Данута де Родес

Маленький белый «фиат»

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Если говорить о Софийском Экспериментальном Октете Хлеборезки, то вообще-то октетом он не был, поскольку их было четырнадцать. Кроме того, никто из них не играл на хлеборезке. Октет состоял из двух барабанщиков, один их которых играл щетками, другой — руками, флейтиста-левши, женщины, которую классическая школа не отучила играть на кларнете тремя пальцами, виброфониста, переходившего иногда на пилу, и разного другого народа, перемещавшегося между всевозможными инструментами, в том числе и строительными, телеграфным аппаратом и кухонной утварью, среди которой хлеборезки не было. Несмотря на это, Софийский Экспериментальный Октет Хлеборезки был экспериментальным, а они были из Софии. То есть они основались в Софии. Ну вообще-то двое — сестры-близняшки — были из Бухареста, еще один — из Берлина, остальные — со всей Болгарии, при этом все четырнадцать считали Софию своим домом с начала девяностых — на том и порешили.

Жан-Пьер медленно объяснял все это своей подружке Веронике, вставляя диск с записью их третьего альбома «Там, где рождается звук» в маленькую и дорогую стереосистему.

Сделав большой глоток белого вина, она сказала: «О-о».

— Это, вообще-то, не песни, — сказал он. — Это скорее медитативные этюды.

Еще глоток, и она сказала «А-а».

— Вот, послушай, — сказал он, включил запись и вытянулся на полу, опершись затылком на кресло.

Софийский Экспериментальный Октет Хлеборезки сознательно начал запись первой дорожки диска с опозданием на две минуты с четвертью, так что слушатели недоумевали: не упустили ли они чего-то важного. Во время паузы Вероника начала вить себе косичку из трех прядей волос. Эта привычка осталась с тех пор, когда она ходила с длинными волосами, но теперь она была пострижена слишком коротко и не могла сплести сколько-нибудь приличной косы.

— Ну, ты никак не хочешь сосредоточиться, — сказал Жан-Пьер.

Она промолчала, но перестала теребить волосы. Ей не хотелось начинать спор по ничтожному поводу. Тогда она попыталась сосредоточиться на паузе, и в конце концов зазвучала музыка. Она слушала ее вполуха — одолевали посторонние мысли, а взгляд блуждал по комнате с тусклой подсветкой причудливо расположенных ламп, ставшей такой знакомой за восемь месяцев регулярных посещений Жан-Пьера, по голым стенам, по полу и дверям.

Она сидела на другом конце дивана, подальше от вытянутых ног Жан-Пьера, обутых в старые кожаные ботинки. Она не понимала, зачем он их надел. Она, конечно, не присматривалась, но была уверена, что чуть раньше, в момент, когда они занимались сексом, их на нем не было, и поскольку они, как обычно, никуда не собирались идти, то она недоумевала, зачем ему было их надевать. Она подумала, что это, видимо, одна из тех глупых и досадных штук, на которые он горазд. Еще на нем были толстые шерстяные носки. Но ведь стоял август, и он не замерз бы и без этих носков.

Перед ее приездом он, как обычно, скрутил шесть жирных косяков и выложил их в ряд на тарелке. Три из них он уже выкурил, каждый раз предлагая и ей, но она отказывалась. Он прикурил четвертый и втягивал дым, медленно вращая головой, а затем выдыхал, изгибая губы настолько манерно, что это стоило ему потери друзей. Люди, не уверенные в том, что он им симпатичен, отдалялись от него после этого маленького представления, когда он подчеркнуто равнодушно прикрывал глаза и выпускал дым из правого уголка рта так, что тот серафимами повисал в воздухе. «Какой он самовлюбленный», — говорили они потом. «Вы видели, как он курит?» — неоднократно слышала Вероника.

Она наполнила себе стакан, и он предложил ей косяк. Она пообещала себе, что хоть один вечер, проведенный у Жан-Пьера, не будет плющиться, и все было нормально, но что-то в этой записи «Там, где рождается звук» в исполнении Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки заставило ее почувствовать, что выбора нет, и она потянулась за косяком. Сделав несколько затяжек, вернула его.

Через восемнадцать минут закончилась первая тема. Обычно между записями он останавливал диск и читал короткую лекцию о прослушанном. Но сейчас он этого не сделал, а просто посмотрел в потолок, предоставив диску играть дальше. Он прищурился, очень медленно смежил веки.

Косяк в пепельнице потух. Она раскурила его и, вскоре передав Жан-Пьеру, взяла стакан. Вторая дорожка, казалось, звучала, как и первая, но она была значительно короче. Она закончилась менее чем через минуту. Жан-Пьер взял пульт управления и нажал на «паузу».

— Я должен притащить их сюда, — сказал он.

Она слышала об этом уже много раз. Он часто и весьма пространно рассказывал, как собирается организовать цикл уникальных вечеров авангардной музыки — в эффектных декорациях достопримечательных мест, где соберется благодарная, сумеющая оценить их аудитория, пресса будет в диком восторге, и они завоюют такую репутацию, что билеты будут раскупаться за недели вперед. Это принесет ему деньги, он станет проповедником любимой им музыки, прославленным в богемных кругах, — на что он всегда надеялся. Его будут уважать в Париже, да и во всем мире, те музыканты, которых он обожает, и его имя станет известно тем, перед кем он преклонялся.

В первые дни их знакомства Вероника и вправду думала, что он вот-вот станет интересным и знаменитым, но проходили месяцы, и ничего не происходило, и она поняла, что не будет ни организации концерта, ни записей, ни сбора собственной группы. Она знала, что через месяц-другой он позвонит кому-то для получения разрешения на работу для четырнадцати Софийских авангардных музыкантов, и тогда выяснится, что это долгая процедура, предполагающая заполнение множества бумаг. Он обратится к ней за помощью. Она откажет: у нее и так много дел, и потом, это ведь лишь бумаги — не бог весть какое дело; и он забросит все планы, и отсутствие помощи с ее стороны будет главной, а может, и единственной причиной неудачи проекта.

— Ну и как тебе? — спросил он.

Вероника опустила уголки рта и пожала плечами.

Он нажал «паузу», и пошла третья дорожка. Вероника допила вино и снова наполнила стакан. Она зевнула. Бутылка — вторая за вечер — была почти пуста, а Жан-Пьер выпил за вечер около полутора стаканов. Она не собиралась столько пить, но чем еще заниматься? Она почувствовала, как тяжелеют веки. Жан-Пьер затушил окурок и, закрыв глаза, растянулся на полу.

Вдруг Веронике послышалось в музыке что-то знакомое — откуда это? — но тема закончилась, и она перестала думать об этом. Она опять пила вино и смотрела в стену. В звучащей музыке трудно было уловить мелодию. Но вот опять… Во мраке третьей дорожки всплыла узнаваемая мелодия.

Она промычала ее про себя. Через несколько тактов ноты повторились.

— Вот, — сказала она, оживившись, и подняла стакан за свое открытие. — Вот оно.

Жан-Пьер сурово посмотрел на нее. Он подался вперед и прикурил пятый косяк. Потом снова откинулся назад и закрыл глаза.

— Послушай, — сказала Вероника.

Подождав, пока вернется знакомая мелодия, она пропела ее.

Он посмотрел на нее с отвращением.

— Нет. В самом деле, — сказала она, — подожди-ка.

Мелодия утонула в жужжании медитативного этюда, но, когда она повторилась, Вероника подпела вновь: «Неужели не слышишь?»

— Нет, — сказал он, — я вообще этого не слышу.

Он солгал. Он с ужасом понял, что Софийский Экспериментальный Октет Хлеборезки включил в третью дорожку альбома «Там, где рождается звук» хор из «Joe Le Taxi» Ванессы Паради — в качестве освежающего рефрена. Темп был значительно медленнее, чем в оригинале, и играли, видимо, на тромбоне, но ноты были те же, что и в вокале.

— Сама не знаешь, о чем говоришь, — поежившись, сказал он, надеясь, что это всего лишь совпадение: не будет же октет цитировать раннюю Паради, тем самым ставя ее в один ряд с Карлхайнцем Штокхаузеном, Джоном Колтрейном и Хольгером Зукеем. Он даже подумал, так ли уж хороша мысль об организации их концерта.

Мелодия повторилась опять, и Вероника вскочила на ноги. Она надела туфли и, подпевая себе, начала танцевать — так, как танцевала Ванесса Паради на видео.

— Ничего общего, — сказал Жан-Пьер.

Вероника продолжала танцевать.

— Прекрати немедленно, — сказал он.

— Ни за что.

— У тебя нет слуха.

Она давно не вспоминала «Joe Le Taxi», но ей по-прежнему очень нравилась эта музыка. Она, возможно, никогда бы не призналась в этом, но это было так. Мелодия напоминала ей о веселых деньках.

— Ты ничего не понимаешь в музыке, — сказал Жан-Пьер. — Ты за всю свою жизнь и ноты-то не сыграла, все твои записи — дрянь, и ты не ценишь того музыкального образования, которое я тебе даю. Ты еще даже не доросла до понимания этого.

Она не обращала на него внимания.

— А говорили, что я похожа на Ванессу Паради, — сказала она.

— Фигня, — огрызнулся он, садясь. Глаза его были прикрыты плотнее, чем обычно. — Это все чертова фигня.

— Так ты считаешь, что я недостаточно красива? — Мелодия вернулась, и Вероника стала подпевать ей.

— У тебя голова не той формы.

— Что? В хорошем смысле или в плохом?

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что если у меня голова неправильной формы в плохом смысле, то почему ты мне об этом раньше не сказал? Для тебя я бы изменила форму головы.

— Да я ни к тому говорю, что неправильная в плохом смысле, просто у Паради другая голова. Ты же знаешь, у нее весьма своеобразная форма головы.

— И ты предпочитаешь ее голову — моей. Понятно…

— Я не собираюсь спорить о том, чья голова мне больше нравится, но ты совсем на нее не похожа.

— А говорили, что похожа. Когда эта песня…

— Это, черт побери, не «Joe Le Taxi»! — выпалил он. — Это третья дорожка альбома «Там, где рождается звук» Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки. У нее нет названия. Она в нем не нуждается.

— Ну хорошо. Когда вышла «Joe Le Taxi», мне было, должно быть, около… — она задумчиво скосила глаза на потолок, — дай-ка вспомню… А когда она вышла?

— А я почем знаю. Мне наплевать.

Она немного подумала и затем сказала:

— Мне двадцать два, сейчас 1997 год. Это был где-то 1987 год, и мне было двенадцать, как раз тогда умерла бабушка, и меня отправили к кузине Валери в Лилль, она моя ровесница, на шесть недель моложе, и мы без конца смотрели этот клип и разучивали танец. Посмотри. — Она двигалась из стороны в сторону с нарочитой вялостью. — А потом тетушка спросила нас, чего бы мы хотели, чтобы взбодриться, и мы попросились походить по магазинам одежды, и мы обе выбрали себе такой же прикид, в каком выступала Ванесса. Он не… — она склонила голову набок, закусила губу и подняла правый указательный палец. — Вот она…

И она снова запела, пританцовывая. Жан-Пьер посмотрел на пол и тряхнул головой. Когда мелодия сгинула в хаотичных медитативных этюдах, она перестала петь, но продолжала танцевать, двигаясь из стороны в сторону, словно еще можно было уловить ритм.

— …он не был точно таким, как у Паради, просто из всего, что мы нашли в магазинах Лилля, эти шмотки больше всего подходили. И нам пришлось одеть наши старые ботинки — тетка не купила новых, — что выводило нас из себя. Вот тогда-то и стали говорить, что я на нее похожа, хотя и шмотки не те, и волосы у меня темно-каштановые, почти черные, и форма головы у меня совсем другая. Но все равно говорили, что я на нее похожа.

— Но это не так, — сказал он, обхватив голову руками.

— Ну посмотри на мои глаза. Они ведь не сильно отличаются: цвет-то почти такой же. А смотри сюда, — она приподняла верхнюю губу, — у меня щербина в передних зубах. Щель, конечно, не такая здоровая, как у нее, но все же есть, и волосы у меня тогда доходили досюда, — она показала пальцем на несколько сантиметров выше левого локтя, — они были не такими короткими, как сейчас. И я делала вот так… — она слегка выпятила губы. — Я все время так делала. Я хотела быть похожей на нее больше всего на свете.

Закончилась третья дорожка, после паузы началась четвертая.

Она села. Теперь музыка напоминала скрип проржавевшей автомобильной дверцы. Ей захотелось спать, и она почувствовала себя несчастной. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить о том, отрастут ли у нее волосы, или о том, что большинство людей, сравнивавших ее с Ванессой Паради, — мужчины средних лет, не способные отличить одну поп-звезду от другой. В то время она не понимала, что было у них на уме, когда они делали этот комплимент. Но Жан-Пьер не станет говорить о подобных вещах. Он предпочитает говорить о всяком там «гармоническом» и «каденциях», что бы это ни значило. Он передал ей косяк. Лучше от этого не станет. Она посмотрела на него. Его темно-каштановые волосы спадали на плечи — вроде так же, как всегда, но теперь они казались безжизненными и тоскливыми. Раздражала и его манера постоянно кивать в такт музыке.

— Знаешь, — сказала она, — а ведь ты уже пережил Христа.

На день рождения Жан-Пьера она испекла торт и вывела цифру тридцать четыре из тридцати четырех свечей.

— А что ты вдруг вспомнила о Христе?

Она взяла стакан. Он не станет моложе, да и она не будет похожа на Ванессу Паради. Она подумала, что, может, стоит подойти к нему, покрыть его лицо прокуренными поцелуями, и пусть его руки залезут под платье, но сама мысль показалась тоскливой: так старо. Она поднялась.

— Я ухожу, — сказала она.

Он посмотрел на нее.

— Можно я это заберу? — спросила она, указывая Жан-Пьеру на последний косяк. Он передал ей косяк, и она положила его в сумочку. — Спасибо, — сказала она.

— Ты и вправду уходишь? — спросил он. Она никогда прежде не уходила, — оставалась по крайней мере до утра.

Она не ответила. Она просто надела коричневую замшевую куртку, которую купила на прошлой неделе. А он тогда ничего не сказал, словно это была самая обычная куртка, которую она обычно носит, а не эта, новая, модная и дорогая — гораздо дороже, чем она может себе позволить.

— Я тебе завтра позвоню, — сказал он.

— Нет, не звони мне завтра. Вообще не звони, — она готовилась сказать эти слова, и ей понравилось, как они прозвучали.

Он промолчал.

Она подозвала Цезаря, своего сенбернара, который все это время дремал на большой диванной подушке в углу комнаты, и пристегнула поводок. Она взглянула на Жан-Пьера. Она не ожидала увидеть его таким грустным. Фотоаппарат лежал у нее в сумочке, и она подумала, не снять ли его лежащим на полу и потом назвать фотографию «Раненый мужчина» или что-то вроде этого. Но не стала. Ей показалось это неуместным, да к тому же было бы слишком большим усилием для ее нынешнего состояния.

— Пошли, Цезарь, — сказала она, ведя собаку к двери, а музыка — если это можно было назвать музыкой — продолжала монотонно дребезжать. Жан-Пьер смотрел на пол или на ковер — трудно сказать, на что именно.

Глава 2

Она шла по улице, к автомобилю. Заднее сиденье было опущено специально для Цезаря, и он, вскарабкавшись, улегся на него. Она села в машину, захлопнула дверцу и нащупала прикуриватель.

Ее родители купили этот старый «фиат» в Нормандии неделю назад, после того как их «рено» окончательно сдох в выходные, проведенные с какими-то родственниками; она впервые курила в этой машине. В темноте она не сразу нашла маленькую темную кнопку. Когда она выскочила, Вероника прикурила самокрутку и, сидя перед рулем, подумала, что не в состоянии ехать домой.

— Я бросила его, Цезарь, — сказала она.

Уже минула полночь, она устала и решила заночевать прямо в машине. Солнце разбудит ее раньше, чем Жан-Пьер выйдет из дома, и он не увидит, что она провела ночь в машине, с сенбернаром, спящим на заднем сиденье. Она до упора опустила спинку сиденья и посмотрела на мягкий свет, исходивший из окна Жан-Пьера. Она вспомнила, что восемь месяцев назад приход в этот дом произвел на нее очень сильное впечатление. С Жан-Пьером они познакомились на вечеринке, где она увидела стеллажи с компакт-дисками, записанными музыкантами, о которых она никогда не слышала, полки с книгами писателей, которых она никогда не читала и знала лишь по именам, — вроде Губерта Селби-младшего, Генри Миллера, Керьяка, Буковского и Хулио Кортасара, чьи «Классики», как она позднее узнала, были для Жан-Пьера своего рода Библией. А он временами очень сожалел о том, что родился в Париже, а не приехал в него из Южной Америки — как Горацио Оливейра, главный герой книги. Жан-Пьер был уверен, что сам факт рождения в Париже несколько сковывает и ограничивает его. Однажды пьяным вечером он рассказал ей, что часто проходит мимо того места у старой школы, где когда-то, споткнувшись о кирпич, он умудрился ободрать колено и угодить рукой в собачье дерьмо. И такое ощущение, что не было этих двадцати пяти лет: доносится запах дерьма, слышатся язвительные насмешки ребят. Он спрашивал ее, каково было бы — как ей кажется? — пойти посмотреть рыбу на Ке де ла Мейжисери, зная, что в любой момент можно встретить кого-нибудь из знакомых матери, кто узнает его и будет расспрашивать, как дела и не нашел ли он нормальной работы, хотя по одному его виду можно сказать, что нет. И в их глазах будет читаться сожаление о том, что у его матери такой сын, который до сих пор не повзрослел и, видимо, уже никогда не повзрослеет. А вот если бы он провел детство в Аргентине, он бы мог свободно гулять по улицам Парижа, словно прошлого никогда и не было.

Среди его книг стояли — шесть в ряд — романы Анаис Нин. Вероника понимала, что вообще-то ничего особенного в этих полу интеллектуальных книгах и пластинках нет, что они способны поразить лишь такую девочку с широко раскрытыми глазами, какой она была тогда. А он был самым старшим из всех ее знакомых. Но книги Анаис Нин стояли особняком, и она решила, что если он был заядлым ее читателем, то, должно быть, овладел эротическим искусством и чувствует глубинные желания женщин; ей захотелось выяснить, что же он знает. А он поставил диск с какой-то медленной музыкой, которой она не узнала, да и не особенно задумывалась об этом, а он уже мусолил ей ухо, и рука скользнула у нее по животу и опустилась сзади в джинсы. Откуда ей было знать, что его бывшая подружка после недолгого ужасного сожительства выехала две недели назад, прихватив все свое барахло, кроме уродливой мельницы для перца, пары зеленых перчаток, левая — с дырой на большом пальце, полупустой баночки тарамасалаты[1] и этих шести томов Анаис Нин.

Она не подозревала, что сделала бы Анаис Нин из его почти молчаливого соития, из того, как он колдовал с ее грудью или как он выкурил три сигареты за те полчаса, что был в ней, вытягиваясь к ночному столику и правой рукой доставая сигарету из пачки, вставляя ее в рот, прикуривая, стряхивая пепел за край кровати, а когда сигарета догорала — гасил ее о половицу. Он даже не сбился с ритма, роняя на нее пепел и выпуская дым в глаза. Анаис Нин, возможно, подумала бы, что поскольку он достаточно красив, то и так сойдет; и ей нравилось бы, как его волосы щекочут ей плечи; и заметила, что его пенис чуть толще, чем у предшественников, словно это зависит от возраста — как у ствола дерева. Она, быть может, счастливо грезила в этой монотонности, и, возможно, когда он закончил и бросил мокрый презерватив на пол, пробормотав: «Это было хорошо», Анаис Нин тоже поцеловала бы его и сказала: «Да, это было хорошо», и подумала: «Это не просто на одну ночь — у меня теперь новый парень».

Но все шло, как шло, думала Вероника, пытаясь поудобней устроиться на водительском сиденье. Все, что у них было, прошло почти сразу, в первую ночь. А после — тот же фильм прокручивался вновь и вновь. Он был неплох, где-то даже очень хорош, этот фильм, но он оставался все тем же, сколько его не прокручивай.

Мимо машины прошел какой-то мужчина — она видела, как он скрылся за углом. Она все курила и думала о Жан-Пьере, о Цезаре, о фотокамере и о своей скучной работе. Еще какой-то мужчина вышел из-за того же угла и пошел по направлению к ней. Может, это возвращается прежний, чтобы еще раз взглянуть на нее, подумала Вероника, проверяя, заперты ли дверцы машины.

— Присматривай за мной, Цезарь, — сказала она.

Мужчина быстро прошел мимо, на мгновение встретившись с ней глазами. Она вставила ключ в замок зажигания, пристегнула ремень и завела двигатель. Она решила ехать домой. Как она могла чувствовать себя в безопасности, когда этот мужчина ходит тут все время, — да даже если бы это были два разных человека, — даже самые милые люди во Франции, из тех, что по субботам, вырядившись виноградной гроздью, стоят на оживленных улицах и гремят жестянками, собирая милостыню для несчастных детей. И, несмотря на красивую коричневую куртку, спать в машине будет холодно, даже в обнимку с Цезарем. А кроме того, ночная прохлада и страхи, кажется, отрезвили ее.

Медленно и осторожно она повела машину, ни на мгновение не сожалея о Жан-Пьере.

Глава 3

Она включила радио. Мягкий мужской голос рассказывал о погоде в Дордонье. Пока она пыталась разобраться, какая кнопка переключает волну с одной станции на другую, машину повело на встречную полосу, но там никого не оказалось, и она выровнила машину, как только это заметила.

Она задумалась о том, что же ей предпринять, коль она отделалась от Жан-Пьера. «Мне только двадцать два, — сказала она Цезарю, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть его в зеркало заднего вида, — но живу я как старуха». Она подумала, что даже Жанне Кальма, умершей в начале месяца в возрасте ста двадцати двух лет — она была на целый век старше! — судьба и то, должно быть, чаще улыбалась в этом году. По телевизору она видела тот дом престарелых в Альпах, и, по сравнению с квартирой Жан-Пьера, он показался ей чем-то вроде Мулен-Ружа в лучшие годы.

Танцы под мелодию «Joe Le Taxi» напомнили ей о подруге Эстелле, и она попыталась вспомнить их последнюю совместную вылазку. Это было давно, прошли даже не недели, скорее — месяцы. Они дружили со школы. В умении устраивать свои дела Эстелла всегда была впереди Вероники, ей не было равных среди подруг. У нее первой появился настоящий приятель — мрачный тип с ужасно бледным лицом и копной растрепанных волос, который извлекал из нее восторга на заднем сиденье горохового цвета «ситроена» его матери, а в пятнадцать она встретила в постели темноглазого барабанщика, которого вожделели все девчонки — после того, как увидели его по телевизору. Когда они нашли себе парней, запускавших нетерпеливые руки им под юбки, Эстелла спуталась с молодой актрисой, которая жила в квартире с видом на реку и слагала чудовищные вирши о своих длинных золотистых волосах и голубых глазах, о прекрасной коже и о том, что ее красота никогда не поблекнет. Так казалось многим. В худшем случае она выглядела лишь усталой. Даже после второго передозняка, когда врачи не были уверены в благополучном исходе, она выглядела красивой и умиротворенной, так, словно поцелуй ее подходящий человек — и она проснется, и все будет хорошо. А когда Вероника и другие постигали стадию обмена поцелуями друг с другом, поскольку устали от парней — хотя в тайне желали целовать мужчин, — Эстелла стала эпизодической любовницей отлично сохранившегося мужчины средних лет, чей брак был лишен любви, и он водил ее отовариваться по обувным и ювелирным магазинчикам.

Хотя она была первой во всем, она никогда ничего не утаивала от подруг. Когда она занялась танцами, то познакомила их всех с лучшими клубами и любезными торговцами экстази, а когда узнала, что можно хорошо развлечься в Берлине, она пригласила на вылазку друзей; сделав себе татуировку, она на Рождество всем оплатила татуировки.

Однако Эстелла подавала и такие примеры, которым не особенно хотелось следовать. Как-то раз она попала в больницу в результате потери сорока процентов положенного веса, она вкалывала себе море героина, она перевела всю поэзию Р.С. Томаса[2] на французский и с интересом наблюдала, как старший брат постепенно становится старшей сестрой.

За время знакомства с Жан-Пьером Вероника отдалилась от своих друзей. Она сказала Цезарю, что раз уж она снова молода, то прежде всего хочет встретиться с Эстеллой и посмотреть, что из этого выйдет. А закончить они могли где угодно, — может, в баре на Ла Пигаль, прикидываясь любовницами и поддразнивая этим седовласых англичан, или в ночном клубе на Кава, оказавшись вдребезги пьяными среди испанцев, или на крыше дома, отмокая в бассейне одинокого миллионера.

— Как бы мы не закончили, — сказала она сенбернару, — это все лучше, чем сидеть и тащиться под медитативные этюды.

По рассеянности она пропустила нужный поворот. Наплевать. Она знала, где находится, машин вокруг немного, и ей нравилось подпевать мелодии, что звучала по радио. Дорога вела в тоннель. Боясь помять машину, Вероника поехала медленно и осторожно.

Глава 4

Она проснулась в куртке и ботинках. Медленно выбравшись из постели, она направилась в комнату родителей, где звонил телефон. И каждый его звонок болью отдавался в глазах. Она подняла трубку и попыталась что-то произнести, но выдавила лишь хриплое кваканье.

— Кто это? — раздался голос в трубке.

— Я.

— Ты как неживая.

— Очень может быть. Который час?

— Почти два.

— Рада тебя слышать, но что это ты вдруг звонишь мне в воскресенье в два часа дня? В такую рань…

— Я не ожидала застать тебя в таком состоянии — решила, что ты уже никуда не вырываешься, просто сидишь с этим Жан-Пьером и исследуешь родственные миры света и звука под его унылую старческую наркоту.

— Ты сильно отстала от жизни, Эстелла, — она прилегла на кровати. — Я вырвалась на свободу. Прошлым вечером я поехала к нему, мы просто сидели, пили и курили, мне не дозволялось говорить, пока он крутил для меня эту музыку, которая звучит так, словно шкурят муравейник.

Она увидела на ночном столике стакан несвежей воды и осушила его залпом.

— Он все еще лежит на полу и рассуждает о своих дурацких планах. Все было бы нормально, если бы у него это получилось. Если бы он действительно нашел квартиру на левом берегу, где изображал бы из себя аргентинца, я бы не возражала. С ним было бы не так плохо, если бы ему удалось все то, о чем он говорит: организовать концерты, записи, играть в ансамбле и писать книжечки о значении джаза. Но ничего путного у него не получится. Он работает три дня в неделю на этот дурацкий журнал, который никто не читает, — и это все, на что он способен. Знаешь, он никогда не брал меня с собой на просмотры фильмов, говорил, что я буду отвлекать его, постоянно спрашивая, кто есть кто.

— Это он не зря… Ты ведь так и делаешь.

— Ну а как же иначе? В фильмах всегда слишком много персонажей. Ненавижу фильмы. Ну, кроме, конечно, хороших. Против них я ничего не имею. В любом случае он ни на что не годен. Но мне больше не придется об этом думать.

— Я знала, что это не продлится долго. Ну ладно, сколько раз ты выбиралась куда-нибудь, пока была с ним?

— Только один раз.

— Неправда. Я знаю по крайней мере двоих, с кем ты выходила, а мы уже сто лет не виделись.

— Ну, может, раз с половиной. Один из них — мой бывший, и он идет за половину, поскольку не произошло ничего такого, чего бы я не делала раньше. Ну, был еще один, но он тоже идет за половину, потому что он просто приятель, с которым мы как-то вечером напились. Так что на самом деле три, но по-моему — два. И это совсем неплохо за восемь месяцев. Почти как замужем.

— Скажешь тоже.

— Да хватит обо мне. Ты-то как? Что там у тебя?

— То да се. Тут все как-то круто повернулось, и мне пришлось отправиться на несколько недель на природу, чтобы прийти в чувство.

Она знала, о чем идет речь. Иногда мозги Эстеллы превращались в калейдоскоп, и тогда родители отправляли ее в дешевую частную клинику до тех пор, пока она не придет в норму.

— Надо было позвонить, тебе или кому-нибудь. Я бы тебя навестила.

— На этот раз ничего страшного. Мне просто нужно было продышаться, и в любом случае требовалось время, для занятий валлийским. Я его немного подзапустила. Сейчас я почти в норме. Работаю в лавке модных штучек, живу с Бригиттой и ее морскими свинками.

Бригитта — это ее сестра.

— Та, с кем она снимала квартиру, вышла, типа, замуж и выехала. Осталась свободная комната. Все бы прекрасно, если бы не эти чертовы морские свинки. Ну да ладно, раз уж мы вырвались на простор, давай куда-нибудь сходим.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— И куда мы пойдем?

— Ну что за вопрос! Какая разница?

— Но ведь сегодня воскресенье, возможно, везде затишье.

— Ну ты прямо как тоскливый Жан-Пьер. Всегда где-то есть что-то забавное, и мы это найдем. А если не найдем, то сами что-нибудь придумаем. У тебя сейчас есть машина?

— Да, родительская. Они еще три недели будут в Бенине, — навещают моего брата с женой и чудесными детишками, так что нам с Цезарем предоставлены дом и машина.

— Заедешь за мной в восемь, хорошо?

— Хорошо. — Она задумалась. — Эстелла?

— Да?

— Хорошо, что ты позвонила. Я думала о тебе вчера, когда уехала от Жан-Пьера. Ты — первый человек, о ком я подумала. Я собиралась тебе позвонить, как только вернусь к нормальной жизни.

— Шутишь.

— Нет, серьезно, мне правда тебя не хватало, очень жаль, что мы так долго не общались.

Сожаление многократно увеличивалось похмельем.

— Ладно, — сказала Эстелла. — Ерунду какую-то несешь. Иди еще поспи, увидимся позже. — Она положила трубку.

Вероника прилегла на постель, раздумывая о возращении домой от Жан-Пьера. Внезапно ей показалось, что в комнате наступил новый Ледниковый период. Она вспомнила об аварии.

Она спустилась вниз и через кухню прошла в гараж посмотреть на машину. Заднее левое крыло, куда пришелся удар, было помято, фонарь тормозного сигнала разбит. Не зная, что предпринять, она вернулась в кухню, где выпила еще один стакан воды и покормила Цезаря. Затем опять легла в постель, уверяя себя, что обдумает все позже.

Проснувшись, она обнаружила запись на автоответчике. Звонок она проспала. Это был Жан-Пьер: «Я сегодня на неделю уезжаю, — медленно сказал он. — Еду к матери. Не звони мне туда, — последовала долгая пауза. — Ее номер… — он назвал марсельский телефон его матери. — Но не звони мне». Сообщение закончилось. Вероника задумалась на мгновение и стерла запись.

Она села и включила телевизор. Было около четырех. Она чувствовала себя немного лучше, но все же сожалела о том, что продолжала пить по возвращении домой. Она почти искренне поклялась больше не пить. Передавали новости. Показали ужасно искореженный большой черный автомобиль. Затем показали людей, стоявших у какой-то больницы, и среди них она узнала принца Чарльза. Потом показали фотографию принцессы Дианы.

Она прислушалась к тому, что говорили, и поняла, что она натворила.

— О, черт, — сказала она, — я убила принцессу.

Глава 5

Вероника открыла входную дверь.

— Входи, — шепнула она, — быстро.

Она буквально втащила Эстеллу в дом.

— Ты ведь никому не сказала?

— Что? О том, как ты убила принцессу Диану и ее приятеля?

Вероника звонила ей после просмотра новостей и умоляла приехать на метро как можно скорее. Она поняла, что Веронику глючит и что она отойдет после стакана вина и, возможно, оплеухи. У них был уговор: в случае истерики у одной из них другим разрешалось применять это крайнее средство для приведения в чувство. На телеэкране, как они многократно убеждались, это обычно срабатывало.

— Да, — прошептала Вероника. — Очевидно. Так ты кому-нибудь говорила?

— Нет, конечно нет.

— И даже Бригитте?

— И даже Бригитте. Если бы я и сказала, она не стала бы слушать. Ее ничего не интересует, кроме этих морских свинок, тряпок и красивых мальчиков.

Вероника ее не слушала.

— Что же мне делать? — спросила она.

— Прежде всего выпей и остынь.

Она признала совет здравым, и они прошли на кухню.

— Так ты уже переломалась? — спросила она, почувствовав неловкость за свое невнимание к подруге. Она выглядела виноватой, почти как Цезарь, когда его, бывало, застанут в тот момент, когда он только что оконфузился на ковре.

— Абсолютно. Никакого героина. Последний раз это было полтора года назад, и я больше никогда не буду потреблять его. Это так плохо для кожи. Ограничиваюсь одной таблеткой за вечеринку, — да ведь с самого возвращения я нигде и не бывала. Пью только сок. Так что все чисто, если тебя это интересует.

— А как насчет валлийской поэзии? — спросила Вероника. В тот день, когда Эстелла покончила с героином, она нашла антологию валлийской поэзии на английском языке и втрескалась в нее очертя голову, во всю сразу — от корки до корки.

— Что касается валлийской поэзии, то не скажу, что переломалась, — заметила она, и глаза ее помутнели. — Частица моего сердца навсегда отдана Дилану Томасу[3], Р.С. Томасу и всяким прочим Томасам.

На этом Эстелла прервала свой рассказ о валлийской поэзии, по опыту зная, что если она не попридержится, то последует бесконечное продолжение. Во время ее последнего пребывания в клинике дело кончилось тем, что пациенты обратились к ней с петицией, в которой умоляли ее сократить выступления на эту тему до одного часа в день. Этот документ подписали все пациенты; даже те, которые обыкновенно лишь стонали, раскачиваясь взад и вперед, умудрились мобилизоваться и приложить перо к документу протеста; подписались даже некоторые медсестры. Она начала сосредоточенно открывать бутылку вина.

— Я думала, что ты пьешь только фруктовые соки, — сказала Вероника.

— Но виноград ведь тоже фрукт?

— Допустим. Давай-ка присядем, и я тебе все расскажу.

Сопровождаемые Цезарем, они отнесли свои стаканы в гостиную.

— Все случилось в мгновение ока, — сказала Вероника. — Еду я домой после той тоскливой ночи, о которой я тебе рассказывала. Вела я очень медленно и очень осторожно: знаю же, что выпивши, а к тому же еще — тащусь. Въезжаю я в тоннель, тот, что показывали в новостях, и вижу, как сзади на меня несутся эти яркие фары. Эта машина не сбавляет хода и, похоже, пытается, прижав меня, обскакать по внутренней полосе. Я ее не пускаю: это уже наглость… Ну, думаю, я вам покажу, и занимаю их полосу. Но вместо того чтобы сбавить ход, они еще добавляют газу. Я пыталась убраться у них с пути, но они меня долбанули, и меня мотало по дороге так, что я чуть не вписалась в стену тоннеля. Ощущение было ужасное, но я притопила педаль и дала полный вперед. Я боялась за Цезаря. Я не осмелилась посмотреть в зеркало заднего вида, но слышала шум: что-то бухнуло. Был включен приемник — Дэвид Боуи пел «Heroes», — поэтому треск не казался слишком громким, каким он, видимо, был на самом деле. Это было похоже на то, как втискиваешь машину в ряд при высоких каблуках, а нога соскальзывает с педали, и ты громишь сзади стоящую машину.

Этот звук был очень хорошо знаком им обеим.

— Все не казалось таким уж серьезным, но я слышала, как они гудели: должно быть, я их вывела из себя.

— А ты точно уверена, что это не глюки? — Эстелла вспомнила, как однажды, после лихо проведенных выходных, Вероника весь вечер отсиживалась за кроватью, уверенная в том, что девяностолетняя женщина из дома напротив ждет ее появления, спрятавшись на дереве с трубкой и целым колчаном отравленных стрел.

— Поверь, я точно знаю. Пойдем-ка.

Эстелла прошла за ней в гараж, и Вероника показала ей отметину на машине. Задние фонари были разбиты, крыло немного помято, но ничего ужасного на самом деле не было.

— Не так уж и плохо, — сказала Эстелла. — Ты уверена, что не ошиблась?

— Абсолютно уверена. Тот же тоннель, время, машина… это я устроила аварию.

— Послушай-ка, — сказала Эстелла, — я тут подумала…

— Что?

— О, черт!

— Ладно, — сказала Эстелла. — Все не так сложно — нам нужно лишь найти практическое решение для вполне преодолимой ситуации.

Несколько минут они пили в темноте.

— Когда твои родители возвращаются из Африки?

— Недели через три.

— Тогда не страшно. Машину мы починим и сделаем вид, как будто ничего и не было. Они вернутся с отдыха и найдут машину в полном порядке и дочь — счастливую и спокойную; они ничего не заподозрят. Никто ничего не заподозрит. Откуда им знать, — ведь в новостях не упоминали ни о каком маленьком белом автомобиле?

— Но я на мели. Мне не на что его починить, — она уже сожалела о том, что купила куртку, но, заметив, как та красиво висит на спинке стула, почувствовала прилив тепла, убедивший ее в том, что они созданы друг для друга.

Эстелла обдумывала план, постепенно приобретавший конкретные очертания.

— Жан-Пьер курит много дури, ведь так?

— Да.

— А что общего у всех, кто курит много дури?

— Не знаю. — Вероника задумалась. — Плохие волосы?

— Нет. То есть да. У них обычно плохие волосы, и, кроме того, они обычно должны деньги своим подружкам. Все как один. Когда им надо, они занимают деньги и не возвращают даже тогда, когда те появляются. Засунут их куда-нибудь, как долбаная белка, на тот случай, когда нечем будет догнаться. И сколько он тебе задолжал?

Эстелла, конечно, права. Еще до того, как Жан-Пьер начал работать в журнале, Вероника одолжила ему денег, которые он даже не предложил ей вернуть, хотя она знала, что у него появились кое-какие сбережения.

— Он должен мне шесть тысяч франков. Черт! Прежде чем бросать его, надо было получить с него деньги.

Она рассказала Эстелле о пачках купюр, которые она видела в комоде его спальни. Эстелла вращала глазами.

— Сейчас пойдем туда и получим деньги.

— Не выйдет.

— Почему?

— Он в Марселе, у матери, а у меня нет ее телефона.

— А у него в квартире никого?

— Никого.

— А у тебя есть ключ?

— Есть. — Она не подумала о том, чтобы театрально вернуть ключ как знак своего окончательного разрыва.

— Тогда все в порядке.

— Что?

— Проблема решена.

— Как это?

— Ну… — Эстелла описала круг правой рукой, словно давая понять, что речь идет об очевидном, — пустая квартира, — сказала она, — комод, полный денег, — сказала она, продолжая вертеть рукой так, словно сматывала катушку спиннинга, на крючке которого сидела полоумная рыба, — у тебя есть ключ, — сказала она. Перестав размахивать рукой, она с отчаяния начала дергать себя за волосы. Видя, что и это не помогает, она от безысходности принялась за волосы Вероники.

— А-а, — сказала Вероника, наконец-то осознав, к чему клонит Эстелла. — Я поняла. Это ужасно. Нет, мы на это не пойдем. Об этом не может быть и речи.

— Хорошо, не будем, — она отпустила волосы Вероники и улыбнулась, — но напомни-ка мне, кто все-таки убил принцессу?

— Черт! — сказала Вероника. Она глядела в стену, кусая губы и постукивая костяшками пальцев. — Ладно, сделаем. Послушай, давай пойдем завтра. Сегодня слишком поздно. Оставайся у меня и помоги мне напиться, чтобы заснуть.

Эстелла взяла трубку и позвонила себе на автоответчик:

— Привет, Бригитта. Звонит красавица Эстелла. Я надеюсь, что ты с удовольствием коротаешь вечерок на работе. До завтра меня не будет. Я слишком занята Вероникой. — Она повесила трубку. — Надо было оставить сообщение. Она беспокоится за меня. Если она, придя домой, меня не застанет, то не сможет заснуть, и у меня будут большие неприятности. Мне кажется, что я становлюсь ее третьей морской свинкой.

Вероника включила телевизор. Там шли одно за другим сообщения об аварии, и они предпочли смотреть видео. Она старалась не думать о том, что натворила. И они болтали обо всем на свете, обо всем, кроме машин, тоннелей и мертвых принцесс, и скоро видео было забыто, предоставлено само себе. Цезарь вытянулся на полу, Вероника положила на него босые ступни, и они плавно покачивались в такт собачьему храпу.

Глава 6

Они проснулись с больными головами, смыли душем похмельный пот, обсудили, какой наряд подобает грабителям, выпили море холодной воды, приправленной аспирином, и, отзвонившись немногословному начальству, отпросились с работы, сославшись на расстройство организма. На квартиру Жан-Пьера они отправились на метро. В вагоне сидели молча. Эстелла пребывала в полудреме, а Вероника изо всех сил старалась не выглядеть слишком подозрительно.

— Очень богемно, — зевая, сказала Эстелла, когда они выбрались на поверхность среди современных зданий — контор и жилых домов, построенных из тоскливого кирпича. — Очень в духе Жан-Пьера.

— У него-то не так уж плохо, — сказала Вероника. — И машину есть где оставить, — так что могло быть и хуже.

Она вдруг задумалась: пробыла бы она с ним так долго, если было бы не так удобно оставлять машину? Через несколько минут они подошли к его дому.

Аспирин и адреналин притупили похмелье, сменившееся довольно странным ощущением. Она достала из сумочки ключи и открыла дверь парадного. Они поднялись по лестнице, и она вставила ключ в замок двери. Ее и без того бледное лицо утратило всякий цвет, она вынула ключ.

— А что, если он там? — шепнула она Эстелле. — Что, если поезд в Марсель отменили и он уже вернулся?

— А почему бы не постучать? — сказала Эстелла.

— О да, думаю, можно. — Она оцепенело смотрела на дверь. — А что, если он откроет? Если он — там?

— Тогда ты пришла очень кстати.

— Что? — прошептала Вероника, и ее глаза так расширились, что Эстелла забеспокоилась, не выпадут ли они из орбит. — Ты предлагаешь рассказать ему, что я убила принцессу Диану? Вот так, например: Привет, Жан-Пьер, как поживаешь? Между прочим, ты ни за что не догадаешься, что я натворила! А что, если он позвонит в полицию?

Эстелла прикрыла глаза и покачала головой.

— Нет, — сказала она, пытаясь сохранять терпение. — Я не об этом. Если он откроет дверь, мы просто скажем, что пришли за деньгами, раз уж оказались в этом районе, а поскольку ты вроде как собираешься купить потрясные туфли, чтобы отметить ваше расставание, мы и заскочили на тот случай, если он не уехал-таки в Марсель и может вернуть те шесть тысяч франков, которые должен.

— Ах, в этом смысле кстати… Да, так гораздо лучше. — Вероника была уверена, что это объяснение содержит ряд изъянов, но ее голова работала слишком неотчетливо, чтобы их выявить. Она была рада доверить всю текущую работу Эстелле. — А если он попросит меня вернуться и дать ему еще один шанс?

Не обращая на нее внимания, Эстелла стукнула в дверь. Ответа не последовало, она выхватила у Вероники ключи и открыла дверь. Они прошли прямо в гостиную, и Вероника включила свет.

— Сначала о деле, — сказала Эстелла. — Где кухня?

Вероника указала дорогу, и Эстелла вскоре принесла две бутылки пива.

— Я думала, что ты перешла на фруктовые соки.

— А из чего сделано пиво?

— Думаю, из ячменя.

— А ячмень — это фрукт.

— Думаю, что нет.

— А что же тогда?

— Не знаю… Может — злак.

— Ну а злаки — это разновидность фруктов. Ты вообще что-нибудь знаешь? В любом случае у нас переломный момент, так что заткнись и пей пиво.

Они сели на диван, и Эстелла осмотрелась. Она впервые оказалась в квартире Жан-Пьера.

— Мне казалось, что его жилье — претензия на художественность, — сказала она. Она видела его пару раз и запомнила лишь то, как он выглядит: его волосы и неприятную манеру выпускать сигаретный дым. Но ни его квартира, ни окружение, казалось, не подобали столь навязчиво богемному человеку, как он. — По крайней мере, здесь нет этих чертовых морских свинок.

Они закурили. Ведерко для угля, которое Жан-Пьер использовал под пепельницу, было полно окурков, и они решили, что не стоит волноваться о том, что их окурки может обнаружить полиция. Холодное пиво снимало остатки похмелья.

— Хорошо, давай с этим покончим, — сказала Вероника. — Я никогда прежде грабежом не занималась и совсем не уверена, что мне это нравится.

— Ладно, что же тогда ты не пойдешь и не заберешь деньги, чтобы мы могли убраться отсюда? Из тебя такой бестолковый уголовник…

— Ну да, — она встала и пошла в спальню Жан-Пьера. Ощущение было скверное. Его постель оказалась разобранной. Она растянулась на ней, вдыхая его запах — смесь табака, шампуня, — который стал уже таким знакомым. Она потерлась щекой о подушку и устроилась поудобнее, глядя сквозь дремоту на короткие светлые волоски, оставленные ею на подушке, которые легли рядом с длинными и темными волосами, которые оставил он. Она закрыла глаза и вдыхала аромат того, кого она так театрально покинула. Она заснула.

Проснулась она от толчка, словно кто-то ударил ее лопатой по затылку. Ее окликала Эстелла, спрашивая, нашла ли она что-нибудь. Она поднялась и открыла тот ящик, где он хранил деньги. Она подняла пачку рубашек, но под ней денег не оказалось. Она посмотрела в других ящиках, но и там было пусто. Она заглянула под матрац, затем в сервант.

— Черт, — выругалась она про себя: денег не было. — Черт! — крикнула она подруге в соседней комнате.

Они продолжили поиски по ящикам в других комнатах, посмотрели за книгами и стереосистемой, под лампами и креслами. Через полчаса уже было найдено девятнадцать зажигалок, шесть носков, две колоды карт с порнографией и нечто, похожее на картофелечистку. В кувшине они нашли семьдесят три франка, но пачки банкнот так и не было.

— И что же теперь? — спросила Вероника.

— Он должен тебе деньги, так?

— Ну… да.

— Мы получим с него другим способом.

— А этот другой способ, о котором ты говоришь… он предполагает нарушение закона?

— Вообще-то нет.

— То есть на самом деле — да.

— Ну, возможен небольшой проступок, но ты имеешь моральное право получить назад свои деньги, поэтому я бы сказала — нет. С этической точки зрения это совершенно законно, так что тут нет никаких проблем.

— Пока нас не схватила полиция.

— Возможно, полиция и не примет этической точки зрения. Но ты не беспокойся, нас не поймают.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Ну скажи, сколько раз я попадалась на воровстве?

— Дважды.

— А, да. — Эстелла забыла о своих трениях с законом. — Но кроме этих двух раз часто ли меня ловили на краже?

— Никогда.

— Вот именно — я знаю, что делаю.

— И как же мы получим эти деньги? — Она ожидала худшего, не зная, впрочем, что бы это могло быть.

— Ты помнишь, как я безнадежно и тоскливо сидела на героине?

— Да.

— Ну и как я доставала на это деньги?

— Напропалую спала с богатенькими, если мне не изменяет память. Я этим не занимаюсь, и, кроме того, у меня нет времени: деньги нужны прямо сейчас.

— Да, я спала с богатенькими, но только с симпатичными. Но я сейчас говорю не об этом. Я, кроме того, и воровала. Я крала одежду, компакт-диски, всякие электрические штучки и сбывала их человеку по имени Клеман. Он скверный человечишко с ужасными волосами, но знакомство с ним было полезным, да и платил он прилично.

— Так…

— Так я звоню Клеману, он подойдет и купит эту штуку, — она указала на маленький и дорогой стереопроигрыватель Жан-Пьера. Он притворялся равнодушным к нему, но Вероника знала, что он безумно его любит.

— Нет, это слишком жестоко, — сама мысль ее покоробила. — Это все равно что украсть у него глаз или ткнуть палочкой в барабанные перепонки. — И она показала, как это делается.

Эстелла покачала головой.

— Слишком уж ты нежная. Что с тобой?

— Но это — его гордость и отрада. Он этого не переживет.

— Ты уже забыла, что ты натворила? Как бы то ни было, у него — твои шесть тысяч франков. Ты думаешь, он когда-нибудь тебе их вернет? Ты ему ничем не обязана, он — дерьмо.

Вероника тяжко вздохнула и приложила руку ко лбу. Ей ужасно хотелось выбраться из заморочки, в которую она попала, и вернуться к нормальной жизни.

— Ладно, звони своему другу Клеману.

— Но он мне не друг, ни капельки. Мне надо позвонить ему из автомата: не могу же я звонить ему отсюда. Посиди пока здесь, я быстро вернусь.

Убедившись, что входная дверь заперта, Вероника присела на диван и, потягивая пиво, старалась отогнать от себя тяжелые мысли о том, в какую историю она попала. Будучи не в силах успокоиться, она встала и прошла к подстилке Цезаря, — она вся в собачьей шерсти. Это напомнило ей о волосах на подушке Жан-Пьера. Она увидела миску Цезаря, большую, светло-коричневую, с его кличкой, написанной большими черными буквами. Она хотела забрать ее с собой, но не смогла, ведь из нее сенбернар пил в последний раз.

Она вспомнила, как Жан-Пьер подарил ей эту миску.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он тогда, а она спросила, не думает ли он, что у нее день рождения.

— Нет, — сказал он, — я просто хотел подарить тебе вот это, без всякого повода. — Он вручил ей миску и рассказал, что проходил мимо лавки, где их расписывают на заказ, и вспомнил о ней и о Цезаре, и не удержался — купил ее. Такая щедрость и забота выставляли его в новом, таинственном и радужном свете. Но в ту ночь, когда она ушла, он был совсем другим — безжизненным и ушедшим в себя.

Зазвонил телефон, и она чуть не умерла от страха. Но это был лишь телефон, а не полицейская сирена — и она немного успокоилась. Она дождалась включения автоответчика: раздался деревянный голос Жан-Пьера на фоне записей Майлза Дэвиса. Затем она с облегчением услышала голос Эстеллы и подняла трубку.

— Мне пришлось дойти до метро, чтобы найти телефон. Я постою здесь и дождусь Клемана, он меня подвезет. Сейчас он занят, так что мы будем примерно через полчаса.

— Ладно, увидимся. Не забудь: четвертая квартира, нажмешь звонок.

Желая убедиться, что их разговор не записан, Вероника пробежалась по кнопкам, затем присела на диван и принялась заплетать косичку. Она старалась ни о чем не думать — прежде всего о Жан-Пьере.

_____

«Примерно через полчаса», — говорила Эстелла, так почему же всего через несколько минут Вероника услышала, как в замке зашевелился ключ? Эстелла не брала с собой ключей — значит, это не могла быть она с Клеманом, пришедшим за стерео. Вероника поднялась, чтобы убежать в спальню и там спрятаться, но ноги одеревенели, и она осталась стоять как вкопанная, с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой, глядя на медленно открывающуюся дверь. Она никогда не обращала внимание на то, как скрипят дверные петли, но теперь звук казался ей оглушительным. Несмотря на объявший ее страх, она отрепетировала в уме вступление: «А, Жан-Пьер, прости за тот вечер, может — помиримся…» У нее не было времени придумать объяснение, почему она оказалась в его квартире после того, как он сказал ей, что уезжает в Марсель.

Но в квартиру входил не Жан-Пьер и не Эстелла с Клеманом. В дверях показался огромный неулыбчивый мужчина, которому пришлось нагнуться, чтобы пройти в проем. Войдя в квартиру, он замер, подобно ледяной статуе, опустив на нее неподвижный взгляд.

Глава 7

Он был не менее шести с половиной футов ростом, с седой шевелюрой и пышными седыми усами. Мужчина медленно двинулся на Веронику. Она подняла глаза и поймала его ответный взгляд из-под тяжелых седых бровей. На плече у него висела сумка, в руках он держал по деревянной коробке.

— А, здравствуйте, дядюшка Тьерри, — наконец-то улыбнулась она.

Дядюшка Тьерри молча обошел ее и направился в комнату Жан-Пьера. Дверь туда была все еще открыта после обыска. Вероника затушила сигарету и направилась за ним. Прислонившись к дверному косяку, она молча наблюдала, как он открыл ставни и, оценив вид из окна, поставил на подоконник одну из деревянных коробок, а затем, так же не спеша, поставил рядом другую.

Дядюшка Тьерри посмотрел на часы, полез в карман и достал оттуда карандаш и блокнот, где записал время. Затем он поднял проволочные решетки, которые служили крышками коробок. Никакого результата. Тогда он постучал по левой коробке, оттуда вылетел голубь и взмыл к конькам крыш. Дядюшка Тьерри тут же постучал по правой коробке, и оттуда тоже вылетел голубь. Он проводил их взглядом, пока они не скрылись из виду, забрал коробки и прошел мимо Вероники в гостиную. Он сел на диван. Вероника подошла и встала перед ним.

— Ну, как ваши дела, дядюшка Тьерри? — спросила она. — Все в порядке? Вы хорошо выглядите.

Он молча перебросил ремень сумки через голову и положил сумку на колени. Покопавшись в ней, он извлек пластиковую коробку, открыл ее и достал толстый бутерброд. Освободив его из фольги, он начал его есть, редко и помногу откусывая.

— С чем у вас сегодня бутерброды, дядюшка Тьерри? — спросила Вероника, когда он уже осилил половину.

Дядюшка Тьерри продолжал жевать.

— Кажется, с латуком, — сказала она.

Дядюшка Тьерри поднял верхний кусок хлеба и посмотрел на открытый бутерброд.

— И с помидорами, — сказала Вероника, — и, думаю, с мясом. Это ветчина?

Дядюшка Тьерри сложил бутерброд и куснул еще раз.

— Жан-Пьера нет, — сказала она. — Сегодня только я.

Дядюшка Тьерри почти покончил с бутербродом.

— Вы хорошо добрались? — спросила она.

Он проглотил остатки бутерброда и развернул еще один.

— У вас сегодня все бутерброды одинаковые, дядюшка Тьерри? — спросила она. — Или, может, разные?

Дядюшка Тьерри продолжал молча жевать. Обычно в таких случаях выручал Жан-Пьер: это он поддерживал разговор. На сей раз Вероника посчитала, что уделила достаточно внимания взятому с собой завтраку.

Он поднял на нее глаза.

— Как твои дела, Вероника? — тихо спросил он.

— Прекрасно, спасибо. Хорошо, что вы пришли, — она и в самом деле так думала.

Дядюшка Тьерри продолжил трапезу.

— Простите, — сказала Вероника, — я совсем забыла… Не хотите ли пива?

Он поднял два пальца, и она прошла к холодильнику. Там, весьма кстати, оставались еще три бутылки пива, две из которых она достала и открыла. Жан-Пьер всегда предлагал дядюшке Тьерри пиво, он держал «в заначке» не менее двух бутылок — на случай появления гостя. Даже когда бывало очень поздно и им отчаянно хотелось выпить «по последней», Жан-Пьер оставлял дядюшкину «заначку» неприкосновенной ценой самоотречения.

Ей нравилось наблюдать их вместе. Жан-Пьер становился таким внимательным и терпеливо слушал дядюшку даже тогда, когда тот молчал.

И к уходу дядюшки Тьерри она проникалась таким теплом к Жан-Пьеру, что была готова предложить ему пожениться.

Не успел дядюшка Тьерри как следует приложиться к пиву, как в дверь позвонили.

— Пойду и посмотрю, кто там, — сказала Вероника. Она решила встретить Эстеллу и Клемана внизу в парадном и предупредить их о неожиданном посетителе. — Я быстро. Чувствуйте себя как дома.

Дядюшка Тьерри продолжал есть бутерброд и пить пиво, а Вероника выскочила на лестничную площадку, чтобы встретить Эстеллу и Клемана.

— Какой-то добрый сосед Жан-Пьера впустил нас, — сказала Эстелла, — он как раз уходил. Это, кстати, Клеман. Клеман, а это — Вероника.

— Привет, Клеман, — Вероника улыбнулась шире, чем это было уместно, и смерила Клемана взглядом. Эстелла была права: волосы у него действительно ужасны. Пошлая физиономия и скверные шмотки, — одним словом, он выглядел так, как, по ее мнению, и должен выглядеть человек, занимающийся перепродажей краденого, только волосы еще хуже, чем можно себе представить. — Как нынче дела?

Клеману было не до любезностей.

— Ну и где это долбаное стерео? — спросил он, едва шевеля тонкими губами.

— Да здесь, — зашептала Вероника, — но ты не торопись: у нас тут гость, который ничего об этом не знает. Вы — просто друзья, мои и Жан-Пьера, понятно?

Клеман насупился.

— Не дергайся, разберемся, — сказала Вероника, — он скоро уйдет, а ты пока посмотришь, что это за штука.

Клеман уже привык к тому, что в наркоманских домах, где он обстряпывал свои дела, крутилось много разных типов, но он знал и то, что Эстелла не такая дура, чтобы подставить его переодетому жандарму. К тому же разобраться с тем, что же именно он собирается купить, — не такая уж плохая мысль.

Они прошли в квартиру.

— Дядюшка Тьерри, — сказала Вероника, — это моя подруга Джульетта и ее друг Симон.

Эстелла одарила Веронику испепеляющим взглядом, и та пожалела о своей шутке. Она чувствовала себя отвратительно: соврала дядюшке Тьерри, отпустила несмешную шутку по поводу Эстеллы. Улучив момент, когда мужчины их не видели, Вероника пробормотала извинения, которые Эстелла приняла, сделав страшные глаза и тряхнув головой.

Дядюшка Тьерри поедал бутерброд.

— Пиво или вино? — рявкнул Клеман.

Вероника прошла на кухню, открыла бутылку красного вина, наполнила три стакана и захватила стакан воды для дядюшки Тьерри, который, как она помнила, всегда запивал водой бутерброды с пивом.

— Симон, — сказала она Клеману, — а почему бы нам не послушать музыку?

Клеман, пожиравший глазами стереоцентр, подошел к нему и включил. Щелкнули колонки, и он включил звук. Звонкая пауза. В каретке стоял альбом «Там, где рождается звук» в исполнении Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки.

— Попробуй вторую дорожку, — сказала Вероника, — она очень тихо начинается.

Клеман так и сделал. В ожидании он уселся по-турецки на пол, и скоро комната уже наполнилась нестройным гулом.

При общем молчании дядюшка Тьерри покашлял и снова занялся бутербродом, на сей раз последним, от которого уже немного осталось.

Когда дядюшка Тьерри наконец-то доел бутерброд, Эстелла вопросительно посмотрела на Веронику: не значит ли это, что дядюшка собирается уходить, но тот снова полез в коробку с завтраком и достал яблоко. Со всей этой неразберихой Вероника забыла о яблоке. Дядюшка Тьерри некоторое время рассматривал его перед тем, как начать есть — медленно, очень медленно, крупно кусая и пережевывая так старательно, словно жевал толстый полусырой бифштекс.

Отыграла вторая дорожка, началась третья, а дядюшка Тьерри продолжал есть яблоко, остальные же молча расположились вокруг него.

— Ого, — сказала Эстелла, некоторое время спустя поймав мелодию во мраке медитативных этюдов, — это твоя песня.

Но на сей раз Веронику танцевать не тянуло. Дядюшка Тьерри покончил с яблоком и поднялся. Эстелла и Клеман впервые оценили величие его роста.

— О, дядюшка, вам уже надо идти? — спросила Вероника. — Но вы ведь только что приехали.

— Спасибо, — дядюшка Тьерри опустил взгляд на Веронику. — Спасибо, Вероника, за пиво и стакан воды.

— Мы всегда вам рады, дядюшка Тьерри.

Эстелла и Клеман ожидали, что он немедленно удалится, но Вероника знала, что это займет, как минимум, пять долгих минут. Дядюшка собрал коробки, аккуратно уложил их в сумку, которую повесил через плечо, — казалось, что все это он проделывает со скоростью ледника.

Дядюшка прошел в уборную, оставив дверь открытой. Они сидели молча, а звук льющейся в воду мочи эхом отдавался в комнате, и этому, казалось, не будет конца. Удивление по поводу предполагаемых размеров мочевого пузыря заставило Клемана на время забыть о своем раздражении, однако вскоре он начал постукивать по ноге. Эстелла предложила ему сигарету, чтобы как-то унять его. Он неуклюже прикурил, затягиваясь так, словно курит впервые, — чмокал и дул, вдыхая и выдыхая дым.

Закончив облегчаться с пятой попытки, дядюшка Тьерри покинул наконец уборную.

— Вероника, — сказал он, поймав ее взгляд, — передай от меня привет Жан-Пьеру. Пожалуйста, скажи ему, что его дядюшка Тьерри передает ему привет.

— Обязательно, дядюшка Тьерри. А вам счастливо добраться домой, — она потянулась, поцеловала его, и он вышел в дверь.

— Это был дядюшка Тьерри, — сказала Вероника, но оставшиеся не обратили на нее внимания.

— Ну так что, — сказала Эстелла Клеману, — ты покупаешь или нет?

— Да, беру. Классная штука. Музыка — ни к черту, дерьмо собачье, но звук-то — все при всем. Я, может, для себя оставлю, раз уж на халяву перепало, — он хихикнул. Это была одна из трех расхожих шуток Клемана — все несмешные, — он отпускал ее по несколько раз на дню. Он достаточно хорошо знал Эстеллу, чтобы не церемониться, сбивая цену.

— Давайте сумки, — сказал он, копаясь в проводах, — нечего светиться со всем этим.

Они прибрались и прошли к двери. Вероника уже собиралась открыть ее, когда Клеман заметил миску Цезаря.

— Подождите-ка, — сказал он и дважды обошел миску, очевидно пытаясь сосредоточиться. Затем он ослабил ремень и спустил штаны вместе с пестрыми и некогда красными трусами. Он прицелился и присел так, что его задница оказалась как раз над миской. Девушкам открылся его пенис — тонкий и красный, как лицо полярника, он огрызком карандаша висел на фоне длинной серой мошонки.

— Прости, Клеман, но что ты делаешь? — спросила Вероника.

Он тужился.

— Что значит «что я делаю»? Не видишь, что ли? Гажу в собачью миску.

— Понятное дело. Но чего ради, спрашивается?

Он посмотрел на нее как на дурочку.

— Чему вас только в школе учат? — ухмыльнулся Клеман. — Такие, как я, так обычно и делают.

Поскольку это вошло в его ежедневную практику, то и на сей раз он проделывал это не задумываясь. Но процесс шел не так гладко, как Клеман предполагал, и ему представилось время для более подробных разъяснений такой неподатливой аудитории, какой оказалась Вероника.

— Кусок дерьма на видном месте придаст этому делу вид настоящего ограбления. Когда он найдет его — а воняет-то на всю квартиру, — то ни за что не подумает на своих так называемых друзей. — Клеман придал лицу странное выражение. — Ну подумай, кто из друзей мог бы сделать такое? — Он неприятно ухмыльнулся. — Считай это… а-а, — он тужился, — частью услуги.

— В жизни не видела ничего более отвратительного, — сказала Вероника.

— Незачем тебе здесь стоять и разглядывать. И знаешь, я ведь делаю тебе одолжение. Черт, как сегодня-то нелегко. Видимо, это из-за вчерашней говядины. Бьюсь об заклад — мерзавец мясник подсунул мне британскую говядину.

— Едва ли, — сказала Эстелла, которую, казалось, совсем не удивил modus operandi[4] Клемана, — если бы ты поел британской говядины, ты бы уже умер.

— Пожалуй. — Его лицо сильно покраснело. — Подождите-ка, кажется пошло… принесите бумажки… сейчас, сейчас… ну, вот…

От вина его повело, и он размахивал кулаками. Вероника невольно оценила его способность удерживать равновесие.

— Нет, Клеман, пожалуйста, — сказала Эстелла, — не то чтобы мы не ценили твою помощь, как раз наоборот… но, пожалуйста, не надо. Не сегодня.

Клеман опустил победно поднятые кулаки и кивнул головой.

— Ну что ж… Только не надо бежать ко мне, когда вас вычислят. Но я должен закончить: чувствую, что пошло.

Он быстро засеменил в уборную со спущенными до колен штанами, выставив на обозрение рябую задницу. У него не было времени закрыть дверь, и после целой серии хлюпаний, хрюканий и всплесков они услышали, как Клеман спустил воду в унитазе.

— Странный он, однако, — прошептала Вероника.

— Да, похоже на то, — сказала Эстелла, — но у него — все путем.

— А ты была права насчет его волос, — сказала Вероника.

Это воспоминание заставило обеих вздрогнуть.

Уходя, они оставили дверь в квартиру незапертой, полагая, что так ограбление будет выглядеть более правдоподобным. Добычу сбросили Клеману в машину, а когда он уехал, они пешком направились к метро. Эстелла сунула деньги в карман куртки Вероники.

— И сколько нам перепало? — спросила она.

— Четыре с половиной тысячи.

— Ой, — сказала Вероника. Это было намного меньше и половины стоимости стерео, даже подержанного. Они молча продолжили путь.

Уже стоя на платформе, Вероника снова сказала «ой». Она вспомнила, что диск альбома «Там, где рождается звук» Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки остался в каретке стереосистемы.

Глава 8

Вероника была рада, что добралась наконец домой, что появилось немного денег. Она надеялась, что их хватит для того, чтобы отправить машину в ремонт; и она забудет про аварию и станет жить дальше, без Жан-Пьера.

Увидев ее, Цезарь обрадовался, и она обняла его.

— Ох, Цезарь, — сказала она. — Во что я вляпалась?

Она прошла на кухню, и они сгрызли на двоих пакетик кешью. Она поцеловала пса в макушку.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Цезарь, — начала она, — я знаю, то, что я натворила за последние пару дней, — убийство принцессы и кража стерео — действительно ужасно. Но я хочу, чтобы ты знал: в этом нет твоей вины. Все — из-за меня, Цезарь; ты ведь не чувствуешь своей вины?

Он завилял хвостом.

— Как жаль, что я тебя в это втянула.

Они вышли из дома, и она смотрела, как Цезарь вынюхивает себе путь по газону. Он напомнил ей о дядюшке Тьерри. Она любила их обоих, хотя — кто знает, что у них на уме. Они оба — слишком уж велики, и оба — невероятно милые. Единственная разница между ними — и она обратила внимание, что это большая разница, — заключалась в том, что Цезарь был счастлив, а дядюшка Тьерри — нет. И тут не могло быть сомнений: дядюшка Тьерри очень несчастен.

Она впервые столкнулась с дядюшкой Тьерри вскоре после знакомства с Жан-Пьером. Как-то днем они с Жан-Пьером голые лежали на его постели, и она, закрыв глаза, целовала его, как вдруг распахнулись ставни. Она была так потрясена, что даже не закричала, а лишь в отчаянии попыталась чем-то прикрыться. Жан-Пьер повернулся к ней и прошептал: «Успокойся, это всего лишь дядюшка Тьерри». Он произнес это с такой неожиданной нежностью, что к ней тут же вернулась спокойная уверенность, словно ничего странного нет в этом мужчине размером с Монблан, который бесшумно проскользнул в комнату и распахнул ставни.

Жан-Пьер быстро натянул брюки и рубашку, а Вероника завернулась в покрывало. Она смотрела, как Жан-Пьер тихо подошел к дядюшке Тьерри, который напряженно рассматривал что-то вдали, а затем, по прошествии пары минут, положил свои коробки на подоконник. Он взглянул на часы, записал время в блокноте и поднял решетки. Ничего не произошло. Тогда он постучал костяшками огромных пальцев по одной из коробок, и оттуда вылетел голубь. Вероника чуть не подпрыгнула: такого она не ожидала. Дядюшка Тьерри постучал по другой коробке, и на этот раз, увидев голубя, Вероника удивилась меньше. Когда птицы скрылись с глаз, дядюшка повернулся спиной к окну.

— Это Вероника, — представил Жан-Пьер, — моя подруга.

— Здрасьте, — сказала Вероника, высвобождая руку из складок покрывала для вялого приветственного жеста.

Впервые за время знакомства Жан-Пьер назвал ее подругой.

Дядюшка Тьерри некоторое время смотрел на нее, и меланхолическое выражение его глаз сразу же напомнило ей о Цезаре. Очень тихо и вежливо дядюшка сказал:

— Привет, Вероника.

— Я скоро вернусь, — сказал Жан-Пьер, и мужчины покинули комнату.

После продолжительного ожидания Вероника услышала гул мочи дядюшки Тьерри — он облегчился за четыре такта, — набор прощальных бормотаний и щелчок закрываемой двери.

— Это был дядюшка Тьерри, — сказал Жан-Пьер, вернувшись в комнату и обнимая ее, по-прежнему завернутую в покрывало.

— Я знаю, ты же нас представил. Послушай, может, я не права, что спрашиваю, но что он делал, наблюдая за нами?

— Не бойся, он на нас не смотрел. Мы могли с тем же успехом потрошить рыбу.

Жан-Пьер, казалось, светился теплотой, которой она раньше за ним не замечала. Она поцеловала его.

— Ты его, должно быть, очень любишь.

— Да, и ты тоже полюбишь, когда узнаешь получше.

Она почувствовала, что уже начинает любить его.

— Он живет где-то недалеко?

— Нет, он живет за городом, недалеко от Лиможа, мои родственники по отцу оттуда.

— А он надолго в Париже?

— Нет, ровно настолько, чтобы запустить голубей, выпить пиво, съесть бутерброды и яблоко, выпить воды и сходить в уборную. Он уже уезжает из города: опасается, что голуби прилетят домой раньше него.

— Жан-Пьер, — сказала она, расстегивая ему штаны, — а почему бы тебе не рассказать мне все о твоем дядюшке? Позднее, конечно.

Впервые Жан-Пьер не прикурил ни одной сигареты.

Квартира, в которой они встречались, принадлежала родителям Жан-Пьера, и он не платил им за нее. Они были в разводе, но все у них было в порядке, и, не желая усложнять себе жизнь продажей квартиры, они предоставили ее Жан-Пьеру, поскольку он поддерживал в ней порядок, оплачивал счета и позволял дядюшке Тьерри, имевшему свой ключ, приходить, когда тому заблагорассудится. Частота появлений дядюшки зависела от времени года, погодных условий, цикличности жизни птиц, но обычно он приезжал раз в две-три недели, среди дня, потому что дядюшка Тьерри любил наблюдать, как, взлетев, голуби скрываются за зданиями, направляясь к своему дому. Жан-Пьера такой расклад устраивал, и он был рад принимать дядюшку.

Дядюшка Тьерри, объяснял Жан-Пьер Веронике, пока та играла с его подбородком, то массируя его, то сжимая до появления складки, был младшим братом его отца. В юности он был очень красив и пользовался вниманием окружающих, а в двадцать лет влюбился в красивую шестнадцатилетнюю девушку из той же деревни. Звали ее Мадлен, и она, казалось, была влюблена в него ничуть не меньше, а потому он не поверил, когда после двух лет ухаживаний до него дошла сплетня, что ее — через окно — видели в обнимку с каким-то лысеющим коротышкой, который приехал по делу из Лиона. Дядюшка Тьерри выложил все Мадлен, и она созналась, что это правда. Она просила прощения, но сказала, что не любит его, хотя сама не знает почему, ведь он высокий, красивый и милый, а друзьям и семье он очень нравится, но если смотреть правде в глаза, то она любит другого, того коротышку из Лиона.

— Ты видела моего дядюшку, — сказал Жан-Пьер, — он ведь очень крупный; и, хотя Мадлен знала, что он по характеру мягкий, она никогда не видела его прежде таким расстроенным — она забеспокоилась. Она была очень маленькой и боялась, что он выйдет из себя и прибьет ее, но дядюшка Тьерри никогда никого не трогал. Позже отец слышал от ее домашних, будто тот сказал: «Я прощаю тебя, Мадлен, но сделай, пожалуйста, для меня вот что: когда ты выйдешь замуж за этого человека, то переезжай вместе с ним в Лион. Мне невыносимо видеть тебя здесь, в деревне, с детьми, которые не от меня».

Она согласилась и четыре месяца спустя вышла замуж и поселилась в Лионе, подальше от дядюшки Тьерри. Когда они навещали своих в деревне, то приезжали поздно ночью и не выходили на улицу, оставаясь либо в доме, либо позади в саду, где их не могли увидеть те темные печальные глаза.

— Бедный дядюшка Тьерри, — сказала Вероника.

— Да, для него это был тяжелый удар.

— А что было дальше?

Жан-Пьер рассказал ей, что после последнего разговора с Мадлен дядюшка Тьерри пошел к одному человеку в деревне, который торговал голубями, купил двоих и принес домой в клетке. Он проработал всю ночь и уже на следующий день сколотил птичник, где продержал голубей несколько недель, а потом рассовал их по коробкам и увез в Париж. Приехав в Париж, он пришел к родителям Жан-Пьера, в эту самую квартиру, и спросил их, не будут ли они против, если он выпустит голубей из окна их спальни. Они сказали, что все нормально. А через некоторое время он появился опять, и с тем же самым. Прошло время, и они как-то раз поздно возвращались из театра, а у дома их ждал в машине дядюшка Тьерри. Тогда они дали ему ключи и сказали, что он может приходить, когда захочет. Откуда им было знать, что с этого момента он так и будет заходить в квартиру без предупреждения и сразу пробираться к окну, не обращая внимания на то, дома они или нет. А у них не хватало духу притормозить его.

— Отец как-то спросил его, чего он так носится с этими голубями, — сказал Жан-Пьер, — в смысле, почему именно голуби, а не что-то еще. Ну, например, пиво варить или выращивать гигантские овощи. Но дядюшка Тьерри понял вопрос по-своему и сказал: «Мне надо о чем-то постоянно думать. Как только я их выпускаю, я думаю о том, как они доберутся домой, а как только они прилетают, я готовлюсь к следующему разу, и эти мысли меня не оставляют. И, пожалуйста, не спрашивай меня об этом больше, лучше уж я буду этим заниматься». И дядюшка Тьерри, который раньше был таким шутником, таким умным и веселым парнем, с тех пор только тем и занят, что выпускает голубей, едет домой, там сидит, глядя в небо, пока они не прилетят, а потом все начинается с начала. Когда он приезжает, я спрашиваю, или как он добрался, или о бутербродах, и он скажет буквально пару слов, или же я спрашиваю о голубях, а он рассказывает в нескольких словах, какие у них проблемы со здоровьем, или как долго они добирались домой в прошлый раз, или о том, как один из них вообще не долетел. Я-то знаю, что он ни о чем больше не хочет говорить. Я и не давлю на него: ему трудно говорить даже о пустяках.

— Так он, что же, ничем кроме голубей не интересуется?

— На Рождество или в день рождения мы дарим ему, например, набор масляных красок или мозаичную картину-загадку, но ведь знаем же, что он к ним даже не прикоснется, так они и будут свалены в углу.

— Бедный дядюшка Тьерри.

— Да, бедный дядюшка Тьерри.

— И бедная Мадлен.

— Что значит «бедная Мадлен»?

— Ну представь вот: живешь, сознавая, что разрушил чью-то жизнь.

— Но ведь никто не заставлял ее уходить к другому.

— Но ведь она была еще девчонкой. Ты что, не можешь ей простить?

— Это нелегко, когда видишь, что она с ним сделала.

— А дядюшка Тьерри простил ее.

— Да, но это он такой замечательный, что не мог не простить ее. И он любил ее так сильно… ну как тут не простить. К тому же, как ты говоришь, она была совсем девчонкой.

— А ты не знаешь, что с ней стало?

— Через некоторое время она развелась с тем человеком из Лиона. Она пожалела, что вышла за него замуж, а детей у них не было. Дядюшке Тьерри об этом не сообщили. А она потом снова вышла замуж, за очень богатого. Она была невероятно красива — я видел фото — и по-прежнему молода. У них было двое детей, мальчики. Дядюшке Тьерри об этом тоже не сказали. Она погибла в автокатастрофе шесть лет назад. Дядюшке Тьерри не сообщали.

— Бедный дядюшка Тьерри, — сказала Вероника.

— Да, — сказал Жан-Пьер, — бедный дядюшка Тьерри.

— Цезарь, ко мне, — позвала она. Пес подошел, и она почесала у него за ухом. — Я буду скучать по дядюшке Тьерри, — сказала она. Оставляя Жан-Пьера, она, среди прочего, не подумала об этом. Ее решение не было внезапным, однако теперь ей показалось, что это было именно так, — ведь она недооценила положительных сторон их отношений. Она думала лишь о вечерах, когда они плющились на квартире под тоскливую музыку, вместо того чтобы бодро оторваться где-то на стороне, вспоминала эти монологи о планах, которым не суждено сбыться, и о том, как в ней укреплялось равнодушие к его голосу, коже и волосам. Когда приезжал дядюшка, Жан-Пьер становился другим — на долгие часы, иногда даже дни. И эту собачью миску он подарил вскоре после одного из таких визитов. Но настроение проходило, и он снова становился деревянным и бестолковым Жан-Пьером, но если бы дядюшка Тьерри приехал в тот день, когда он завел ей «Там, где рождается звук», то она ни в коем случае не бросила бы его и уж никак бы не оказалась в том тоннеле. Она провела бы с ним вечер, снисходительно слушая ту чушь, которую ему хотелось послушать на своем маленьком и дорогом стерео.

С тех пор как она узнала дядюшку Тьерри, ей хотелось рассказать о нем людям — о его голубях и бутербродах, о том, какой он замечательный, но, поскольку она не могла подобрать подходящих слов, она так и не рассказала о нем никому — ни своим домашним, ни ближайшим друзьям. Он стал ее тайной, ведь на словах он представлялся лишь странноватым стариком. Она его даже не сфотографировала, хотя хотела сделать это каждый раз, когда он выпускал своих голубей. Ей хотелось съездить к нему в деревню недалеко от Лиможа и снять его, глядящего в небеса, сделать серию фотографий о грусти этого чудесного человека. Она не знала, как попросить его об этом, ну а теперь и думать нечего.

Глава 9

На работе Вероника решила даже не упоминать о том, что в выходные убила принцессу Диану. Утром она практиковалась в этом, выгуливая Цезаря, а потом по дороге в контору — на улице и в метро. Она решила, что дальновидней было бы вообще ничего не говорить. А то как бы случайно не проболтаться — признание ведь может по ошибке выскочить, и получится как в тот раз, в ресторане, когда она хотела культурненько прочистить горло, а дело кончилось тем, что она выплюнула устрицу прямо на поднос с сыром.

Она уселась на свое место, включила компьютер и принялась рассматривать свое отражение на меняющем цвет экране. Убедившись в том, что ее лицо имеет устойчиво виноватое выражение, она попыталась его изменить, ослабив некоторые мышцы, но от этого лицо показалось ей еще более виноватым, и она решила больше не смотреть на экран и подумать о чем-то другом.

Обычно она боролась с однообразием рабочих будней разговорами ни о чем с любым, кто готов был ее в этом поддержать, и теперь, по прошествии некоторого времени, ее молчание не осталось в конторе незамеченным, и в первую очередь, разумеется, Франсуазой, которая сидела за соседним столом и носила самые вызывающие шмотки в Париже. И где она умудрилась, часто спрашивала себя Вероника, купить такую нескладную светлозеленую блузу с огромными сиреневыми бантами на плечах, или эти брюки с клубничинами, одетые, казалось, задом наперед, хотя это и не так, или туфли с помпонами, или этот пояс, шириной в ладонь, разрисованный игрушечными мишками. Такие вещи можно увидеть только на Франсуазе. Трудно представить лавку на этом свете, не говоря уж о Париже, где имеют наглость предложить подобный товар. Вероника почувствовала, что Франсуаза буквально сверлит ее взглядом и уже готова что-то сказать.

— Что-то ты тихая сегодня, — сказала та с фальшивой заботой в голосе.

И в хороший-то день Веронике не очень хотелось болтать с ней, но теперь она просто проклинала это соседство. Однако надо было что-то ответить.

— Я по-прежнему не очень хорошо себя чувствую, со вчерашнего дня — вы помните.

— А, да, вчера, как же, помню. Ужасные боли в животе. Мы все очень за вас переживали.

И почему Франсуаза не может быть просто приятной, подумала Вероника и решила, что будет выше этого.

— Ну что вы, что вы… Нет, правда, это обычное дело, через день-два пройдет.

— И чем вы занимались на выходных? — спросила Франсуаза, очевидно подозревая, что в выходные Вероника безудержно предавалась излишествам, подробности о которых ей хотелось выведать.

— Вообще-то ничем.

— Ну чем-то вы занимались, — взгляд Франсуазы стал еще острее, — все что-то делают по выходным.

— Я ничем особо не занималась.

— Так вы никуда не выходили?

— Ну да, в принципе. Несколько раз гуляла с Цезарем, но большей частью сидела дома. Я ведь плохо себя чувствовала.

— Так вы и фотографий не делали?

— Нет, — насупилась Вероника.

Она терпеть не могла разговоров о фотографии на работе. Она сожалела о том, что рассказала коллегам о своем увлечении. Каждая минута, проведенная в конторе, была потеряна для прогулок с фотоаппаратом. Она не любила, когда ей напоминали об этом, особенно коллеги, ведь они все — даже те, с кем она поддерживала добрые отношения, — были едины в своем мнении, что фотографировать — означает лишь направить объектив и нажать кнопку, что, вообще-то, может каждый, если, конечно, при этом он не забывает повернуться спиной к солнцу. После своей первой выставки Вероника воспряла духом, решив, что отныне она сможет жить на доходы с фотографии. Однако, несмотря на хорошие отзывы, заказов было немного, а те журнальчики, которые брали ее работы, не спешили с выплатой, и месяцы спустя, получив наконец деньги, она все их тратила на пленку, бумагу, батарейки и тому подобное, да и то хорошо. Она и пошла-то на эту работу, потому что очень нуждалась в деньгах. Больше половины зарплаты она ежемесячно отдавала родителям, которые прежде выручали ее из частых денежных затруднений, приходивших в виде квартирной хозяйки с вытянутой физиономией, ражих ветеринаров и сомнительных механиков, влетавших в копеечку. И теперь родители решили, что пора ей возвращать долги. Познакомившись с Жан-Пьером, она почти забросила фотографию: за все это время поступило лишь около полдюжины маленьких заказов. Ей было бы легче думать, что в этом есть и его вина, словно она заразилась его вялостью, но она понимала нелепость попытки переложить вину на другого.

— Так вы, значит, просто прогуливали собачку? — Франсуаза покачала головой. — Интересный способ проводить выходные в вашем-то возрасте! Мне бы ваши годы, так я бы уж откатилась куда-нибудь развлечься с мальчиками.

Веронике было трудно представить себе Франсуазу в «ее возрасте», тем более «развлекающуюся с мальчиками».

— Вы даже и с Жан-Пьером не виделись?

— Мы расстались.

Вероника пообещала себе, что не расскажет об этом коллегам, ведь это их не касается, но Франсуаза достала-таки ее своими расспросами. Кроме того, расставание с Жан-Пьером не попало еще в список тем, закрытых к обсуждению на работе, а посему защита еще не была достаточно продумана.

— Именно этим я и занималась в выходные, Франсуаза, — порвала со своим парнем. Теперь вы довольны?

— Да. Очень. — Она, видя странное настроение Вероники, ожидала, конечно, чего-то большего, чем боли в животе: прерванная беременность, арест, залет в больницу с передозировкой наркотиков устроили бы ее больше, чем просто разрыв с любовником. Но, впрочем, и так сойдет. — Благодарю. Это, конечно, душераздирающая новость, но вы ведь еще так молоды и найдете кого-нибудь. Не то что я.

И она завела свою шарманку о порушенном браке и неустойчивом весе, о чем Вероника уже слушала сотни раз. И потому Вероника успокоилась: Франсуаза, получившая затравку, оставит ее в покое, по крайней мере на некоторое время. По ходу напыщенного повествования Вероника попыталась представить себе на минуточку, как бы отреагировала Франсуаза, узнай она о пьяной аварии и грабеже. Вероника невольно улыбнулась.

— И не надо улыбаться, — выпалила Франсуаза, продолжавшая между тем разглагольствовать, — нечему тут улыбаться.

Остаток дня Вероника провела весьма скромно, без особых успехов, беспорядочно передвигая попадающиеся под руку предметы. После обеда она заметила, что ее цветок, Мари-Франс, увядает. Осознав свою вину и халатность, она пошла к раковине и налила полчашки воды, затем вернулась к столу и вылила воду в цветочный горшок.

— Вот, пожалуйста, — сказала она, села и посмотрела на фотокарточку Цезаря. — Не беспокойся, маленький мой, — прошептала она, — мамочка скоро будет дома.

— Они тебя не слышат, — сказала Франсуаза, следившая за каждым ее шагом. — Цветы в горшках и фотокарточки не имеют ушей. Ты просто говоришь сама с собой.

Вероника подумала о том, что обещала себе по дороге на работу, и промолчала.

— Ну? — спросила Франсуаза.

— Что ну? — пробормотала Вероника, не глядя в ее сторону.

— Ты не спросишь, чем я занималась в выходные?

Вероника не чувствовала в себе сил продолжать борьбу.

— Что вы делали в выходные, Франсуаза?

И та улыбнулась своей ужасной улыбкой.

— Ничего особенного.

Глава 10

Вероника напрягала память — на какого автомеханика она могла бы положиться? На ум приходили паршивцы, которые выводили ее из себя, круто заламывая цену за пустячный ремонт тех ужасных развалюх, что она пригоняла за последние три — четыре года; или милашки, которых она сама в итоге превращала в паршивцев, задерживая причитающуюся им оплату. Лучше найти мастерскую поблизости, чтобы не гнать битую машину слишком далеко, и Вероника решила пройтись с Цезарем по ближайшим улицам и посмотреть, не найдется ли кузовщика, который не прогонит ее со двора, размахивая гаечным ключом.

Она пошла тем путем, которым редко гуляла с Цезарем: здесь почти не было мест, где собака может сделать свои дела с известным удобством. Миновав несколько перекрестков, она приметила автомастерскую весьма обнадеживающего вида. Небрежная надпись на воротах «Мы починим ваш автомобиль, если вы этого хотите» отчасти убедила ее в том, что она попала по адресу, и Вероника вошла во дворик на разведку.

Не найдя там никого, она решила подождать, поглаживая Цезаря по голове, целуя его и повторяя, как он хорош. Вскоре неизвестно откуда появился человек с черными руками, перепачканное лицо которого наводило на мысль о камуфляжном макияже. Он был в грязном синем комбинезоне и сильно потрепанной красной бейсболке, в углу рта торчал толстый изжеванный окурок. Остановившись в нескольких шагах от Вероники, он молча смотрел почти в ее сторону.

— Здрасьте, — улыбаясь, сказала Вероника.

Мужчина молча поправил бейсболку, выпустив на лоб перепачканную прядь светлых волос, и Вероника решила, что это именно тот, кому она может доверить ремонт машины.

— Приятный денек, — сказала она. Это было действительно так. Солнце только начинало садиться, прячась за домами и деревьями.

Мужчина сделал необычайно длинную затяжку и искоса посмотрел на нее.

— И что вам тут надо? — в итоге пробормотал он сквозь дым.

— Я насчет машины, — сказала она.

Он затянулся сигаретой, — казалось, прошли минуты, — какие у него, должно быть, вместительные легкие, подумала Вероника.

— Какой машины? — он медленно оглядел двор. — Не вижу никакой машины.

Вокруг было много машин, но Вероника поняла, о чем он говорит.

— Она не со мной, она дома.

Он, казалось, был заинтригован.

— А почему вы не привели ее сюда?

— С ней не все в порядке, и я подумала, что не стоит здесь на ней разъезжать.

Сняв языком табачную крошку с зубов, он сплюнул ее на землю и задумчиво склонил голову.

— Ясно. Ну, теперь понятно, в чем дело.

— Правда?

— Да. С вашей машиной что-то не так, и вы пришли сюда поговорить о ремонте.

— Да.

А, спрашивается, чего ради, подумала Вероника, я бы толкалась в этом месте с разговорами о машинах, которые не ездят… По, не желая разворачивать дискуссию, она промолчала.

— Ну, вы бы сразу так и сказали, — он снова поправил бейсболку. — Это сэкономило бы нам кучу времени, — он попытался затянуться, но сигарета потухла. Он вытащил из кармана зажигалку, прикурил, согнувшись и прикрывая ее от ветра. Вероника понадеялась, что его промасленное лицо не загорится. — Ну так ведь?

— Да, — сказала она, — конечно, сэкономили бы. Но к счастью, мы наконец-то добрались до главного. Уф!

— Так вот эта ваша сломанная машина, о которой вы говорите… Вы мне скажете, что с ней, или так и будете торчать здесь с собакой, рассуждая о погоде?

— Ужасное дело, — сказала Вероника, — я проснулась сегодня утром, а кто-то, должно быть, въехал в нее ночью и разворотил заднее крыло: фары вылетели, вся помята. — Она закусила губу. — Вы сможете помочь мне с ремонтом? Буду очень благодарна.

— Я, как видите, сейчас очень занят, — пробормотал он и после долгой затяжки добавил: — Дайте мне ваш адрес, а я приду и посмотрю машину, когда буду чуть посвободнее.

Она пошарила в сумочке и оторвала клочок бумаги от сигаретной пачки. Она написала на нем адрес и протянула механику. Тот взглянул на него и сунул в карман. В нескольких словах они договорились встретиться в воскресенье днем, чтобы он смог оценить стоимость ремонта.

— Можно мне одну? — спросил он, указывая почерневшим пальцем на рваную пачку сигарет, когда Вероника запихивала ее в сумочку.

— Конечно, — она протянула пачку, и он взял сигарету. Он неторопливо обнюхал ее со всех сторон, словно это была кубинская сигара, а не дешевая второсортная сигаретка, и положил за ухо.

— Я покурю позднее, — сказал он, снова поправляя бейсболку.

Вероника прикинула, что за время их краткой беседы он прокрутил бейсболку на триста шестьдесят градусов. По норовистому взгляду и изгибу губ Вероника догадалась, что, должно быть, понравилась механику и все это время он усиленно «строил ей глазки», создавая некое эротическое напряжение, которое надеялся разрядить неистовым совокуплением в ближайшей кабинке. Нельзя сказать, чтобы он в этом особенно преуспел, однако его беспомощность внушала некоторую симпатию, и в какой-то момент Вероника призадумалась, надето ли у него вообще хоть что-нибудь под этим грязным комбинезоном.

— Да, немного позднее, — сказал он, еще сильнее скривив губу и обнаружив нехватку зубов, — если вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, — сказала Вероника, не имея понятия о том, что у него на уме, — она была уверена, что он и сам толком не знает. Но все это не важно, ведь она, похоже, нашла человека, который починит ей машину.

Она вывела Цезаря со двора тем же курсом, и они пошли прочь, довольные, что все, кажется, налаживается.

Обдумывая создавшееся положение, она закурила сигарету. Денег ей, видимо, хватит на то, чтобы починить машину к тому времени, когда родители вернутся из Бенина. Значит, все нормально. И никто никогда не узнает, что произошло той ночью в тоннеле, кроме Эстеллы и Цезаря. А этим двоим она верила больше всех на свете. Она регулярно просматривала новости, и нигде не упоминалась маленькая белая машина, замешанная в аварии.

Она сварила кофе, прикурила сигарету, зевнула и включила телевизор. Как обычно, кто-то рассказывал об этой аварии. Говорили о тоннеле, о тех фотографах, которые, якобы, преследовали машину, и о том, что в Англии уже цветы на исходе. И вдруг заговорили об остатках краски, найденных на месте происшествия, и о том, что разыскивается водитель белого автомобиля, который, видимо, имеет отношение к происшествию.

— У, блин, — сказала Вероника. — Блин, блин, блин.

Она потянулась к телефону.

— Блин, — сказала она, слушая гудки, которые, должно быть, разбудили морских свинок. — Блин, блин, блин.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Они перестали плакать, когда на экране появился Элтон Джон.

— Смотри-ка, — сказала Вероника охрипшим от рыданий голосом, указывая на телевизор. — Это Элтон Джон.

Пока он пел, они сидели тихо, вытирая рукавами слезы. Когда песня закончилась, Эстелла — вне себя от гнева — сказала Веронике:

— Какой ужас! Это просто мерзость. Ничего хуже я в жизни не слышала.

— Да уж, — сказала Вероника. — И почему он не спел «Rocket Man»? Это было бы гораздо лучше.

— Но ты слышала слова этой песни? «До свидания, английская роза». Английская роза? Она была принцессой Уэльской. Голову оторвать ему мало. Когда я буду президентом независимого Уэльса, я не позволю Элтону Джону въехать в страну. — Эстелла подняла руку: — «Сожалею, Элтон, но для вас входа нет».

Разобравшись с Элтоном Джоном, они продолжили смотреть церемонию похорон, и вскоре их глаза снова наполнились слезами. И когда гроб проследовал из церкви к месту захоронения, Эстелла выключила телевизор.

— Ладно, хватит, — сказала она. — Давай-ка займемся делом.

Зрелище похорон нагнало на них печаль, и они сошлись на том, что тюрьма не научит Веронику ничему новому, чего бы она уже не знала, и она уж конечно не будет больше разъезжать под газом или наркотой, если нечто подобное вдруг повторится. Ситуация в целом отдавала чем-то нереальным: они не могли сопоставить увиденное по телевизору с несколько эксцентричным возвращением Вероники домой. Но это можно обдумать и после, ведь прошлого не изменишь. А вот от неприятностей надо избавляться.

Эстелле пришла в голову идея: разобрать машину на части и разбросать их по всему Парижу, по урнам в парках и на улицах. Выходя на прогулку с Цезарем, они каждый раз будут брать с собой по мешку или по два. Поначалу идея показалась удачной — прекрасный способ отделаться от улики, ведь части машины почти незаметно затеряются в бесконечном потоке мусора, и тогда, даже если наедет полиция, получится, будто бы в гараже никогда и не было маленького белого автомобиля, как не было и Вероники в том самом тоннеле. Но по мере воплощения проекта Эстеллы Вероника начала подозревать, что он не относится к числу безупречных. Некоторые части машины легко разбирались на мелкие детали, которые можно было распихать по пакетам, и все у них было хорошо, когда они откручивали ручки с дверей, рычаг переключения передач, дворники лобового стекла и зеркало заднего вида. Они извлекли из бардачка атлас автомобильных дорог и съели завалявшиеся там же конфеты; молотком разбили стекла, сбили зеркала с крыльев и щеткой собрали осколки в совок. Подголовники отделились легко, а ремни безопасности были порезаны хлебным ножом. Все эти усилия привели к наполнению большого количества мешков пластиком, стеклом, набивкой сидений и прочим мусором, однако машина оставалась прежних размеров и изобиловала деталями, с которыми было трудно справиться, вроде рулевого колеса и дверей, а внутри оставался большой и тяжелый двигатель. Хотя они и сняли значок фирмы, это по-прежнему несомненно был белый «фиат-уно».

Вооружившись гаечным ключом, Эстелла пыталась открутить водительское сиденье, но удача, кажется, отвернулась от нее.

— Я не хочу, чтобы у тебя были из-за этого неприятности, — сказала Вероника, глядя на то, как подруга сердито ворчит на упрямый болт. Эстелла заявилась рано утром и трудилась как заводная — с небольшими перерывами на просмотр похорон и прогулку в парке с Цезарем. Она ни разу не пожаловалась и даже оделась в подходящее тряпье — рваные джинсы и нелепую рубаху, оставленную одним из многочисленных бесхребетных и лупоглазых любовников сестры. Бригитта сказала, что она пришла домой с голой грудью, одуревшая настолько, что была не в силах сообразить, что разгуливает полуголой. — А что, если нагрянет полиция и застанет тебя за разборкой белого «фиата»? Они подумают, что ты замешана в аварии.

Эстелла пожала плечами.

— Ну, как-нибудь выкручусь. Не впервой.

— Но это тебе не в магазине тырить, и не как в тот раз, когда ты средь бела дня писала за яблоней в Люксембургском саду. Тут дело посерьезнее будет — извинениями не отделаешься и виноватое лицо не поможет. Если меня поймают — ну так и поделом, но я не хочу, чтобы тебя арестовали как соучастника по делу о государственной измене. Судя по всему, в Британии тебя могут и повесить.

— Никто и не собирается попадаться. Но если тебе от этого легче, то в случае появления полиции я скажу, что ты попросила меня разобрать машину и, как друг, я без вопросов согласилась. Идеальное объяснение, комар носа не подточит.

— Так уж и идеальное? Ну а в реальной жизни, если тебя друг попросит разобрать машину, неужели ты не спросишь, для чего? Просто из любопытства?

— Возможно, — она задумалась. — Я скажу, что ты попросила меня помочь разобрать эту машину на благотворительные нужды.

— А зачем кому-то разбирать машину на благотворительные нужды?

— Ты что, никогда не слышала о разборке спонсорских машин?

— A-а… нет.

Эстелла недоверчиво посмотрела на нее.

— Так обычно делают сплошь и рядом, чтобы собрать деньги для пожилых людей, соседка моя как-то обращалась, и я дала ей пятьдесят франков. Машину надо разделать на такие маленькие кусочки, чтобы они пролезали в смотровое оконце обычного загородного дома. И если придет полиция — чего, конечно же, не будет, — ты это и расскажешь, ясно? Пока мы придерживаемся одной версии, все будет в порядке.

— Ладно, — сказала Вероника, обрадовавшись, что на случай ареста у нее есть готовая версия, хотя она никогда не слышала о разборке спонсорских машин для нужд стариков. В целом идея казалась замечательной.

Они поработали почти молча еще пару часов, и Вероника, почувствовав, как болят почерневшие руки, и разглядев, во что превратились ногти, сказала:

— Хватит. На сегодня достаточно, заканчиваем.

Они положили инструменты и оценили результаты. Поработали они на удивление плодотворно: они наполнили мусором около сорока полиэтиленовых пакетов из той, казалось, неистощимой коллекции, что собрала мать Вероники. Хотя, конечно, автомобиль по-прежнему сохранял свою форму, размер и цвет, но об этом можно подумать как-нибудь в другой раз. А пока они собирались отдраить руки, выгулять Цезаря и утешить себя субботним вечером в затворничестве большим количеством пива и доставленной на дом пиццей.

Где-то на пятой бутылке Вероника, прекратив бросать Цезарю корочки чесночного хлеба, встала и сказала:

— Будь что будет… Я больше не в силах держать это в себе.

— Что? — спросила Эстелла. — Ты идешь в полицию?

Она надеялась, что подругу не придется удерживать силой. Когда-то она немного занималась дзюдо, но это было очень давно и очень немного, поскольку дело это было не из легких, и сейчас ей пришлось бы прибегнуть к оплеухе, а если и это не поможет, то к конфискации косметики. Она знала, что без приличного макияжа Вероника ни за что не отдаст себя в руки полиции, поскольку велика вероятность попасть на первые полосы всех газет. И Эстелла сочла за благо попридержать косметичку до окончания этого покаянного порыва.

— Нет, я не собираюсь идти в полицию, я собираюсь поставить мою любимую запись, и можешь надо мной смеяться, мне все равно. Сейчас тяжелое время, и мне надо ее послушать — прямо сейчас.

Она подошла к книжным полкам и сняла двухтомную историю священной Римской империи, за которой был спрятан компакт-диск без упаковки. Затем поставила его в музыкальный центр.

— Я никому об этом не говорила, — сказала Вероника, — кроме Цезаря, конечно.

Пес стоял рядом, и она крутила его огромное ухо.

— Он все про меня знает. Раз уж ты знаешь, что я убила принцессу, ты можешь узнать все мои страшные тайны.

Она включила систему и выжидательно посмотрела на Эстеллу, но та не торопилась с ответом, а просто смотрела прямо перед собой. Когда же вступил хор, она стала подпевать.

— Нравится? — спросила Вероника, приятно удивленная положительным настроем подруги.

— Нравится? Еще как! — ответила та.

Они достали еще пива из холодильника, пропели все слова песни, сопровождая их соответствующими телодвижениями, которые, несмотря на то, что каждая придумывала их самостоятельно, оказались ужасно похожи. Они сошлись на том, что сборник группы «Роксэтт» «Don’t Bore Us — Get To The Chorus!» несомненно является лучшей из когда-либо сделанных записей, и поклялись друг другу, что та, у которой раньше родится дочь, назовет ее Роксэтт. Эстелла призналась даже, что тайно планировала удостоить Пера Гесла и Мари Фредриксон почетного гражданства города Сванси со всеми вытекающими из этого привилегиями, а детально продуманная церемония награждения предполагала исполнение всех хитов группы.

На некоторое время песни «Роксэтт» помогли Веронике забыть о том ужасном положении, в котором она очутилась, но песня «Sleeping In My Car» вернула ее к действительности, напомнив о том, как она пыталась заснуть у дома Жан-Пьера в том самом «фиате», который теперь стоит разбитый в гараже. А когда Вероника услышала слова «трах, бум, бах», то разразилась слезами. Эстелла кинулась к стерео и переключила его на следующую песню, и скоро Вероника с довольным видом стучала по воображаемым барабанам, молотила кулаками воздух в такт песне, словно не имела никакого отношения к гибели принцессы. Когда альбом закончился, они в изнеможении рухнули на диван.

Эстелла включила телевизор на программе новостей. Помимо рассказа о похоронах, прозвучало краткое сообщение о том, что эксперты проводят анализ кусочка белой краски, найденной на «мерседесе», и это поможет точно определить, какой именно автомобиль участвовал в ДТП, и полиция сможет объявить в розыск водителя этой машины.

— Ну дела, — сказала Вероника, — не ждать же мне, пока полиция начнет розыск…

_____

Под утро разговор переключился на традиционно непростую личную жизнь Эстеллы. Где-то на периферии этой жизни существовали загадочный кошерный и некий барабанщик, чье появление было более предсказуемо, маячила семнадцатилетняя правонарушительница, дочь магната-судовладельца из Перу и череда мужчин, писавших ей длинные письма с предложениями начать новую жизнь. Авторы этих писем, приходивших, как правило, дважды в месяц, норовили оказаться бывшими коллегами по работе, соседями или школьными приятелями, тайно влюбленными и неспособными ее забыть. Исчерпывающе, с обилием подробностей, они описывали то, каким неомраченным счастьем сопровождалась бы их предполагаемая совместная жизнь. Она представлялась авторам человеком, которого надо спасать от самого себя, и в новой жизни, которую ей предлагали, главную роль неизменно играли загородный домик с огородом и большая добрая собака — по непонятным причинам выбор почти всегда падал на ищейку. Эстелла уже давно не обременяла ответами своих незадачливых белых рыцарей, складывая их письма под кровать, в коробку из-под печенья.

— Послушай, а ведь такой штуки, как разборка спонсорских автомобилей, в природе не существует, не так ли? — внезапно догадалась Вероника.

— Нет, — сказала Эстелла, — не существует.

— Ну, по крайней мере, теперь буду знать…

Все трое так устали после многотрудного дня, что заснули, как говорится, не сходя с места.

Глава 2

Поздним утром, когда Эстелла ушла домой, Вероника включила радио, чтобы послушать, как продвигаются поиски водителя маленького белого автомобиля. Она узнала, что совместными усилиями экспертов, полиции и специалистов автомобильной промышленности — а работали они не покладая рук — после тщательных проверок было установлено, что частицы краски, найденной на месте катастрофы, принадлежат, скорее всего, белому «фиату-уно» выпуска 1983–1987 годов. Похолодев от ужаса, Вероника прослушала, как представитель полиции обратился к населению с просьбой предоставлять любую информацию по этому делу и сообщил, что они уже начали прочесывать Париж и будут продолжать это дело, если потребуется, в национальном масштабе до тех пор, пока не найдут этого помятого автомобиля.

Вероника представила себя в кандалах.

Сообщение по радио еще не закончилось, когда в дверь позвонили. Ощущение неизбежности происходящего породило спокойствие, удивившее саму Веронику. Предполагая, что вместе с полицией заявятся фотографы и телевизионщики, Вероника подошла к зеркалу и поправила прическу, быстренько нанесла макияж и подкрасила губы. Сочтя, что выглядит по-прежнему неважно, она утешила себя мыслью, что, по крайней мере, приложила некоторые усилия. Раздался второй, более настойчивый звонок, и Вероника пошла к дверям. Она решила не сопротивляться: она просто сдастся властям, расскажет всю правду о катастрофе, искренне раскается и примет любое наказание, которое ей назначат. Она лишь надеялась, что ее не передадут в руки британских властей: не климатило висеть на дереве или тонуть в бочке с водой.

Цезарь шел за ней следом.

— Прощай, мой сладкий, — сказала Вероника, целуя его в макушку, — старики присмотрят за тобой, и я уверена, что мы еще встретимся.

Раздался еще один настойчивый звонок. Она почувствовала, как внутри у нее все оборвалось, и она открыла дверь.

— Привет, — сказала Вероника, слишком широко улыбаясь, — как дела на сегодня?

Она быстро выкрутилась из трудного положения, — ей даже самой понравилось. Со всеми этими похождениями она совершенно забыла об этом мрачноватом парне, однако, увидев его, перепачканного машинным маслом, на пороге дома, она тут же выдала идеальное объяснение: после разговора с ним она вдруг вспомнила об Иоакиме, троюродном брате из Испании, чьи кузовные работы снискали общественное признание, и тот, узнав о ее несчастье, сам предложил сделать все бесплатно, прилетев в Париж из Экстремадуры. Она попросила прощения за то, что не отменила встречу, и, чтобы как-то загладить свою ужасную вину, предложила выпить по чашечке кофе. Когда приглашение было принято, Вероника почувствовала себя немного заговорщицей, но не ждать же ей Эстеллу, чтобы сообщить об успехах своего двурушничества.

_____

— Прости меня, — сказала она в девятый раз.

— Хватит об этом, — пробормотал он.

— Это так нехорошо с моей стороны, — она пробежала пальцами по его груди, — я такая ужасная…

Он водрузил ее на себя и, проведя рукой по спине, сжал одну из ее обнаженных ягодиц.

— Ты ужасный человек, — сказал он, глядя в стену, — но не надо больше об этом.

— Ладно, — сказала она, — я не буду.

Он сжал ее ягодицу чуть сильнее, затем стиснул и другую. И, так держа ее за задницу, он сжал обе руки одновременно. Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Тебе следовало бы кое-что знать, — пробормотал он.

— Что именно? — Вероника изо всех сил изобразила озабоченность. А сделать это нелегко, когда тебе тискают задницу, словно это куски губки. — Ты тайный гомосексуалист?

— Нет, тут другое.

— Ты — взрослый малыш?

Он выглядел озадаченным.

— А что это такое?

— Ну, инфантилист, — она недавно видела документальный фильм на эту тему. — Это когда взрослым нравится носить подгузники, — объяснила Вероника, — взрослым людям вроде тебя.

— Нет, я не взрослый малыш.

— Что тогда? Что бы это могло быть?

— Я никогда с одним человеком не делаю этого дважды.

— Но мы уже с тобой три раза кряду…

— Ты знаешь, о чем я… — Он был прав. Она точно знала, что он имеет в виду. — Это одно из моих правил, против природы не попрешь, — объяснил он.

Они сделали это еще раз, техника его была по-прежнему изумительно незатейлива: никакой акробатики, никаких фантазий, — ничто не указывало на наличие запасных приемов в репертуаре. Он просто взгромоздился на нее и тяжеловесно выдал. Она прошлась языком по его деснам, обнаружив нехватку клыка. Когда он закончил, то потянулся за комбинезоном и вскочил, готовый к отправке. Вероника натянула какую-то одежду и пошла с ним до входной двери.

— Ну, — сказал он, глядя в сторону, — вот и все. Кончено.

— Да, — сказала она, — прощай.

— Мы больше никогда не увидимся.

— Нет. Видимо, нет.

— И никаких прощальных поцелуев и финальных объятий.

— Отлично.

— Я хотел сказать, что мы как в море корабли…

— Да. Ступай.

— Наша страсть, как вспышка, но теперь она мертва, навеки, без надежды возродиться.

— Ясно, — она потихоньку вытесняла его из дома. — Прощай, — сказала она и толчком закрыла наконец дверь.

Она посмотрела в глазок и увидела его затылок — он стоял на крыльце. Вероника подумала, что так и не узнала его имени, и улыбнулась про себя. Ей всегда хотелось сделать нечто подобное, и вот теперь удалось. Хорошо бы, чтобы он убрался побыстрее.

Он стоял в растерянности за захлопнутой дверью: все пошло как-то наперекосяк. Вопреки ожиданиям она не просила его о встрече, казалось, ей не терпится отделаться от него. И чего ради все эти годы его занимала эта печальная дурочка? Ему казалось, что все хорошо складывается, и секс, конечно, был важным шагом в нужном направлении, однако ему хотелось гораздо большего: хотелось, чтобы она любила его так же сильно, как он ее. Он тоскливо думал о том, что мог понравиться больше, если бы немного улыбнулся, выказал свое расположение и застенчиво пригласил в кино на романтическую комедию. Они сидели бы рука об руку в темноте, но нет… Он прятал нервную дрожь за невнятным бормотанием и гримасами, чем и вынудил ее вышвырнуть его из дома и из своей жизни. Он, конечно, вернется к ней с большим-пребольшим букетом цветов, а может, даже с коробкой шоколадок для той громадной собаки, которую он хотел полюбить как свою собственную. По дороге к машине он вытер слезинку со щеки и сочинил подобие стишка про изящество ее носа.

— На этот раз — не они, Цезарь, — сказала Вероника, — но скоро они заберут меня, и я хочу, чтобы ты знал: сколько бы я не просидела в тюрьме, я всегда буду помнить о тебе. — Она обняла его. — Я точно знаю, что тебе разрешат навестить меня в день посещений. Я люблю тебя, Цезарь.

Она вернулась в гараж и начала потрошить заднее сиденье своего маленького белого автомобиля, а вскоре она уже и забыла о том, что провела большую часть дня в постели с незнакомцем.

Глава 3

Она попрощалась с Цезарем и прошла через гараж, где прихватила один из полиэтиленовых пакетов. Она заглянула вовнутрь и увидела осколки задних фар, разбитое зеркало, пепельницу, ремень безопасности и немного поролона. Из дома она направилась к метро, стараясь идти так, словно это была обыкновенная прогулка до работы. На ближайшем перекрестке стоял мусорный бак, куда она собиралась бросить пакет. Туда она и направилась, но в последнюю минуту передумала: мусорка находилась слишком близко от дома, и ей показалось, что ее сверлит взгляд знакомых глаз. Если кто-то из соседей увидит, как она избавляется от пакета, то они могут его достать, почуяв неладное, а рассмотрев содержимое, они, конечно же, позвонят в полицию, а та нагрянет к ней на работу и арестует, наденет наручники и вытащит из-за письменного стола на глазах у Мари-Франс, ее начальницы, к вящей радости Франсуазы и всех прочих. Не доходя до мусорного бачка, она резко свернула и столкнулась с очень пожилой женщиной.

— Простите, — сказала Вероника, сделав выпад вперед и под держав женщину свободной рукой, — я даже не посмотрела, куда иду.

Старушка молча посмотрела на нее и, высвободившись, пошла своей дорогой.

По дороге к метро было еще три мусорных бака, но все они, казалось, отталкивали ее: еще немного — и они разинут пасти и начнут гоготать, как мультипликационные злодеи.

Зигзагами она дошла, наконец, до метро и с пакетом вошла в переполненный вагон. Как обычно в час пик, все места были заняты, и, стоя затертой в толпе, она вдыхала запах кофе и круассанов. Поездка была долгой, где-то между станциями поезд простоял пять бесконечных минут, прежде чем медленно продолжить путь. Вероника почувствовала, что начала потеть.

Ей надо выходить на следующей станции, но здесь слишком многие выходили и входили, и, пропуская пассажиров, ей пришлось отступать вправо и влево, назад и вперед, а когда дверь, в итоге, захлопнулась, Вероника опустила глаза и с ужасом заметила, что пакет порван. Острый угол заднего фонаря — известного во всем мире, разбитого тем самым «мерседесом», — этот острый угол пробил хилый пакет и уперся в брюки мужчины, стоявшего слева от Вероники. Она отдернула пакет, но сделала это слишком энергично, и тот уперся в ногу стоявшей перед Вероникой женщины, которая была — сомневаться не приходилось — жандармской женой, по крайней мере, так она выглядела. Рывок от жандармской жены — и пакет переброшен к ноге мужчины слева. И хотя пассажиры оставались безучастными свидетелями ее попыток приручить непослушный пакет, она с ужасом представила себе картиночку, что пакет разорвался совсем и его содержимое рассыпалось по полу вагона. Окружающие быстро поняли бы, в чем дело.

«Посмотрите-ка, — сказал бы один из них, возможно тот мужчина средних лет в черной кожаной куртке, которому было бы все хорошо видно с места, где он сидит. — Посмотрите, что случилось с ее полиэтиленовым пакетом, — он порвался, и все вывалилось на пол».

«А посмотрите, что в нем, — сказала бы манерная тетка в сиреневом. — Он битком набит поролоном и обломками автомобиля. С чего бы все это таскать в метро?»

«М-да, — сказал бы толстяк с отвисшими, как у моржа, усами, — единственное объяснение состоит в том, что она пытается по частям отделаться от автомобиля, втайне от всех. Но зачем это нужно?»

«Интересно, а от какой машины эти детали? — спросил бы седобородый сикх. — Если бы мы это узнали, то многое прояснилось бы».

И тут мужчина с копной рыжих волос и грязными ногтями сказал бы: «Я уже двадцать шесть лет вожусь с автомобилями, и я узнаю эти детали: они принадлежат „фиату“, видимо, фиату-уно“».

А итог подведет симпатичная студенточка в очечках с золотисто-каштановыми волосами, схваченными узлом. Хотя она слишком застенчива, чтобы поднять руку на семинаре, тут она снимет очки, распустит волосы и, поднявшись, воскликнет, словно одержимая Духом Справедливости: «Теперь все ясно — это она управляла тем автомобилем в тоннеле Понт Л’Альма той ночью, — скажет она с торжествующим видом, — это она послужила причиной ужасной катастрофы. Она погубила принцессу и теперь пытается отделаться от улики».

Со всех сторон послышится бормотание: «Она, видимо, права» и «Как вам не стыдно». Потянут за ручку стоп-крана, и вокруг нее сомкнется непроницаемый круг. В вагон позовут полицию, и окружающие усладятся сопричастностью истории.

Но пакет больше не рвался, и его содержимое не вывалилось на пол. Поезд приехал на нужную станцию, и, стараясь не трясти пакетом, Вероника вышла на улицу. Недалеко от конторы ей попался мусорный бак. Она бросила пакет и быстро пошла на работу.

Франсуаза не обратила на нее внимания, с Мари-Франс было все в порядке, и она начала день как обычно, без видимых успехов, переставляя предметы с места на место.

Еще поутру Франсуаза спросила ее, не смотрела ли она похороны по телевизору.

— Да, смотрела.

— Я плакала шесть часов, — похвасталась она. — Целых шесть часов. Меня так расстроили мысли о бедной принцессе… — она сощурила глазки. — А сколько часов вы проплакали?

— Ну, думаю, около часа, пока все это показывали, а потом перестала.

— Всего один час? — Франсуаза презрительно глянула на нее и тряхнула головой. — Всего один час слез по жестоко загубленной молодой жизни?

— Да, всего один.

С досады Франсуаза даже вернулась к работе.

В конце рабочего дня, когда Вероника уже надевала куртку, Франсуаза подозвала ее к своему столу.

— Скажите мне, как вы находите свою новую машину? — подозрительно вежливо спросила она.

— Прекрасно. Она, конечно, старенькая, но бегает неплохо.

— Это «фиат», не так ли?

Вероника мысленно пнула себя за разговоры о машине на работе. Затем пнула еще раз за то, что вообще говорила о чем-либо на работе.

— A-а… да. «Фиат».

— Я так и думала. Белый «фиат»?

— Нет, не белый. Оранжевый. Ярко-оранжевый.

Франсуаза весь день действовала ей на нервы своей ярко-оранжевой губной помадой и соответствующими румянами, и это был первый цвет, который пришел ей в голову.

— Я могла бы поклясться, что вы говорили, будто он белый, однако, — она улыбнулась, — я, должно быть, ошибаюсь. Если вы говорите, что «фиат»… а-а… — Франсуаза подняла одну бровь, потом другую, затем опустила обе, — ярко-оранжевый, тогда он и должен быть… — она повторила процедуру с бровями, — ярко-оранжевым. Кто я такая, чтобы сомневаться в вас? — она улыбнулась своей ужасной улыбкой. — Я могла бы поклясться, что вы сказали, будто он белый, — повторила она, — но я, должно быть, старею. Похоже, память уже не та, что прежде.

Вероника не знала, что сказать.

— Больше никаких вопросов, — сказала Франсуаза. — На сегодня. Вы вольны уйти.

Вероника оглянулась через плечо — Франсуаза сидела за столом и демонстративно обновляла свой яркий оранжевый макияж. Где же, черт возьми, подумала Вероника, продается такая тошнотворная косметика; не иначе как вытащили откуда-то из восьмидесятых.

Всю дорогу домой Франсуаза не выходила у нее из головы. Неужели она действительно что-то подозревает? Или просто в очередной раз нашла способ действовать на нервы? По дороге от метро к дому Вероника оглядывалась в поисках ярко-оранжевых машин и не увидела ни одной.

Придя домой и обнаружив, что полиция ее здесь не ждет, Вероника почувствовала упадок сил; мысль о наручниках и аресте приобрела оттенок неизбежности. Она поздоровалась с Цезарем, который дремал в своей огромной конуре, приготовила себе чашечку кофе и сразу же пошла в гараж, где набросилась на рулевую колонку с ножовкой по металлу. Дело продвигалось ужасно медленно, и ей было трудно сосредоточиться. Все усилия казались тщетными, и, по мере продвижения вперед, дело казалось все более безнадежным. Разборка автомобиля без мотивации, необходимой для разборки автомобиля, обернулась весьма мрачной перспективой.

Она вспомнила о своем механике. Она решила, что переспать с ним — лучший способ поставить точку в отношениях с Жан-Пьером. Ведь ей нужно было чем-то ознаменовать переход от прежней жизни к той новой жизни, которая начнется сразу же, как только она разберется с машиной. Из задумчивости ее вывел телефонный звонок. Она зашла в дом и сняла трубку.

— Але, — сказала она.

— Але, — раздался низкий голос с другого конца провода, — это я.

Вероника промолчала.

— Это Жан-Пьер.

— А-а, — она узнала Жан-Пьера и без представления.

— Я вернулся из Марселя, — сказал он.

— А-а.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Нам не о чем говорить, — сказала она. — Все кончено, Жан-Пьер, вот так.

В иных обстоятельствах она была бы более приветлива, но сейчас на нее столько навалилось, что ей было не до сострадания и внимания к бывшему приятелю. Надо хоть машину разобрать, для начала.

— Ты не понимаешь, — сказал Жан-Пьер.

— Нет, понимаю. Я все прекрасно понимаю, и ты должен понять, что между нами все кончено.

Моя жизнь изменилась, и твоя жизнь тоже должна измениться. Вот так просто.

— Но ты не понимаешь, — повторил он.

— Перестань это повторять, — она была удивлена, что у него грустный голос, который, казалось, ломался и готов был прорваться слезами. Но она знала, что должна оставаться твердой. Это она пошла на разрыв и ознаменовала его встречей с человеком в масляных пятнах, которого больше никогда не увидит и чьего имени даже не знает, и, хотя она не собирается говорить этого Жан-Пьеру, он должен понять, что пути назад нет. — Между нами все кончено, Жан-Пьер.

— Но ты не понимаешь, — сказал он. Вероника уже была готова повесить трубку, но Жан-Пьер остановил ее. — Это не то, что ты думаешь, — сказал он. — Это не о нас с тобой, — он помолчал. — Это касается дядюшки Тьерри.

Вероника похолодела.

— Что насчет дядюшки Тьерри?

— Он умер.

Глава 4

Однажды у Вероники начался роман с соседом сверху, чья жена за два дня до этого внезапно упала замертво в возрасте двадцати восьми лет. Воспользовавшись сочувственными объятиями Вероники, он овладел ею с такой страстью, которой она никогда не знала. Он перебрасывал ее в самые замысловатые позиции, он задыхался, стонал, визжал в экстазе, а после падал в ее объятия и между всхлипываниями рассказывал о том, какими необыкновенно карими были глаза его жены, как ее волосы завивались на затылке и как жесток мир, отнявший ее у него. Затем, как только он был готов — а это не отнимало много времени, — все начиналось по новой, и он лизал ей соски с почти невероятной страстью, трепеща и повизгивая, как недорезанный поросенок… Когда же он кончал, то падал в ее объятия и плакал.

Так продолжалось неделю, после чего усталая Вероника решила, что она терпела достаточно, — в конце концов, это его невыносимая реальность побуждала к бегству через секс, ей же все это уже порядком надоело… Поскольку она слишком жалела его, чтобы предоставить самому себе, она передала его Эстелле, которая как раз хандрила по поводу депортации ее любовника в Эстонию или в… — откуда он там. Эстеллы хватило на три дня, после чего она сдалась и переправила вдовца их подруге Фуонг, которая, не имея опыта половой жизни, приняла ритуал за чистую монету. Новизны ощущений ей хватило примерно на месяц, после чего она почувствовала себя такой измотанной, что сочла за благо представить его своей недавно разведенной двоюродной сестре, которая уже было опасалась, что придется ставить крест на половой жизни. Две недели спустя кузина решила, что прекращение половой жизни, в конце концов, не такая уж плохая идея, и передала его коллеге по работе. Следы его после этого теряются, но, насколько Веронике было известно, он переходил от постели к постели, повизгивая и трепеща от радости перед тем, как лишиться сил, что-то всхлипывая о том, как его сердце рассыпается в прах, и о том, что он никогда не сможет поцеловать пальчики своей жены и у них не было возможности попрощаться.

Она точно знала, что ее ждет у Жан-Пьера, и, когда он открыл дверь, она не произнесла ни слова. Она просто взяла его за руку и провела в спальню, где он трепетал, задыхался и лапал ее с такой настойчивостью, какой она никогда за ним не замечала. А когда все закончилось, он положил ей голову на живот и выплакался по дядюшке Тьерри.

Они натянули что-то из одежды и уселись на диване, потягивая вино.

— Ты мне расскажешь, как это произошло? — спросила Вероника.

— Не стоит, — сказал он, но все равно рассказал. — Это было ужасно. Приятель моей матери из деревни, где жил дядюшка Тьерри, позвонил ей, пока я был в Марселе. Ей сказали, что он вел себя как-то странно последние несколько недель. Он каждый день ходил в деревню за вином, а ведь раньше он лишь иногда выпивал стаканчик за едой да еще пиво, когда приезжал сюда. А тут он начал покупать по три-четыре бутылки сразу и носить домой. Однажды ночью его видели в деревне, он шел нетвердой походкой. Все очень переживали за него, но не знали, что делать.

— А ты не знал, что происходит?

— Понятия не имел. Никто не считал себя вправе говорить с нами об этом, и ведь родственники регулярно к нему заезжали, и я думаю, что там решили, будто мы знаем, что происходит. Когда кто-то из наших приезжал, он вел себя как обычно, никто не замечал каких-либо странностей в поведении, и никто не видел винных бутылок. Он их, видимо, прятал перед нашим приездом. А пару недель назад походы дядюшки Тьерри за вином прекратились, и все вздохнули с облегчением, решив, что этот период, должно быть, закончился. Но в прошлый четверг со стороны его дома раздался выстрел. Уже давно стемнело, и дети ушли спать, поэтому шум всех удивил. Все, кто сидел в баре, схватили фонари и побежали смотреть, в чем дело, но раздались еще выстрелы, и, когда они прибежали, было уже поздно. Он был в птичнике, лежал на боку.

Вероника не знала, что сказать. Она взяла Жан-Пьера за руку и ждала, что он продолжит.

— Никто не знал, где дядюшка Тьерри взял револьвер, — сказал он, — но он выстрелил шесть раз: первые пять выстрелов разнесли головы всем его пяти голубям, а шестой выстрел пошел прямо ему в сердце.

Жан-Пьер замолчал, и Вероника обняла его за плечи. Она почувствовала себя ничтожеством: ведь в последний раз, когда она видела дядюшку Тьерри, она солгала ему, ей хотелось, чтобы он побыстрее ушел, чтобы не мешал стащить стереосистему его племянника.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — сказала она, опустив глаза.

— Что?

— Ты можешь, конечно, сердиться… что ж, я заслужила.

— Что именно?

— Это касается дядюшки Тьерри.

Жан-Пьер промолчал.

Она глубоко вдохнула.

— Он попросил меня передать тебе привет. Так и сказал: «Пожалуйста, передай Жан-Пьеру, что его дядюшка Тьерри передает ему привет».

Жан-Пьер уставился в потолок. Вероника сжала голову руками и закрыла глаза. Это продолжалось довольно долго.

— Ты на машине сегодня? — спросил Жан-Пьер.

— Нет. Машина сломана, — сказала Вероника.

Он надолго задумался, а потом спросил:

— А какая у тебя машина?

— «Фиат». «Фиат-уно».

— Белая, ведь так?

Она кивнула.

— Я так и думал, — он продолжал смотреть в потолок. Вероника не знала, что сказать.

— И сколько ты за него получила?

— Я не продала, он стоит в гараже.

— Я не о машине, я про стерео.

— А-а, — она и не собиралась прикидываться, будто не понимает, о чем он говорит. — Четыре с половиной тысячи, — сказала она.

— Ну, за него ты могла бы выручить и больше. Я должен был тебе шесть тысяч. Мы бы расквитались, если бы ты выручила за него шесть тысяч, а так я тебе еще должен полторы тысячи.

— Ты мне ничего не должен. Мне очень жаль, — ей было так стыдно, что она не поднимала глаз.

— Не переживай об этом. Ты и так в отчаянном положении.

— С чего ты решил, что я в отчаянном положении? — спросила она.

— Я думаю, что если бы я убил принцессу, — сказал он, — то оказался бы в весьма отчаянном положении.

Когда он услышал в новостях о белом фиате, он сразу подумал о Веронике и попытался вычислить, могла ли она быть там в это время. Но, в конце концов, она же его бросила, и он поехал в Марсель, чтобы забыть о ней… Но тот факт, что ее машина не на ходу, а заперта в гараже, и ее встреча с дядюшкой Тьерри, которая могла произойти только в его квартире, плюс к тому явно не случайная пропажа стерео и внезапная потребность Вероники в наличности, — все это открывало ему правду.

— Ты по уши в дерьме, да?

Она кивнула.

— Ну, то есть в полном дерьме?

Она опять кивнула.

— Что же ты мне не рассказала?

Она подтвердила догадки Жан-Пьера и рассказала о попытках выпутаться из создавшегося положения, которое казалось все более безнадежным. В своем рассказе она опустила лишь историю с полуденным механиком, полагая, что сейчас упоминание об этом эпизоде покажется неуместным.

— У тебя остались какие-нибудь деньги от продажи стерео? — спросил Жан-Пьер.

— Да.

— И вместо того чтобы потратить их на ремонт машины, ты собираешься купить новую к приезду родителей из Африки, ведь так?

— Да.

— И перед тем как привести в гараж новую машину, ты хочешь незаметно избавиться от старой, так?

— Да.

— Ну, скажу я тебе…

— Что?

— Не хотел бы я оказаться на твоем месте.

Его глаза вдруг наполнились печалью, словно щелкнул какой-то выключатель. Жан-Пьер приник к ней и запустил язык ей в ухо. Он брыкался и тихо ржал, как испуганный пони, а после, положив голову ей на живот, выплакался по дядюшке Тьерри.

— Оставайся на ночь, — сказал он.

— Не могу, Цезарь остался в саду.

— Тогда можно я с тобой пойду? Ты покажешь мне машину, погуляем с Цезарем в парке. Я соскучился по нему.

— Правда?

— Конечно, мне вас обоих не хватало.

— А ты не сердишься на меня за то, что я сделала?

— Есть немного. По правде говоря, очень сержусь, но это пройдет.

— Спасибо, — она улыбнулась, — конечно, ты можешь пойти со мной.

Она приглашала его не из жалости или чувства долга — и это было довольно странно — и не в благодарность за то, что он не позвонил в полицию. Это было что-то совсем-совсем другое. Она приглашала его домой потому, что ей хотелось этого.

Глава 5

— Правильно, — сказала Вероника, бросая отвертку, — решено!

— Что решено? — спросила Эстелла, продолжая подметать пол в гараже. Она понятия не имела, о чем говорит Вероника.

— Я еду в Лондон.

— А зачем ты едешь в Лондон?

— Мне отрежут палец на ноге, — сказала Вероника.

— Ладно, — сказала Эстелла. — Вперед, поезжай. Увидимся, как вернешься.

Года за полтора до этого Эстелла и Вероника ездили в Лондон к своей подруге Фуонг, которая уже несколько месяцев изучала там кости динозавров. В первый же вечер они отправились на вечеринку в дом к приятелям Фуонг по колледжу. Разговор, как это обычно бывает, когда в нем принимают участие англичане, шел главным образом о питании лошадей и насильственном кормлении гусей. Англичане, заводя разговоры на эти темы, принимают вежливые улыбки француженок за свидетельство подлинного веселья и умудряются как-то убедить самих себя, что они очень даже в тему и что им, возможно, обломится ой-ля-ля, как они это обычно называют. Эстелла и Вероника прежде уже бывали в эхом городе и успели познакомиться с местным представлением о том, как следует отрываться по ночам, а потому для них обеих это была очередная лондонская вечеринка с продолжительной прогулкой от автобусной остановки до съемной квартиры, где все казалось либо уделанным до черноты, либо прокуренным до желтизны, включая белки глаз здешних обитателей. Они втихаря строили планы по спасению остатков вечера с возможным похищением Фуонг и переброской в какой-нибудь ночной клуб, когда в дверь позвонили, и явился очередной гость.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он хозяину вечеринки, и Вероника при этом навострила уши, — но в больнице просто засада.

Побоявшись упустить первенство, она подскочила и представилась:

— Привет, меня зовут Вероника, я из Франции.

Ее английский был хорош, но его французский лучше. Он объяснил, что язык выучил в школе и год проработал в организации «Врачи без границ», а потому оба говорили большей частью по-французски. Примерно час спустя она оставила его и залучила к себе Эстеллу и Фуонг.

Те уже давно оставили мысль о бегстве в другое место, а поскольку Вероника обрабатывала намеченную жертву, то они пристроились в углу за игрой в настольный кегельбан. Довольно быстро они втянулись в игру, поскольку у Фуонг открылось тактическое мышление, а Эстелла начала играть все более агрессивно. Невнятное удовольствие от игры они расценили как торжество человеческого духа перед лицом напасти — так военнопленные коротают время за игрой в шахматы, — за неимением доски и фигур шепотом обмениваясь ходами и полагаясь при этом исключительно на память. Однако к тому времени, как перед ними вновь появилась Вероника, они почувствовали, что для одного раза сыграли уже достаточно, и приготовились выслушать ее.

— Жизнь — чудесная штука, — заявила им Вероника.

— С чего бы это? — спросила Фуонг, которая точно знала, почему.

— Ну, мы рождаемся, а затем идем в школу, оканчиваем ее с весьма скромными познаниями, но не потому, что глупы, а потому, что в классе не сосредоточиться, а по вечерам есть занятия и поинтересней, чем домашнее задание. Затем идешь на курсы фотографии, чтобы хоть чем-нибудь заняться, и оказывается, что у тебя неплохо получается. Помимо этого, жизнь преподносит тебе пару уроков вроде того, что на самом деле — сенбернар очень большой, а цыплята не едят сыра, а иногда тебе приходится заниматься скучной работой, чтобы как-то прожить. Ну и вроде того. Это тяжелые уроки, но они помогают превратиться из девочки в женщину. Встречаешь парней, с некоторыми из них ты на время остаешься, от других отделываешься как можно быстрее. И вот когда тебе уже двадцать один год, в Лондоне ты встречаешь красивого молодого доктора, влюбляешься и выходишь за него замуж. Вот так просто. И тот, кто говорит, что жизнь — сложная штука, пусть заткнется, ибо он не знает, о чем говорит.

— Так он тебе нравится? — спросила Эстелла. — Ты об этом нам пытаешься сказать?

— Да. Я думаю, что он очень мил.

— И ты собираешься еще с ним встретиться?

— Конечно. Мы завтра днем встречаемся, и он повезет меня на лодке на Серпантин, чем бы это ни оказалось. Пока я здесь, мы еще несколько раз с ним увидимся, а потом мне надо поехать домой, чтобы подготовиться к выставке и позаботиться о Цезаре. — Она вздохнула. — Нам, конечно, будет тяжело в разлуке, и он навестит меня в Париже, а через некоторое время он пригласит меня переехать к нему в Лондон, и я соглашусь, хотя мне придется навещать Цезаря и наблюдать за ходом моих многочисленных выставок в Париже по нескольку дней кряду не реже двух раз в месяц, и тогда у нас будет помолвка. А вы будете подружками невесты — что бы вы хотели надеть?

— Ты и в самом деле думаешь, что все у вас может быть серьезно? — вид у Эстеллы был озабоченный, ее решительно не устраивала роль подружки невесты.

— Да, возможно. В самом деле, это серьезно. Он меня несомненно обожает, и я не предвижу никаких проблем.

Ни Фуонг, ни Эстелла не были уверены, что роман Вероники обещает быть таким уж безоблачным. Они не знали, что сказать.

— Вы рады за меня? — спросила Вероника, заметив серьезное выражение на их лицах.

— Нет, не то чтобы мы не были рады за тебя. Мы, конечно, в восторге. Это просто… — Эстелла не могла подобрать слов и начала перебирать кегли.

На помощь пришла Фуонг:

— Неприятность состоит в том, что он англичанин.

— Я знаю, что англичанин. В конце концов, мы в Англии, и он не пытается скрыть этого от меня. Ну и в чем проблема, что он — англичанин? Вы провели в Лондоне больше времени, чем я, и знаете, что это прекрасное место для знакомства с мужчинами.

— Да, но не с английскими мужчинами, — сказала Фуонг, — в Лондоне полно иностранцев вроде нас — красивых и роскошных в постели, но нет… никогда с англичанами…

— Ну а с кем тогда?

— С другими иностранцами — парагвайцами, сибиряками, ирландцами, полинезийцами, микронезийцами, эскимосами, кенийцами, итальянцами, ливанцами, курдами… да с кем угодно, но никогда! — с англичанами.

— Никогда?

— Ну… за некоторыми водится. Имен я не называю, но это ошибка, которую совершают лишь однажды.

— Но отчего же быть с англичанином — такая уж ошибка?

— Скажем, они не самые подходящие приятели, — Эстелла и Фуонг переглянулись и многозначительно улыбнулись.

— А мой доктор совсем другой. Мы болтали целую вечность, и он ни разу не упомянул гусей или конину. Посмотрите… — в изумлении, словно в этом темном лондонском доме появилось северное сияние, она указала на другой конец комнаты, — он даже умеет танцевать.

От потрясения она закрыла рот рукой: он впервые танцевал на коврике у камина. Они втроем наблюдали, как он двигается под музыку. Эстелла и Фуонг были вынуждены признать, что в этом отношении он — не типичный англичанин. Танцевал он безупречно.

— Ну что ж, удачи тебе, — сказала Фуонг. — Надеюсь, все образуется.

— Да, удачи тебе, — сказала Эстелла, — но не говори потом, что тебя не предупреждали.

Заметив, сколь много женских глаз устремлено на ее потрясающего доктора, Вероника поспешила присоединиться к нему, чтобы, как говорится, не увели из-под носа.

Пару дней спустя Фуонг вернулась к своим ископаемым костям, а Эстелла на поезде отправилась в Уэльс — на поэтические семинары в центрах искусств и публичных библиотеках, для пополнения коллекции пластинок группы Gorky’s Zygotic Mynci[5] и тщетной атаки приемной комиссии Лампетерского университета. Она просила допустить ее до занятий, объясняла представителю деканата, что, согласно восьми различным тестам на выяснение коэффициента умственного развития, она признана гением, но эта статистика не произвела должного впечатления, и он просил предъявить экзаменационные свидетельства, которых у нее просто не было, главным образом потому, что она никогда в жизни экзаменов не сдавала. Он, однако, признал ее успехи в освоении валлийского языка и заявил, что никогда не слышал, чтобы человек так выразительно ругался на этом языке после шести недель самостоятельного изучения.

Тем временем Вероника почти не расставалась с доктором. Они ходили обедать, осматривали достопримечательности Лондона, играли в боулинг и хоккей, ходили в театры и на танцы. Но вскоре Веронике пришлось возвращаться в Париж, чтобы присматривать за Цезарем и устраивать свою выставку.

Расставание с доктором оказалось и в половину не таким тягостным, как она рассчитывала. Ей хотелось, чтобы разлука переживалась так, словно душа с телом расстается, но при прощании она лишь подумала: «Ну что ж, все было очень мило, и скоро я опять его увижу».

И тем не менее она всеми силами боролась за эту мечту. Вероника моталась между Лондоном и Парижем, оставляя Цезаря на попечение все более недовольных родителей то на несколько дней, а то и недель, но постепенно она свыкалась с мыслью, что Фуонг и Эстелла были, пожалуй, правы, и через три месяца стиснутых зубов, неловких объятий и неуместных признаний в любви, при очередном возвращении в Париж, она почти случайно оказалась в постели с французом, чьи губы точно знали, что делать, а руки порхали по ее телу как бабочки. Когда все закончилось, она выдворила его из своей комнаты и почувствовала себя жалкой и несчастной.

По соседству с той квартирой, где рос доктор, жила пара, посещавшая танцы по крайней мере раз в неделю. Иногда, впрочем, возможность потанцевать образовывалась сама собой: тут и приглашения на свадьбу, или серебряный юбилей, или вечеринки по случаю сорокалетия, но в те недели, когда подобных приглашений не оказывалось, они просто шли в клуб, в школу бального танца или в местный курзал, где, окруженные парочками вдвое моложе их, танцевали до последней песни. Им было не важно, куда пойти, главное, чтобы куда-то выйти и потанцевать вдвоем хоть раз в неделю. А по окончании танцев они шли домой, смеясь и взявшись за руки, как подростки.

Доктор никогда не видел, чтобы его родители танцевали. По торжественным случаям они сидели в глубине залы, глядя на танцплощадку, как на зыбучие пески. Ему было тринадцать, когда они расстались, и он все списал на то, что они не танцуют. Если бы они раз в неделю — или хоть изредка — ходили куда-нибудь потанцевать, как их соседи, тогда их брак сохранил бы искру любви.

В тот день, когда они усадили его, брата и сестру и объявили, что расстаются и скоро получат развод, но при этом останутся добрыми друзьями, доктор решил для себя две вещи. Во-первых, он решил научиться виртуозно танцевать, с тем чтобы, когда он встретит свою будущую жену, их любовь никогда не умирала; а во-вторых, у него не будет подружки до тех пор, пока он не встретит ту, на которой женится. Ему была невыносима сама мысль о том, что он будет любить кого-то, а потом любовь может умереть. Он был уверен, что узнает, когда встретит свою девушку: он затрепещет, и зазвенят колокольчики.

И он танцевал, невзирая на насмешки ребят, узнавших о его занятиях фокстротом в церковном кружке и о его появлении на вечерних классах диско-танца, которые считались исключительно женским занятием. Чутье подсказало ему, что женщинам нравятся врачи, и комбинация из сочувствия, грядущей обеспеченности и поддержки с материнской стороны решила дело: для большей вероятности встречи с девушкой, которую он будет любить вечно — и не безответно, он занялся естественными науками, по выходным подрабатывая уборщиком в местной больнице. Со школьной скамьи он отправился на медицинский факультет, где усердно занимался и преуспевал, находя при этом время для танцев.

Он был постоянно очень занят, и время от времени его посещала мысль, что он так и не встретит ту девушку, с которой проведет всю жизнь. Он утешал себя: да, сейчас он слишком занят для того, чтобы заводить роман, но вот когда он крепко встанет на рельсы в своей профессии и сможет немного расслабиться, тогда у него будет больше возможностей для встречи и знакомства с будущей женой. На танцах у него никогда не было недостатка в партнершах, но, кружась с ними по площадке, он не чувствовал того трепета и не слышал тех колокольчиков, которые должны были провозгласить ему начало новой жизни. По окончании танца многие из девушек ожидали дальнейших приглашений, но — увы — напрасно. Часто они были красивы и очень милы, и с ними было хорошо, и он спрашивал себя потом, почему среди них нет той, единственной… Ответить на этот вопрос было непросто, он ловил себя на том, что придирается к цвету глаз, к голосу. Но это все, конечно, ерунда, просто колокольчики почему-то не звенели, а если так, то не будет и страсти, большой любви на всю жизнь. Если он не мог представить себя танцующим с этой девушкой в старости, то не стоило и начинать роман.

Шли годы, а он так и не мог найти девушку, — друзья и родственники уже забеспокоились. Когда ему было двадцать шесть, его мать, озабоченная тем, что ей до сих пор не представили пред светлые очи будущую невестку, усадила его для разговора по душам и сказала, что не возражает, если он решил и дальше жить без подруги, и поскольку его сестра обеспечила их парой замечательных внуков, то он волен не заводить детей. Она заявила, что желает ему счастья и всегда будет любить его, независимо от того, как он собирается жить. Ему этот разговор не пришелся по душе, и он быстро сменил тему. Когда же два года спустя он по телефону сказал ей, что очень хотел бы ее кое с кем познакомить, что речь идет о красивой девушке из Парижа по имени Вероника, мать почувствовала себя несколько удрученной: она годами репетировала момент, когда он представит ей какого-нибудь Хосе, Майкла или, скажем, Роя и скажет, что они любят друг друга, и теперь она чувствовала себя несколько одураченной появлением этой красивой Вероники из Парижа. Все задуманные ею разговоры с друзьями, в которых она время от времени с любовью скажет о сыне «ну вы же знаете, он голубой», рассеялись как дым, и она почти рассердилась на него. И тем не менее она заявила, что очень ждет встречи с его Вероникой, и ко времени ее появления в доме, в огромном спортивном костюме, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косы, мать доктора уже вполне освоилась с мыслью, что у сына есть девушка. Ей даже понравилось, как эта французская девушка играет с их спаниелем и вежливо улыбается в ответ на шутки ее бывшего мужа касательно поедания лошадей и насильственного кормления гусей. В тот день доктор уверовал, что поиски его окончены. Колокольчики зазвенели в тот самый момент, когда он впервые увидел эту девушку, и с тех пор они не умолкали, а, напротив, звенели все громче и отчетливей.

Наступившая ночь была наполнена сладчайшей любовью — так ему, по крайней мере, казалось, и он, после того как проводил ее на парижский поезд, отправился в ювелирную лавку и купил дорогое красивое кольцо с бриллиантом. Он копил деньги с четырнадцати лет, с того момента, когда начал подрабатывать по выходным, и, когда он снимал деньги со счета на приобретение жилья, он чувствовал в глубине души, что время пришло.

Вероника понимала, что послать письмо или позвонить — это слишком жестоко, что она обязана сказать ему об этом прямо в лицо: между ними все кончено. Она приехала в Англию неделей позже, как они и наметили, с готовой речью. Он сказал, что ее ждет сюрприз, и она надеялась, что это будет нечто незамысловатое, вроде трех дюжин роз.

Он поджидал ее на железнодорожном вокзале. Он поцеловал ее, взял сумку, и они прошли несколько кварталов до его машины. Они отправились к месту его таинственного сюрприза. Она собиралась с самого начала сказать ему, что им надо поговорить, но он так бурно радовался встрече — почти как Цезарь после ее очередной поездки, — что у нее просто не хватило духа. Она слушала его рассказ о том, что происходило в ее отсутствие, и отвечала на несложные вопросы об успехах в фотографии и о Цезаре. Время от времени он похлопывал ее по ноге или пожимал руку. Вероника подумала, что не стоит крушить его мир, пока он за рулем, и решила отложить беседу до конца поездки.

Она не знала, куда они едут, но часа через полтора они свернули на проселок и выехали в поле, где их ожидал готовый к отлету воздушный шар.

Ни с чем подобным в жизни не сталкиваясь, Вероника сперва растерялась: надо было что-то сказать, но она не могла подобрать слов. А доктор молча помог ей забраться в корзину.

— Красиво, правда? — спросил он, когда они поднялись на сотни футов над землей. День был ясный, и видимость была хорошей на много миль вокруг.

— Да, — тихо сказала Вероника, — очень красиво.

Ветер унес ее слова.

— Что?

— Да! — крикнула она.

— Я ведь никогда не говорил тебе, что могу управляться с этой штукой… Хотел сделать сюрприз.

Доктор обнял ее и поцеловал в щеку. Его подбородок покоился на ее макушке, они стояли молча, разглядывая окрестности.

Внезапно он развернул ее лицом к себе.

— Вероника, — сказал он, — я хочу кое о чем тебя спросить.

Его счастливое лицо было невыносимо.

— Нет, — сказала она, — позволь сначала мне сказать кое-что.

Это прозвучало ужасно, и его лицо приобрело соответствующее выражение, ведь он сразу понял, о чем пойдет речь.

Через два часа воздушный шар приземлился посреди большого поля, и Вероника наконец успокоилась, что он не выпрыгнет из корзины и не шлепнется где-нибудь в английской провинции расплющенным месивом, оставив ее парить в воздухе до конца дней. Он сел на дно корзины и закрыл лицо руками.

Она понятия не имела, где находится, и не представляла, что предполагается делать, когда воздушный шар приземляется. Все ее вещи, включая паспорт, находились в машине доктора, и ей оставалось лишь молча ждать, пока он не придет в себя. Она посмотрела на него.

— Мне очень жаль, — сказала она, и это было правдой. Она ненавидела себя за то, что сделала.

Он поднял глаза, они были красными, и все лицо его, даже лоб, было мокрым от слез.

— Не стоит, — выдавил он.

Она опустилась на колени и обхватила его руками, но он отпрянул, словно от электрического ската.

— Не надо, пожалуйста, — сказал он.

Она поднялась и отодвинулась в угол корзины. Она хотела что-то сказать, но он закрыл лицо руками, и она решила, что лучше промолчать.

Некоторое время спустя она заметила, что с дальнего края поля к ним направляется группа людей. Когда они приблизились, она узнала родственников доктора. Среди них были мать, отец, его брат с сестрой, спаниель, некоторых она узнала по фотографиям — кузены, племянники, племянницы и прочие родственники, включая престарелую тетушку. Всего их было около двадцати, они улыбались и приветственно махали руками. Вероника вяло подняла руку в ответ.

— Здесь вся твоя семья, — сказала она.

— Все верно, — сказал он, вытер глаза и поднялся на ноги. Он помахал им и попытался улыбнуться так, словно все в порядке, но по мере приближения они, кажется, начали понимать, что полет прошел не так гладко, как он предполагал. Они остановились в нескольких ярдах от корзины, — кроме матери, которая, побледнев и не обращая внимания на Веронику, обратилась к сыну:

— Итак, она сказала «нет»?

Он покачал головой.

— Она сказала «да»?

Он покачал головой.

— Что же тогда произошло? И не говори, что ты был слишком напуган, чтобы спросить ее.

— У меня не было возможности спросить ее. Я было собрался это сделать, но она произнесла речь о том, какой я, по ее мнению, замечательный и как мы друг другу не подходим. Она сказала, что у нее никого нет, но ей кажется, что, находясь в Лондоне, она больше скучает по своей собаке, чем в Париже вспоминает обо мне.

Вероника предполагала подобное объяснение, однако в его изложении оно прозвучало ужасно.

— А затем она сказала, что я заслуживаю лучшей девушки, чем она, и…

Он не мог более продолжать, и Вероника почувствовала облегчение.

Его мать была взвинчена до предела.

— А что насчет кольца? — кричала она. — Если ты покажешь ей кольцо, может, она передумает. Давай, покажи его.

Он пошарил в кармане и достал маленькую коробочку. Протянув ее Веронике, он щелкнул крышкой.

Она не знала, что сказать. Кольцо было фантастически красивым, и какая-то часть ее захотела его примерить.

— Мне очень жаль, — пробормотала она.

— Тебе не в чем себя винить, — сказал он, вытирая глаза и возвращая кольцо в карман, — всякое бывает.

— Что дальше? — встрял отец доктора с территории походного лагеря, что разбили его родные в нескольких ярдах от воздушного шара. Они разложили коврики для пикника и расставили складные стулья; не зная, куда девать глаза, они делали вид, что ничего особенного не происходит. — Не зря же я тащил ведро со льдом через все поле. Кто-нибудь, может, выпьет?

Под хлопки винных пробок Вероника выбралась из корзины воздушного шара.

— Вот, пожалуйста, милочка, — сказал отец доктора, подходя к ней и протягивая пластиковый стаканчик с шампанским, — давайте-ка.

Она выпила залпом, а он повторно наполнил стакан.

— Путь истинной любви, — сказал он, хихикая, вращая глазами и покачивая головой, — путь истинной любви…

Глава 6

Поднявшись по лестнице, Эстелла наблюдала, как Вероника запихивает вещи в чемодан.

— Я понимаю что это не мое дело, — сказала она, — но зачем тебе ехать в Лондон и отрезать палец на ноге?

— Потому что если мы отделаемся от обломков машины, то мне придется ее чем-нибудь заменить.

— Да, конечно, придется. Когда твои родители вернутся из Африки и найдут в гараже вместо машины отрезанный палец дочери — в склянке с рассолом или засушенный в прозрачной коробочке, — они, конечно, не обратят на это внимания и не зададутся вопросом, почему здесь вместо машины находится отделенный от тела палец.

— Нет, все не так, — Вероника продолжала рассеянно набивать сумку.

— Так в чем же дело? Объясни, пожалуйста.

— Ты помнишь того доктора, с которым я некоторое время встречалась?

— Того, английского? Эти колокольчики… бубенчики…

— Да, его. Так вот, я помню, как он рассказывал, что в Лондоне есть больница, куда можно прийти, и студенты-медики отрежут тебе мизинец на ноге, а потом пришьют обратно, — это для практики, а за это тебе дадут две тысячи фунтов. Это около двадцати тысяч франков, добавь к этому деньги за стерео, и я смогу купить подержанную машину, и еще у нас останутся деньги на наборы ногтей.

Эстелла посмотрела на свои руки. Хотя они стали пользоваться перчатками при работе с машиной, приходилось признать, что накладные ногти очень даже понадобятся в обозримом будущем.

— Не такая уж плохая мысль. Но нам нужно пять минут, чтобы это как следует обдумать.

— Я уже все продумала до мелочей. Все будет нормально.

— Только пять минут. Пойдем вниз и выпьем.

_____

— Прежде всего, — сказала Эстелла, — давай посмотрим на вещи с практической точки зрения. В какую больницу ты собираешься ехать?

— Не знаю, доктор скажет.

— Значит, ты снова собираешься с ним общаться?

— Да, я поеду к нему домой, когда приеду в Лондон.

— И что ты скажешь? «Здравствуй, еще раз. Прости за ту историю в воздушном шаре — да, кстати, а куда мне пойти отрезать палец?»

— Да, что-то вроде этого. В поезде я смогу продумать все до мелочей.

— А с чего ты решила, что он будет тебе помогать?

— Потому что он мне пообещал. Он говорил мне со слезами на глазах, что если мне когда-нибудь что-нибудь понадобится, то я могу на него рассчитывать. И смею тебя уверить, это так.

— А ты уверена, что он живет по старому адресу?

— Он же указывал адрес на открытках, которые присылал мне на день рождения и на Рождество. Он обязательно скажет мне, если переедет, он ведь надеется, что я передумаю и вернусь к нему.

— Значит, когда ты появишься на его крыльце, то подаришь ему ложную надежду.

— Я понимаю, что это нехорошо, но другого пути нет. И я ему объясню, что у него не должно быть надежды на мое возвращение. А для того, чтобы не было недоразумений, я скажу об этом, как только он откроет дверь. Это, конечно, жестоко, но менее болезненно.

Эстеллу все больше терзали сомнения, и она почувствовала, как у нее подергивается рука, готовая к оплеухе.

— А если его там нет? Если он уехал на отдых? А если ты приедешь в Лондон и тебе придется ни с чем возвращаться обратно? Ты напрасно потратишь время и деньги.

Вероника схватилась за голову и застонала.

— Может, мой план и не самый подходящий, но выбирать-то не из чего. Не волнуйся за меня — эти операции безопасны. Они стерилизуют все инструменты.

Однажды Эстелла сама чуть было не продала свои волосы задрипанной мастерской по изготовлению париков, поэтому она хорошо представляла состояние Вероники, однако была уверена, что они смогут найти решение, не прибегая к крайним мерам.

— Вот что тебе надо сделать, — сказала она. — Во-первых, позвони доктору. Убедись в том, что он в городе, и осторожно выведай, не может ли он устроить человека в эту больницу. Не возбуждай лишних подозрений, не говори, что операция нужна тебе…

И пока Эстелла строила планы, Вероника серьезно задумалась о том, как она снова появится в жизни доктора. Она представила, как он открывает ей дверь… А может, он не брился с того самого ужасного дня за городом? А что, если у него ввалившиеся глаза и измученный вид? Ей даже стало нехорошо, но ведь она потратила не один день в раздумьях о том, где взять деньги, чтобы выйти из положения, и операция с пальцем — лучшее, что пришло ей в голову. При ее денежном затруднении это, пожалуй, единственное решение, если не считать контрабанду героина в собственном теле, но на это она бы не пошла. Однако Эстелла права, нельзя заявляться без предупреждения.

— Ладно, — сказала она, — я ему позвоню.

Она отыскала номер его телефона и набрала его. На том конце провода зазвонил телефон, а когда трубку подняли, ее сердце подпрыгнуло.

— Алло, — раздался голос. Это, несомненно, был доктор.

Вероника застыла: почему же она так потрясена, что именно он взял трубку собственного телефона?

— Алло? — сказал доктор.

— A-а, але, — выдавила Вероника.

— Вероника? — сказал он. — Это ты?

— A-а… да. Привет.

— Рад тебя слышать. Как поживаешь?

— Все отлично, спасибо, — она почувствовала, что ей неприятно то, что она делает. Он так непринужденно радовался ее звонку. Это, наверное, давалось ценой огромных усилий. — А как твои дела?

— У меня тоже все хорошо, спасибо. Правда, очень хорошо.

— Ну и отлично, — сказала она, понимая, что фальшивит.

— А как Цезарь?

Вероника вспомнила, что говорила, будто скучает по Цезарю больше, чем по доктору.

— У него все в порядке, — сказала она, — он передает привет.

Доктор засмеялся и сказал, что тоже приветствует пса. Последовало молчание — оба соображали, что говорить дальше. Паузу нарушил доктор:

— Чему я обязан удовольствием? — спросил он.

— Что?

— A-а… почему ты мне позвонила?

— Ну, думала, что передам привет и узнаю, как ты там… А тут у меня подруга заинтересовалась отрезанием и пришиванием пальца. Она хочет сделать широкий жест на благо медицины.

— Понятно. Я сам-то теперь к этому отношения не имею, но, если ты дашь мне ее координаты, я попробую поставить ее на очередь.

— Существует очередь?

— Да. Они же не все время режут пальцы. Она может прождать несколько месяцев. Но если твоя подруга очень торопится сделать широкий жест, то, может, ее что-нибудь другое заинтересует, например — небольшая операция на глазных яблоках. Тут я легко мог бы посодействовать.

— Нет, спасибо, ее интересует лишь отрезание пальца на ноге. Сестре ее бабушки пришили палец после одного неприятного случая с проволокой для разрезания сыра, и ей так понравилось, как починили старушку, что она хочет помочь совершенствованию методики.

Вероника помнила, что выручить нужную сумму она сможет лишь за операцию на пальце, а глазная операция не даст денег даже на задрипанный мопед, не то что на машину.

— Подожди, — сказал он, — я сейчас возьму ручку и бумагу, и ты продиктуешь ее координаты.

Многомесячные ожидания денег Веронику никоим образом не устраивали, однако надо же было как-то выходить из положения. И спустя пару минут Эстелла, получив место в очереди на удаление и пришивание пальца, подмигнула Веронике и вывела Цезаря погулять.

— А как поживает Эстелла? — спросил доктор.

Ему было сказано, что у нее все очень хорошо и она будет рада узнать, что дела с пальцем продвигаются. Опять возникла пауза.

— Так хорошо, что ты позвонила, — сказал доктор. Вероника решила, что он начнет сентиментальничать и убеждать ее вернуться к нему. — Нам нужно будет как-нибудь встретиться, — сказал он. Вероника понятия не имела, что ответить. Однажды она уже чуть не уничтожила его, и она не хотела, чтобы это повторилось. Эстелла была, как обычно, права: это был очень опрометчивый звонок. — Знаешь что, — сказал он, — а почему бы тебе, Фуонг и Эстелле не приехать на мою свадьбу? Хорошо было бы всех вас увидеть.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Но постепенно сердце Вероники наполнилось жалостью: должно быть, доктор рикошетом попал в неподходящие руки.

— Так ты женишься?

— Вот именно, следующим летом.

— Какая чудесная новость. И как ее зовут? — спросила Вероника.

Они продолжали беседу на смеси французского с английским, и лишь полчаса спустя Вероника нашла наконец в себе силы повесить трубку.

— Ну? — спросила Эстелла, входя с Цезарем в дом. — Что твой доктор?

— У него все хорошо, — ответила она, излишне весело улыбаясь. — У него появилась невеста. Я так рада за него.

— Передо мной не надо притворяться, — сказала Эстелла.

— Я просто не могу поверить, — сказала она, — он кого-то себе нашел, и они живут вместе и собираются пожениться на следующий год…

— То есть ты на самом деле не рада за него?

— Рада, наверно, — она пожала плечами, — вроде как… Да, конечно, я за него рада, — лицо Вероники потемнело, как грозовая туча. — Я прямо вне себя — потрясающая новость. Но по правде говоря, я на него немного сержусь.

— Почему?

— После разрыва он прислал мне длинное письмо, в котором уверял, что никогда не полюбит снова, а проведет остаток жизни, залечивая рану, что не будет более искать любви. Он всегда знал, что колокольчики звенят только раз в жизни, и раз уж он их услышал, то дальнейшие поиски становятся бессмысленными. И что же он делает через полгода после моего ухода? Он кого-то встречает и начинает ухаживать. А теперь они собираются пожениться. Ты можешь в это поверить?

— Он опять собирается жениться, но, может быть, он на самом деле ее не любит? А слышал он звон колокольчиков с этой новой девицей?

— Видимо, так. Он говорит, что в случае со мной это был мягкий перезвон, принесенный ветром с колокольни окрестной деревушки, а когда он встретил эту новую девушку, то ощущение было такое, словно он оказался у Биг-Бена. Он сказал, что почти оглох от любви к ней. И дело не только в этом.

— А что еще?

— С ней он не только слышит колокола, но и видит падающие звезды.

— Ух ты…

— И… — Вероника закрыла глаза и тряхнула головой, — кроме того… когда она с ним, ему кажется, что он парит в воздухе.

— Действительно так круто?

— Я очень рада за него, поверь, я действительно счастлива… Я только немного разочарована, что он не сдержал слова, — она сердито открыла бутылку пива и залпом ополовинила ее.

— То есть ты хочешь сказать, что каждый мужчина, который в порыве отчаяния делает подобное заявление, должен остаток жизни провести как монах. Так?

— Именно. Им не следует врать. Доктор должен был сдержать свое слово, вот так.

— Я знаю, почему ты сердишься, — сказала Эстелла.

— Я не сержусь.

— Нет, сердишься, ведь ты сожалеешь, что бросила его — красивого танцующего доктора, пусть и англичанина. Ты думала, что сможешь найти кого-нибудь получше, а тебя хватило лишь на случайного хиппи с большим саксофоном, у которого нет даже нормальной работы, хотя ему около сорока. За то время, что ты потратила на никуда не годного Жан-Пьера, ты могла бы научить своего доктора всем французским постельным штучкам, и на сегодня он бы уже все освоил.

— Едва ли. А Жан-Пьер вообще-то не так уж и плох.

— А недавно ты мне говорила совсем другое.

— В нем есть скрытая восприимчивость.

— Скрытая восприимчивость? С чего бы это ей появиться?

— Ни с чего.

— Точно?

— Да.

— Правда?

— Да, правда. — Вид у Вероники был виноватый, она знала, что ничего не может утаить от Эстеллы. — Разве что… мы снова вместе.

— Ясно, ты опять с Жан-Пьером. Как романтично! А он знает про все твои дела? — она указала в сторону гаража.

Вероника кивнула.

— Но ты не переживай, он никому не скажет.

— А я об этом и не переживаю. Мне просто интересно: если он твой друг, то почему же он нам не помогает? Чем он занят? Сидит дома со своими медитативными этюдами?

— Нет, ты же помнишь — мы украли его стерео.

— О, да.

— У него есть причина.

— Надеюсь, уважительная.

— Он уехал на похороны.

— Ну что ж, принято. Я его отпускаю. Но как только он вернется в город, пусть придет и поможет нам разбирать эту долбаную машину, ясно?

— Придет, не волнуйся.

Через час Эстелле удалось уговорить Веронику чуть-чуть порадоваться за доктора и убедить ее в том, что поездка в Лондон для усекновения пальца — не самая лучшая затея. У них даже появились кое-какие мысли по использованию Жан-Пьера при ликвидации машины.

— Как писал Р. С. Томас… — начала Эстелла.

— Что? — спросила Вероника, и Эстелла процитировала следующие строки в собственном переводе:

Взгляните на этого сельского паренька,

Чья голова забита всеми теми гнездами,

Что ведомы ему, а карманы — цветами,

Раковинами улиток и кусочками стекла, —

Плодами часов, проведенных в полях

У колючих пучков чертополоха.

— Здорово, — сказала Вероника, — но какое это имеет отношение к нам?

— Вообще-то никакого, я просто подумала, что это тебя подбодрит.

Но на самом деле эффект оказался противоположным: Вероника представила, что тем самым сельским пареньком с улитками и стеклышками мог быть дядюшка Тьерри, пока его жизнь не пошла кувырком.

— Бедный дядюшка Тьерри, — сказала она, а после рыдала и всхлипывала несколько минут.

Эстелла была, конечно, права: хорошо, что с доктором так все обошлось, и он в отчаянии не занялся голубями. Она попыталась взять себя в руки.

Эстелла решила больше не цитировать валлийских поэтов, поскольку это давало скверные результаты, и, как только Вероника перестала шмыгать носом, она ушла домой, оставив подруге еще одну ночь прерывистого сна и черных мыслей.

Глава 7

На коврике у входной двери лежали два почтовых конверта. Первое послание было от родителей — открытка, поздравляющая с днем рождения.

Она пришла четыре дня назад — с обычными поздравлениями, кратким отчетом о пребывании родителей в Бенине, временем и номером рейса их возвращения, напоминанием о необходимости скосить траву и собрать пылесосом собачью шерсть и, что самое интересное, с фотографией ее племянницы и племянника.

— Иди, посмотри-ка, — позвала Вероника, и появился Жан-Пьер с распущенными волосами. Она протянула ему фотографию. — Это малыши. Миленькие, правда?

Он признал тот факт, что их привлекательность выходит за пределы сферы субъективного.

Она открыла второй конверт и вскрикнула от радости. Письмо пришло из Мадрида — некая галерея предлагала выставить ее работы. Будучи в Париже, они видели ее серию из двенадцати фотографий, названную «Сенбернар сидящий», и пожелали включить ее в выставку работ молодых французских фотографов. На каждой фотографии был запечатлен Цезарь, сидящий в различных уголках Парижа, а вокруг него сновали люди, спешащие по своим делам. На некоторых снимках он был почти незаметен, на других — он был центром внимания. На одном снимке он сидел с туристами у Центра Помпиду — они окружили его, словно он был шпагоглотателем или уличным танцором, а не семидесятикилограммовым псом с подрагивающим хвостом; на другом он сидел — никем не замеченный — у станции метро Бельвиль в часы пик, а на следующем его, сидящего подле сгоревшего мотоцикла, осторожно рассматривали неулыбчивые дети Обервилля. На всех фото морда его имела скорбное выражение, своего рода фирменный знак. Делать эти снимки было сущим кошмаром: вокруг пса сновали люди, совершенно лишние на фото, когда же ему надоедало сидеть, он ковылял прочь — за долю секунды до того, как «вылетала птичка». Но после трех недель усердия и семидесяти восьми пленок у нее было двенадцать кадров, которыми она осталась довольна, а теперь и в Испании нашлись люди, которые их оценили.

Цезарь вышел в коридор, очевидно предвкушая свою международную известность.

Вероника нашла ключи и пробежала глазами список вещей, совершенно необходимых ей для работы: косметика, сигареты и немного денег, на случай, если вдруг закончится косметика или сигареты. Жан-Пьер заверил ее, что сводит Цезаря на прогулку, пострижет газон, избавится от части полиэтиленовых пакетов и продолжит разбирать машину. У Вероники было предчувствие, что вместо прогулки Цезарь будет оставлен во дворе, а усилия Жан-Пьера по разборке машины будут сведены, в основном, к усиленному потреблению кофе и перекурам. Она была уверена, что дома ее будут ждать нестриженый газон, беспокойный пес и необоримая груда пакетов.

Как только она открыла входную дверь, он окликнул ее:

— Эй!

— Что?

— Мои поздравления, — сказал он, — с этими фотографиями.

— Спасибо, — улыбнулась она и вышла из дома.

День прошел спокойно: она рассматривала фото племянницы и племянника, подчищала хвосты по работе и старалась не замечать громадный фиолетово-коричневый бант в волосах Франсуазы. Она никому не сказала о своей выставке в Мадриде. Франсуаза бросала колючие взгляды в ее сторону, словно чувствовала, что от нее скрывают какую-то тайну.

Придя домой, она обнаружила, что передний и задний газоны пострижены, усталый Цезарь отдыхает в своей будке, пакетов в гараже заметно поубавилось. Там же она нашла и Жан-Пьера, окруженного только что снятыми деталями автомобиля. Он уже снял двери и начал разбирать двигатель.

— Ух ты, — сказала она, — хорошо поработал.

— Ты же меня знаешь — я не отлыниваю.

— Перекури, я сейчас кофе сварю.

Он прошел за ней на кухню.

— Я и не знала, что ты гениальный механик, — сказала она.

При ней он никогда не сидел за рулем, и она не знала, сможет ли он найти горловину топливного бака. Он пожал плечами.

— Просто я — мужчина. К тому же «уно» — не самая сложная машина в мире.

— Так ты думаешь, что мы от нее избавимся? — спросила она.

— Мы?

— Извини, пожалуйста, — ты думаешь я от нее избавлюсь?

— Почему бы нет, если мы усиленно поработаем над ней несколько дней и если сработает мой секретный план. Мне придется навести справки и раздобыть кое-какие инструменты, но я думаю, что мы сможем от нее избавиться.

— Хорошая новость, — сказала она, но ей все еще не верилось, что когда-нибудь все это будет позади. Даже если усилиями Жан-Пьера машина чудесным образом исчезнет, ей придется покупать другую, а для того, чтобы родители потом не жаловались, та, другая, должна быть несомненно лучше той, которую они ей оставили. Но таких денег у нее нет.

— А что насчет денег? — спросила она. Она долгое время избегала этого вопроса, но откладывать его больше не было возможности.

— Не беспокойся, — сказал он, — я об этом деле позабочусь.

— Но как? Ты ведь на мели, как и я. Ты даже нигде не работаешь.

— Не переживай, я разберусь.

Спорить ей не хотелось, и она закрыла вопрос, пообещав себе вернуться к нему позже.

Допив кофе, он отправился в гараж и продолжил работу. Он разбирал двигатель на детали, которые Вероника заворачивала в газету «Монд» и распихивала по пакетам.

Она была поражена его расторопностью. В восемь часов она упросила его положить инструменты и идти на ужин.

Они сидели за столом, попивая вино и закусывая остатками трапезы.

— Мои поздравления, — вновь сказал он.

— Спасибо.

— Здорово, что твои работы выбрали для выставки.

— Знаю, — улыбнулась она.

— Отлично, — сказал он, и выражение его лица изменилось. — Но… мне это не нравится.

— Почему? С чего бы это тебе не нравилось?

Он отвел взгляд.

— Тебе следует кое-что знать, — сказал он. — Кое-что важное.

Она понятия не имела, о нем он собирается сказать.

— Что именно?

Он посмотрел на стену, затем поднялся.

— Я хочу поставить тебе музыку, — тихо сказал он и, подойдя к своей сумке, достал компакт-диск.

Здорово, подумала Вероника, он собирается выразить свои сокровенные чувства через звук — как раз то, чего мне сейчас не хватает.

— Что это? — спросила она, рассеянно закуривая сигарету под оркестровую увертюру, когда вступили ударные и электрогитара. — Похоже на «Скорпионз».

— Это не «Скорпионз», — сказал он, хотя она настаивала на своем, — просто послушай.

Она отложила сигарету в пепельницу и принялась сплетать локоны в косичку. Она ожидала каких-то сложностей, но ничего подобного не оказалось, все было так, словно он предлагал молча послушать знакомый рок по радиоприемнику. Мужчина запел по-английски — она подумала, что у него, должно быть, роскошная шевелюра, — о том, как любимая оставила его. Затем вступил хор, и солист оглушительно громко поведал, что его мечты разбились в пух и прах. Во втором куплете он с большим чувством сообщил, каким, по его мнению, чудесным был их роман и как он удивлен его окончанием. Потом опять вступил хор, настойчивое соло гитары, затем — переход к гимну на фоне детского хора. Предположительно волосатый мужчина сообщил своей любовнице, что сделает все от него зависящее для продолжения романа, хотя порезал руки, пытаясь собрать осколки разбитой мечты. После непродолжительного и, видимо, импровизированного завывания песня затихла.

Он подошел к стерео, извлек диск и положил его в сумку.

— Спасибо тебе, Жан-Пьер, — сказала она.

— Тебе понравилось?

— Местами, немножко рока очень полезно для души. Ты не принес «Африку» Тото? Или что-нибудь из «Форинер»?

— Нет, я принес только эту песню.

— А почему, — спросила она, пытаясь понять смысл этого музыкального послания, — из всех песен на свете ты выбрал именно эту?

— О боже, — сказал он, закрывая глаза.

— Ты что-то хотел мне сказать, Жан-Пьер?

Не раскрывая глаз, он пробормотал:

— Песня, которую ты только что слышала…

— Ну?

— Она называется «Как солдат (Разбитые мечты)».

— Я и подумала, что название вроде этого.

— В Германии она занимает шестое место.

— Здорово, я рада за эту группу, однако не знала, что ты так внимательно следишь за немецкими хит-парадами.

— Нет, обычно нет. — Он открыл глаза, посмотрел на нее в упор и выпалил на одном дыхании: — Ты можешь, конечно, меня ненавидеть, но это написал я.

Он принес ей стакан воды и, когда она поперхнулась и закашлялась от смеха, похлопал ее по спине, чтобы не задохнулась. Способность говорить вернулась к ней спустя более получаса, и она сказала:

— Значит, у тебя в Германии вышел хит.

— Да, но он не только мой, — сказал, краснея от стыда. — Я написал его вместе с братом.

Его старший брат проживал в ближайшем пригороде и играл преимущественно на ударных, зарабатывая на жизнь в клубах и домах отдыха по всей Европе, выдавая себя за Бева Бевана в «Леже Оркестр Электрик» и одновременно за Стивена Адлера и Мэта Сорума в «Флинз энд Роуз» (он менял парики посреди «November Rain»). Жан-Пьер объяснил, что они работали одновременно над несколькими песнями, он главным образом писал тексты, а его брат — музыку на акустической гитаре, и они втихаря в течение года рассылали записи различным ансамблям, музыкальным издательствам и студиям звукозаписи, и совершенно неожиданно одна немецкая рок-группа взяла эту песню, и несколько дней назад она попала в хит-парад.

— Я тебя поздравляю, — сказала она.

— Ты шутишь, — сказал он.

— Нет, правда.

— Но что еще хуже, — Жан-Пьер повесил голову, — ее выпустят по всей Европе, на следующей неделе в Скандинавии, затем в Италии и Испании, и далее… может, даже во Франции в начале следующего года. Возможно, эта группа возьмет еще две наших песни для своего будущего альбома.

— Послушай, Жан-Пьер, — сказала Вероника, — когда я говорю, что я тебя поздравляю, то так оно и есть. Поздравляю — ты написал хит!

— Ты хочешь сказать, что не сердишься на меня?

— Нет, я конечно же не сержусь на тебя. А с чего мне сердиться?

— По понятным причинам.

— По каким таким понятным причинам?

— Я не думал, что ты одобришь мои откровенно коммерческие начинания.

— Почему же?

— Потому что… ты для меня пример, которому я пытался следовать всю жизнь, — бескомпромиссный художник. А вот теперь я пишу мягкий рок для радио. Я вышел в тираж.

— Каждый должен зарабатывать на жизнь, особенно в твои годы, и это здорово. Ты впервые в жизни сделаешь деньги.

— Но мне все равно хочется быть похожим на тебя, как тогда, когда ты отказала тем людям, что осаждали тебя после выставки, — это было здорово.

Вероника вспомнила случай, о котором он говорил. Примерно в то время, когда они с Жан-Пьером познакомились, к ней обратилась пара человек из одного агентства с предложением всевозможной работы — школьные фотографии, свадьбы, фото для календарей и пейзажная съемка для дешевых журналов. Она с негодованием отвергла их предложения, убежденная в том, что теплый прием, которого удостоилась ее выставка, обеспечит прибыльный рынок сбыта ее собственной фотографии. Она решила, что не стоит рассказывать Жан-Пьеру, как она горько сожалела о своем отказе. Каждый день на работе она думала, что уж лучше бы фотографировала котят в корзинках для поздравительных открыток или шестидесятилетних теток с юными мужьями для еженедельных журналов. По крайней мере, она выходила бы хоть куда-то с фотоаппаратом, даже на то, чтобы если бы снимала всякую ерунду. А денег, полученных за выставку в Испании, не хватит даже на то, чтобы покрыть расходы на подготовку снимков. И если бы она могла сделать незатейливые снимки за деньги, что сейчас удалось Жан-Пьеру, то она согласилась бы не задумываясь. Но об этом она, конечно, ему не скажет.

— Я думаю, то, что ты сделал, — это здорово, — сказала она, — я очень горжусь тобой.

— Спасибо. Но ради бога, никому не говори — если это когда-нибудь всплывет, то мне будет стыдно показаться.

— Не скажу, — заверила она, улыбаясь про себя. В конце концов, у нее теперь есть свой маленький секрет. — Послушай-ка…

— Что?

— Поставь еще раз, Жан-Пьер.

Он залез в сумку и поставил диск. Теперь Вероника была готова подпевать хору. Как странно думать, что он ее обожает. Она всегда полагала, что он смотрит на нее сверху вниз, как на существо низшего порядка, и вот оказывается, что все это время он уважал ее как художника. Он довольно забавно это демонстрировал, но теперь ей не приходилось об этом беспокоиться.

После нескольких стаканов вина Жан-Пьер продолжил свою исповедь.

— Ты знаешь ту песню, которую я написал? — спросил он.

— Да, — к тому времени она уже неплохо ее знала, ведь он прокрутил ее шесть раз.

— Ты знаешь, как я придумал слова?

— Нет. Расскажи мне, как ты придумал слова.

— Мы уже были вместе около трех месяцев. И я представил себе, что бы почувствовал, если бы ты ушла. Я знаю, что это просто глупая песня, но мне было так грустно представлять, что ты ушла к другому…

Однажды он уже написал для нее кое-что, но она тогда не поняла. В тот вечер они сидели в его квартире, и он возился со своим саксофоном, извлекая из него невнятный шум. Она решила, что он настраивает его или просто продувает, избавляясь от пыли, но, положив инструмент, он повернулся к ней и сказал:

— Я написал это для тебя.

— Красиво, — сказала она тогда, — спасибо тебе.

Но на сей раз она была действительно тронута. Одно дело, когда речь идет о нескладных нотах, сыгранных для тебя на огромном саксофоне, и совсем другое, когда ты вдохновила кого-то на написание почти душевной баллады в твою честь. Это конечно не блеск, но, по крайней мере, шаг в правильном направлении.

— А когда ты ушла на самом деле, то я почувствовал себя даже хуже, чем тот человек в песне.

Вероника не знала, что сказать. Она почувствовала приступ раскаяния — весьма знакомое ощущение — за встречи за его спиной. Она ведь не знала, что является частью любовной истории, а если бы знала, то вела бы себя гораздо лучше.

_____

— Я не могу взять твоих денег, — сказала она.

Он утверждал, что первые скромные успехи на музыкальном поприще благотворно сказались на его банковском счете. Речь шла не о большой сумме, но, впрочем, достаточной, чтобы выручить Веронику.

— Тебе нужна новая машина, и только так ты сможешь ее купить. А как еще ты достанешь деньги на машину за несколько дней? Я не пущу тебя в тюрьму и уж конечно не дам стащить у меня еще что-нибудь.

— Но ведь ты для этого много работал, писал этот мягкий рок.

— Ты всегда можешь вернуть деньги, когда они у тебя появятся.

— Думаю, что это немного облегчает дело.

— Отлично, и, кроме того, я многим тебе обязан.

— В самом деле?

— Конечно, обязан. Вспомни, сколько ты мне одалживала за последние несколько месяцев. Я постоянно просил у тебя денег, а ведь ты не могла себе позволить щедрость, а я в них на самом деле не очень нуждался. Я ведь с голоду не умирал, деньги шли прямиком к этому китайцу.

В воображении Вероники этот наркоторговец всегда представал в развевающихся одеждах, с длинной жиденькой бороденкой, когда же она в конце концов с ним познакомилась, то он оказался рыжеволосым мужчиной по имени Фабиан, который не то что в Китае не был, а даже не покидал территории Франции.

— Не нравится мне это. Я больше не буду отдавать столько денег китайцу.

— Так ты бросаешь курить травку?

— Бросаю? Ни в коем случае. Собираюсь сократить до двух раз в неделю, — он задумался, — ну, может, до трех, — он подумал еще немного, — ну, иногда — четыре, но точно, что не каждый день.

Веронику это порадовало: он курил слишком много и главным образом из-за этого становился очень скучным.

— То, что произошло за последнее время, заставило меня по-новому взглянуть на свою жизнь, и мне предстоит многое изменить. Я заслужил то, что ты украла у меня стерео, — сказал он, — это пошло мне на пользу.

— Нет, мне не следовало этого делать, я так переживаю…

Ей было приятно, что Жан-Пьер предлагает ей деньги и при этом не настаивает на ее вине: список ее прегрешений и без того достаточно велик.

— Ладно, — зевая, сказала она, — давай отделаемся от этой машины и пойдем покупать другую. А деньги я тебе отдам, как только смогу.

Она хорошо выспалась в эту ночь, впервые со времени аварии.

Глава 8

— Похоже, гроза вас миновала, — сказала Франсуаза, поправляя свой кружевной наряд из желтого нейлона. — Вы, должно быть, довольны.

— О чем вы говорите?

— В конце концов, вас ведь не собирались арестовывать…

— А с чего бы это меня арестовывать?

— За убийство принцессы Дианы, конечно.

— Ах да, я совсем забыла, ведь это, кажется, на моей совести. И как это я миновала список подозреваемых… — она хотела, чтобы это прозвучало саркастически, но более всего ее занимал вопрос о том, что известно Франсуазе.

— Они поймали водителя того белого фиата.

— Правда? — Вероника пыталась сообразить, как такое возможно, ведь ей же не светили лампой в глаза и не брали анализ из глубин прямой кишки.

— Да. Он, конечно, иностранец — вьетнамец. Я всегда говорила, что нельзя пускать иностранцев во Францию. Смотрите, что получается: возьмите иностранную машину и иностранного водителя, сложите вместе — и что? Погибает принцесса. Как это меня раздражает! — Она, видимо, забыла, что принцесса сама являлась иностранкой, а ее любовник, но меркам Франсуазы, и вовсе уж иностранец. Из всех пострадавших лишь вдребезги пьяный шофер той немецкой машины прошел бы суровый национальный тест. — Я всегда говорила, что Жан-Мари Ле Пен[6] рассуждает весьма здраво, и если бы он пришел к власти, то ничего подобного бы не случилось.

И тут Вероника все поняла: должно быть, Франсуаза покупает себе одежду с развалов на сборищах крайне-правых. Сколько бы в новостях ни показывали интервью с ними, их природное превосходство роковым образом подрывается в глазах зрителей вопиющим невежеством, неприятными голосами и — особенно — цветовой безвкусицей в сочетании с приверженностью к скверным тканям. Вероника почувствовала облегчение, разрешив загадку, терзавшую ее многие месяцы; теперь оставалось лишь поподробней расспросить о том несчастном, которого арестовали.

— Итак, Франсуаза, — сказала она, — вы полагаете, что они взяли именно того человека?

— У него был белый «фиат-уно», перекрашенный на следующий день после аварии, кроме того, он — вьетнамец. Какие вам еще нужны доказательства?

Даже сделав скидку на неонацистский элемент в рассуждениях Франсуазы, Вероника чувствовала, что все это не укладывается у нее в голове. Может, ей все пригрезилось, или ее дорожное происшествие не имеет отношения к трагедии? Но чем больше она размышляла, тем все более ее угнетала мысль о том, что где-то в Париже за решеткой содержится несчастный, испуганный человек без всякого на то основания. Ей в голову пришла ужасная мысль.

— А что, если это отец Фуонг? — прошептала она.

— Что? Чей отец?

— Да нет, ничего. Я как раз говорила с Мари-Франс, — она поправила цветок.

— Знаете, — вздохнула Франсуаза, — вот кого мне жаль, так это принца Эдварда. У него такая чувствительная душа, страшно представить, через что бедному мальчику приходится пройти.

— Я — на обед, — сказала Вероника, прерывая ее. Она выскочила из конторы и устремилась к лавке Эстеллы. Все полторы мили она на каждом шагу радовалась сегодняшнему решению не надевать обуви на каблуках.

Она неслась по улицам, натыкаясь на прохожих, спотыкаясь о поребрик; ей гудели автомобили, на нее ругались мотоциклисты — им приходилось резко тормозить или сворачивать, чтобы избежать наезда; она думала о том, как следует вести себя в высококлассном бутике, чтобы не возбудить подозрений. Подобно другим посетителям, она проявит интерес к одежде, а после залучит Эстеллу в тихий уголок для доверительной беседы.

К тому времени, как она добралась до лавки, лицо ее стало пунцовым, а легкие, казалось, готовы были разорваться. Она увидела Эстеллу за стойкой и, стараясь идти непринужденно, направилась к ней.

— Простите, — сказала она, — я бы хотела…

Некоторое время она не могла говорить, лишь пыхтела и отдувалась.

— Я хотела бы примерить… — она согнулась пополам и захрипела, хватаясь за сердце.

Она не припоминала, чтобы когда-нибудь так задыхалась, она ловила на себе озабоченные взгляды с немым вопросом: не следует ли вызвать скорую. Но, собравшись, Вероника выпалила на одном дыхании:

— Я хотела бы примерить то платье, — она неопределенно указала на ближайшие вешалки и закашлялась.

— Конечно, мадам, — сказала Эстелла, снимая с вешалки коротенькое платьице за десять тысяч франков. — Сюда, пожалуйста.

И Вероника, со школы не страдавшая колотьем в боку, поплелась за ней, держась за сердце и постанывая.

— Ну как я? Думаешь, кто-нибудь заметил, что я не обычный покупатель? — зашептала она, как только Эстелла прикрыла дверь примерочной.

— Ты здорово замаскировалась. Так, в чем дело?

— Ты давно видела Фуонг?

— Она уехала.

— Где она?

— Думаю, в древнем Египте.

— В древнем Египте?

— Да, она пишет доклад, кажется о папирусе или скарабеях… А в чем дело?

— Я боюсь, что из-за меня арестовали ее отца.

— Ух ты, какая неприятность, — они обе очень любили отца Фуонг. — Как же тебя угораздило?

— Его допрашивают насчет… — она зашептала еще тише, — насчет белой машины той ночью, если ты понимаешь, о чем я…

Тайный смысл этого загадочного сообщения дошел до Эстеллы.

— Ты уверена, что это он?

— Речь шла о вьетнамце.

— Но он не единственный в Париже.

— Верно. А может, это и не отец Фуонг. Но если она застряла где-то посреди древнего Египта, как нам это выяснить?

— Можно ему позвонить.

— О! Это отличная мысль, — выпалила Вероника, прищурившись. — А что мне сказать-то? «Привет, вас арестовали за убийство принцессы Дианы?»

— Нет, но, кто бы ни поднял трубку, ты можешь сказать: «Здравствуйте, это Вероника, вы не могли бы мне дать адрес Фуонг в древнем Египте»? Таким образом ты вступишь в обычный разговор, а если трубку возьмет ее отец, тогда ясно, что он не в тюрьме.

— Да, действительно хорошая мысль, прости, что я так скептически к ней отнеслась. Ты решила, что я вроде как в помешательстве.

— Возможно.

— А у меня ведь есть номер их телефона в записной книжке. Пойду и прямо сейчас позвоню.

— Так мадам берет это платье?

Вероника совсем забыла об этом. Она посмотрела вверх, потом вниз.

— Нет, не думаю. Оно слишком озорное для меня.

Она нашла телефонную будку и набрала номер. Трубку взяла мать Фуонг. Она пребывала в хорошем настроении и дала адрес Фуонг в Каире, рассказав при этом о своей поездке к ней. Поскольку монетки у Вероники заканчивались, она спросила, как поживает отец Фуонг, и ей было сказано, что у него все хорошо и в данный момент он красит потолок в ванной комнате.

— А у него все та же старая машина? — спросила она.

— Он не умеет водить машину, — сказала мать Фуонг, — и тем не менее имеет дерзость называть себя мужчиной.

— Конечно, — сказала Вероника, — я, должно быть, его с кем-то путаю, но в любом случае передайте от меня привет.

В приподнятом настроении она пошла в контору, но ее восторги угасли: хотя отец Фуонг благополучно красит потолок в ванной, кто-то другой, кого она не знает, благодаря ей пребывает в кошмаре застенка. Все, с нее хватит.

Она решила, что работы на сегодня достаточно, пора идти домой к Цезарю. Она переоденется во что-нибудь удобное и вызовет полицию на дом, где они увидят полуразобранный «фиат», арестуют ее и выпустят того несчастного. Ей было неприятно, что у нее не хватает духу ответить за содеянное.

Когда она пришла в контору, Франсуаза обрадовалась, увидев ее несчастной. Вероника направила фотокарточку своих полуафриканских племянников в сторону Франсуазы — та будет глазеть на нее и увидит два примера разжижения своей излюбленной французской нации, счастливо играющих и невероятно привлекательных.

Она поприветствовала Цезаря, приняла душ и надела подобающую допросам одежду — джинсы, футболку и толстый пуловер — на случай сидения в холодной камере. Она спустилась вниз и сварила кофе — ночь обещала быть долгой.

Она включила радио, чтобы узнать, не говорят ли чего-нибудь нового о том бедном вьетнамце. А новостей было немало. Его не только освободили, но и сняли все обвинения в причастности к катастрофе. В то время он находился на работе, а вездесущие эксперты заявили, что его машина ни разу не побывала в аварии и не имеет отношения к гибели принцессы. Поиски водителя маленького белого автомобиля вернулись к исходной точке.

Веронике совсем не хотелось, чтобы в этот вечер ее привязывали к креслу и кололи сыворотку правды, и потому она была рада возможности остаться дома. Чем больше она думала об этом деле, тем меньше ей нравилась мысль о признании, публичном осуждении и жалком тюремном существовании. Позвонил Жан-Пьер, и она пригласила его присоединиться к ней в свободный вечер.

Она хотела провести хотя бы один вечер без тягостных мыслей о происходящем, но он настоял на просмотре отчета о продвижении расследования. Для того чтобы проиллюстрировать мнения людей о произошедшем, была использована какая-то замысловатая компьютерная графика. Выступала пара свидетелей, которые в подтверждение версии о кусочке краски рассказали, что видели белый «фиат-уно», выезжавший из тоннеля вскоре после того, как там раздался грохот. За рулем машины сидел обеспокоенный мужчина.

— Что? — сказала Вероника. — Я вам не мужчина!

— Да ладно тебе, — сказал Жан-Пьер, — благодаря этому тебя меньше подозревают.

— Надеюсь, — Вероника подумала, что Франсуаза тоже смотрит передачу, и это сообщение собьет ее со следа. И все же…

— Что? — возмущенно сказала она. — Цезарь — не немецкий шеперд!

— С другой стороны, подумай, как тебе повезло…

— Возможно. Но ты слышал — немецкий шеперд? Я бы поняла, если бы они сказали, что в машине была большая собака, но с чего они решили, что это — немецкий шеперд? Я не возражаю против того, что меня подали в ложном свете, но Цезарь-то этого не заслужил — ведь он ничего плохого не сделал.

— Но не все хорошо знают породы больших собак. Ты должна быть им благодарна.

В ту ночь, как это ни странно, вблизи места катастрофы никого не оказалось, и из сообщения стало ясно, что никто толком ничего не видел. Те немногие версии, которые выдвигались, противоречили друг другу по разным позициям, — высказывались даже мнения о ненадежности тех или иных свидетелей: возможно, некоторые из них — сумасшедшие, из тех, что всегда появляются при полицейских расследованиях громких дел.

Жан-Пьер выключил телевизор.

— Я надеюсь, это не помешает осуществлению плана «Икс».

— План «Икс»? Какой план «Икс»?

— Я придумал это название для того, что мы делаем: избавляемся от машины и прочее… — он смутился. — Тебе нравится?

— Очень! — ей было жаль, что они не использовали это название с самого начала — так было бы гораздо круче. — Но признайся, ты считаешь, что я похожа на мужчину?

— Если бы это было так, меня бы здесь не было.

— Я была такая пьяная в ту ночь. Видимо, чем больше я пью, тем больше похожа на мужчину.

— Ты совсем не похожа на мужчину, трезвая или пьяная.

— На всякий случай мне надо отрастить волосы.

— Да не бери ты в голову… Тебе будет интересно узнать о развитии плана «Икс».

— Что именно? Ты собираешься вытащить меня из неприятностей раз и навсегда?

— Надеюсь. Я тут кое о чем порасспросил и выяснил, как разрезать машину на множество маленьких кусочков.

— Как тебе удалось это, не раскрывая нашего плана?

— Проще, чем я ожидал: меня вдруг потянуло к пост-индустриальной скульптуре, и я навел справки. Оказалось, что прежде всего в постиндустриальной скульптуре надо освоить разделку автомобиля. В этом деле нет ничего сложного, с этим и ребенок справится, главное — чтобы не взорвался бензобак. Я уже договорился, и мне на пару дней дадут оборудование. Завтра подойду и начнем.

— Жан-Пьер… — она чуть не сказала «я тебя люблю», но вовремя сдержалась. — Ты правда считаешь, что я не похожа на мужчину?

— Ты оскорбляешь мою подругу.

— Прости.

Он улыбнулся:

— Сиди тихо и слушай.

Ему прислали обработанную запись одной из песен, которые они с братом написали для альбома немецкой группы. Она называлась «Когда мы вместе (Я думал, что это навсегда)». Он был доволен тем, что получилось.

Глава 9

Им не потребовалось больших усилий, чтобы собраться всем вместе. Жан-Пьер не ходил на работу, у Эстеллы был выходной, у Цезаря не было проблем, ведь он — пес, а Вероника сказалась больной. Даже если ее с этим и накроют, она не будет переживать, поскольку собирается подыскать новую работу — не такую тоскливую, да и заработок чтобы был побольше, а самое главное — никакой Франсуазы по соседству. Ежедневно с тех пор, как выпустили этого вьетнамца, Франсуаза говорила ей, что собирается, возможно, побеседовать о ней с детективами, ведущими расследование, чтобы они исключили Веронику из списка подозреваемых. Вероника в свою очередь благодарила Франсуазу за заботу, но напоминала ей, что поскольку она не охвачена следствием, то и не нуждается в чьей-либо помощи по исключению из него.

Новую машину она купила с оглядкой на Франсуазу. Недалеко от дома Жан-Пьера она увидела «фиат» с объявлением о продаже. Он был на три года младше своего предшественника, порезанного на кусочки, и находился в лучшем состоянии, чем тот, когда его в последний раз видели родители. И что самое важное — он был ярко-оранжевый.

Раньше она не понимала, что пригороды так чудесны. Улица, на которой она жила, состояла из отдельно стоящих домов, не слишком больших и не слишком маленьких, они имели много общего, хотя каждый чуть-чуть отличался от соседа и отделялся от него живой изгородью, стеной или забором. Она выросла с мыслью о безразличии окружения и насмехалась над ним, однако за последнее время поняла, что это и хорошо, поскольку никто не обращает внимание на машины. Когда о таинственном «фиате» упомянули в новостях, она была уверена, что соседи донесут в полицию, но все обошлось. В конце концов, его единственной отличительной чертой являлось то, что он был слегка потрепан. Ее родители почти удалились от дел и предпочитали тратить свободные деньги на поездку к сыну в Африку дважды в год, а вовсе не на покупку навороченных машин. Имея в качестве единственного средства передвижения небольшой старенький автомобиль, они, конечно, отличались от остальных обитателей улицы, но на это, казалось, никто не обращал внимания. А кроме того, не было ничего необычного в том, что беспутным дочерям вроде Вероники дарили обычный старенький «фиат» или «ситроен». И таких безликих машин было немало на дорогах.

Когда она впервые появилась на улице, никто и не посмотрел в ее сторону.

Когда она ездила на ней в аэропорт, к Жан-Пьеру и обратно, никто не обратил на это ни малейшего внимания, как, впрочем, и при ее исчезновении. Трудно представить себе более удобное соседство и более безликую машину.

Все утро они разъезжали по городу, вытаскивая подуставшего Цезаря на прогулки в парки, избавляясь при этом от кусочков автомобиля, в естественно-небрежной манере распихивая их по мусорным бакам. После ленча ярко-оранжевый «фиат» скрылся в гараже, где он был загружен полиэтиленовыми пакетами, после чего направился за город в четвертую и последнюю на сегодня поездку. За рулем сидела Эстелла, настоявшая на роли водителя, позади нее — Вероника, скрытая от действительности похрапывающим сенбернаром, а справа — Жан-Пьер, все еще обалдевший после двух дней, проведенных в защитной маске и наушниках, — его потряхивало от смертоносной электропилы и борьбы с кусками металла. Он не мог даже открыть двери гаража, чтобы его проветрить, ведь им мог заинтересоваться какой-нибудь проезжающий мимо жандарм, или соседи начали бы жаловаться на раздражающий шум. Кошмарная была работа.

Они останавливались в деревнях, в маленьких городках, на каждой площадке для отдыха якобы с тем, чтобы размять ноги, а на самом деле — чтобы сбросить в мусорный бак пару пакетов. Самый последний они оставили в маленьком парке городка Эйтамп, затем пошли в близлежащий бар, чтобы немного это отметить. Вероника и Жан-Пьер выпили джина с тоником, а Эстелла — оранжада. «Для того, чтобы случайно не убить принцессу по дороге домой», — пояснила она.

_____

Они подъехали к дому уже в темноте, и, когда Вероника вышла открыть дверь гаража, она заметила краешком глаза, что из машины, стоящей на другой стороне улицы, за ней кто-то наблюдает. Сиденья в машине были опущены, наблюдатель надеялся остаться незамеченным. Вероника решила подойти к нему, пока Эстелла загоняла машину.

— Привет, Франсуаза, — сказала она через опущенное стекло.

— A-а… привет.

— Как дела?

— Спасибо, хорошо. А у вас?

— Тоже очень хорошо. Не ожидала вас здесь увидеть.

— Пожалуй.

— Спокойной ночи, — сказала Вероника.

— Спокойной ночи.

Вероника пошла к дому, но на полпути ее остановил театральный шепот Франсуазы.

— Простите, Вероника.

— За что?

— Вы знаете, за что, — я ведь шпионила за вами. Мне просто надо было убедиться…

— Теперь все в порядке?

— Да, но ведь не вы были за рулем? Почему машину вели не вы?

— И что из этого?

— Нет, ничего… Но это ваша машина?

— Да, это мой ярко-оранжевый «фиат». Тот самый, о котором я говорила.

— Чисто из любопытства… — сказала она. — Он всегда был оранжевым? — Она хваталась за соломинку, ведь ей было ясно, что этот автомобиль более новой модели и он, конечно, ни при чем.

Вероника увидела Франсуазу такой, какой та была на самом деле. Что не явилось откровением, поскольку она каждый день наблюдала ее на работе.

— Франсуаза? — сказала она.

— Да?

— Пошла ты в задницу, — это ей так понравилось, что она повторила, — пошла ты в задницу, Франсуаза.

— Не надо.

— Надо.

— Если только чуть-чуть. Но послушай, давай договоримся. Если ты никому не скажешь, что поймала меня у своего дома, то и я не скажу, что ты вовсе не больна. Хорошо? Я не скажу, что ты весь день разъезжала со своим якобы бывшим приятелем и собакой.

— Ладно, — Вероника забыла, что сказалась больной, к тому же ее праведный гнев понемногу угасал. В конце концов, Франсуаза имела все основания подозревать ее в причастности к аварии, и она подобралась к ней ближе, чем полиция. — Давай просто забудем об этом.

Франсуаза подняла спинку сиденья и завела машину. Не сказав ни слова, она уехала.

— Ну, Жан-Пьер, — сказала Эстелла, — как ты себя ощущаешь в роли пост-индустриального скульптора?

Он поднял ободранные руки, черные от машинного масла.

— По правде говоря, все не так уж гладко и я подумываю о том, что пора с этим завязывать.

— Какой талант пропадает! Какая жалость!

— Да, кстати… — сказал он, после чего пошел к гаражу и вернулся с тремя кусками перекореженного металла, по одному — Эстелле и Веронике, и один — для себя.

— Хм, — сказала Вероника, — а что это?

— Не догадываешься? Это сувенирные пепельницы, изготовленные из обломков всемирно известного автомобиля.

— А если их найдет полиция?

— Они не будут их искать, — сказала Эстелла, — все кончено. План «Икс» завершен. Тебе не о чем больше волноваться. Для полиции это всего лишь дрянные старые пепельницы.

— Однако, — заметил Жан-Пьер, — я делал их с большой любовью.

— Прости. Я хотела сказать, что для полицейских они будут являть собой чудесные образцы утилитарной пост-индустриальной скульптуры.

— Так-то лучше, — Жан-Пьер скрутил наконец огромный косяк. — У меня есть мысль, — сказал он.

— Что там еще? — спросила Вероника.

— Давайте послушаем музыку.

— Если хочешь… — Она знала, что это будет за музыка, но не возражала. В конце концов, деньги, полученные за нее, спасли ее шкуру. Интересно, подумала она, а стали бы немецкие фанаты мягкого рока покупать диски, если бы знали, на что пойдут деньга, причитающиеся автору песни. В целом она задолжала Жан-Пьеру где-то около тридцати тысяч франков. Он сказал, что она может вернуть ему долг тогда, когда у нее появится такая возможность, но она решила начать выплаты уже с ближайшей получки. Она откинулась в кресле, подпевала, а когда запись закончилась, подняла стакан и сказала:

— С днем рождения меня!

Жан-Пьер и Эстелла вздрогнули в унисон.

— Ах да… — сказала Эстелла. — С днем рождения!

— Да, с днем рождения, — сказал Жан-Пьер, откашливаясь с виноватым видом.

— Да ладно вам, — сказала Вероника. — Вы так много сделали для меня за последнее время. Вы помогли мне избавиться от машины, куда уж тут помнить о дне рождения. Завершение плана «Икс» — это хороший подарок. Послушайте, я вам так благодарна за все, что вы сделали, чтобы вытащить меня из этой заморочки.

— Это было круто, — сказала Эстелла.

— Да, — согласился Жан-Пьер, сидевший с виноватым видом. — Это было очень круто.

Эстелла покаялась, а Жан-Пьер просто рассыпался в извинениях за невнимание. Они потушили свет, и Эстелла внесла в комнату огромный пирог с двадцатью тремя свечами. Она приготовила его сама — в форме маленького белого автомобиля.

Вероника была так тронута, что Эстелла не только не забыла о дне ее рождения, но потрудилась испечь и спрятать до времени пирог, что даже разразилась слезами.

— Хорошо, что хоть Жан-Пьер забыл о моем дне рождения, — всхлипывала она, — иначе я переволновалась бы до смерти.

— Может, стоит позвонить в похоронное бюро… — сказал он, вынимая из сумки открытку и пару коробочек — очень маленьких, что наводило на мысль о ювелирных изделиях.

Сытая и пьяная, Вероника развалилась в кресле, сложив руки на животе. Ее одолевали мысли: для Эстеллы и Жан-Пьера план «Икс», возможно, и закончился, а вот ей предстояло еще одно дело — как объяснить родителям, которые приезжают меньше чем через сутки, почему в их отсутствие машина сменила цвет на оранжевый.

Глава 10

Вероника обратила внимание на загар матери и отца, выкатывающих тележку в зал прибытия аэропорта имени Шарля де Голля.

— Вы прямо коричневые, — сказала она.

Ее смутила их радость встречи. Они обнимали ее и целовали снова и снова. Ей приходилось напоминать себе, что они понятия не имеют о случившемся в их отсутствие. В их представлении она была образцовой дочерью, трудолюбивой, любезно присматривающей за их домом. Им и в голову не приходило, что она блудит с незнакомцами, крадет высококлассную технику и убивает принцесс.

Пробираясь по аэропорту, они рассказывали ей о Бенине, о детях, а подойдя к машине, обрадовались, что она привезла с собой Цезаря. Некоторое время они суетились вокруг него, затем сели в машину и поехали.

_____

Они уже почти приехали домой, когда мать вдруг сказала:

— Мне казалось, что машина была белой.

— И я тоже об этом подумал, — сказал отец, — только говорить не хотелось.

— Вероника?

— Да, мама?

— А почему машина оранжевая?

— А-а, — сказала Вероника, которая предварительно отрепетировала объяснение до последнего слова. — Я совсем забыла, это долгая история.

— Ты нам расскажешь?

— Конечно, когда приедем домой. Вы, наверно, умираете без кофе.

Она была права: они оба умирали без кофе.

— На следующий день после вашего отъезда, — объясняла Вероника, — на белой машине полетело сцепление. Ехать было почти невозможно, каждый раз при переключении передачи раздавался ужасный шум. Я нашла номер телефона того продавца из Нормандии, у которого вы ее купили, позвонила ему и спросила, как у него хватило наглости продать машину с испорченным сцеплением.

— И что он сказал? — спросила мать.

— Сначала ничего: он просто расплакался.

— Бедный…

— Он так расстроился… Когда же он взял себя в руки, то сказал, что прежде никогда не продавал плохих машин, что завтра же приедет и заменит на другую, лучшую во всех отношениях, но только ярко-оранжевую.

— Она, конечно, очень даже оранжевая.

— Да, — согласился отец, — и это, пожалуй, самое примечательное в ней.

— На следующее утро он приехал на оранжевой машине. Обругал белую, попинал ее и отвез в ремонт, тут за углом, а потом уехал на ней в Нормандию.

— Как мило с его стороны.

— Да, он так извинялся…

— Зря он принял это так близко к сердцу… Я хочу сказать, что машины часто ломаются, а та была уже довольно старая, и мы знали, что рискуем, покупая ее. По правде говоря, мы были бы удивлены, если бы он предложил оплатить новую муфту сцепления.

— Но это у него была первая жалоба за почти тридцать лет торговли автомобилями, и он считал делом чести заменить ее на лучшую модель. Сразу видно, что она стоит дороже, чем та.

— М-да, — сказала мать, поворачиваясь к отцу, — надо будет навестить его, когда будем в тех краях, и поблагодарить.

— Да, надо. Нам следует свезти ему подарок.

— Нет, — сказала Вероника, — нельзя.

— Отчего же нет? — спросила мать.

В своих репетициях Вероника не заходила так далеко. Она полагала, что родители удовлетворятся ее тщательно продуманным объяснением, разговор на этом закончится, и они начнут рассматривать привезенные фотографии. Как бы не так, и надо выходить из положения.

— Потому, что он наверняка этого очень не хочет, — сказала она.

— С чего бы вдруг ему не хотеть, чтобы мы сказали ему «спасибо» и вручили красивый горшочек меда или сувенир из бенинской бронзы?

— Он сказал, что не хочет.

— Что? Он возражал именно против продуктов пчеловодства или западноафриканских украшений? Может, мы подарим ему что-нибудь другое…

— Нет, он вообще ничего не хочет.

— Правда? Какой странный…

— Он так расстроился, что попросил больше об этом не упоминать. Он понимал, что мне придется объяснить вам появление новой машины, но он упал на колени и умолял, чтобы я никогда никому не говорила о неполадках в сцеплении, а ему особенно. Я заверила его, что тема закрыта и об этом никогда никто из нас не скажет. Он даже заставил меня пообещать, что эта история не всплывет и после его смерти. Он сказал, что не сможет обрести покой в мире ином, если будет думать, что история со сцеплением может быть обнародована после его смерти.

— Для торговца подержанными автомобилями у него довольно неожиданная реакция на случившееся, — сказал отец, — но кто мы такие, чтобы жаловаться? А знаете, я всегда мечтал иметь ярко-оранжевую машину, и теперь она у меня есть. Если взглянуть на все с этой стороны, то вот оно — воплощение мечты.

— Что? Ты никогда не говорил мне, что мечтаешь об оранжевой машине, — сказала мать Вероники и посмотрела на дочь. — Живешь с человеком тридцать два года, стираешь ему носки, нянчишься с его детьми и думаешь, что знаешь его от и до, а тут всплывает вдруг такое… Оранжевая машина… Да если бы я знала, что тебе так легко угодить, я бы гораздо меньше усилий тратила все эти годы.

— Может быть, именно поэтому я никогда об этом не говорил, — сказал он. — В любом случае он может считать вопрос закрытым. Я даже думать больше не буду на эту тему.

Они долго не ложились спать. Вероника наслаждалась бенинскими бронзовыми поделками, которые ей предстояло присоединить к своей обширной коллекции, навязанной ей за последние три-четыре года, и все они не отрываясь смотрели на фотографии тех замечательных детишек, которых ее брату как-то удалось произвести на свет.

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Иногда Вероника жалела о том, что принцесса не приходит к ней во сне. Ей хотелось, чтобы та появилась среди ночи, взяла за руку и посоветовала не жалеть о содеянном. Ей хотелось услышать банальности, вроде того, что некоторые вещи предопределены, и не следует убиваться из-за совершенных ошибок, — лучше извлечь из них уроки и идти дальше.

Ей как-то снилось, что на руке у нее часы, в которых плещется живая рыба, в другом сне она выступала в костюме панды, а как-то раз она кормила грудью очень странного ребенка. Но принцесса не приходила, не гладила ее по волосам и не успокаивала.

В течение нескольких месяцев газеты и журналы были полны всевозможными рассуждениями о том, что же произошло той ночью. Некоторые авторы пришли к заключению, что, видимо, МИ-6 и ЦРУ, объединив свои усилия, убили Диану и ее египетского любовника для того, чтобы будущий король Англии не получил магометанина в качестве отчима. Другие обвиняли агентов, нанятых ключевыми фигурами в международной торговле оружием, которые были недовольны ее выступлениями против использования противопехотных мин, в результате чего часто гибли невинные люди. Ходили также слухи о частных армиях, одиноких наемных убийцах и ревнивых любовниках.

Веронику всегда интересовали те версии событий, в которых ее помещали на основную сцену. Согласно одной из них, она сознательно вывела из строя водителя, направив ему в глаза слепящий луч, а по другой — они с Цезарем взяли на себя управление обреченным «мерседесом» при помощи сложного дистанционного приспособления. По обоим сценариям подержанный «фиат» ее родителей был снабжен не только броней, но и турбодвигателем, что позволило ему убраться со сцены с быстротой молнии.

Она понимала, почему столь многие готовы выслушивать все эти теории, откровенно притянутые за уши. Договор о самоубийстве с любовником был бы более романтичным, а авария катера на Сейшелах — более драматичной; исчезновение частного самолета в Бермудском треугольнике содержало бы больше таинственности, а затворничество и алкоголизм — больше остроты. Даже воссоздание трюка с шарфиком Айседоры Дункан и прыжка со скалы Грейс Келли показались бы более приемлемыми, чем столкновение с бетонной колонной. Те люди, которые плакали на улицах, предпочли бы все что угодно такой ее гибели в уродливом тоннеле, даже если это произошло в сердце Города Любви и даже если они нашли среди обломков крушения нити жемчуга и массивный золотой портсигар.

В этой разнузданной кампании иногда всплывали факты, которые снимали часть ответственности с плеч Вероники. Он узнала, что их водитель выпил в четыре раза больше, чем следовало, и что он шал с двойным превышением положенной скорости машину, управлению которой он не был обучен. Она также услышала, что никто из погибших не был пристегнут ремнями безопасности, словно они думали, что несокрушимы, — едва ли она могла взять вину за это на себя.

Иногда в новостях упоминался и «фиат». Было объявлено, что владельцы всех подобных автомобилей в Париже обязаны обратиться в полицию. Она сделала вид, что не слышала этого приказа. Машина ее родителей была зарегистрирована в Нормандии, и, насколько ей было известно, никаких записей о ней в Париже не имелось. А следствие тем временем приобрело подозрительно небрежный и весьма формальный характер, словно полиция давала понять, что ей скорее стоит заняться поимкой преступников, чем розыском некоего автомобиля, который, весьма возможно, сыграл незначительную роль в дорожно-транспортном происшествии, произошедшем, бесспорно, по вине пьяного водителя некоторое время назад.

И что бы не обнародовали детективы или пресса за эти месяцы, последовавшие после аварии, они так и не сказали о главном — о том, что некая девушка, только что бросившая своего приятеля, вела машину, накачавшись вином и раскуривая косяк, слушая радио и беседуя со своей собакой. А если бы не она, то, возможно, путешествие принцессы было бы безопасней, куда бы та не собиралась.

Глава 2

Жан-Пьер увидел в этом знак.

Когда наконец план «Икс» был завершен, они с Вероникой несколько раз звонили подозрительному Клеману. Он не торопился помочь им, но в конце концов, чтобы от них отделаться, он назвал им имя того торговца, которому продал стереоустановку. Они понеслись на ярком оранжевом «фиате», и Жан-Пьер выскочил у магазина, не дожидаясь полной остановки машины. К тому времени, когда Вероника, поставив машину, присоединилась к нему, он уже разыскал свой усилитель, колонки, свой тюнер и проигрыватель. Дека была уже продана, но он был рад тому, что нашел. После краткого пояснения о происхождении оборудования, он умудрился выторговать крошечную скидку и погрузил стерео в багажник.

Уже дома он разобрался с проводами и подключил технику. В колонках раздался щелчок, и выскочил лоток. На нем, сияя как ангел, покоился диск с записью «Там, где рождается звук» в исполнении Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки.

Он посетил несколько предполагаемых площадок, поговорил с теми людьми, которые отвечают за свет и звук. Он составил список необходимых дел и предметов, сосчитал, сколько это будет стоить, и определил, какой суммой он мог бы рискнуть. А закончив с этим, он написал длинное письмо в Болгарию. Он надеялся искупить свою вину перед музыкой: переброской Софийского Экспериментального Октета Хлеборезки в Париж он очистит эфир, пострадавший при его участии от песен вроде «(Ты) Такая привлекательная (для меня)» и «Я никогда не любил такую даму (как ты)». Это будет долгий, долгий путь, но он уже делал первые неуверенные шаги в правильном направлении.

Вероника не ознаменовала их предполагаемое расставание сидением в Тадж-Махале с символическими крысами, снующими у ее ног, и дворцы не поглощались языками пламени, отмечая их разлуку. Их отношения потеряли остроту, и уже некоторое время связь их была весьма вялой. Они оба почувствовали, что она ни к чему не ведет, но никто из них не решался покончить с ней. Будучи в Мадриде по случаю выставки Вероники, они молча лежали на противоположных краях гостиничной кровати, и настроение было более унылое, чем могло бы быть при просмотре одним глазом домашнего видео, когда на экране быки топтали незадачливых крестьян. Она сказала ему: «Не катит, да?» И он ответил: «Нет, совсем нет». Они вышли из гостиницы и напились джина с тоником.

Они вернулись на рассвете, Жан-Пьер заснул на полу. Вот, собственно, и все.

В итоге она не ушла с работы. Она и Мари-Франс по-прежнему сидят рядом с Франсуазой (чье неумение одеваться все усугубляется — однажды она пришла на работу в дамской шляпке), а три вечера в неделю она подрабатывает официанткой, пытаясь выбраться из той долговой ямы, в которую попала. Ежемесячно она выплачивает Жан-Пьеру две тысячи франков. Пару недель они избегали друг друга, и между ними все стало ясно. Он нашел себе восемнадцатилетнюю девушку, которая ловит каждое его слово и не сомневается в том, что он зарабатывает на жизнь случайными пленками, музыкальными обзорами и игрой на гигантском саксофоне в квартете полупустого бара дважды в неделю. Ему не хочется делиться с ней успехами на балладном поприще, но они с братом записали уже девять песен, разной степени коммерческого успеха. Денежные поступления весьма устойчивы, и это позволило ему переехать в большую квартиру на левом берегу. Вероника изредка заходит к нему и поддразнивает его: ведь он наконец-то живет так, как очень долго мечтал.

— Я ведь раньше не мог переехать из моей старой квартиры, как бы мне этого не хотелось, — сказал он.

— Мог — ты мог бы переехать сюда и прикидываться аргентинцем сколько угодно, если бы ты просто приложил усилия. Как меня это злило…

— Но ты не понимаешь…

— Чего я не понимаю? Что трудно собраться и переехать, когда ты постоянно обдолбанный?

— Нет. Как бы я ни хотел, я не мог переезжать, ведь оставь я ту квартиру, родители бы продали ее.

— И что?

— А как же дядюшка Тьерри? Ну как ему сказать, что он больше не может подходить к окну и запускать своих голубей? Ты бы смогла?

Она почувствовала прилив любви, но осталась безучастной, зная, что если его проигнорировать, то он спадет сам собой. Так обычно и бывало.

Эстелла не могла понять, с чего бы это Вероникин доктор пригласил ее и Фуонг на свадьбу, при том что виделись они всего лишь несколько раз. Вероника объяснила, что его невеста собирается привести на свадьбу четырех бывших приятелей, а поскольку у доктора всего лишь одна бывшая подружка, то он выглядел бы неубедительно. А с тремя таинственными француженками он будет смотреться в церкви не так безнадежно. Эстелле не хотелось пускаться в долгий путь до Англии ради того, чтобы едва знакомый человек мог сделать вид, что пользуется международным спросом у дам, а когда Вероника заявила, что не может ехать, поскольку на выходных приезжает ее брат с детьми, а Фуонг сказала, что собирается в Чили регистрировать передвижения медуз, то Эстелла вычеркнула мероприятие из повестки дня. Но вскоре выяснилось, что на самом деле невеста не англичанка, а валлийка и свадьба будет проходить на полуострове Ллин, то есть на родине любимого ею Р. С. Томаса, и тогда Эстелла незамедлительно приняла приглашение.

В тот день она явилась поводом некоторого замешательства. Никто толком не понимал, откуда она и что здесь делает. Большую часть времени она провела с родственниками невесты, отчаянно упражняясь в безумном валлийском и упрашивая их рассказать знакомые им истории из жизни Р. С. Томаса. Вид французской блондинки в маленьком платьице типа «зебра» на шестидюймовых каблуках произвел заметное волнение. Мужчины построились в очередь для того, чтобы поупражняться с ней в валлийском, в то время как их жены и подруги смотрели на это искоса. Выбор доктора произвел на нее сильное впечатление, и, когда молодые давали клятвенные обещания, она всхлипывала в голос. На фуршете она оказалась втянутой в разговор с церковным органистом. Этот мужчина с мягким голосом, тридцати девяти лет от роду, проживающий с матерью, обладал богатейшими познаниями в области местной поэтической традиции как на валлийском, так и на английском языках. Где-то посреди анализа концовки книги Дилана Томаса «Посещение дедушки», которой Эстелла не читала, она заставила его замолчать посредством продолжительного и страстного поцелуя. Это застало его врасплох, ведь никто прежде его не целовал и он давно оставил надежды на что-либо подобное.

Ему пришлось вести ее домой. Они тихонько прокрались по лестнице в его комнату, и немного спустя дом наполнился скрипом кроватных пружин и эхом подавленных стонов. Им в дверь постучали, затем — еще, потом стук сменился тяжелыми глухими ударами, и раздался крик его матери: «Прекратите сию же минуту! Это отвратительно».

«Прости, мама, — прокричал в ответ органист, — но, может быть, это — моя единственная возможность». И он вернулся к упражнению с новыми силами, а стук в дверь и крики в конце концов смолкли.

Утром его мать ожидала за завтраком своего сына с новым бесстыжим другом. Она была очень удивлена появлением француженки в очень коротком, с низким вырезом, невозможно узком платье. Еще более ее поразила свободная и легкая манера, в которой та вела разговор на вполне сносном валлийском, расправляясь с яйцами всмятку. Она проявила интерес к дому и к деревне, и к тому времени, когда она допивала вторую чашку чая, мать органиста, весьма ею довольная, сказала:

— Непременно приезжайте к нам еще когда-нибудь. Это было бы очень мило, не так ли, Родри?

Родри посмотрел на свои ботинки.

— Боюсь, что это невозможно, — ответила за него Эстелла.

— Я уже приглашал ее, — тихо ответил Родри, продолжая разглядывать свои ботинки, — и она уже сказала «нет». Она говорит, что так будет лучше, и я склонен ей верить, поскольку она знает, о чем говорит.

Эстелла надела свои несуразные туфли, распрощалась и покинула этот дом. Она зашла в свою «В&В»[7], переоделась в чуть более подходящий туалет и взяла такси до Абердарона, где уселась на задней скамье маленькой церквушки, завороженная сердитого вида старичком. Он не поднимался, чтобы что-то сказать, он вел себя так же, как и другие прихожане. По окончании службы она осталась на своем месте, и по дороге на выход он прошел мимо нее так близко, что она почувствовала его запах — именно такой, какой она себе представляла, — запах слов и Уэльса. Она не попросила у него автографа, даже не поприветствовала. Она прошла за ним на улицу и провожала взглядом до тех пор, пока он не скрылся из виду. А затем, не чуя под собой ног, она взяла такси до вокзала и направилась в Лондон. Перед возвращением во Францию ей предстояло кое-что сделать.

— В конце концов она оказалась очень славной, — сказала мать органиста.

— Я знаю, — сказал он.

— Она очень симпатичная, правда? И она так много знает об Уэльсе. А то, что она сделала с тобой прошлой ночью, для Франции — вполне нормально, так что мы и не в претензии, не так ли? Может, тебе пора присмотреть себе милую девушку, вроде этой. А ты уверен, что она не приедет тебя навестить?

Родри ничего не сказал.

— Родри?

Он не отвечал.

— Родри, я с тобой разговариваю!

— Она никогда не вернется, мама. Давай больше не будем о ней.

Он продолжал разглядывать свои туфли. Казалось, ему просто не отвести от них глаз. Неизвестно почему, воображение рисовало окруженный стеной огородик и собаку-ищейку, и он почувствовал, что в сердце поднимается такая тоска, которая никогда его не оставит.

Глава 3

В тот вечер, который Жан-Пьер выбрал для проведения концерта, исполнялся ровно год с момента роковой поездки Вероники домой. Она тоже не вспоминала об этом, пока не включила утром телевизор и не увидела в новостях слащавый сюжет, посвященный этой годовщине, но у обоих в жизни происходило столько разных событий, что было как-то не до этого. Приготовления шли медленно, но весьма успешно: все четыреста билетов были раскуплены заранее, а буквально в последнюю минуту Жан-Пьер умудрился втиснуть еще пятьдесят человек в ту новомодную до невозможности художественную галерею, которую избрал местом проведения концерта. Услышав об этом, Вероника, вызванная на подмогу по случаю, решила сделать своевременное и доброе дело — уговорить его пожертвовать весь доход от концерта на борьбу с противопехотными минами.

— Хорошо, — небрежно сказал он, — если ты хочешь…

— Это здорово — сколько, ты думаешь, это даст?

— Ну, сейчас соображу… — размышления дались ему нелегко, и когда были приняты в расчет все расходы по организации концерта четырнадцатью болгарами да плюс еще пятьдесят билетов, то потеря обещала быть значительной. — Примерно минус пятнадцать тысяч франков. Я буду очень благодарен, если вы попросите ваше милосердие выслать мне чек как можно скорее.

— А-а, — сказала Вероника.

— Не такое уж большое и дело, — сказал он, пожимая плечами. — Такова природа искупления.

Остаток дня она провела за приготовлением закусок для болгар, начиная понимать, куда ушли все деньги. Она и представить себе не могла, что у авангардных музыкантов такой аппетит.

Вероника обругала Жан-Пьера за то, что он втиснул еще пятьдесят человек. К десяти тридцати зал был битком набит, и пробираться сквозь толпу, играя роль официального фотографа, представлялось ей сущим кошмаром. Появилась Эстелла, прихрамывающая в больших Бригиттиных кроссовках и внимательно следящая за тем, чтобы никто из зрителей не наступил ей на левую ногу.

— Как пальчик? — спросила Вероника, обнимая ее.

— Нормально, он еще поболит немножко, но они сказали, что скоро приживется. Тебе тоже следовало бы это сделать: ты бы сразу расплатилась с Жан-Пьером, и еще остались бы деньги, чтобы облагодетельствовать нового приятеля.

— У меня больше нет нового приятеля.

После десяти с половиной месяцев тяжких мук, молодой человек из автомастерской собрался наконец с духом и пришел к ней домой. Оставаться одной было не в ее правилах, а поскольку он показался ей весьма непритязательным, то она решила предоставить ему еще одну попытку. Однако она не ожидала такого проявления романтической жилки и две недели спустя решила положить этому конец.

— У меня закончились вазы, — объясняла она, — а бедный Цезарь растолстел от тех угощений, что он приносил. Когда я его прогнала, он сказал, что пойдет служить в армию, но я не знаю, пошел ли… Да что все обо мне… Как Уэльс?

Глаза Эстеллы подернулись влагой.

— Прекрасно.

— А мой доктор?

— У него все хорошо.

— А что его жена? Какая она?

— Боюсь, что очень мила.

— Но немного смешная, да?

— Нет, мне очень жаль, но вообще-то она красивая.

— Ну, тогда, видимо, не слишком умна.

В зале гасли огни, и зрители почтительно притихли. На импровизированную сцену вышел мужчина и запустил руку в открытый детский рояль. Он слегка постучал по одной струне, затем еще и еще раз. На сцену вышла женщина со странного вида приспособлением: усевшись на пол, она связала два конца проволоки, и раздалось жужжание. Затем эта женщина снова вышла на сцену — только это была не она, а ее сестра-близнец — и, взяв гавайскую гитару вверх ногами, начала на ней играть. И один за другим на сцену выходили музыканты, пока перед зрителями не предстал Софийский Экспериментальный Октет Хлеборезки во всей своей красе.

_____

После третьего вызова «на бис» зажглись огни, и публика нехотя потянулась к выходу. Жан-Пьер был в полном исступлении от восторга и очнулся лишь благодаря вспышке, когда Вероника сфотографировала его. Он подошел к ней.

— Это было здорово, — сказала она. — Всем очень понравилось.

— Знаю.

Она никогда не видела его таким счастливым, она не могла удержаться, чтобы не обнять его, но тут же выпустила — откуда-то неслышно проскользнула его новая подружка.

— Мы сейчас собираемся ко мне, — сказал он. Он устраивал домашнюю вечеринку для участников группы и узкого круга друзей, чтобы отметить создание болгарами медитативного этюда в Париже. — Ты идешь с нами?

— Я вас догоню.

Он вышел из галереи, обнимая подружку за плечи, — угораздило же его найти такую дылду… Она посмотрела на часы — 12:25. Она ждала, и вот — 12:26 — ровно год после той поездки в тоннеле. Она отсчитывала каждую секунду, — ничего особенного, никаких видений, никаких землетрясений, загробных голосов и никаких ударов грома, ничем не примечательная минута. Только словно комок в животе, но это — все. В 12:27 она упаковала фотоаппарат, зевнула и пошла разыскивать Эстеллу в оставшейся толпе.

Они направлялись к Жан-Пьеру. Октету понадобились еще закуски. Ночь обещала быть долгой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тарамасалата — греческое блюдо, рыбный паштет; обычно готовится из икры копчёной трески с добавлением чеснока, лимонного сока, оливкового масла, специй. — (Здесь и далее — примеч. пер.)

2

Томас, Рональд Стюарт (р. 1913 г.) — валлийский британский богослов и поэт, чья поэзия отличается ясностью и простотой стиля, где наряду с горькой иронией по поводу упадка культуры выделяется сочувствие рядовому труженику, последовательное утверждение его системы нравственных ценностей.

3

Дилан Томас (1914–1953) — один из крупнейших британских поэтов-модернистов, который видел одной из задач поэзии проникновение в самую суть рассматриваемых явлений. Известен нетрезвым образом жизни.

4

Modus operandi — способ действия; зд. — «выходка» (лат.).

5

Gorky’s Zygotic Mynci — название этой несуществующей группы представляет собой пародийный набор слов с русской «изюминкой»: ср. название эстрадного коллектива «Парк Горького», гастролировавшего в недавнем прошлом на Западе.

6

Ле Пен, Жан-Мари — видный французский политик националистического толка, кандидат в президенты Французской Республики.

7

«В&В» — небольшая, чаще семейная гостиница, где завтрак входит в стоимость проживания.

Content

Данута де Родес
Маленький белый «фиат»

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания