсационный в этих слоях атмосферы не мог образоваться без нарушения законов физики, а их нарушать не стоит.

Законы физики — это же первое, о чем надо думать в разгар охоты на демона.

— Отдай ключи мистеру Ясаки, — велел Хасан.

Заноза не понял.

— Зачем? Он город не знает. Я быстрее доеду.

— Ты видишь след стрелы? — заинтересовался японец.

Ну, ясное дело, он видел след стрелы. Тот сверкал и светился даже на фоне сверкающего и светящегося города, кем надо быть, чтобы не разглядеть?

Очевидно, Турком. И вообще всеми. Кроме Ясаки.

Хасан ничего больше не сказал, и это означало, что дискуссия окончена. Заноза отдал ключи. О том, что сесть придется сзади он и сам догадался. Хасан хотел, чтоб Ясаки был как можно дальше. Ок. Не тема для споров. Не в присутствии самого Ясаки. Когда его японец и его турок оказывались вместе, Заноза старался слушаться обоих. Это было не сложно: друг друга они терпеть не могли, но от него-то хотели одного и того же. В смысле… в каждой конкретной ситуации, а не вообще.

Добирались долго. Ясаки и правда не слишком хорошо знал город, к тому же, суток не прошло с тех пор, как он покинул Англию, а к левостороннему движению еще ведь надо привыкнуть. С поправкой на все это выходило, что добрались даже быстрее, чем можно было ожидать.

Рассчитать траекторию полета стрелы за всю дорогу так и не получилось. К вопросу о физике. Гравитация на эту волшебную хреноту не действовала, законы баллистики ей были не писаны, она летела как самолет, летела, как будто у нее был собственный двигатель. Он и был —узоры на древках, они же не просто так. Но все равно незнание, непонимание правил, по которым стрелял Ясаки, по которым летали его стрелы, по которым он, блин, искал демонов, а находил вампиров, малость напрягало.

Перспектива узнать и понять эти правила наоборот радовала. Но тоже напрягала. Потому что никаких правил он, скорее всего, не узнает, там, наверняка, одна долбаная интуиция и «твой разум нужно держать в узде». И все равно. Ясаки не знает правил, но они есть. Найти их — вот что будет по-настоящему круто. Найти, сформулировать и использовать. И Хасану рассказать, это по-любому.

Ага… и об этом тоже? О том, почему след привел их в сквер, который Турок иначе как «твоя лужайка» не называл.

Заноза не знал, почему. Понятия, блин, не имел! И был благодарен Аллаху и всем, вообще, кто хоть как-то мог влиять на события за то, что Хасан — именно такой, какой есть. Скрытный и крайне неразговорчивый. За то, что Хасан ни словом не обмолвился о «лужайке», не дал Ясаки повод еще раз задуматься о демонах, отнятых душах и о том, почему первая стрела выбрала не ту цель.

Он бывал здесь всегда, когда выпадала возможность. С тех самых пор, как нашел этот сквер с беседкой. Очень красивой беседкой из незнакомого дерева, однородного, но меняющего оттенки от молочного до эбенового. Вырезанные из этого дерева человеческие фигуры врастали друг в друга, переплетались телами и конечностями, образуя систему, по которой текла бордовая жидкость. Типа, кровь, да. Символизм был очевиден последнему двоечнику: все люди необходимы друг другу, независимо от цвета кожи, пола, ориентации и рода деятельности. Насчет рода деятельности — это потому, что они были одеты. Кто-то в костюмы и платья, кто-то в шорты, в джинсу, в кожу, кто-то — во что попало, вроде бикини. И еще, они были разные. Не идеальные. Не были б деревянными, казались бы живыми.

Хасану здесь именно поэтому не нравилось. Он говорил, что не понимает современного искусства, но проблема была в том, что беседка выглядела уж слишком реалистично. Пахла деревом и — куда резче — химией от добавленного в воду красителя, ну, и на вид дерево от живого человека, все-таки, отличается, однако, глядя на нее легко было поверить в то, что деревянные тела — живы. Отличаются от людей, это понятно, дерево, все-таки. Но как-то по-своему живут.

Заноза видел, что они счастливы. Они вместе, они зависят друг от друга, нужны друг другу и рады этому.

А Хасан видел, что скульптор перестарался. Искусство уступило место натурализму. Символизм остался, и ничего кроме.

Они все равно здесь бывали время от времени. Они много где бывали, куда Хасан по своей воле нипочем бы не пошел, беседка еще не худший вариант. Здесь хотя бы не было обдолбанных торчков, слишком громкой музыки и напряженности на грани поножовщины между присутствующими живыми. Тут и живых не было. Кроме этих, деревянных.

Счастливых.

— Тебе что, настоящих счастливых людей недостаточно? — поинтересовался Хасан, когда Заноза попытался рассказать, чем его так манит это место.

Но в том-то и дело, что настолько полное счастье, безоговорочное, не отягощенное мыслями о делах и проблемах, настоящие люди испытывали хорошо если несколько раз в жизни. И в эти моменты обходились обычно без свидетелей. Бывает счастье триумфатора — радость победы, достигнутой цели, сбывшейся мечты, таким счастьем можно и нужно делиться и люди делятся им охотно и щедро. А бывает счастье полезности.

Абсолютной.

Полезности, ставшей необходимостью. Так полезна — и необходима — мать новорожденному ребенку. Так полезны, и, да, вне всякого сомнения, необходимы, живые — вампирам. Заноза понятия не имел, что чувствуют матери к младенцам, но знал, что чувствует Стадо к вампиру-хозяину. Этим не поделишься.

— Что у тебя в голове? — только и спросил Хасан, выслушав объяснения.

Вопрос оказался риторическим, потому что задав его, Турок добавил:

— Не отвечай. Будем сюда наведываться, если хочешь. Здесь в нас никто не стреляет, уже хорошо.

С Рождества к группе добавилось две скульптуры: немолодая леди, казавшаяся Занозе актрисой или танцовщицей, чья карьера закончилась, а личная жизнь так и не началась, и девчонка лет шестнадцати, довольно полная, небрежно одетая… ей-то точно место было не здесь, а в компании живых. Ровесников. Всего делов — научиться одеваться как-нибудь по-другому, как угодно, лишь бы в чистое и более лестное для фигуры. Но она нашла себя здесь, влилась своей кровью и плотью в кровь и плоть остальных, стала частью целого, и понятно, что не променяла бы уже это чувство единения и нужности ни на что другое. Ни на что живое.

Хасан уже не спрашивал про «настоящих» людей, он уяснил, что для Занозы и эти — настоящие и решил, что придумывание личностей деревянным болванам — еще один способ занять мозги. Правильно решил. За исключением того, что Заноза личности не придумывал, просто видел замысел скульптора.

До этой ночи.

До момента, когда Ясаки, следуя за стрелой, привел их к беседке.

— Вот демон, — сказал японец, с интересом разглядывая сооружение.

Стрела глубоко ушла в землю ровно в центре окруженного сплетенными телами пространства, и Ясаки не спешил войти внутрь, чтобы вытащить ее.

Хасан тоже никогда в беседку не входил. Это Занозе там нравилось, а больше, кажется, никому. Никому вменяемому. Шайзе!

Хасан хмыкнул.

— Я ожидал, что он выберет науку.

Естественно. По аналогии с Онезимом.

Заноза тоже думал, что их демон подвизается на извращении годных научных проектов и пасется в ученых мозгах, а не в душах бедолаг, не нашедших себе места среди живых. Только Онезим-то, хоть и не мог пожаловаться на низкий уровень социализации, был в первую очередь не ученым. Идеалистом он был, мечтавшим принести людям столько пользы, сколько они и взять бы не смогли. Наука стала для него средством, а не целью. И эти тоже приносят пользу, необходимы друг другу, не могут друг без друга обойтись.

Стоп!

— Так они и правда живые?

И Хасан, и Ясаки, оба взглянули на него одинаково. Нехорошо как-то. Как-то, блин… неприятно. Ну, да, он тупил с декабря, но Хасан ведь тоже думал, что скульптуры — деревянные.

— Это ты нам скажи, — ответил Ясаки.

— Он купил их души? — уточнил Заноза, чувствуя себя так, будто с головой погружается в трясину мракобесия и страшных сказок.

— Ты же не веришь в души.

Метафоры. Аллегории. Мать их так… Демон дал людям то, о чем они мечтали, сделал их счастливыми, а сам стал ими и закрепился в тварном мире. Он, наверное, тоже был счастлив, пока не просрал Онезима, Палому и надежды на лучшее будущее.

Нет, демоны счастливыми не бывают. Те, кто их придумывал, создали такое правило, а правила фантастических реальностей надо принимать целиком, не вникая. Начнешь над ними задумываться, рискуешь сам что-нибудь навоображать, чего близко нет. Лайза тому мертвый и убедительный пример. Так что демоны несчастны. И эти люди, ясное дело, тоже несчастны. Им даже хуже, наверное, чем тем, кто решается на самоубийство, потому что они и на принятие решения не способны. То есть, им было хуже. Сейчас-то им зашибись. Но какой должна быть жизнь, чтобы существование в виде деревяшки, питающей своей кровью другие такие же деревяшки, показалось за счастье?

Заноза посмотрел на толстую девочку, самую юную здесь. Что ей мешало прийти не сюда, а… да куда угодно в любое другое место, где она стала быть хоть кому-нибудь интересна?

— Уилл, иди, погуляй, — велел Хасан.

— Зачем?

До него сегодня медленно доходило. Стало медленно доходить, как только увидел беседку. Но вот, дошло, наконец. Люди, превращенные в скульптуры — и есть демон, часть демона, якорь, позволяющий ему оставаться на Земле без дополнительных ухищрений. Чтобы убить демона, нужно разрушить якорь, воплотить Паломой то, что появится после разрушения, и Паломой же зарубить воплощенное. После разрушения беседки действовать придется очень быстро. Демон не должен увидеть меч до того, как окажется воплощен, иначе он успеет воплотиться самостоятельно, а тогда и Палома не спасет.

Ясаки перевел взгляд на Хасана:

— Кажется, я понимаю, зачем вы отсылаете Занозу, мистер Намик-Карасар, но он может открыть глаза этим людям на их истинное положение. Страдания, которые они при этом испытают, разрушат гармонию, и демон лишится места силы. Сделать так гораздо быстрее, чем сжигать или взрывать это... строение.

— До рассвета еще далеко, мистер Ясаки, — отозвался Турок, — я не спешу.

Между ними аж заискрило, такое напряжение отразилось во взглядах, в голосах, в том, как оба стояли. Безоружные, но все равно будто вооруженные. Уйти стоило хотя бы ради того, чтоб их попустило. Но уж эти-то двое как-нибудь между собой разберутся, они и посложнее проблемы решали, чем правильное воспитание английских мальчиков. Вопрос в том, что делать с людьми.

Заноза достал сигареты. И всем своим видом постарался дать понять, что с места не сойдет.

В начале ночи им нужно было убить демона. Теперь задача изменилась. Нужно было убить демона и спасти людей.

— Вслух, — сказал Хасан.

— Ты не выбираешь, — заметил Ясаки.

Ясное дело, он не выбирал. Он думал. Хасан это понял и попросил рассуждать вслух.

— У нас люди и демон, — Заноза прикурил, затянулся. Выдохнул. — Демон круче. Начинать всегда надо сверху. Я зачарую демона. Если получится, он сам всех отпустит. Если нет — все равно явится посмотреть, что тут за херня происходит. Тогда ты убьешь его, а потом мы сожжем их. Или взорвем. Или… короче, им нужна будет эвтаназия.

— Получится, — Хасан пожал плечами, — ты кого угодно зачаруешь.

— Теперь нам нужно совершить прогулку? — Ясаки вроде как улыбнулся. Растянул губы. Заноза видел его настоящие улыбки и однозначно предпочитал им эти, искусственные.

— Зачем? — спросил Хасан.

Он действительно не понял. Да и с неприятными собеседниками всегда был прямолинеен, не маневрировал, выбирая место для укола, рубил с размаху, как в сабельном бою.

«Затем, что это ты — мой Турок, — мог бы сказать Заноза. — А Ясаки слишком страшный, чтоб подпускать его слишком близко». Но, ясное дело, присутствие японца заставляло держать рот на замке.

— Чтобы не подпасть под чары, — объяснил за него Ясаки. — Это будет массовое воздействие.

— А, — Хасан кивнул. — Что ж, прогуляйтесь, мистер Ясаки.

Ясаки был здравомыслящим. В основном. Так же, как и Хасан, только Хасан был здравомыслящим всегда, без уточнений. И как любое существо, наделенное нормальным здравым смыслом, Ясаки все непонятное истолковывал наиболее разумным образом.

Никому в своем уме не придет в голову, что вампир может не опасаться подпасть под действие чар потому, что однажды пошел на это добровольно. Повод усомниться в здравомыслии Хасана, не вопрос, но только если не учитывать пару принципиальных моментов. Во-первых, Хасан знал, что воздействие временное, во-вторых, знал Занозу. Слагаемые можно поменять местами, сумма от этого не изменится.

Здесь, в Алаатире, Заноза впервые задумался, не знал ли Хасан еще и про то, что станет нечувствителен к ударам чар по площадям. Но отмел это подозрение. Оно означало, что уже тогда, во время вылазки в Мюррей-мэнор, Турок планировал побег из тийра и подготовился к их дальнейшему совместному существованию, включающему в себя еженощное зачарование несговорчивых джентльменов и леди, а у Хасана ничего подобного и в мыслях не было.

Так что иммунитет к ненаправленному воздействию стал приятным сюрпризом. Чары Турок по-прежнему чуял, ворчал, когда Заноза использовал их без предупреждения, но сам факт того, что он ворчал, значил, что с ним зачарование больше не работает. Что бы он там ни говорил. А он говорил, о, да. Молчун-то молчун, но если что-то не нравится, не преминет дать об этом знать в недвусмысленных выражениях, среди которых: «ненавижу, когда ты так делаешь!» — самое мягкое.

Додумался бы до такого Ясаки? Да ни в жизнь! Единственное, что он мог предположить — это то, что Хасан уже под чарами, и от новой дозы хуже не будет. Он так и подумал. Про Хасана вообще все так думали.

Про Ясаки, кстати, тоже.

Пора было перестать страдать фигней и заняться демоном. Полюбить его… Шайзе. Легко сказать!

Люди, отдавшие свободу в обмен на счастье взаимной зависимости. Онезим, превратившийся в чудовище. Франсуа, потерявший единственного и самого дорогого друга. Вампиры, уничтоженные только за то, что искали искупления грехов. Демон многое успел, во многом преуспел, у него можно было поучиться целеустремленности. И умению строить планы. И умению их реализовывать. И сам он, впадающий в ярость при малейшем намеке на сопротивление, сначала ломающий все вокруг, и лишь потом начинающий думать, как бы все починить, чтобы снова работало, был если не близок, то понятен.

Отвлекаясь от морали — а какая может быть мораль у того, кого нет? — парня было за что уважать. И было за что пожалеть. Все демоны — неудачники, такова уж их природа, такими их придумали. И, вообще, может, он леди, а вовсе не джентльмен? Демоны же одинаковые, в смысле… им же без разницы. Их не бывает.

Заноза так хорошо и ясно представил себе эту демоницу, злую, печальную, запутавшуюся — они испортили ей все планы, у нее все было так хорошо, а стало плохо и непонятно, и она уже убила всех, кого надо, сломала все, что могла, а лучше не стало — что даже устыдился зажженной сигареты. Погасил окурок в карманной пепельнице, извинился про себя, и надстроил на сочувствии, на естественном для любого мужчины стремлении помочь и защитить женщину, столько тепла, любви и понимания, сколько не то, что демоны, сколько и ангелы, наверное, никогда не видели.

Ну, а что? Ему не жалко. Для леди-то. У ангелов хотя бы другие ангелы в поддержку есть. А у демонов? Никого. Одиночество демонов могут понять только люди. Вот как эти, пришедшие сюда, нашедшие друг друга. Их спасительнице, их несчастной, потерянной покровительнице, тоже нужен кто-то, кто угодно, кто поймет и разделит ее одиночество, кто-то, кому она будет нужна…

«Что? Ты? Делаешь? — услышал он. Или… не услышал. Почуял? Ощутил? Не прозвучавшее, но сказанное. Не слова, но смыслы слов. — Я. Не. Нуждаюсь».

А еще демоны гордые.

Заноза улыбнулся. Конечно, она не нуждалась. Но хотела. Очень. А он не хуже живых знал, что такое одиночество. И так же как демоны, когда-то выбрал его добровольно. Ни разу не пожалел о выборе, но нескольких десятилетий хватило, чтобы сама мысль о том, как кто-то остается один, стала невыносимой.

Так ведь? Собственное одиночество приемлемо, однако от чужого больно настолько, что от жалости к одиноким душам, их хочется убивать.

Но эти люди, здесь, уже не одни. Зависимость друг от друга и привязанность друг к другу — вещи разные. Очень.

Заноза бросил взгляд на Хасана. Тот стоял неподвижно, как умеют только вампиры, смотрел мимо. Думать о том, на что он смотрит, было нельзя. И Заноза не стал.

«Так. Не. Будет».

Для превращенных в скульптуры людей, связанных кровью, сросшихся плотью? Да, для них не будет так, как для Хасана и Занозы. Ни для кого не бывает одинаково, уж это она должна была знать. Но как-то будет. Не так, как сейчас. Зависимые одиноки. Одиночество заканчивается лишь тогда, когда души остаются друг с другом добровольно. Она показала их друг другу, этих несчастных, готовых расстаться с жизнью ради того, чтоб быть кому-то нужными, она отдала их друг другу, самое время предоставить им выбор. Ведь ясно же, что ни один из них не захочет снова остаться один.

Когда используешь дайны убеждения, не обязательно верить в то, в чем убеждаешь, важно верить, что можешь убедить.

Такое простое правило…

Медленно, мягко, деревянная беседка распалась на составляющие. Без повреждений… кажется. Заноза принюхался, опасаясь ощутить запах крови, хотя какая может быть кровь, они все еще деревянные…

Живые.

Уже.

Ошеломление, изумление, непонимание накрыли на миг, сбили с толку. Счастья в эмоциях и близко не было. Его и не могло быть — как раз счастья-то эти бедняги и лишились.

Вспышка белого света справа, яркая, как молния.

Так быстро.

Никогда он не успевал за Хасаном. Никогда и не будет успевать. Турок убивал быстрее, чем он думал. Палома — свет, а скорость света всяко выше скорости прохождения нервных импульсов. Особенно — в мертвых нервах. Особенно в мертвых нервах парня, которого вообще нет.

Блин. Надо перестать думать! Привести людей в чувство. В реальность. Объяснить… как-то постараться объяснить, что мир не рухнул. Шайзе… как-то постараться самому это понять.

— Это была женщина? — спросил он Хасана.

— Это был демон, — ответил Турок.

И все снова стало правильно.

* * *

— Услуги по психологической реабилитации душ, пострадавших от демонического воздействия, — Ясаки так тщательно выговаривал английские слова, что у него даже японский акцент прорезался, — достойное занятие. Очень по-христиански.

В ответ на некоторые выпады надо помалкивать. Научиться бы еще этому! Хасан вот умеет. Хоть убейся об него, молчит себе и молчит. Бровью не поведет.

Но Заноза пока учился у Ясаки, а не у Турка. Науку быть Турком он вообще не надеялся освоить. И молчать не мог.

— У них все зашибись. Если для того, чтоб у них все стало зашибись, с ними надо было пообщаться, это, блин, меньшее, что я мог сделать. Я им всю жизнь поломал.

— Всю долгую деревянную жизнь, — согласился Ясаки.

По крайней мере, он не спрашивал о Паломе. Сделал выводы и оставил их при себе. То ли выводов оказалось достаточно, то ли судьбы освобожденных демоницей людей и правда интересовали его больше, чем волшебный меч. Не один ли фиг? Занозу точно больше интересовали люди. Для того, чтобы они не разбежались друг от друга в ужасе, пришлось приложить усилия, но не сверхъестественные, как бы ни глумился Ясаки. Обошлось даже без чар. Не считая первых минут, когда только что бывшие вместе, и вдруг оказавшиеся каждый сам по себе, живые заскользили слишком близко к краю сумасшествия. Они ж нормальными-то никогда не были, нормальные в деревяшки не превращаются.

Добровольно не превращаются.

А сейчас, пять дней спустя, живые, уже не деревянные, они вернулись друг к другу. Не все ко всем, ясное дело. В беседку их собирали как попало, теперь же действовали невидимые, но естественные силы, вернулись узы, для большинства людей недостижимые. Большинство людей не проводит недели и месяцы в связи друг с другом настолько тесной, что плоть врастает в плоть и мысль в мысль.

Они все еще скучали по тем временам. Заноза понимал их. Любой вампир, добровольно ушедший от ратуна, понял бы. Но они уже не хотели возвращения тех времен.

И в этом Заноза их тоже понимал.

Глава 4

Боже, да мне плевать, что мы, мол, не вместе, мы же ещё увидимся, хоть ты тресни, хоть ты сойди с ума и разбей стекло. Нам же, наверно, в чём-то там повезло. Просто порой мерещится что-то злое, и тишина нарушена волчьим воем (может быть, это просто рефрен прибоя). Просто забыть тебя - легче в землю лечь. Ты вроде вырос, в лорды-милорды метишь, споры твои вдоль речек разносит ветер, только тебе ль не знать, каково под плетью биться, покуда кожа сползает с плеч.

Тара Дьюли

Стив позвонил, когда Заноза только-только собирался вмазаться. Как раз смотрел, как раскумаривается выбранная на этот вечер девчонка из Стада, думал, не пора ли отправлять ее к токсикологам, почистить кровь, и тут подал сигнал телефон.

— Приезжай в «Кертамен», — комес Алаатира был непривычно краток, — так быстро, как только можешь.

Он даже не поздоровался, значит, дело и правда было важным и срочным. Но отказаться от дозы Занозу мог заставить только Турок, а тот не звонил и никуда ехать не велел. С ним стоило связаться, рассказать, что что-то случилось. Без допинга Заноза бы, наверное, так и поступил, однако после порции отравленной наркотиком крови сообразил, что Хасан сейчас, вообще-то, ужинает, и не надо бы его отвлекать.

Героин здорово прочищает мозги.

И повышает самооценку.

«Кертамен» был чем-то типа дискуссионного клуба, ну, и просто клуба. По интересам. Довольно, надо сказать, специфическим. Собиралась там журналистская братия, политические обозреватели, репортеры, большую часть времени проводящие в горячих точках, иногда появлялись леди и джентльмены, нацелившиеся на места в сенате и держащие по ветру и нос, и хвост. Стив их всех обожал — они его развлекали. Занозе казалось, что Алаатир и так предоставляет достаточно развлечений, но Стив объяснил, что это в последние полгода здесь стало весело — даже веселее, чем надо, — а до ноября девяносто четвертого здешнее существование текло размеренно и предсказуемо. Дебаты в «Кертамене» позволяли не заскучать, порой давали пищу для размышлений, и — ежевечерне — просто пищу. Хлеб насущный. Стив сделал постоянных членов клуба своим Стадом.

Кто что любит, фигли.

Стив ожидал на парковке. Еще одна странность. Что же тут такое стряслось? И знает ли Алаа, или Стив хочет решить все тихо? Он связался с Хасаном? Нет, он бы тоже не стал дергать Турка во время еды. Они друзья. Уже. Но так даже друзья не поступают. Исключение — те, кто может позвонить тебе днем и вытащить из спячки. Вот на кого никакие правила вежливости не распространяются.

— Что стряслось? — спросил Заноза, выходя из машины.

— Проблема. Серьезная, — Стив подошел вплотную, как всегда. Мимолетно провел пальцами Занозе по скуле.

И его «не двигайся» ворвалось в сознание одновременно с парализующей, всепоглощающей любовью, с отчаянным счастьем обретения дома, родины и Бога. Чужим счастьем. Чужой любовью. Никогда Заноза не умел защищаться от чужих эмоций, но эти были, как грязь. Душная, вонючая, омерзительно-липкая. Он ненавидел грязь! Любовь была чужой, а ненависть — его собственной. Ненависть, которая сильнее любой любви, даже самой беспощадной и яростной.

Не Стив. Это был не Стив, это был Лиэн Арса, безумный, древний ублюдок, бешеная тварь, которой уже тысячу лет как полагалось лежать дохлой в своей могиле, в кромлехе или дольмене, или рассеяться прахом по ветру, если б не нашлось никого, кто пожелал бы дать ей человеческое погребение.

Тварь, кровь которой сто два года назад превратила Занозу из живого человека в мертвую драгоценность.

Он выглядел как Стив, он двигался как Стив, даже смотрел и говорил так же — ни тени безумия в веселых, внимательных глазах, ни намека на сумасшествие в голосе. Но от его прикосновений иллюзия разбивалась, как хрупкий лед. Под чистой сверкающей гладью зияла бездна.

— Непослушный малыш, — пробормотал Арса, — но несложные просьбы доходят даже до тебя, верно?

Он поднял Занозу на руки и усадил в машину на пассажирское место. Пристегнул. Настороженно обнюхал.

— Я слышал, что ты заменил меня наркотиками. Теперь вижу, это правда. Неравноценный обмен, Лиам. Не хочешь поздороваться? — он нахмурился: — не захочешь, даже если я разрешу тебе говорить? Видишь, я и без слов тебя понимаю. Так всегда было. В тебе моя кровь.

Безумный. Бешеный. И очень старый. Драться с ним нельзя, не сейчас, пока тело под его контролем. Но с рассветом контроль ослабнет. И тогда ублюдка нужно будет уничтожить. Превратить в пепел и пыль, и только потом бежать. Он вылез из той дыры, где сидел целое столетие, пересек океан, добрался до Алаатира, а значит стал слишком опасен, чтоб позволять ему быть.

— Можешь говорить, — произнес Арса, когда сел за руль.

— Что с Лероем?

— Я его съел. И хорошо сделал. А если бы знал, что его имя будет первым, что я от тебя услышу, постарался бы есть помедленнее. Он думал, я — это ты. И у него была привычка трогать тебя руками, она-то и подвела. Одним только голосом и взглядом я бы не подчинил ни его, ни тебя. Старая кровь. Тебе везет на мертвых со старой кровью, мой Лиам, а вот им с тобой — не очень.

Арса отодвинул сиденье. Он больше не притворялся Стивом, раздался вверх и вширь. Упала на спину черная толстая коса, перехваченная шелковой лентой.

Кожаная куртка, кожаные штаны, кожаные сапоги до колена. Ублюдок одевался так же, как тысячу лет назад. Сейчас он мог себе это позволить. А в прошлом столетии все время ныл, что мужчины разучились носить мужскую одежду. Тогда Заноза думал: как же несчастный псих перенес шестнадцатый век?

Сейчас он думал о Стиве. Который стоил бессчетного множества таких, как Лиэн Арса.

О Стиве, которого больше не было.

Он бы хотел разозлиться. Злиться всегда лучше, когда злишься, становишься сильнее. Но вместо злости подступила печаль, как чистая темная вода. Бесполезная. Очень горькая.

* * *

Хасана ожидало сообщение на автоответчике. Ему звонил тийрмастер. Сам. И от того, что Халька Алаа удалось понять без переводчика, стало не по себе. Понятно было, впрочем, немногое. Лерой не вернулся из «Кертамена». Уехал оттуда на машине Занозы, но никуда не приехал.

На этом понимание и закончилось. Что значит «никуда»? Ни в одно из мест, куда должен был приехать? Или растворился в воздухе, вместе с автомобилем? Что значит «на машине Занозы»? Они в хороших отношениях, и Заноза может пустить Лероя за руль, если очень нужно, но Алаа не сказал, что они уехали вместе. И где, если на то пошло, сам Заноза?

Первой мыслью было позвонить юному бритту и выяснить, где он, где его машина и где Лерой. Но тем Хасан от упомянутого бритта и отличался, что первым побуждениям не доверял. Техника безопасности. Не будь он так осторожен, убил бы за свою жизнь куда больше разных созданий… и имел бы сейчас куда меньше проблем.

Позвонить Занозе стоило. Но сделать это должен был Хальк Алаа. Убить двух птиц одним камнем — так говорят англичане. Заноза поймет тийрмастера и сможет ответить на его вопросы, а Занозу поймет Хасан и, опять же, Заноза сможет ответить на его вопросы. Если случилось что-то серьезное, то из разговора друг с другом Алаа и Заноза извлекут больше пользы, чем Хасан из попыток поговорить с обоими по отдельности.

Возможно, стоило взять с собой Арни, который умел пользоваться шайтанским изобретением компании «Моторола» и мог связаться с Занозой… вроде бы как, откуда угодно. Но Арни и из «Крепости» мог это сделать, вот пусть в «Крепости» и сидит. Координатором.

Неизвестно, какие ресурсы могут потребоваться. Бойцы, оружие, техника — все должно быть под рукой. Алаа тоже располагает неплохим арсеналом и боевой группой, но распоряжается и тем, и другим Лерой, а его-то как раз и надо найти.

По пути в резиденцию тийрмастера, Хасан подумал о том, что будь у Лероя такой телефон, как у Занозы — такой, какой Заноза всучил ему самому, и научил отвечать на звонки — Алаа мог бы просто позвонить и сразу узнать, где его комес. Ну, или где телефон — в зависимости от того, кто поднял бы трубку. Его дайны еще не такое позволяли. Он не способен был рассказать о том, что знал, но знал о многом.

Не совсем, стало быть, бесполезная игрушка, эти мобильные телефоны.

Да уж, конечно! Если у Лероя такого нет, то много ли от них сейчас толку?

Как будто мало было того, что Алаа сам звонил в «Крепость» и смог относительно понятно рассказать, что его беспокоит, так он еще и не стал дожидаться, пока Хасан пройдет в приемную. Вышел навстречу сам. По протоколу провожать визитеров к тийрмастеру полагалось какому-нибудь специально назначенному Слуге, и даже в Алаатире на этом уровне протоколы соблюдались. Но Хасана с Занозой обычно либо вообще никто не встречал, либо это делал Лерой со своей всегдашней дружелюбной улыбкой и привычкой путем прямого нарушения личного пространства, выяснять, о чем Заноза думает.

Зачем кому-то знать, о чем Заноза думает, а? Зачем это Лерою, который мыслил трезво, рассуждал здраво, и ничего, никогда не делал просто так?

— Его время прошло, — Алаа приветственно кивнул на ходу и, будто сам с собой говорил, будто шел по каким-то не касающимся Хасана делам, устремился к выходу, — я сказал ему, что его время прошло. Почему я не понял себя? Почему Заноза не понял меня? Он всегда понимал. Я не всегда, но не Заноза. Мы еще можем, если поспешим, но куда, куда? — он замер на крыльце, горестно оглядывая сияющую ночными огнями улицу.

Что ж, самое время рассказать ему о возможностях современных устройств связи.

* * *

Арса был слишком стар, чтобы летать самолетами. Он путешествовал морем. В те времена, когда Заноза был с ним, о трансатлантических перелетах не шло и речи, но и сейчас старый псих предпочел перелету морское путешествие.

Яхта, пятидесятиметровая, полу-водоизмещающая громадина, называлась «Тейдта[30]», и Арса, пока нес Занозу к трапу, отметил этот факт, даже остановился, чтоб дать возможность прочесть название.

Он был отвратителен. Заноза думал, ничего не может сделать его ратуна хуже, чем есть. Недооценил ублюдка, у того, оказывается, был гигантский потенциал.

Арса был отвратителен, его яхта была отвратительна, его Слуги были отвратительны… Заноза помнил их. И они его помнили. Старые твари, которых давным-давно заждались могилы, так же, как их хозяина. Если б он не думал о Стиве, только о нем, о том, что Стива больше нет и никогда не будет, он, наверное, сошел бы с ума от узнавания, понимающих взглядов, искренней радости. Они радовались за Арсу. Мрази. Любили его, как любят хозяев только очень старые Слуги, и были счастливы его счастьем.

— Твой галл умел читать мысли, — пробурчал Арса, когда они остались вдвоем в кают-компании, — полагаю, мне еще пригодится эта способность. Но ты слишком много думаешь о нем, больше, чем я хочу знать. Мне это не нравится.

Когда ему что-то не нравилось, он умел это объяснять весьма доходчиво. И отнюдь не на словах. Не то, чтобы Занозу это беспокоило, по правде сказать, вообще не задевало, но то, что сейчас ратун ограничился устным предупреждением и — аллилуйя! — перестал, наконец-то, его трогать, удивило.

Неприятно.

Любые изменения в характере Арсы сулили только проблемы. Если он сильно изменился, прежние схемы могли перестать работать. На создание новых потребуется время. А с временем пока были полные непонятки. Задерживаться на «Тейдте» нельзя, но нельзя и бежать отсюда, оставив Арсу одним функционирующим куском. Сначала уничтожить, потом —валить. Чтобы уничтожить, нужно вернуть себе способность двигаться. От чар не будет никакой пользы, только вред. Старый мертвый урод и без них-то полностью спятил, во что он превратится зачарованный, просчитать нельзя. Представить можно, но лучше не надо.

— Я знаю все, что он знал, — Арсе тоже требовалось время на то, чтобы усвоить полученное от Стива… переварить его душу. — Ты не спишь днем. Опасная способность, малыш, не бывает вампиров, которые не спят днем. Знаешь почему? Потому что их убивают. Но я никому не скажу. Позабочусь о том, чтобы тебя никто не убил. За сто лет ты и сам хорошо научился о себе заботиться, даже очень хорошо, но с этим покончено. И не надейся, что я потеряю контроль над тобой, когда засну. Я не буду спать, мой Лиам, уж один-то день как-нибудь продержусь, а завтра вечером ты станешь достаточно голоден, чтобы без уговоров выпить моей крови.

Он знал все, о чем знал Стив. Знал о том, что было до конца второй мировой, до сорок шестого года, когда Заноза стал отшельником и не поддерживал контактов ни с кем, кроме Лайзы. Стиву было известно о зелье tahliye, очищающем от неестественной любви к ратуну. Нет, tahliye это по-турецки, а по-гречески — «гемокатарсис»… Про зелье Стив знал, и турецкое название, и греческое, а про кровь — нет. Про кровь Хасана.

И слухам не верил.

Правильно не верил, потому что слухи врали. Только вот кровь Хасана Заноза и правда пил.

Очень необычную кровь. Все ее свойства и самому Турку были неизвестны, Заноза о них и подавно не знал — за полмесяца много ли выяснишь? — но кровь Арсы, древняя, могущественная, переполненная безумием и любовью ничего уже не изменит, хоть всю ее выпей. Не создаст связи, не пресуществится в зависимость. Утолит голод и только.

Об этом рассказал Ясаки. Недавно. Его развлекала мысль о том, что Хасан сделал Занозу неуязвимым для любой связи на крови, и он не верил, что они всего-то лишь хотели создать основу для новых дайнов.

Ясаки вообще не верил ни во что, не подразумевавшее злоумышлений или хотя бы двойного дна.

Если до завтрашнего заката не получиться сбежать отсюда, голод придется утолять кровью Арсы. Скорее всего, тогда и подвернется возможность с ним разделаться. Съесть его душу кажется самым очевидным решением, но этого делать нельзя. Даже если он потеряет осторожность и не остановит «поцелуй»…

Можно сейчас об этом не думать?

Нет. Но можно думать какими-нибудь другими словами.

Так вот, прикасаться к его душе нельзя, даже если он сам этого захочет. Арса не просто безумен, он — обезумевшее зло, съев его душу, им можно заразиться. Заразиться Лиэном Арсой? Храни Аллах! От его отравленной крови очиститься удалось, это было сложно и больно, но результат стоил усилий, однако нет способа очиститься от отравленной души. У кого-то, может, и получилось бы, потому что никаких душ не бывает, а значит, нечем и пачкаться и ни от чего не надо очищаться. Но когда тебя нет, то, чего не бывает, может до тебя добраться.

Съесть Арсу нельзя, но можно попытаться сделать с ним… что-нибудь. Выпустить в его проклятую башку обоймы сразу из двух стволов. Тридцати шести пуль должно хватить даже этой старой, дохлой мрази.

Не хватит. Ублюдок почти неуязвим. Пулемет мог бы помочь — девятьсот пятьдесят выстрелов в минуту, Арса не сможет исцеляться с той скоростью, с какой пули будут ранить его. Но любимый FN MAG нелегален почти как героин, носить его с собой нельзя, а в багажнике загруженной в трюм машины от него пользы не больше, чем если б он оставался в арсенале Февральской Луны, потому что Арса вряд ли сочтет пулемет уместным в сцене воссоединения ратуна и най. Он самоуверен, но все равно до хрена подозрителен. Значит, единственный способ разделаться с ним быстро — воткнуть нож в сердце. Это обездвижит его, а там станет попроще.

И задача снова сводится к возвращению способности двигаться.

Не такая уж проблема. Если Арса и не упустит контроль, когда будет отдавать свою кровь, то, отдав ее, все равно потеряет осторожность. Поверит, что связь установилась… Возможно, над этим придется поработать, воспользоваться разрешением говорить, например. А больше ничего и не понадобится. Он так старается достать, на дерьмо исходит, что просто отвечать ему, уже будет достаточно.

Мимолетное прикосновение пальцев к лицу заставило бы дернуться, если б Заноза мог двигаться.

— Однажды разорвав узы, ты надеешься сделать это снова? — Арса чувствовал сразу и восхищение, и злость. Знакомое сочетание эмоций, не сулящее ничего хорошего. — О, нет, — он тряхнул головой, — телепатия и больше, и меньше, чем я ожидал. Ты думаешь о побеге. Ты же сбежал от меня до того, как уничтожил нашу связь. Но я изменился, Лиам, и не все изменения к лучшему для тебя.

Заноза даже изменения к лучшему считал плохим признаком, и то, что были и другие, никак не давало повода перестать думать… не о побеге — тут Арсу подводила самоуверенность — об уничтожении старого извращенца.

— Чтобы подобраться к твоему галлу, мне пришлось притвориться тобой. Он был слишком силен. Старая кровь, — Арса неодобрительно хмыкнул, — могла спасти его от меня, но не спасла от тебя. У других твоих друзей тоже старая кровь, и они доверяют тебе так же, как доверял этот. Даже японец, по следам которого я тебя отыскал. Значит, я смогу убить или съесть любого из них. Поглощение чужой души — дело непростое, но со старыми вампирами результат стоит усилий. Однако есть один, чья кровь несравнима с нашей. Я смогу разделаться с ним, просто взглянув на него? Просто посмотрев на него, Лиам, подумай об этом.

Он мог. Дайны принуждения в сочетании с возрастом крови позволяли делать с живыми и мертвыми очень неприятные вещи. Обездвижить прикосновением — отнюдь не самое плохое.

И сейчас он говорил о Турке. Он пытался — что? Шантажировать? Убийством Убийцы Вампиров?

Заноза рассмеялся. Оказалось, что очень-очень странно смеяться без возможности двигаться. От этого стало еще смешнее.

Арса зарычал и вскочил на ноги. Придурок. Всегда был придурком.

— Ты, маленький безумец…

Что, правда? Но лучше быть психом, чем тупым. А тупой псих — это вообще запредельно. Им-то хорошо, безмозглым уродам, они же не понимают. Арса никогда ни хрена не мог понять.

Заноза не собирался разговаривать с ним, пока не выпьет его крови, но все выходило так глупо и так весело, что молчание потеряло смысл.

— Ты хочешь меня напугать? — он постарался не смеяться, хотя бы пока говорил, — нет, серьезно? Я убил мать и сестру, а ты думаешь, я испугаюсь потерять кого-то из мертвых? Да они же давным-давно умерли, кретин!

Арса умел быстро подстраиваться под обстоятельства, но только если обстоятельства и правда требовали того. А такой сильной, неуязвимой и безумной штуке как он, почти ничего не могло предъявить требований. Дать ему, разогнавшемуся, остановиться перед серьезным препятствием, и он обретет поразительную маневренность, но маневрировать на бегу, когда препятствий нет — на это он не способен.

— Турок узнает меня, как бы я ни выглядел, — теперь Заноза говорил по возможности доходчиво, хотя надежды на то, что до Арсы дойдет хоть что-нибудь, было по-прежнему немного. — Он поймет, что ты — это не я. Ты не подберешься к нему в моей личине, ты не сможешь даже увидеть его издалека, ты и вообразить не в силах, что он такое…

Телефон зазвонил именно в этот момент. А ведь не должен был. Сегодняшней ночью они с Хасаном не планировали никаких совместных дел. До самого рассвета — лишь административная рутина и кое-какие безобидные и безопасные организационные мелочи, в которых каждый сам за себя. «Крепость» встала на ноги, а Занозе по-прежнему нужен был бизнес для прикрытия основного бизнеса, и он неторопливо занимался решением этой проблемы.

Позвонить мог не только Хасан, но скорее он, чем кто-то еще из знавших номер. Точно не Стив.

Не вовремя. Гадство! Заноза надеялся принудить ратуна позвонить в резиденцию тийрмастера. Алаа хватило бы минуты, чтоб понять, что такое Лиэн Арса, и по-любому хватило бы ума связаться после этого с Хасаном. Смог бы он объяснить то, что понял? Смог бы объяснить, кто ему позвонил? Не факт, но попробовать стоило.

И еще не все потеряно. Арса, кажется, не понял, что это трезвонит так противно и громко.

Шайзе… хрен бы с ним, со старым уродом, самому бы это понять.

Телефон в кармане плаща вел себя тихо и признаков жизни не подавал.

Арса пару секунд прислушивался к звонку с тем же недоумением, что и Заноза. Потом сунул руку в карман куртки и вытащил разрывающуюся от звона «Моторолу» Стива. Держа телефон двумя пальцами и кривясь от громкого сигнала, поинтересовался:

— Так эта штука не только для связи с тобой?

— Нет, блин! Это же две консервные банки с веревочкой. Одна у тебя в руках, вторая у меня в кармане!

Арса был раз в двести продвинутей Турка в том, что касалось технического прогресса, но когда он не понимал, как что устроено, Заноза бесился, и сто лет назад, и сейчас. А ворчание Хасана и упорное нежелание пользоваться плодами НТР в худшем случае воспринимались как вызов, чаще же просто умиляли.

Нет, в этом точно не разобраться. Надо принимать, как есть. Судя по номеру на экране, Стиву сейчас звонил Хасан. А Хасан даже не знал, что у Стива есть мобильник. Зато знал Алаа. У которого, в свою очередь, не было телефона. Так они, все-таки, нашли друг друга? Не дожидаясь сигнала MayDay?

Заноза уже готов был использовать чары, чтобы заставить Арсу ответить. Пусть только поговорит с тийрмастером, а там, будь что будет. Не сожрет, в конце концов, слишком любит, чтобы сожрать, а все остальное не страшно. Но обошлось без чар. Арса сам нажал кнопку, поднес телефон к уху и рыкнул:

— Кто ты, и что тебе нужно?

* * *

— Пока люди не стали как ангелы, им нельзя знать слишком много, — сказал Алаа в телефон.

Хасан удержался от комментариев. Слова, которые пришли на ум, только Заноза не стыдился говорить вслух.

— О чем ты, нахрен, болтаешь? — прорычали динамики. — Говори, кто ты или отвали, придурок!

Голос был чужой, с отчетливым акцентом, но лексикон, определенно знакомый.

— Если возможность знать нам дали дети Сатаны, а ангелы не позволяют рассказать другим, значит Бог все еще считает нас людьми, как ты думаешь? — Алаа, разумеется, был на своей волне.

— Что это за псих? — спросил голос в трубке, адресуясь уже не к тийрмастеру. К кому-то рядом с собой?

— И я вдруг подумал, а кто же тогда те, кто нас понимает? — продолжал Алаа. — И не опасно ли подпускать их слишком близко? Тот мальчик, который тебе не принадлежит, понимает меня.

— Откуда ты, мать твою, знаешь про мальчика?

— Я ведь сказал, что нельзя знать слишком много.

— Слушай меня, урод, — показалось, что телефон может взорваться от этого рыка, — я его создал. Он принадлежит мне по любым законам. А вы все целы только пока он со мной. Он это уже понял, теперь ваша очередь. Уясни это для себя и расскажи остальным. Мне похрен, поймут тебя или нет, кто не поймет — пожалеет.

На этом, по инициативе собеседника Алаа, разговор оборвался.

Тийрмастер пару секунд покрутил телефон в руках, потом отдал Хасану.

— Полностью неадекватен, — сказал он сердито, — со-вер-шен-но. Не в себе. Если он увидит нас, мы погибнем. Этьен еще здесь, а нас здесь не станет. Вы слишком молоды, чтобы съесть вас, а души таких как я никто не осмеливается забрать. Никто не хочет, чтобы его понимали лишь ангелы.

— Allah aratmasın[31], — пробормотал Хасан.

Подумал, что просьба опоздала. Есть ли что-то худшее, чем обстоятельства, в которых оказался Заноза? И тут же понял, что есть. Обстоятельствам было куда развиваться.

— Allah aratmasın! — повторил он с уже большим чувством.

Заноза способен постоять за себя. Он и раньше мог дать отпор ратуну, он, в конце концов, сбежал от него, несмотря на кровавую связь. Это не значит, что беспокоиться не о чем, но это значит, что не стоит думать о том, что может случиться. Зная Занозу — что угодно. Ничего хорошего для него, но и его ратуна это не обрадует.

И как Лерой умудрялся понимать Алаа, если тот сам считает, что этого не может никто, кроме Занозы? Должен быть какой-то способ. Какой-то перевод с ангельского на человеческий.

О чем сейчас речь?

О том, что Заноза слишком близко к своему безумному ратуну…

Нет. Начав думать об этом, можно погорячиться и сделать что-нибудь, о чем впоследствии придется пожалеть. Так о чем сейчас речь? О дайнах? Бывают дайны, позволяющие убивать взглядом? Да. Одна из разновидностей дайнов принуждения. Но действуют они только на людей. Духи слишком сильны, чтоб умереть от этого, а вампиры… слишком мертвы. Мертвого нельзя убить, но можно, например, обездвижить. Вопрос лишь в возрасте крови. Ратун Занозы так стар, что если он владеет дайнами убеждения, ему, действительно, достаточно взгляда, чтобы взять под контроль любого вампира, чья кровь моложе четырехсот лет.

— Что еще он может?

— Он в море, — ответил Алаа, — я знаю где. Прилив опасен. Это примитивное создание не способно понять — насколько. Он не сам дал имя кораблю, он волен в этом не больше, чем в судьбе Занозы. Его уносит высокая вода, он тонет, но думает, что плывет.

Прилив? Высокая вода? Алаа может говорить о чем угодно, но чтобы сохранить здравый рассудок, нужно придерживаться хоть какой-то разметки в реальности. Здесь и с приливом, и с половодьем, и с наводнением, связано только настоящее имя Занозы. Спэйт. Так назвался основатель их рода, выдававший себя за морского духа или за демона и женившийся на человеческой женщине. Титул и земли семья получила уже потом, после прихода Вильгельма Завоевателя. А до того родовым именем было прозвище. И если Алаа имеет в виду что-то другое, значит, понять его — дело безнадежное.

— Этьен с ним, поглощен, но еще не убит. Он увидит нас даже сквозь «туман». И он неуязвим для оружия, если только не пробить ему сердце. Но вы знаете, что делать, мистер Намик-Карасар, ведь были и такие, и никто не остановил вас.

Таких не было. До встречи с Занозой Хасан не верил, что такие, вообще, существуют. И все же, любая задача по уничтожению человека, вампира или духа сводится к выбору верной тактики. Как можно более простой. Это не переговоры, в конце концов. Цель — жертва, а не собеседник. У собеседника всегда остается хоть сколько-нибудь инициативы, хотя бы иллюзия таковой. У жертвы инициативы нет.

…Арни локализовал местоположение обоих телефонов, и Лероя, и Занозы. Точность оставляла желать лучшего, но для уточнения того, верны ли выводы, сделанные тийрмастером, ее было достаточно. Алаа сказал, что ратун Занозы в море. Телефоны, оба, находились в районе побережья. Правда, ни одного судна с названием «Прилив», «Половодье» или «Наводнение» обнаружить не удалось, но Алаа уверенно показал место на карте:

— Он здесь. Покинул порт и идет в открытый океан.

А из ближайшего порта четверть часа назад вышла «Тейдта», яхта, на которой можно было отправляться в кругосветное плавание, не то, что в переход до берегов Европы. Арни, чья самооценка на глазах приближалась к уровню «незаменимый», гордо сообщил, что на ирландском «тейдта» означает «прилив».

Оставалось ответить на два вопроса. Во-первых, брать ли с собой Минамото? Он пригодился бы для отвлекающего маневра и дайны принуждения были для него не так опасны, но то ли интуиция, то ли чувство собственничества противились сотрудничеству с японцем. Выручив Занозу, Минамото может вообразить, что получил какие-то права на него.

Непременно вообразит. Он любой повод для этого ищет.

Второй вопрос косвенно относился к первому — Хасан вовсе не был уверен, что Занозу надо выручать. Полгода назад он не задумываясь отправился бы спасать мальчика из логова безумного монстра. Сейчас он не знал, кого от кого придется спасать, потому что мальчик и сам был безумным монстром. Осенью Заноза сказал, что не убил ратуна только потому, что после этого не стало бы его самого, не осталось бы поводов для существования той фантасмагории, которой он себя считал. С тех пор многое изменилось, поводы появились, а у ратуна, соответственно, не осталось шансов уцелеть.

Алаа о судьбе Занозы абсолютно не беспокоился, а ведь любил его по-своему, и дал бы знать о любых сомнениях в благополучном исходе.

Попытался бы дать знать.

Тийрмастер, правда, был уверен, что «Тейдту» нужно догнать, и собирался помочь Хасану в бою.

Храни Аллах! Высадиться на яхту, выяснить, что там происходит и вмешаться, если будет необходимость — это правильно и разумно, но Халька Алаа следует оставить на берегу. Он, в конце концов, тийрмастер, да еще и лишившийся комеса. Его самого охранять надо.

Или… использовать для отвлекающего маневра? Для Алаа дайны принуждения опаснее, чем для Минамото, но бой, даже с неуязвимым мертвяком, не займет много времени, если не дать противнику времени на подготовку. Арса просто не успеет ничего сделать.

Неуязвимость таких как он — относительна. Это лишь большой запас прочности, сверхъестественно-большой, и имеющий сверхъестественное же внешнее проявление. «Неуязвимые» вампиры могли становиться нематериальными. В этом состоянии пули и клинки были опасны для них не больше, чем для воздуха или воды, но даже у самых старых мертвецов способность имела ограничения. Стреляй в воздух, руби воду, и, рано или поздно, сумеешь повредить врага достаточно, чтобы воплотить.

Такова теория. На практике нематериальность старых вампиров была… анизотропной. Так говорил Заноза, и Хасан незаметно для себя привык использовать его определение. Ну, да, разумеется, Заноза при всей ненависти к ратуну, унаследовал старую кровь со всем ее волшебством. И пусть Арса никогда не учил его ничему полезному, самые простые вещи мальчик делал инстинктивно. Например, становился нематериальным при угрозе получения серьезной раны. Или несерьезной… Случалось, что и подзатыльник от Хасана — полностью заслуженный — проходил сквозь белобрысую голову, как сквозь воздух.

— Мозга нет! — гордо объяснял Заноза. — Одни инстинкты.

Так вот, стрелять или драться он мог, даже оставаясь неуязвимым для атак. Как любой из них — любой из вампиров со старой кровью. Поэтому практика побеждала теорию с разгромным счетом. Удары, нанесенные старому мертвецу, рано или поздно должны были достигнуть цели, но обычно старый мертвец разделывался с противником раньше. Эта закономерность позволяла им оставаться старыми достаточно долго, чтобы по-настоящему поверить в свою неуязвимость. И делала уязвимыми.

Заноза считал этот парадокс простым, а, значит, скучным. Но для практического применения, чем проще — тем лучше.

А Алаа все равно не переубедить. Он прекрасно умеет делать вид, будто не понимает, о чем ему говорят.

Выяснилось, что, помимо прочих достоинств, неотличимых, увы, от недостатков, хозяин Алаатира умел еще и сводить с ума. Не так как Заноза, а в самом буквальном смысле. Хасан сам чуть не спятил, пока Алаа пытался объяснить ему, что имеет в виду. Дело осложняло то, что тийрмастер, оказывается, боялся высоты, а время на объяснения выдалось только в вертолете, на котором предстояло догнать уходящую в океан яхту. Алаа трудно было сосредоточиться, хотя, пожалуй, Хасан не понял бы его и в более подходящих условиях.

— Они сходят с ума, когда думают, что завеса спала и за ней правда, но правда в том, что я снимаю завесу, за которой каждый видит ложь, которая ему угодна. Правду видеть нельзя, ангелы следят за этим.

Ангелам стоило бы сделать что-нибудь, чтоб безумцы вроде Алаа вообще не могли разговаривать.

Но о том, что под воздействием некоторых дайнов люди видят то, что хотят видеть, а не то, что есть на самом деле, уже приходилось слышать. Об этом и об управлении эмоциями. Мисс Досс, названная сестра Занозы, сумасшедшая, как… ну, да, как Хальк Алаа, насылала видения на детей в своем хосписе.

Стоило вспомнить об этом, и в словах тийрмастера появился смысл.

Лайза Досс превращала умирание подопечных в сказку, и, вроде бы, тоже говорила, что они придумывают все сами, а она лишь помогает увидеть придуманное. Дети, да еще и смертельно-больные, ничего плохого вообразить не могли хотя бы потому, что плохого им хватало в реальности, из которой они попадали в хоспис. Ну, а воображение взрослых людей, здоровых и отнюдь не безгрешных, вместо сказки рождало чудовищ.

И сводило с ума.

Насколько помнил Хасан, «снятие завесы» у Лайзы действовало на всех обитателей хосписа без исключения и приводило к большой текучке кадров среди персонала. Сгорали люди на работе. Детям — сказки, а взрослым — ничего хорошего.

— Вы можете выбирать, для кого снять завесу? — спросил он у Алаа.

Тот настолько удивился, что даже перестал с ужасом смотреть на воду внизу. Уставился на Хасана в полном недоумении:

— Вы думаете, что увидите своих чудовищ? Мистер Намик-Карасар, да это чудовища видят вас перед смертью.

— Ну, спасибо…

Уверенность Занозы в том, что из него можно вить веревки и нет никаких поводов бояться или хотя бы делать вид, что боишься, вдруг перестала казаться такой уж раздражающей. Страх врагов — дело хорошее, правильное дело, но страх союзника, превратившегося, между прочим, в подзащитного — это никуда не годится. С репутацией «Убийцы вампиров» надо что-то делать.

Но что с ней сделаешь теперь, после победы в войне за Алаатир? Не раздавать же тийр обратно прелатам. Да и прелатов тех уже нет…

Надо вытаскивать Занозу и пусть он что-нибудь придумывает.

На подходах к «Тейдте» Хасан скрыл вертолет «туманом», своим, особенным, заглушающим еще и звуки. На яхте была посадочная площадка, там, принайтовленный, уже стоял вертолет, но они-то садиться не собирались, всего лишь искали подходящее место для десанта. Пилот — хоть и не из бойцов «Крепости» — оказался мастером, вывел машину настолько точно и близко к палубе, что даже Алаа бесстрашно спрыгнул с двухметровой высоты. Проводил улетающий вертолет грустным взглядом.

— Обратно мы тоже на нем?

То, что он видел сквозь «туман» Хасану не нравилось. Не потому, что он не доверял тийрмастеру, нет, просто ощущение было странным. Ты что-то прячешь, а кто-то это видит, и даже не скрывает. Время, однако, поджимало. Машина выйдет за пределы «тумана» и все на «Тейдте» услышат рев двигателей. Задачей Алаа было сделать так, чтоб хотя бы Слугам стало не до того.

Вообще ни до чего.

И в этот миг стало ясно, что они опоздали.

Занозу надо было спасать, его было от чего спасать — все доводы о том, что он способен постоять за себя безосновательны. Мальчику семнадцать лет, и восемь из них он прожил во власти своего безумного хозяина. А Хасан, вместо того, чтоб покончить с его ратуном еще в Алаатире, отыскать и убить тварь, раз и навсегда решив проблему, вообразил, что Заноза может справиться сам. Решил, что однажды это уже получилось, значит, получится снова.

Но Заноза не справился тогда, сто лет назад, не сбежал, преодолев кровавую связь. Он перестал быть, отказав себе в праве на существование…

Дайны Халька Алаа действовали по площадям. И он ошибся, когда сказал, что Хасан не увидит чудовищ. Своих Хасан не видел, их не было, но были чудовища Занозы. Те самые, из-за которых Заноза не мог спать.

А когда, все-таки, отключался — даже ему порой необходим был хотя бы час дневной спячки — от кошмаров они просыпались оба.

Эти сны Хасан предпочел бы не вспоминать, однако Алаа не оставил выбора.

* * *

Арса говорил. Рассказывал о своем поместье, о том, что устроил там конюшню и псарню. Сам он, как большинство мертвяков, пугал животных до усрачки, но, зная, что най любит лошадей и собак и ладит с ними, заранее позаботился о том, чтоб завести и тех, и других.

Заноза не слушал. Просто ждал.

Арса думал, что разговор с тийрмастером закончился ничем. Он понятия не имел, что любые разговоры с Алаа имели последствия… Но почему Алаа позвонил с телефона Хасана?

— Тебя лучше держать подальше от моря, чтоб снова не сбежал, но это же остров, там кругом море, — Арса пожал плечами. — Может, в этот раз ты и не захочешь убегать. Рядом Дроэда. Тебе понравится городской герб.

Герб со звездой и полумесяцем. В память о помощи, оказанной Дроэде османами во время Великого Голода[32].

Тийрмастер позвонил с номера Хасана, потому что…

Заноза услышал удаляющийся шум вертолетного двигателя. В кают-компании была отличная звукоизоляция, но что толку от нее против его слуха?

…потому что Хасана больше нет.

Звезда и полумесяц на гербе Дроэды. Арса уже не пытается шантажировать. Он убил Стива, с которым Заноза не виделся полсотни лет, он попытался и не сумел убить Ясаки, но начал он с Хасана. Он всегда убивал всех, к кому ревновал. И ни к кому в целом мире он не мог ревновать сильнее, чем к Турку.

Заноза хотел разозлиться, узнав о смерти Стива, а вместо злости пришла грусть, такая сильная, что парализовала без всяких дайнов. Арса мог бы и не стараться. Но сейчас, когда он понял, что Хасан… Что Арса убил…

Это была не злость. Нет. В груди, под ребрами заклубился горячий, колючий комок. Черный. Черный и душный, и от этой черноты, от этой духоты потемнело в глазах.

Нельзя, нельзя, нельзя!!! Лайза умела останавливать такие приступы, говорила «ты сойдешь с ума», говорила «думай о хорошем, или сойдешь с ума»… Но ничего хорошего не было. Не осталось.

Ничего.

И Заноза отпустил это. Чем бы оно ни было. Отпустил себя.

Из двух пистолетов — полные очереди. Тридцать шесть пуль в Арсу, сидящего вплотную, неуязвимого для выстрелов, но ошеломленного, не ожидавшего, что его дайны перестанут действовать. Арса не успел даже отшатнуться, когда пули пролетели сквозь его голову, не успел даже вскинуть руки, чтобы защититься от когтей.

Заноза рвал его, кусал, раздирал на куски. Руки то проходили сквозь Арсу, как сквозь воздух, то ранили мертвую, бескровную плоть. Прежде, чем ублюдок начал защищаться, он был исполосован, изрезан с головы до ног. С вырванной гортанью, с распоротым животом, путающийся в обрывках одежды, он швырнул Занозу через всю каюту, спиной в огромное окно.

Стекло не выдержало. Заноза прокатился по палубе, врезался в Хасана, изумленного донельзя, до такой степени, что даже завесу «тумана» не удержал. И прыгнул обратно в каюту.

Он не смог бы победить Арсу. Убить мог, тихо, тайно, исподтишка, но победить — никогда. Не в открытом бою. Он — нет. Но то, чем он стал… оно только это и могло, только драться и побеждать. Без оружия. Без дайнов. Без тени понимания происходящего.

* * *

За разбитым окном кают-компании два зверя убивали друг друга. Огромный, длинноволосый вампир, искромсанный так, что будь он человеком, умер бы уже два раза. И Заноза… нечто, похожее на Занозу. Нечто с когтями, в разодранном в клочья плаще, обезумевшее и неистовое.

Старший вампир был сильнее. Он был невероятно силен. И умел пользоваться своей силой, умел пользоваться неуязвимостью, умел драться, в отличие от Занозы, который никогда не был хорош в рукопашном бою, всегда полагался на огнестрельное оружие или на саблю.

Тот Заноза, настоящий, которого знал Хасан.

Этот вряд ли знал, что в мире существует такая вещь, как оружие. Как и его ратун, он был оружием сам по себе. Весь целиком. И на его стороне было огромное преимущество — он не существовал, а значит абсолютно ничего не боялся.

Замерев в двух шагах от окна, Хасан смотрел, как белоголовый бешеный зверь полоснул когтями по разорванному горлу ратуна, разрубая шейные позвонки. Как когти другой руки снова, снова и снова вбивались под ребра — достать до сердца, сквозь неуявзимую плоть, сквозь сверхъестественную защиту дайнов. Старший отбрасывал его в сторону, швырял о стены, крушил мебель, пытаясь создать хоть какую-то преграду между собой и потерявшей разум смертью. У него получилось бы справиться с любым вампиром, сколь угодно бесстрашным, сколь угодно сумасшедшим, вооруженным любыми дайнами. Но не с собственным най.

Дело было не в силе. Не в боевых навыках. Не в опыте и дайнах, накопленных за сотни лет.

Арса не мог победить Занозу потому, что любил его.

Заноза не мог проиграть Арсе потому, что ненавидел.

Кровь хлынула из всех ран на теле старшего вампира, алая, багровая, черная. Струей ударила из разорванных артерий. Потоком полилась из вырванного из груди сердца. Заноза отшвырнул Арсу, изуродованного, уже не способного к исцелению. Развернулся к окну.

Его глаза светились. Сияли синим, фосфоресцирующим огнем.

Хасан не успел уйти обратно в «туман».

С коротким рыком Заноза прыгнул к нему. И замер. Остановился, вместо того, чтобы рвануть когтями, впиться клыками, ударить — выбросив за борт с пятнадцатиметровой высоты.

От сияния его глаз почему-то зазвенело в ушах.

Хасан стоял. Не двигаясь. Не прикасаясь к оружию.

Hayvan… Это называлось hayvan. Воплощенные ярость, безумие и стремление убивать. Какая-то отрава в крови некоторых вампиров, превращавшая их в бешеных зверей. Малоизученное проклятие. Выяснить, что происходит с вампиром, когда hayvan вырывается на свободу, невозможно, потому что тварь убивает все, что видит. А когда hayvan спит, изучать нечего. Вампир с проклятием от вампира без проклятия ничем принципиально не отличается.

Заноза принюхался, раздувая ноздри. Издал странный, мурлыкающий звук. А потом скулой и виском по-кошачьи потерся о челюсть Хасана.

Вот… этого hayvan точно делать не мог. А Хасан точно не мог поднять руку и зарыться пальцами в перепачканные кровью волосы безумной, бешеной твари. Погладить его, уткнувшегося носом в плечо, как гладят собак. Свирепых и опасных собак, абсолютно преданных только одному хозяину.

Нет, он не был хозяином Занозы, а Заноза не был его собственностью. Но hayvan, похоже, считал иначе.

* * *

В первый раз в Февральской луне, когда Заноза впал в дневную спячку, уже через минуту они оба проснулись от кошмаров. Тогда первым порывом было — спасти. Если еще есть кого спасать. На грани сна и яви здравый смысл не нашел применения, там и не здраво-то думать не слишком получилось.

Они столкнулись в дверях между спальнями. Момент был… неловкий. Хасан чувствовал себя идиотом, Заноза винил себя в том, что сам не спит и другим не дает. Ну, и, вообще, проснуться днем от страшного сна — не самое нормальное поведение для двух взрослых и умных вампиров. Проснуться бы — полбеды, поверить в сон — вот это и впрямь было ненормально.

Несмотря на неловкость, однако, делать вид, что ничего не происходит они не стали. Все ненормальное могло быть опасным. Нормальное и то могло быть опасным. Выяснили, что сон увидели один и тот же — Хасану приснилась смерть Занозы, Занозе — смерть Хасана. В обоих случаях виновником был Лиэн Арса. И это все объяснило.

— Мне раньше не снилось, что он тебя убьет, — уточнил Заноза. — Раньше… всякое другое было.

Но последнее «раньше» датировалось сентябрем прошлого года. До событий в Рейвентире, до их встречи и до зачарования в Мюррей-мэноре. С тех пор Заноза в спячку не впадал. А обстоятельства успели измениться.

— Мы многовато списываем на постэффект дайнов, — признал Хасан, — но пока не найдутся другие объяснения, выбирать не из чего.

На том и разошлись. И больше на кошмары внимания не обращали. Если Занозе нужно иногда спать, значит, ему нужно иногда спать. Если это мешает спать Хасану, нужно набраться терпения и не верить в сны. Очень простое решение очень простой проблемы.

Сегодня дайны Халька Алаа едва не сделали кошмары реальностью, но именно благодаря им Арсу удалось обезвредить. Хасан мог бы убить его благодаря волшебной крови, благодаря подаркам фей, сделанным именно для того, чтоб он мог убивать кого угодно. Но то, что Заноза сам победил ратуна было лучше для всех.

Теперь старого мертвеца оставалось лишь уничтожить — о том, чтоб оставить его в разобранном состоянии, как источник старой крови, даже речи не шло — перегнать яхту в тихое место, где ей никто не заинтересуется, и избавиться от праха Слуг. Они должны были умереть и истлеть сразу после уничтожения хозяина.

Пока Слуги, спятившие, метались где-то в недрах «Тейдты», или сидели по углам, впав в кататонию от ужаса. В общем, не создавали проблем. Но сохранить им жизнь можно было, только поделившись кровью, а ни Хасан, ни Заноза этого делать не собирались.

Алаа тоже.

Он вошел в разгромленную каюту, осмотрел истерзанного, почти обезглавленного Арсу в луже крови, выглянул в окно:

— Приручили чудовищ? — поинтересовался с будничной вежливостью.

— Типа того, — ответил Заноза.

Уже нормальный Заноза. Более-менее. Полностью нормальным он и при жизни не был.

— Его сердце у тебя в руках.

Заноза как вырвал у Арсы сердце, так до сих пор и держал в руке. Неужели тийрмастер заговорил так, что его стало возможно понять? Вряд ли это хорошо.

— Нет, — Заноза помотал головой, даже не взглянув на сердце, — я его сожгу. Я не хочу.

А, ну все в порядке, все слова знакомые, но о чем речь, будучи в своем уме — не догадаешься.

— Он заберет Этьена, — сказал Алаа.

— Он уже убил его.

— Еще нет. Но заберет и убьет под черным солнцем, если ты не оставишь себе его сердце.

— Заткнитесь оба! — велел Хасан.

Что бы ни обсуждали эти двое, разговор Занозе не нравился, и прежде чем позволить им продолжать, следовало понять, что происходит.

— Переводи.

— Мне нужно съесть ублюдка, — Заноза впервые взглянул на полураздавленное, уже не кровоточащее сердце. — Допить кровь отсюда будет достаточно.

— Нельзя.

— Знаю. Но если я его съем, Стив уйдет туда, где черное солнце. А если сожгу, Арса его… переварит.

Съедать Арсу было нельзя. Отягощенная безумием душа, несъедобна. Арса не погибнет, он продолжит драться за себя, будет пытаться захватить власть над телом. Он и так заразил Занозу сумасшествием и проклятием hayvan, а съеденный заразит еще и собой.

Хасан знал Занозу не слишком давно, но уже слишком хорошо. И ясно было, что Арсу тот не сожжет, и никому не даст сжечь. И ясно было, что свобода Этьена Лероя была ему дороже собственной. Можно было отобрать сердце и спалить самому. Да, а еще можно было сразу отказать Занозе в праве принимать какие бы то ни было решения. И если уж говорить о съедении вампиров, то из всех присутствующих только Хасан и имел такой опыт.

Неоднократный.

Скорее всего, он за свои шестьдесят пять лет съел больше вампиров, чем кто угодно из населяющих Землю мертвецов.

— Давай, я, — он протянул руку. — Я хоть знаю, как это делается.

— Агащаз! — Заноза отступил и спрятал сердце за спину, — ты его сожрешь, спятишь, сделаешь со мной всякое… нет, пойми правильно, я не против, но у нас король уже старенький.

Хасан с подозрением взглянул на Алаа. Тот ведь все еще использовал «снимающие завесу» дайны, чтоб удерживать Слуг в недееспособном состоянии. Может, он с дайнами и свое проклятие распространял? То, что не позволяло понятно изъясняться.

— Сумасшедший не может быть Посредником, — объяснил Заноза, — кто будет короновать принца Ричарда, когда преставится король Филипп? Если не ты, то кто? Посредники только в Азии остались. Ты хотя бы европеец.

— Турок.

— Я тебя умоляю!

— Мистер Намик-Карасар, — осторожно произнес Алаа, — мне уже можно говорить?

Шайтан! Хасан же сам велел ему заткнуться.

Но кто мог ожидать, что тийрмастер выполнит распоряжение, да еще и поймет так буквально?

— Говорите, — Хасан не сводил взгляда с Занозы, который продолжал пятиться, — а ты переводи.

— Его сердце давно не его.

— Неправда! — Заноза зашипел. — Я не забираю души, у меня нет чужих душ, я не демон! Никаких душ не существует! И демонов.

— Ничего не изменится, — тийрмастер демонстрировал терпение, на какое Хасан только себя считал способным, — Заноза по-прежнему не сможет спать, ратун по-прежнему будет любить его, Этьен по-прежнему будет свободен.

— А вот это правда, — Заноза перестал шипеть, остановился и облизал окровавленные пальцы, — слышал, да? Никто ничем не рискует. А о том, что я днем не сплю мистер Алаа всегда знал, он же про всех все знает. Но никому не скажет…

Остановился. Потерял бдительность…

Они прыгнули одновременно. Хасан — к Занозе. Заноза — на верхнюю палубу. Там он вгрызся в сердце зубами и высосал остатки крови.

Хасан помнил, как это — поглощать чужую душу. Смертельный «поцелуй», для внешнего наблюдателя продолжающийся не больше двух секунд, для тех, кто вовлечен в него, длится часы, а порой и дни. Бой, начавшийся с первого глотка крови, продолжается до полного уничтожения одной из личностей. Так Арса все время с момента убийства Лероя сражался с его душой, пытаясь поглотить ее, «переварить», как говорил Заноза. Рано или поздно он сделал бы это — у безумцев неоспоримое преимущество в таких боях, а Арса, даже будь он нормальным, превосходил Лероя силой крови, и все равно победил бы.

Заноза стряхнул с пальцев оставшуюся от сердца пыль и опасливо глянул вниз:

— Ты меня бить не будешь?

— Evladın var mı, derdin var[33].

— Блин! Я вообще не ребенок!

— Тогда буду бить.

Мог бы, между прочим. По большей части рука на паршивца не поднималась, или, когда Заноза откровенно напрашивался, Хасан сдерживался просто из принципа. Сейчас Заноза не напрашивался, а рука очень даже поднялась бы, но… он же не сделал ничего плохого.

— Никакой разницы, — Заноза спрыгнул. Постоял, прислушиваясь к себе. — Никакой. Вообще. Я его по-прежнему ненавижу, но знаю, что он подох. Если б его ты съел, он был бы в тебе. Так или иначе. А во мне — нет. Меня же нет.

— Для того, кого нет, от тебя слишком много головной боли.

Ответом на полностью обоснованную претензию была лишь сияющая улыбка.

— Все умерли, — констатировал Алаа.

Что бы он ни имел в виду, прозвучало это, как хорошая новость.

Эпилог

Хасан, признаться, даже не слишком удивился, когда выяснилось, что «Тейдта» принадлежит Занозе. Так же, как не удивился тому, что Занозе принадлежит поместье в графстве Лаут в Ирландии, пара домов в Лондоне и какая-то неприличная сумма денег на разных счетах. Безумец Арса всерьез считал мальчика своим наследником. Верил, что имеет на это право.

Заноза не собирался оставлять себе ничего. Кроме души Арсы, которая, если верить Хальку Алаа, и так принадлежала ему все последнее столетие.

Хасан подарил ему новый плащ. Прежний пострадал еще в Бакеде от огня и грязи, а на «Тейдте» окончательно превратился в хлам. Оказалось, что плащ нужен Занозе куда больше яхты, поместья и домов. Что, опять же, следовало ожидать, но… было приятно.

На «Турецкую крепость» легли все заботы комеса, начиная с охраны тийрмастера, заканчивая поддержанием мира и порядка в тийре. Лероя не хватало. Без его опыта, связей, интуиции и способности понимать Алаа, выполнение обязанностей сильно осложнялось.

А Заноза по нему еще и скучал.

На Балканах в завершающую стадию входила подготовка к решающим событиям. И это тоже требовало все больше времени и внимания. Пока можно было обойтись силами Слуг, но уже началась разработка плана крупной воздушной наступательной операции, и в августе поездки в Белград было не избежать[34].

Об этом Заноза еще не знал. Телепатом он, в отличие от Лероя, не был, и даром предвидения, в отличие от Алаа не обладал. Если подумать, так у мальчика нет недостатков, одни достоинства. Предупреждать его о поездке в Европу Хасан не собирался. И брать с собой не собирался. Оставалось придумать, как вынудить Занозу оставаться в Алаатире, пока «Крепость» будет завершать дела на Балканах, но Хасан полагал, что, когда придет время, он разберется и с этой проблемой.

Что и говорить, тогда он действительно в это верил.

Примечания

1

В битве под Изандлване зулусы уничтожили британский отряд, убив 1329 человек.

2

Копченая селедка из-за ее сильного запаха использовалась, чтобы сбивать со следа собак.

3

Цыганский костёр всем бездомным светит. Цыганская пословица.

4

Бакричо — ягненок.

5

Раклы — девушка не-цыганка, чяя — девушка-цыганка, биды — беда. Все три слова женского рода.

6

День подписания Компьенского перемирия 11 ноября 1918, конец военных действий Первой мировой войны.

7

Джон Фоулер — главный инженер строительства первых линий Лондонского метрополитена.

8

В нашей реальности 18 ноября 1987 года на станции «Кинг-Кросс» случился самый страшный пожар в истории метро.

9

Здесь — тоннель для вторжения в укрепления противника

10

Господин (тур.)

11

В 1994 г. было заключено перемирие с ИРА, длившееся 17 месяцев.

12

Речь о генерале Шарле де Голле, президенте Франции.

13

Родни Кинг — чернокожий американец, избиение которого полицейскими 29 апреля 1992 года спровоцировало массовые беспорядки в Лос-Анджелесе.

14

13 мая 1985 года на здание, занимаемое группировкой «MOVE» полиция сбросила две бомбы, в результате чего в квартале сгорел 61 дом.

15

Back-room boys (англ.) — в данном случае — люди, принимающие решения и управляющие событиями, оставаясь в тени.

16

Бронемашины, предназначенные, преимущественно, для сил внутренней безопасности.

17

Пулемёт L7 ― лицензионный вариант FN MAG, состоит на вооружении ВС Великобритании.

18

Douglas C-47 Skytrain ― американский военно-транспортный самолёт. Совершил первый полёт 23 декабря 1941 года.

19

Да убережет нас Аллах от худшего! (тур.)

20

Честная игра, игра по правилам.

21

Афазия — неспособность пользоваться словами для выражения мыслей.

22

Buy for a song (англ.) — идиома, означающая получение чего-либо за бесценок.

23

От древнегреческого Онезимос, полезный, благодетельный.

24

Наказание божье (тур.).

25

Устройство для уничтожения данных на магнитных носителях.

26

Великое делание (лат.) — в алхимии процесс получения философского камня, а также достижение просветлённого сознания, гармонии и слияния духа и материи.

27

Сначала это было латинское «interpres», позже оно стало французским «interprète», а в конце концов исказилось до полностью бессмысленного Энбренне.

28

Международная почтовая служба.

29

В зависимости от места и младший старшему может подать урок (тур.).

30

Taoide (ирл.) — прилив. «Прилив» также одно из значений фамилии Занозы — Спэйт (Spate).

31

Да избавит Аллах от худшего! (тур.)

32

Голод в Ирландии в 1845—1849 годы, наступивший вследствие политики Великобритании, целенаправленно разрушавшей экономику Ирландии. Был спровоцирован массовым поражением картофеля патогенным грибком. От Великого Голода умерло больше миллиона человек.

33

У кого есть дети — есть и проблемы. Турецкая пословица.

34

В нашей реальности в ночь на 30-е августа 1995 года авиацией НАТО были проведены бомбардировки позиций боснийских сербов.

Content

Смена климата

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания