Нурали Латыпов

Заговор Англии против России. От Маркса до Обамы

© Латыпов Н. Н., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Пролог

Актуальная классика

Личность и учение Маркса многим представляются устарелыми. Между тем в его трудах и исследованиях его духовных наследников можно найти указания, перекликающиеся с нынешними событиями, а то и прямо дающие понять, как выходить из вновь возникающих исторических тупиков.

Культ неличности

В своё время в многочисленных курсах марксистко-ленинских дисциплин нас учили: не личность делает историю. У самого Маркса и Энгельса прямых указаний на это нет, однако сам Маркс уже при жизни оказал колоссальное влияние на весь ход истории человечества. Об этом читатель сможет узнать в следующих главах. В них же он может узнать, как на историю воздействуют неличности.

Говоря о роли личности истории, в нашей стране чаще всего поминают культ Сталина. По моему мнению, сколь жестоким правителем он ни был (или считался), но несомненно был в то же время личностью во всех смыслах этого слова. Отчасти поэтому стал возможен культ: как сказал Михаил Александрович Шолохов – был культ, но была и личность. И как раз во времена «диктатуры» страна совершила редкостный – прежде всего творческий, а отсюда и хозяйственный – взлёт на всех направлениях. Возможно, потому, что важен не способ управления, а его качество: первоклассный правитель – пусть и жёсткий – способствует выдвижению первоклассных деятелей.

Правда, сейчас повышенное значение придают тогдашним нашим заимствованиям. Например, немало заводов в первую пятилетку нам строили «под ключ» американцы. У них же – в Голливуде – почерпнул Большой Стиль кинорежиссёр Григорий Васильевич Мормоненко (Александров). Многие подробности ядерных разработок передали нашим разведчикам сочувствующие СССР физики. Впрочем, по этому поводу академик Виталий Иосифович Гольданский отметил: «если бы у нас не было подготовленной школы физиков и химиков, донесения разведки не имели бы никакого значения; но и без этой информации наши физики создали бы бомбу, вероятно, двумя годами позднее». Что же касается киностилистики, то ещё до первых фильмов Александрова весь мир – в том числе и Голливуд – учился новому киноязыку по работам Льва Владимировича Кулешова, Сергея Михайловича Эйзенштейна, Георгия Николаевича и Сергея Дмитриевича Васильевых. Мы за считанные годы развили до высшего в мире уровня творческую – художественную, научную, инженерную – среду. Она и чужие достижения без труда воспринимала, и собственные рождала ежечасно. Это и обеспечило небывалую скорость движения всей страны.

Всё познаётся в сравнении. После Сталина во главе нашей страны оказалась целая череда неличностей. Это драматично (и даже трагично) сказалось на судьбе и каждого гражданина, и страны в целом.

Особо отмечу один пример. Как показал ход истории, самой неличностью среди наших правящих неличностей стал Борис Николаевич Ельцин. Я имею право говорить о деяниях ушедшего из жизни уже потому, что ещё во времена его московского правления я увидел в нём разрушителя дьявольского масштаба и писал это при его жизни. Мы никогда не поймём трагического столкновения украинцев с остальными русскими, если не расставим все точки над осиновыми кольями Ельцина и ельциноидов. Сейчас мы страшимся так называемых цветных революций и боремся с ними, однако первая цветная революция на территории Советского Союза произошла в Москве ещё при жизни Союза. Кстати, после её победы вождь этой «революции» поспешил позвонить в Вашингтон. Причём, в отличие от недавних событий на Майдане, около Российского Белого Дома не наблюдалось скопления высокопоставленных фигур США и ЕС – Ельцин и его хунта отдавались Западу добровольно. Именно Россия первой провозгласила парад суверенитетов. Конечно, была попытка группы союзных политиков повернуть эти события вспять. Я видел эти события из окон Белого Дома, поскольку в то время входил в инновационный совет при главе российского правительства Иване Степановиче Силаеве. Я видел, как ельциноиды изо всех сил пытались спровоцировать кровь, как подъезжали к Белому Дому грузовики, груженные водкой, как шныряли в толпе криминальные авторитеты. Они таки добились своего – бросили троих наивных и чистых душой молодых людей под колеса уходящей из города бронетехники. Кумир толпы Ельцин спрыгнул с танка и пролил над ними крокодиловы слезы. Через два года он на том же месте – в окрестностях Белого Дома – и в Останкине пролил уже не слёзы, а кровь нескольких сот своих сограждан. И его единоверцы – те, кто ещё не успел заново оценить последствия августа 1991-го – хором его поддержали.

А что же союзная власть? Её, к сожалению, в тот момент тоже возглавляли неличности. Поэтому их действия были нелепы и трусливы. В те дни я прокомментировал одному из журналистов ход событий: «Нельзя делать переворот с пустой головой и полными штанами». Вот у генерала Варенникова в Киеве всё получилось: белый и пушистый Кравчук – ещё недавно секретарь по идеологии ЦК компартии Украины, а в тот момент председатель Верховного совета Украины – блеял о сохранении Союза. Только через три дня после ликвидации ГКЧП он отомстил за свой страх: Верховный совет Украины – в том числе коммунисты, коих в тот момент было 239 из 450 депутатов, то есть большинство – проголосовал за независимость, и то с осторожной формулировкой, позволяющей трактовать её как рост свободы внутри СССР.

Была в Олимпийской Москве песня «Старт даёт Москва». Как ни прискорбно, именно Москва стала первым Майданом. Сердце империи, говоря медицинским языком, начало отторжение своих органов. Те начали ответное отторжение. Свершилась мечта Каина-антисоветчика Бжезинского: Российская Федерация и Украина разъединились. Вот и болтаются с тех пор два экономических обрубка, и каждый из них никогда не станет самодостаточным без другого.

Мало того, один из обрубков изо всех сил тщится вступить в противостоящий другому военный блок. При всей моей нелюбви к ельциноидам я пытался с ними сотрудничать, например, в решении острых межнациональных проблем. Тогда же, в середине девяностых, я пытался пробиться к тогдашнему главе администрации Ельцина Чубайсу с нашим – совместно с Анатолием Вассерманом – проектом «Пояс политического целомудрия». Этот проект давал возможность сохранить бывшим членам Варшавского договора нейтральный статус со всеми вытекающими – и в наши дни – последствиями. Однако ельциноиды проигнорировали открывшийся шанс: Ельцин заявил тогда, что не имеет ничего против вступления Польши в НАТО.

Ещё больше возможностей Ельцин упустил с Крымом. Возможность вернуть при разделе страны подарок, сделанный Украине в честь её вхождения в состав страны, была морально и юридически безупречна. Но даже эту малость Ельцин забыл в Беловежском угаре, обрекая практически чисто русский Крым на два с лишним десятилетия противостояния украинизаторам. Да и Черноморский флот оказался в Севастополе на птичьих правах: одно время его спасала только поддержка правительства Москвы при бездействии правительства РФ.

Единственное, что не дало РФ тогда полностью развалиться – то, что соперничающими странами в тот момент тоже руководили неличности. А во многих местах они и сейчас изобилуют.

Фарисейские поля Парижа

В январе 2015-го в Париже террористы убили полтора десятка мирных жителей. Обычно в таких случаях пишут «ни в чём не повинных мирных жителей». Однако в данном случае ни в чём не повинными жертвами были только посетители кошерного супермаркета. Ведь сотрудники еженедельника «Шарли» заведомо провоцировали такого рода нападения.

Свобода слова – бесспорно одна из высших ценностей человеческого общества. Однако вспоминается эпизод из моего раннего детства. Тогда я заспорил со своей религиозной бабушкой: есть бог или его нет. В качестве козырного аргумента я запальчиво привёл то ли Юрия Гагарина, то ли Германа Титова: бога в космосе они не видели. Бабушка, не ожидавшая такого поворота дискуссии, со слезами на глазах ушла в другую комнату. Ко мне подошёл отец, доселе молча наблюдавший за ходом разговора. «Я тоже не верю в бога, – сказал он, – однако никогда не обижаю людей, верящих в него. Только что ты сделал своей бабушке больно. Это во-первых. А во-вторых, почему ты думаешь, что если бог есть, он должен обязательно показать себя космонавту? Может быть, бог и есть весь космос – и тогда в иллюминатор как раз его было видно».

Зачем трогать человеческие святыни? С моей точки зрения карикатуры на Христа, Магомета, Будду – всё равно, что нарисовать граффити на чьём-то надгробии. Это я говорю как профессиональный карикатурист. А как этнический мусульманин, я в своё время очень резко осудил деяние моих радикальных единоверцев: они разрушили уникальные статуи Будды в афганском Бамиане – к слову, стоявшие там уже тогда, когда Пророк только появился на свет. Это типичное варварство – такое же, как исподтишка высмеивать чужие святыни. Левацкий «Шарли» влачил жалкое существование с тиражами 50–70 тысяч экземпляров. Но после трагедии выдал «истерический» тираж – аж 7 миллионов экземпляров. Его владельцы потирают руки от десятимиллионной евромаржи. И где тут, скажите, левые идеалы? Где Маркс? Где Бакунин?

На самом деле речь идёт об элементарной провокации. Такие в последнее время стали основой эпатажных рекламных кампаний в западном медийном пространстве. Но зачастую на них строятся и дела посерьёзнее.

Приведу пример «результативной» провокации из мира большого спорта. Все помнят эпизод в финале чемпионата мира по футболу 2006-го года: Зинеддин Зидан знаменитым ударом головой послал в нокдаун Марко Матерацци. Арбитр был вынужден удалить Зидана. Сборная Франции без своей суперзвезды проиграла финал по пенальти. А ведь до удара Зидана Матерацци сказал ему нечто такое, что арабская кровь Зидана вскипела. Не трудно догадаться: Матерацци задел либо честь матери французского форварда, либо религию, либо национальность. В любом случае это была домашняя заготовка итальянской команды. Таким образом хорошо подготовленная провокация помогла Скуадре Адзурре и его команде стать чемпионами мира. Как говорится, победителей не судят.

Многочисленные попытки разных мелких изданий Европы задевать религиозные чувства мусульманских диаспор (по большей части маргинальных не только на фоне европейских обычаев: в диаспору обычно вытесняются те, кому сложно ужиться на родине) – попытка на чужой крови получить свою сверхприбыль. Вспомним цитируемые Марксом слова профсоюзного деятеля Даннинга: при трёхстах процентах прибыли нет такого преступления, на которое капитал не рискнёт даже под страхом виселицы…

А ведь на первой волне алжирских, турецких и прочих иммигрантов Европа в своё время извлекала сверхприбыль. Потом у них пошли многочисленные дети (во Франции – после разрешения воссоединяться с семьями, принятого при президенте Жискар-д’Эстене). Потом политкорректно заброшенные на произвол судьбы арабские и африканские общины. Потом свержение авторитетных – хотя и авторитарных – светских правителей в Ираке, Египте, Ливии, такая же попытка в Сирии. Хотя ежу понятно: все взращённые Европой исламские фундаменталисты, чьими руками свергались Хусейн, Мубарак, Каддафи, вернутся бумерангом в саму же Европу. Кстати, никто не защищал Европу от нелегальных африканских эмигрантов эффективнее Муаммара Кадафи – и ему благодарные европейцы руками подопечных исламских боевиков засунули черенок лопаты в зад. «Я тебя породил и ты теперь меня убьёшь» – такой перефразировкой Гоголя можно описать сложившееся положение. Уже идёт волна погромов христианских церквей и убийства прихожан во многих африканских странах, и эта волна будет нарастать. Такое вот Шарли.

Кризис бродит!?

Увы, и у нас эпоха неличностей не изжита. Вернёмся к нашим экономическим баранам. Приведу некоторые удивительные числа.

Наши промышленные предприятия получают кредиты – причём короткие! – под 15 % годовых. А вот в Европе кредиты для промышленности длинные и всего под 0.5 % годовых. В Японии сроки промышленного кредитования практически не ограничены – и это при смешных (для нас) 0.1 % годовых. Понятно, чем легче условия кредита, тем проще развивать новое производство. У нас недоступность кредитов объясняют опасением инфляции. Но ведь инфляция возникает, когда растёт не просто денежная масса, а её отношение к товарной! Если кредит недоступен – откуда взяться товарам? Поэтому инфляция у нас куда выше, чем в тех странах, где промышленность не душат безденежьем. Советник по экономике президента РФ академик Сергей Юрьевич Глазьев отмечает: наши денежные власти ошибаются, думая, что кредитная ставка должна быть выше инфляции – напротив, в промышленно развитых странах регуляторы поддерживают её ниже и как раз этим гасят инфляцию. По его словам, Центральный банк РФ перекрыл кислород создателям реальных товаров и услуг, чем загнал и весь финансовый сектор в спекулятивную воронку. Наше хозяйство обескровлено: сумма денег, обращающихся в стране, менее половины годового валового внутреннего продукта, тогда как минимально приемлемым считается равенство этих показателей, в Китае денежная масса вдвое выше ВВП, а в США (при пересчёте по системе, принятой в других странах) – втрое.

Другой пример. За последние 12 лет тарифы нашего ЖКХ увеличились в те же 12 раз!!! Когда-то Москву провозглашали образцовым социалистическим городом. Почти такой столица стала при мэре Юрии Михайловиче Лужкове. В частности, потому, что он успешно защищал город от многих рецептов повальной либерализации. Вспомните его лозунг: «работать по-капиталистически, распределять по-социалистически». Однако не всем это нравилось. Тогдашний миллиардер (по сумме кредитов, взятых им под обещания строительства офисных зданий) Полонский заявил: «у кого нет миллиарда – может идти в ж…» Медведев, оказавшись президентом, прислушался к мнению нуворишей и быстро заявил об утрате доверия к Лужкову. Воистину: скажи, к кому ты потерял доверие – и я скажу, кто ты. Кстати, ещё Сократ отметил: хочешь быть хорошим правителем – опирайся на недовольных, ибо только от них узнаешь правду.

Сейчас в Москве тихо, но старательно уничтожают многие системы поддержки тех, у кого миллиарда нет и не предвидится. Например, молочные кухни теперь снабжают только младенцев, зарегистрированных в соответствующих местах (а у нас чуть ли не половина горожан живёт не по месту регистрации) – да и число кухонь сокращают с каждым годом. Между тем в Нижегородской области, возглавляемой былым соратником Лужкова Валерием Павлиновичем Шанцевым, сеть молочных кухонь куда доступнее, чем даже в советские времена, а экономят не на их работе, а на побочных затратах – например, наладили сбор, очистку и повторное использование специальных бутылочек для молока.

Вообще марксистская методология приводит к грустному выводу: некомпетентный социализм сменился некомпетентным капитализмом. Именно здесь президенту и его команде следует искать ключ к решению проблем, накопившихся в стране и мире.

Под конец этого пролога напомню недавнее парадоксальное высказывание премьера Медведева: сейчас, дескать, не время для инноваций – ведь мы находимся в условиях санкций. Почему парадоксальное? Да потому, что всегда и везде именно кризис заставляет находить новые решения, новые технологии, мобилизует интеллектуальные ресурсы. Приведу два примера нелинейных решений в условиях блокады и санкций – и прошу читателей довести эти примеры до нашего премьера.

Жюль Верн на защите Ленинграда

В XX веке существует единственный в мировой истории случай массового применения водорода в автомобильных двигателях.

Многие помнят: этим крайне взрывоопасным газом наполняли аэростаты, создавая воздушное пространство заграждений в небе над крупными городами – самолёт, наткнувшийся на трос, связывающий аэростат с землёй, разлетался в куски. В блокадный Ленинград даже провели по дну Ладожского озера газопровод подачи с Большой земли в осаждённый гитлеровцами город водорода для зарядки аэростатов. Этот сверхлёгкий газ просачивается даже сквозь прорезиненные оболочки, так что аэростаты приходилось регулярно то опускать для перезарядки, то снова поднимать. Для этого предназначались установленные на грузовиках лебёдки с приводом от моторов этих грузовиков. Но уже в начале осени 1941-го года Ленинград остался без бензина. Как быть? Решение созрело в голове младшего воентехника в полку аэростатов заграждения Бориса Шелища. Вот что писал об этих событиях по происшествии лет сам Борис Исаакович (его рассказ приведен в «Блокадной книге» Даниила Гранина и Алеся Адамовича):

«Чтобы выбирать аэростаты, то есть опускать их из воздуха для перезарядки, надо было включать автомобильные моторы, а бензина не было. Ведь сотни аэростатов висели над городом, они не давали фашистским самолетам снижаться, мешали пикировать, вести прицельное бомбометание. Попробовали мы вручную выбирать (мужчины ещё были в сентябре 1941-го года), но десять человек расчета не смогли их выбирать. Таким образом, боевые операции данного вида оружия прекращались: со временем водород тяжелеет, аэростат снижается, вместо трёх—четырёх тысяч метров висит низко и преграды для самолета не представляет. Встал вопрос как быть? Мне пришло в голову выбирать аэростаты лифтовой лебёдкой. Раздобыл я такую лебёдку, но к этому дню не стало электрической энергии.

И тогда я вспомнил «Таинственный остров» Жюля Верна. С детства запомнилась мне глава «Топливо будущего». Достал книгу. Перечитал. Там было прямо написано: что заменит уголь, когда его не станет? Вода. Как вода? А так – вода, разложенная на составные части, водород плюс кислород. Я думаю – не пришло ли это время? Ведь мы что делали? Выдавливали оболочку аэростата, выпускали так называемый грязный водород, а это всё равно что выливать на землю бочку бензина. Думаю: сейчас, когда у меня есть под руками грязный водород, это же топливо. То самое, про которое Жюль Верн и писал…

Я договорился с командиром. Сделал просто: шланг от аэростатной оболочки сунул во всасывающую трубу двигателя. Чувствую, двигатель работает. Даю обороты, он обороты принимает. И вдруг ЧП! Выхлоп! Обратная вспышка, взрыв, газгольдер сгорел. У меня контузия. Руки опустились. Но бензина-то нет! И тут я понял, что надо сделать затвор. Разрывать цепь автоматически. Для этого ничего лучше воды быть не может. Взял я огнетушитель и сделал в нём гидрозатвор. Двигатель сосёт водород через воду. Обратная же вспышка через воду не доходит. Дали разрешение испытать. Приехали генералы. Посмотрели. Всё хорошо. Приказали за 10 дней перевести все аэростатные лебедки на новый вид топлива. Собрали по городу огнетушители. Шестьсот штук понадобилось. Достали шланги. Короче говоря – все аэростаты выбирать стали на новом топливе, на водороде. Лучше работали, чем на бензине. Я вам скажу, почему лучше. Потому что в холод двигатели на бензине плохо заводятся. Надо их прогревать. На водороде же и при морозе с пол-оборота заводились».

Навоз против санкций

Когда-то важнейшим стратегическим сырьём была селитра – основа пороха, а с середины XIX века и широчайшего спектра взрывчатых веществ. С момента открытия Америки основную массу селитры в Европу ввозили из Чили, где она извлекалась из миллионнолетних залежей птичьего помёта.

В 1793-м году революционной Франции противостояли все ближайшие соседи: Англия, Австрия, Голландия, Испания, Пруссия, и даже Сардиния с Неаполитанским королевством. Страна оказалась под угрозой оккупации. Незадолго до того был казнён выдающийся химик Лавуазье, а часть его учеников эмигрировала, и некоторое время даже Академия наук была «в загоне» (как сейчас не в чести наши «физики»). Но тут уж тогдашние руководители государства сообразили, что в гонении на учёных перегнули палку. К решению жизненно необходимой задачи привлекли основателей Политехнической школы Франции – профессоров Бертолле и Монжа. В условиях континентальной блокады им предстояло разработать новые технологии производства пороха. Бертолле привлёк к работам выдающихся технологов Гитон де Морво и Шапталя.

Бертолле же, действуя по аналогии, поскольку столько птичьего «добра» в стране не было и быть не могло, предложил извлекать селитру из отходов жизнедеятельности лошадей – из конского навоза.

Специальным декретом Комитет общественного спасения обязал всех граждан, свободных от воинской службы, заняться сбором селитры и сырья для неё: «Национальный конвент полагает, что все французские граждане равно призваны на защиту свободы, что все руки должны быть вооружены… Всем и каждому промывать землю из своих погребов, конюшен, амбаров… Если бы каждый гражданин вменил себе в обязанность доставить хотя бы один фунт селитры, то почти в один момент было бы получено 25 миллионов фунтов, которых было бы почти более чем достаточно, чтобы сразить всех тиранов».

Учёные составили списки минимально необходимого оборудования для производства селитры. В цеха были превращены здания церквей. У владельцев пивоварен изымались котлы для осаждения и выпаривания…

За одиннадцать месяцев, действуя подобным образом, удалось получить двадцать два миллиона фунтов селитры. «Результат изумительный, которому потомство поверит с трудом», – писал тот же Шапталь.

Словом, пусть это сейчас покажется смешным, но ради спасения Отечества не побрезговали, а вовлекли в дело навоз всей страны – и пороха хватило на пару десятилетий непрерывных войн (включая наполеоновские) со всей остальной Европой.[1]

Предисловие Юрия Лужкова

Величие «Капитала» и нищета «Экономикс»

Идеолог из невостребованного поколения – про тщетную каверзу «железной леди» развенчать учение Маркса.

«…Приверженность марксизму остаётся признаком раскрепощенного, мужественного мышления», – мнение выдающегося экономиста Джона Гэлбрейта. Таковы склад личности и образ мыслей моего единомышленника Нурали Латыпова. Свидетельство тому – его новая книга публицистики под заголовком «Как «победили» Маркса и Энгельса». Прочёл её с большим интересом и хочу поделиться с читателями своими мыслями не только о злободневной проблематике книги, но и личности, мировоззрении автора.

Нурали Латыпов, в моём представлении, незаурядный представитель невостребованного поколения, чья зрелость пришлась на злосчастные 90-е годы. Почему я отношу Нурали к невостребованному поколению? Отчасти – по сходству судеб с известным «потерянным поколением» в странах Запада. Отличие в том, что Латыпов и подобные ему личности не были неприкаянными одиночками. Напротив, обладали развитым гражданским самосознанием. Ценности советского, коллективистского образа жизни им близки. Наверное, это поколение наиболее продвинутое, хорошо образованное, способное к инновациям. Они готовы были и жаждали преобразовывать мир социализма, творить новое в экономике, культуре, науке…

Но, видать, не судьба… Когда пришёл их черёд принять на свои плечи ответственность за страну, произошёл слом Советской цивилизации.

И вновь «Горе от ума»

«Прервалась связь времён…»

Геронтократия Старой площади с опаской и предубеждением относилась к ним – не в меру самостоятельным и дерзким. Грибоедовская коллизия «горя от ума» повторилась сызнова.

Латыповское невостребованное поколение вовсе и не помышляло навострить лыжи за границу. Сусловская идеологическая «управа благочиния» подозревала за ними разновидность «диссидентства». На самом деле они не чета «детям Арбата», состарившимся в мирке «внутренней эмиграции». Правда, Латыпов и его смышлёные сверстники с иронией относились к казённой догматике научного коммунизма. Зато пытливо вчитывались в смыслы неканонических «Экономико-философских рукописей» молодого Карла Маркса.

В отличие от обывательски настроенных «шестидесятников», почитывавших Солженицына и Войновича в придачу, они не держали фигу в кармане.

Для Нурали Латыпова и всего невостребованного поколения идеологическая буза «перестройки» не явилась никаким праздником непослушания. Совсем напротив – крушение СССР стало трагедийным событием, незаживающей раной…

В новой публицистической работе Латыпова – размышления и откровенный разговор с читателями о том, как стране выжить, не быть сломленной.

Публицистика автора в «нулевые» годы исследовала возможности альтернативного Третьего пути для России. После загубленного несуразной горбачёвской «перестройкой» реального социализма и ублюдочной либеральной реформации Латыпов размышлял, как нам остановить центробежные силы, разбуженные беловежским предательством номенклатурных верхов.

«Трое убогих калек протокол составляли и называли плохими словами её (Правду)» —

пророческое видение Владимира Высоцкого.

В каком трудовом коллективе Маркс написал «Капитал»?!

А ведь как недурно, прельстительно всё начиналось на малиновой заре «перестройки»! Что было на слуху? «Больше социализма!» и даже «Вся власть – Советам!». И яростное, в обывательском раже, обличение «сказочных» привилегий партийной номенклатуры – по большей части мнимых. Яковлевский агит проп вдруг стал славить и превозносить «пражскую весну». Оказалось, на свете бывает и «хороший» антикоммунизм. Начётчики от марксизма, вовремя смекнув, куда клонит «архитектор перестройки», в большинстве перебежали в стан «демократов». Под лавочку «плюрализма» антикоммунизм самого затрапезного толка поселился даже в академических заведениях. «Не диссидент ли, часом, и сам генсек Горбачёв?» – вопрошали строптивцы-«консерваторы», но их выставляли юродивыми.

И как же забыть: экономист-академик Станислав Шаталин, советник генсека, публично разносил в пух и прах основы плановой экономики, марксизм и «чудище» Госплана. Газета «Правда» сдержанно порицала почтенного академика за рыночный «экстремизм» и вульгарную трактовку самой сути народнохозяйственного планирования. Но, видать, опрометчиво уличила академика в незнании живой практики самофинансирования и хозяйственного расчета в передовых трудовых коллективах. К примеру, в научно-производственных объединениях Ленинграда, Омска, Сум…

– В каком трудовом коллективе Карл Маркс написал «Капитал»?! – громогласно, торжествуя, «срезал» оппонентов Шаталин.

Карл Маркс и его творение «Капитал» вскоре тоже попали под раздачу. И вовсе неспроста, а чтобы подложить пиратский топор под компас «перестройки». «Концерты экономистов» собирали толпы образованцев. «Рынок!» «Программа 500 дней» сулила страждущим одним махом проследовать в «общество потребления». Слова «капитализм» как непечатного избегали до поры до времени.

Вот такие «пироги»

Лишь в начале 1990-х известный «ловец душ» Владимир Познер спроворил на телевидении нашумевшее ток-шоу Под недвусмысленным девизом: «Нужен ли нам капитализм?» «Скоромная» тема публику насторожила… «Чары» советской пропаганды манипуляторы развеяли незатейливой ловкаческой, будто бы «логической» проделкой. «Представьте себе небольшой пирог, порезанный на равные части. Это социализм, – внушал все тот же неугомонный Станислав Шаталин. – А теперь представьте себе большой пирог, порезанный на неравные части. Но даже малые куски этого, второго, пирога больше, чем первого. Это капитализм».

Уважаемый академик, подмечает Латыпов, понапрасну морочил простаков. На поверку, когда «первобытный» капитализм к нам пожаловал, «пирог» (валовой продукт) уменьшился вдвое. Ходорковские его слопали, а «человеку улицы» достались лишь крошки.

«Самая большая кража в истории», – и не оспаривает даже автор апологетического опуса «Олигархи» – очевидец проделок чубайсовского Госкомимущества Хоффман из «Вашингтон пост».

Зато теперь-то, утешает всё тех же легковерных официальный агитпроп, несправедливости, лихоимства и кражи под видом «залоговых аукционов» в чумные 90-е искуплены всеобщим «разговлением» тучных «нулевых».

И впрямь, в кошельках домохозяйств медный грош сменился на целковый. Никакой заслуги, чудес в решете «свободного рынка» в схлынувшем ныне потребительском буме нет и в помине. Виною – манна небесная – произвольный десятикратный рост мировых цен на нефть. Чистый доход страны никогда ещё не получал такого прибытка. И, глядишь, воцарилась видимость социального мира. Чудесное примирение Капотни и Рублёвки, ограбленных и «бенефициаров». Но на поверку шаталинский сытный пирог «дикого» капитализма всё равно вприглядку. В 2002–2009-м годах относительная доля 80 процентов россиян в совокупных доходах РФ лишь уменьшилась. И только одна пятая – «новые русские» – сказочно обогатилась.

Перебежчики и «филантропы»

Нурали Латыпов не пристал ни к одной из сторон перестроечной – стенка на стенку – перебранке. Вероятность – даже неотвратимость – скверной развязки идеологической смуты, в которую безвозвратно втянулись и верхи, и низы, была для него очевидной… В годы наступившего долгого безвременья и «тучные» нулевые Латыпов, системный аналитик, не потерялся. Нашёл применение своим знаниям в области социальной психологии, теории управления, политологии… В столичной академической и деловой среде Латыпова знают и ценят. Не так давно вышло его исследование, в соавторстве с Анатолием Вассерманом, под примечательным названием «Острая стратегическая недостаточность». Драматические события в Новороссии подтвердили мнение авторов о уязвимости и шаткости российской государственности, вопреки официозному «Всё – путём!».

Перевороты в обществе всегда сопровождаются моральным падением и измельчанием элит. Самое постыдная и, казалось бы, невероятная метаморфоза – «схлопывание», рассыпание идеологических институтов советского строя. Упразднение, явочным порядком, государственной идеологии, а потом и чёрным по белому прописанное в бонапартистской конституции 1993-го года. Будто бы для гарантии гражданских свобод личности, искоренения корешков «тоталитаризма». На самом деле подражательная ссылка на благословенную Америку – уловка. На самом деле в отсутствие гласной официальной идеологии США являют собой сверхидеологизированное общество. И ведь не мудрено: держава без государственной идеологии – былинка на ветру Истории.

Между тем целый легион «расстриг» – вчерашних начётчиков марксизма – и необольшевиков гайдаро-чубайсовского толка перебежал на сторону нового компрадорского режима. Подавалось это как «раскрепощение» общественных наук. Сладкоречивые поборники розового, как майская зорька, «социализма с человеческим лицом» с подачи «архитектора перестройки» настырно втолковывали доверчивой пастве: почему надо порушить, изжить плановую экономику.

Лишь узкому кругу посвященных доподлинно известны умопомрачительные суммы «инвестиций» Европейского сообщества, американских тёмных фондов в «переформатирование» ошельмованной советской экономической науки. Овчинка стоила выделки. Ведь целью «миссионеров» было погашение отечественных – со времён Туган-Барановского развитых – политэкономических школ, традиций и институтов. Политическую экономию как научную дисциплину явочным порядком вымарали из вузовских программ. Вместо головоломного крамольного марксова «Капитала» отпрысков «новых русских» натаскивают в Высшей школе экономики по немудреной псалтыри «Экономикса».

Лавочник на пьедестале

Промысел Истории неисповедим. Когда без войны, мора, иного рода бедствий несокрушимый Советский Союз «самораспустился», а по Восточной Европе прокатился вал «бархатных революций», западные идеологи ещё долго, злопыхательски, справляли тризну по марксизму. Лишь сокрушительный мировой финансовый кризис 2008-го года отрезвил западное общество, развеял «триумф» рыночных фундаменталистов. Зародились смутные предчувствия, что капиталистический строй тоже на сносях. И вновь в странах Запада «Капитал» издаётся большими тиражами. Молодое университетское поколение читает Маркса. И у нас, в России, многие заново открыли его для себя.

Но тогда, в 90-е, всё вверх тормашками – «Адам Смит шагает по Москве»! Так и озаглавлена была книжица-агитка про то, что это за волшебство рыночная экономика. Авторы Адамс и Брок избрали «дидактический» прием повествования. От имени собирательного персонажа – премьер-министра-младореформатора – задаются вопросы, а неназванный западный эксперт растолковывает, как спроворить прорыв одним махом из плановой экономики в рыночную. Нужно всего-то «зажмурить глаза» и позволить «невидимой руке» рынка распределить общественную собственность как бог на душу положит. Под этим незамысловатым предлогом предписывалось попросту легализовать теневую – т. е. криминальную – экономику. В навязанной «гарвардской» концепции приватизации, с иронией подмечает экономист Руслан Дзарасов, «преступный мир играл такую же ключевую роль строителя капиталистического общества, какую марксисты придавали рабочему классу в строительстве социализма».

И вот уж третье десятилетие новорусского «капитализма» на дворе, а Каинова печать навсегда запечатлелась на фигурантах печально знаменитых залоговых аукционов 90-х.

«Ветрянку» западничества подхватили тогда многие. А кумиром всех тех, кто жаждал «свободы» и причащался «биг-маком» на Страстном, являлась несравненная Маргарет Тэтчер.

Для предводительницы британских консерваторов воистину пробил час судьбы! Медиакратия – власть посредственности – в «позднем» СССР и друзьям, и недругам различима была невооруженным глазом. Ветераны Политбюро, люди другого времени, увы, слишком привыкли, что плановая экономика неуклонно идет в гору. Косыгинскую экономическую реформу косная «номенклатура» понапрасну, без оглядки свернула… Старая площадь стала подавать признаки замешательства, лишь когда неурядицы в экономике стали нарастать комом. «Сигналы» из Москвы, судя по мемуарам Маргарет Тэтчер, ободрили как никогда западные элиты. Они уже заранее потирали руки…

В мае 1985-го года, подмечает Нурали Латыпов в главе «Лемма о Тэтчер», когда Горбачёва только что избрали Генеральным секретарем, из Лондона на весь мир последовал «мэссидж». Премьер Тэтчер громогласно, с чувством, процитировала хлёсткий заголовок утренней лондонской газеты: «Маркс и Спенсер победили Маркса и Энгельса». Игра слов со смыслом! Неприкрытое злорадство сквозило в этом, преждевременном и странном, прорицании главы британских консерваторов.

Так кто такие эти Маркс и Спенсер? Лавочники! Чем-то смахивающие на скрягу Феджина из «Приключений Оливера Твиста» Чарльза Диккенса.

Баронесса Тэтчер уверяла мир, что два этих оборотистых простолюдина посрамили самого Маркса и его хваленое учение. В кратком изложении Латыпова фабула и символика таковы. Однофамилец Карла Маркса – и даже седьмая вода на киселе, какая-то даже его родня по отцовской линии, – держал мелочную лавку. И в один прекрасный день Маркса-дельца осенило на «креатив». «Любой товар в лавке – за один пенни!» От покупателей отбоя не стало. Ловкач Маркс, разбогатев, открывал всё новые лавки, расширяя оборот. Под всё тем же ярмарочным завлекательным девизом. К нему набился в компаньоны некто Спенсер, тоже парень не промах. Так и родился легендарный бренд фирмы «Marks & Spencer», известная торговая фирма на Западе. Она держит тысячи магазинов по всему свету. И в Москве их изрядно. 20 миллионов покупателей…

По убеждению Тэтчер, возвышение прилежных лавочников и есть символ торжества предпринимательского духа на все времена. Социализму, мол, нечего и противопоставить. Осанна частному предпринимательству в устах Тэтчер прельстила нашу образованщину. По образу мыслей «железной леди» бережливость, своекорыстие, «любовь к монете» – благословенные качества. Потому что они и только они рождают богатство! А чем больше частных богатств, тем сильнее и изобильнее страна. В самом деле? Отчего тогда Джон Буль – типичный представитель среднего класса – не зажил припеваючи от щедрот сурового, но всеблагого тэтчеризма? Британская промышленность за три десятилетия торжества «монетаризма» ужалась на 70 процентов. Охота пуще неволи – тэтчеровская «деиндустриализация». Не сбылись и надежды, что пресловутая «постиндустриальная» модель экономики прямо-таки озолотит Америку. На деле приключился не расцвет, сызнова, а угасание американского предпринимательства. А ведь некогда «фордизм» был образцом и для молодой Страны Советов.

Самое заповедное, душу тэтчеризма, проницательно разгадал экономист Гэлбрейт: «… Они восхищены, как двести лет назад был восхищён Адам Смит, что добро, видимо, проистекает от зла, и приходят к выводу, что скупость является природной добродетелью». Латыпов подводит читателя к мысли, что при всём своем недюжинном уме и образованности «железная леди» (а пылкие её почитатели – подавно) слишком слаба, чтобы в самом деле опровергнуть Маркса.

Мстительное «ретро»

«Рыночный фундаментализм стремится завершить историю», – утверждает известный французский экономист Розанваллон. По его убеждению, он противоречит самому «духу капитализма». Парадоксальное утверждение, но побуждает задуматься… А вся штука, наверное, в том, что идеология рыночного фундаментализма, насчитывающая сотни увесистых томов, снискавшая полдюжины Нобелевских премий, в строгом смысле – не научная доктрина, а верование. На том сходятся многие его критики – и слева, и справа. А коль «вера», то как же без чудес?!

Экономическое «чудо» в Великобритании в десятилетие правления Маргарет Тэтчер по сию пору – притча во языцех. Создана целая мифология, предание про то, как прилежная и с характером – кремень – дочь мелкого лавочника из захолустного городка вернула для англичан старые добрые времена. Воистину в неё вселился дух великих тори Пальмерстона и Дизраэли. Голливуд тоже приложил руку к канонизации образа спасительницы.

Когда Тэтчер возглавляла «оппозицию» Её Величества – консервативную партию в парламенте, она не уставала обличать правительство лейбористов. Зловредный «государственный социализм» лейбористов, дескать, чуть ли не в чёрном теле держит крупный корпоративный бизнес. «Неэффективные» промышленные предприятия госсектора – вериги для казны королевства. Налоги отнимают добрую половину доходов состоятельных семей, элиты бизнеса. Директора банков получают жалованье немногим больше клерков. Добыча угля расточительно дотируется государством, а боевитый профсоюз горняков чуть ли не помыкает министрами-лейбористами. Словом, «большое правительство» лейбористов довело Британию до ручки…

Когда консерваторы выиграли выборы и «железная леди» взяла в руки бразды, мало никому не показалось. Тэтчер резко взяла вправо. И весь мир воочию увидел, что означает рыночный фундаментализм на живом теле нации. Предприятия индустрии (в их числе всемирно известные), железные дороги, коммунальное хозяйство Лондона под сурдинку перешли в частную собственность. Убыточные активы пошли с молотка. Угольные шахты повсеместно закрылись, а проф союз горняков разогнали силой.

Десять тысяч бизнесов разорились. Социальные расходы казны беспощадно урезаны. Разящая десница Тэтчер замахнулась было и на оплот социалистов – бесплатную развитую систему британского здравоохранения… Однако английское общество встало стеной – «Мэгги, уймись!»

«Ересь» государственного регулирования экономики изгнали прочь. «Консервативная революция» Тэтчер и впрямь задала небывалую встряску «старой доброй Англии»… Между тем в международных делах влияние Лондона возросло. Англия отбила Фолклендские острова у Аргентины…

Весь смысл тэтчеровской «консервативной революции» – в перераспределении национального дохода от наёмного труда и впавшего в «немилость» среднего класса к работодателям, крупной буржуазии, а также рантье – держателям акций. Возможно, Тэтчер предугадала изменчивый дух времени. Сильная кейнсианская парадигма, со времён Нового курса президента Рузвельта державшая в крепкой узде крупный олигархический капитал, обеспечила долгий экономический рост после Второй мировой войны, но не совладала с кризисом 70-х. Колесо Истории обернулось вспять.

Крупная буржуазия извелась быть «пасынком» социального государства Запада. «Сильные мира сего» возмечтали вернуть «старые добрые времена». «…Буржуа уже не довольствуется тем, что у него есть государство, которое не даст его в обиду, но… признаёт только такую его форму, которая ему люба». Так ещё в незапамятные диккенсовские времена Салтыков-Щедрин распознал, что за душой западного буржуа. Тэтчеризм, мстительный и черствый, – настоящее ретро.

Есть ещё одна, тёмная и зловещая, политическая интрига, затеянная «железной леди». Латыпов отсылает читателя к одной многозначительной недомолвке в мемуарах Тэтчер: «Я проинформировала президента Буша о том благоприятном впечатлении, которое произвёл на меня господин Ельцин. Мне чётко дали понять, что американцы его не разделяют. Это было серьёзной ошибкой…» Тэтчер делится сокровенным: «Мне нужно 10 секунд, чтобы составить впечатление о человеке, я редко меняю его». Очевидно, в Ельцине она разгадала будущего подручника западных элит, властолюбца и сумасброда. Из такого легко вить веревки.

Не явилась ли «тетушка Мэгги» ненароком «шафером» Ельцина, подсказчиком колеблющемуся американскому президенту? А ведь ровно так же, после единственной долгой беседы у камелька в знаменитом доме на Даунинг-стрит с безвестным секретарём ЦК по сельскому хозяйству Горбачёвым, Тэтчер в доверенном, узком кругу обмолвилась о госте из Москвы: «С ним можно иметь дело».

«Неблагонадёжный» кейнсианец?

…В августе 2008 года правительственная «Российская газета» напечатала на целую полосу статью автора этих строк «Российские особенности мирового кризиса». Публикация наделала переполоху в Охотном Ряду. Благонамеренные «медведи» возмутились, что московский градоначальник, даром что один из Отцов-основателей партии «Единая Россия», в открытую бросил вызов официозной либеральной экономической доктрине. Да ещё замыслил «крамолу»! Призвал Кремль возвратиться к «Капиталу» Карла Маркса. Дескать, «либерализм» и «свободный рынок» обернулись лихом для России. Автор статьи ратовал за альтернативную антикризисную программу с опорой на Маркса и Джона Мейнарда Кейнса. Кейнсианский «уклон» программной статьи в «РГ» воспринят был как дерзкий, «неполиткорректный». Между тем только такой исторический разворот, ратовал автор, оставляет шанс вызволить подкошенную мировым кризисом «сырьевую» экономику выбраться из передряги. И с наименьшими убытками и социальными издержками. Напротив, накануне в Куршевеле на сборе мирового бомонда представители российского правительства заверили, что «либерализмом» ни за что не поступятся.

Идеологов «партии власти», похоже, задело за живое: дескать, мы тоже все как один государственники, но чтобы сызнова штудировать и пользовать «Капитал», как некогда в ВПШ, нет уж – увольте!

Демарш московского градоначальника в глазах общественности едва ли выглядел нечаянным. Если брать в расчет мою ожесточенную полемику в 90-е годы с «младореформаторами». У многих на памяти жёсткое противодействие правительства Москвы разграблению госсобственности. Нам удалось-таки вырвать у хозяина Кремля своего рода охранную грамоту – запрет на дармовую приватизацию ценных активов экономики города. «Медведи» обиняками сетовали: ещё куда ни шло вставить лишний раз шпильки Чубайсу и всей честной компании «либералов», но покушаться на экономический курс правительства, на который вся надежда?! Променять его на сомнительный и неведомый кейнсианский – чересчур круто!

Президент Медведев и Краснопресненская никак не откликнулись на публикацию в «РГ». А в либеральном кругу кадильщиков Кремля и вовсе как в рот воды набрали.

Травля и последующее отрешение от власти московского градоначальника и, вдогонку, злопыхательство либеральных СМИ и пасквили телеканалов всем памятны. Как бы то ни было, идеологическая подоплека проглядывает в президентском вердикте – «утрата доверия».

… С грехом пополам к 2010-му году власти удалось «купировать» сокрушительный ущерб финансового кризиса. Попросту говоря, загасить пожар тратой бессчётных триллионов из «неприкосновенных» резервных фондов. Субсидии, щедрые беззалоговые чрезвычайные кредиты правительства выручили олигархов. Последние из-за безрассудной алчности, не свойственной настоящим предпринимателям, угодили в тугой переплет. Задолжали западным банкам… На этот раз пронесло, мировой финансовый кризис унялся. Цена барреля нефти вновь забралась за стодолларовую отметку. Финансы России поправились… Экономика, от добра добра не ищут, вновь поехала по наезженной колее «петростейта».

Воровка-инфляция

Ныне «петростейт» настиг новый кризис, который обещает стать затяжным. Считай, дорогих шесть лет передышки потеряно почём зря. Прирост ВВП почти нулевой. Долгая рецессия – у порога. Платёжеспособный спрос падает. Бюджеты регионов в долгах как в шелках… Котировки барреля нефти упали более чем на треть. «Петростейт» сдувается. Выходит, напрасно власть пренебрегла кейнсианской альтернативой?

«Либеральный» тренд – что ванька-встанька. Кризисы, девальвации, спады ВВП, разорения, житье дальних губерний с хлеба на воду… С самого недоброй памяти 1992-го года бедствия – косяком. Годы кризисов – 1992–93-й, 1998-й, 2008-й, 2014-й – только успевай вести летопись злосчастий отечественной экономики. Лишь олигархи-«сырьевики» горя не знают. С них как с гуся вода. Равно как и с либеральной обслуги власти.

Центробанк, экономический блок правительства, экспертное сообщество, почти все медиа – вотчина «либералов». Как были служками мирового фининтерна, так и остались. Последыши «младореформаторства» молчком кашеварят на Краснопресненской. Узурпация самая что ни на есть: не имея ни единого мандата в Госдуме, маргинальное меньшинство «либералов» до самого последнего времени решало, куда податься России, какую экономику, социальные отношения в обществе пестовать.

Эпическая битва финансистов Неглинной с чудищем инфляции длится с гайдаровских, недоброй памяти, времён. «Не столько сражались, сколько были сражаемы»… В самом деле, Центробанк под неизменным что «Отче наш» предлогом обуздания инфляции урезает до крайности денежное предложение. Эмиссия рубля, по кальке «Вашингтонского консенсуса», тупо привязана к выкупу долларовой выручки экспортёров-«сырьевиков». Неглинная устроила рублю злоключения на поживу спекулянтов, а потом и вовсе отпустила в «свободное плавание»… Послушать «лучшего», из туземных, экс-министра финансов Кудрина, так нам следует ещё благодарствовать проделкам «монетаристов». Хоть тресни, среди развитых стран самый высокий уровень инфляции и запредельная ставка ссудного процента – в России.

Между тем ставка банковского процента уже перекрыла уровни рентабельности в реальном секторе. Словно зарок дали держать его в чёрном теле.

Притча во языцех – «санирование», вывод «излишков» валютных доходов экспортеров за кордон, в ценные бумаги США и ЕС. Эту «епитимью» наложили на финансы страны с самых 90-х. «Монетарные» радения трижды оборачивались резким падением рубля. Ныне в очередной раз подешевевшая нефть подкосила курс национальной валюты. Сбережения и зарплаты обесценились, а дороговизна опустошает кошельки. Всё это похоже на дурную бесконечность. Самое время призадуматься: а нет ли у этого «банного листа» – неистребимой инфляции – ещё иной, скрытной роли? На мой взгляд, последовательность и окаянство заядлой финансовой стратегии Центрального банка, которому и сам Кремль будто бы не указ, вполне подтверждает кейнсианское понимание инфляции как выражения борьбы социальных классов за относительную долю национального дохода. Приложите эту мерку, и всё встанет на свои места. Политика «финансовой стабилизации» – не бесплодное рутинное догматическое упрямство «монетаристов» Неглинной и Краснопресненской, а негласное средство перераспределения финансового «пирога», национального дохода, к корысти олигархии и прожорливой челяди.

Напасти «творческого разрушения»

Глядишь, уже наворочена целая мифология «либеральной реформации». Золочёный нимб подвижника осеняет Егора Гайдара. Малый якобы сподобился в 90-е годы «спасти Россию от гражданской войны и голода». Чтобы этим небылицам, фальшивым толкованиям «шокотерапии» публика поверила, изощряется, из кожи вон лезет весь либеральный агитпроп. Нахваливают гайдаровские «реформы», как цыган клячу.

Но никуда не спрячешь зрелые плоды «реформаторства» 90-х и список его бенефициаров. 1 % нуворишей владеет третью национального богатства России. Америку уж заткнули за пояс: там слой сверхбогатых, кратно более многочисленный, владеет всего лишь 7 % всех фондов. «Отец социологии» Питирим Сорокин, активный участник Февральской революции, секретарь Керенского, разработал количественную социометрику «флуктаций» в нестабильных обществах. По ней как пить дать следует, что общества даже с несравненно меньшим социальным, имущественным расслоением, чем ныне в РФ, подобны настоящей «пороховой бочке».

… «Тэтчеризм» в более узком, экономическом преломлении получил название «рейганомика». Нурали Латыпов подмечает, что и она овеяна шлейфом мифов, притворной патетики и прямого вранья. Наши «либералы» на Рейгана чуть не молятся.

Рейганомика, говоря с некоторым упрощением, – идеология менял. Деиндустриализация, свёртывание государственного регулирования, снижение налогового бремени для богатых – всё тот же «джентльменский набор», что и у британских консерваторов. Да ещё требование «дешёвого государства», которое так любо мелкому буржуа. В одном отношении рейганомика сработала недурно: капиталы всего мира метнулись в Америку. Бум на фондовой бирже. И – контрапунктом – растущий, как снежный ком, государственный долг…

Заядлый антикоммунизм Рейгана и простота его представлений о «заморских странах» вошли в пословицу. К слову, какой-то пытливый биограф откопал в архивах сведения, что «Ронни», чья актёрская карьера в Голливуде не сразу заладилась, якобы зачем-то настырно просился, чтобы его приняли в местную ячейку компартии. Но ему, что-то заподозрив, дали от ворот поворот… Зато в годы маккартизма Рейган сделал карьеру, участвуя в «охоте на ведьм».

Когда Рональда Рейгана избрали в губернаторы Калифорнии, по забавному совпадению наши озорники распевали ёрническую песенку: «То ли стать мне президентом США, то ли взять да поступить в ВПШ?»

Вот – штрих к портрету «громовержца, победившего коммунизм».

Едва ли недалёкий «Ронни», которого славят почём зря, ставя в один ряд с великим президентом Рузвельтом, сам измыслил рейганомику. И тем более представлял в уме отдаленные ее последствия для экономики США. Нурали Латыпов приводит любопытную статистику. В конце 1950-х годов 28 % рабочих мест в США приходилось на промышленность. Во времена плана Маршалла США производили до 40 % мирового ВВП! А в 2008 году на долю американской промышленности приходилось только 11 % занятых. Треть высококвалифицированных рабочих мест рейганомика «вымыла». Деиндустриализация повальная! Только теперь администрация Обамы хватилась, провозгласив реиндустриализацию Америки. Возврат промышленных мощностей «домой» – постановка вопроса правильная. Вот только что из этой затеи получится? Как на самом деле решат заправилы транснациональных компаний – бабушка ещё надвое сказала.

Автомобильная столица Детройт – заброшенные кварталы в развалинах. «Творческое разрушение» – эти словечки не сходят с языка у наших доморощенных рыночных «фундаменталистов». Вместо простого продукта, ценность которого понимал пушкинский герой, – златокипящая «алхимия финансов».

«…Без прочной индустриальной инфраструктуры мы будем страной, ощетинившейся ракетами, которые охраняют землю с бездействующими заводами, лишёнными заработка рабочими и приходящими в упадок городами». Это апокалиптическое описание смахивает на сегодняшние реалии российской глубинки, верно? А на самом деле это образ Америки, какой её в недалеком будущем видел Ли Якокка, спаситель автомобильной корпорации «Chrysler», лидер американских промышленников в 1980-е годы. Его горькое провидение упадка экономики Америки сбылось как по писаному!

Ли Якокка: «Кое-кто утверждает, что промышленная политика – не что иное, как зловредный социализм». И ещё: «Без прочной индустриальной базы мы можем расстаться с нашей национальной безопасностью». Увы, Белый дом отклонил Шесть пунктов промышленной политики, которую разработал для нации Ли Якокка.

Напрасно промышленник убеждал президента Рейгана, что «делать деньги на деньгах занятие непроизводительное. Оно не создаёт рабочих мест…» Рейган же всецело доверился экономическим советникам Белого дома, пришедшим в политику с Уолл-стрит. Они наловчились проворачивать операции с деривативами и зарабатывать жирные барыши на перепродаже акций.

Рейганомика как в зеркале повторила «консервативную» революцию в Британии. Будто они – Белый дом и Даунинг-стрит – повязаны одной верёвочкой. Одна лишь воля рыночного Провидения не могла перевернуть вверх тормашками вековечный экономический уклад англосаксов. Такой вывод напрашивается, следуя за ходом мыслей Латыпова. И в самом деле, деиндустриализация – насильственна. Мировые менялы угнетают экономическое развитие, обирают промышленный капитал даже в метрополии капитализма.

Глядите: Великобритания, былая «мастерская мира», силком оказалась втиснута, водворена в новый «постиндустриальный уклад». Основной доход страны создавался отныне в разросшемся финансовом секторе и сфере услуг. Ядром экономики стали лондонский Сити, банки, страховые компании, хедж-фонды… Банковские дельцы наживали жирные барыши, а средний класс остался на бобах. Миллионы рантье в мире жадно читали сводки с торгов акциями на Лондонской и Нью-Йоркской бирже. «Фондовая биржа – плохая замена Священному Граалю», – некогда заметил австрийский, а потом американский экономист Йозеф Шумпетер. «Пустое!.. Уж не социалист ли этот Шумпетер?»

Тэтчеризм, делает важный акцент Латыпов, проклял социальное государство. Как слишком «расточительное», дающее подачку тем, кто чурается конкуренции. Наши доморощенные «тэтчеристы» до сих пор в восхищении, какую порку задала соотечественникам «тетушка Мэгги». Зато, мол, теперь Британия благоденствует. Свежо предание… А чего же тогда, судя по последним опросам, большая доля англичан недобрым словом, а то и с яростью поминают тэтчерское правление?

Физическая экономика против дутого ВВП

«Кремниевая долина не проживёт без Детройта», – предостерегал заядлый промышленник Ли Якокка. Наши записные «либералы» с Краснопресненской знать ничего не знают и слышать не хотят. Эти «государственные семинаристы», здравому смыслу вопреки, затеяли дорогостоящую панаму Сколкова на печальном фоне грядущего сноса ЗИЛа, дышащего на ладан ВАЗа.

Тэтчеризм – взгляд Нурали Латыпова верный – бесплодная смоковница. Вознесение до небес частного предпринимательства старозаветного образца, противопоставление эго хозяйчика социализации средств производства обернулось угасанием производительной силы капитализма, которая изначально была ему присуща. У мира на глазах близится исход соперничества противоположных экономических систем – англосаксонской и китайской. Можно считать предвестием: когда пишутся эти строки, Рейтер сообщил, что экономика Китая по паритету покупательной способности валют выдвинулась на первое место в мире.

Линдон Ларуш ввёл в оборот емкое измерение прироста или убыли общественного богатства – физическую экономику. Дело в том, что «гуттаперчевый» монетарный показатель ВВП открывает лазейки для статистических, подчас грубых и даже анекдотических манипуляций. ВВП США, по Ларушу, наполнен «инфляционной трухой». А коли взять мерилом физическую экономику (т. е. производство реальных, вещественных потребительных стоимостей), Поднебесная на голову впереди. Мощность плановой экономики Китая уже десяток лет назад была вдвое выше, чем у США. Китайские власти намеренно и резко занижают всамделишный объем производимой товарной массы. Дело идёт к тому, что скоро КНР оставит далеко позади совокупный продукт Старого Света. Запад в тенетах «монетаризма», «открытых рынков», засилья менял и вялого платежеспособного спроса никак не выберется из затяжной рецессии.

Итак, Китай неудержимо уходит в отрыв. Это заблуждение, что Поднебесная всё ещё в парадигме «догоняющего развития». Поднебесная наращивает свои позиции в экспорте высокотехнологичной продукции. Западные инвестиции в Китай – ничто в сравнении с внутренними источниками накоплений и капиталами Гонконга… Китай стремительно настигает Запад уже и на рынке экспорта капиталов.

Жупел «директивной экономики»

…Александр Зиновьев, автор нашумевшего памфлета «Зияющие высоты» – сатиры на безвременье 70-х, весть о горбачёвской «перестройке» встретил в мюнхенском изгнании. Когда возвращавшегося в родные пенаты Зиновьева с почётом встречали на Белорусском вокзале, Артём Боровик спросил его мнение об идеях и пафосе «перестройки». С присущим ему прямодушием Александр Александрович попросту всех кругом огорошил, в особенности записных демократов-«западников»: «Перестройку затеяли моральные уроды и интеллектуальные кретины». Резкая, нелицеприятная оценка Зиновьева вовсе не была проявлением высокомерия маститого философа. Скорее – гласом вопиющего! Социолог с мировым именем, вольнодумец, досаждавший цековским идеологическим церберам, и в новые времена оказался не ко двору. В стане демократов, которые заочно числили его «своим», Зиновьев встретил глухое отчуждение.

В особенности Зиновьев негодовал и сокрушался по поводу горячечной «рыночной» эйфории «прорабов перестройки» и уличных трибунов. «Идефикс российских реформаторов стала «рыночная экономика» («рынок»), они в неё вцепились как в панацею от всех бед, не имея при этом ни малейшего понятия о том, что это такое в реальности». Все их представления о «рынке», дескать, почерпнуты из западной идеологии и пропаганды. К реальности этот образ не имеет отношения. И верх наивности, дескать, воображать, что эта важнейшая сфера существования западного общества пущена на самотёк. И предоставлена какой-то мифической «невидимой руке».

Слов нет, Зиновьев подпортил «перестройщикам» обедню. Его насмешки по поводу всеобщей аллилуйи Адаму Смиту восприняты были как неуместные эскапады в духе «Зияющих высот». Но по-настоящему праведное негодование «новомышленцев» вызвало покушение Зиновьева на «святое» – жупел «директивной» экономики. Нурали Латыпов раскрывает демагогическую суть этого непоколебимого идеологического клише времен «перестройки». По сей день его многие принимают за чистую монету.

Создатель новаторской социологии Сверхобщества, Александр Зиновьев открыл глаза соотечественникам на «потаённое» рыночного общества современного Запада: «Я думаю, что если бы можно было измерить всю интеллектуальную, волевую, расчётную, планирующую и командную работу, которая делается в сфере рыночной экономики Запада, и сравнить её с соответствующей работой коммунистической командно-плановой системы, то мы бы были потрясены малостью второй в сравнении с первой именно в том, за что вторую подвергали критике на Западе».

Зиновьев камня на камне не оставил от пылкой веры «геростратов» от «перестройки», что рыночная экономика Запада по определению эффективней, а социалистическая плановая – «затратная» и хромает на обе ноги. Зиновьев: «Я считаю это мнение совершенно бессмысленным с научной точки зрения».

…«Тётушка Мэгги» оказалась ретроградкой, плохой провидицей, когда предрекала закат марксизма и социализма… Неправы оказались в своих оценках и наши, казалось бы, осведомлённые эксперты со Старой площади и Смоленской, когда оценивали перспективу ранних рыночных преобразований КНР в 70-е годы. Страна дышала на ладан, а китайские коммунисты, дескать, слишком резво взялись за гуж… И были весомые, казалось бы, основания для неблагоприятного прогноза. Низкая норма накопления в экономике КНР. Устаревшая технологическая база на уровне 50-х годов. Скудость энергетических ресурсов. Неразвитость инфраструктуры. Перенаселённость и нищета китайской деревни. Китай и впрямь выглядел со стороны глиняной крепостью маоизма. Кадровые работники КПК были воспитаны на догматических идеях Мао. Китай так и не вышел из закосневшего «военного коммунизма». Товарно-денежные отношения в экономике до крайности выхолощены… Всё так, ни прибавить, ни убавить. Напротив, СССР перед тем, как из так называемого «застоя» кануть в морок «перестройки» и западнической «ереси», располагал лучшей в мире ресурсной базой для глубокой реформы экономики. А по качеству человеческого капитала нам и равных не было. И вот сегодня КНР – процветающая, мощная, без пяти минут – сверхдержава.

А мы донашиваем лохмотья «монетаризма»…

«Убогая душа частного интереса»

Культовая фигура рыночного фундаментализма – Фридрих Август фон Хайек. Его знаменитое эссе «Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма» – своего рода библия наших «либералов». Хайек строго порицал даже Альберта Эйнштейна, «величайшего гения эпохи» с его же, Хайека, слов. За то, что он польстился на популистский лозунг социалистов: «Производство ради удовлетворения потребностей общества должно прийти на смену производству ради прибыли, присущему капиталистическому порядку». По утверждению «гуру», раздражённого «повадливостью» гения, Эйнштейн слишком доверчиво следовал социалистической агитации об «экономической анархии капитализма».

Да, планирование – «сердце социализма», соглашается Хайек. Но оно же и его пагуба, ахиллесова пята. Поборники социализма уповают на то, что «плановая экономика обещает не только социальную справедливость (по Хайеку «там, где нетсобственности (частной), нет и справедливости»), но ещё и более эффективна в использовании экономических ресурсов». Казалось бы, с насмешкой покачивает головой «гуру», «в высшей степени правильный взгляд». Но на самом-то деле, как на грех, именно в этом пункте и таится, дескать, «пагубное заблуждение» всех социалистов и сочувствующих западных интеллектуалов. Об этом буквально вопиет Хайек со страниц своего эссе. И выдвигает один за другим искусные философские аргументы и софизмы, неизменно умозрительные, отвлечённые от презренной реальности. Той самой, в которой обретаются и зарабатывают на хлеб насущный предприниматели и наемные работники. Конкретика, динамика, эволюция реальных соперничающих экономических укладов в писаниях Хайека намеренно, с вызовом, отсутствуют. Как если бы капитализм со времен Адама Смита оставался первозданным. Оспорить Хайека не так-то просто. Интеллектуальный блеск его памфлета «Пагубное заблуждение» завлекает неофитов.

Альфа и омега учения Хайека проста: частный предприниматель, испокон веку действующий на свой страх и риск, алчущий барыша, якобы более верный «компас» экономики, чем государство, которое вмешивается в приватные отношения рыночных игроков. Все вместе и каждый за себя, частные собственники и создают тот, по вердикту Хайека, благой «расширенный порядок», лучше которого и быть не может. А что до государства и его институтов, социалистических «подкопов» под неприкосновенность рыночных стихий, то всё это – зло и искажение.

Государство в сиротской юдоли «ночного сторожа», напоминает Латыпов, – на новоязе грефов. Выходит, что ли Маркс возводил напраслину, когда уничижительно отзывался про «…притязания частного интереса, убогая душа которого ни разу не была озарена государственной идеей».

Как же мы жили – не тужили без разуваевых?

Наши «либералы» принимают на веру, что именно превосходство рыночного фундаментализма и обусловило поражение Советского Союза в экономическом состязании с Западом. Если эффективность присуща лишь рыночной экономике, то как быть с такой вот неувязкой? Совокупные финансовые, промышленные, технологические и инновационные ресурсы стран Запада и сателлитов заведомо и почти кратно превосходили аналогичные – СССР и стран Варшавского договора. Вопреки россказням – якобы вся страна «горбатилась» на ВПК, в СССР – по достоверной статистике – доля потребления в национальном доходе, вложений в человеческий капитал были преобладающими. И на поверку оказалось, когда покровы секретности пали, что в решающей сфере критических высоких технологий, от которых зависели безопасность и обороноспособность СССР, наша страна шла вровень с Западом!

И всё-таки у либералов есть кое-какие доводы в пользу «спонтанного» рынка. Самый «неотразимый» из них Хайек излагает с торжеством: «Совокупность ресурсов, которые должны быть отражены в подобном плане (народнохозяйственном. – Авт.), просто-напросто никому не может быть известна, и потому не поддаётся централизованному планированию». И впрямь камень преткновения! Козырная карта неугомонных апологетов «невидимой руки». В полемическом запале фон Хайек договаривается до того, что большинство людей на свете существуют лишь благодаря столь презираемому интеллектуалами «торгашеству». Выходит, буржуа – пуп земли. Как же мы в СССР – обращается Латыпов к жизненному опыту поколений советского общества – жили – не тужили без разуваевых и колупаевых? Или нам нужно в ножки поклониться теперь Дерипаске за то, что он держит на плечах, как атлант, тот самый «расширенный порядок», что патетически восхваляет фон Хайек. Эта таинственная, внеземная мистерия рынка для впечатлительных натур, которые зачитываются откровениями «гуру», обладает неотразимой притягательностью. Что и говорить, в этом всё искушение и соблазн. На самом деле подмена противоречивых многомерных реальностей современной экономики «метафизикой» рынка далека от научного познания.

За кем всё-таки правота – Зиновьевым или Хайеком? Каждый волен решить по-своему. Вместе с тем надо признать – трезво оговаривает Латыпов: плановая система при зрелом социализме начала давать серьёзные сбои. Её ёмкости и инструментов уже недоставало для покрытия всех задач расширенного воспроизводства. Жёсткое централизованное планирование и регулирование возросших, на порядки, товарных, инвестиционных, денежных потоков в экономике сковывали хозяйственную инициативу производителей. Незадавшаяся косыгинская реформа явилась драматическим ответом на ранние проявления системного кризиса…

Живая леонтьевская «матрица»

Нурали Латыпов, кибернетик по образованию, системный аналитик, делится своими размышлениями о том, какими сложными путями шли поиски оптимизации планового хозяйства в СССР. В соотношении затраты/результат эффективность его неуклонно снижалась. Реформы хозяйственного механизма, внедрение ограниченных моделей хозяйственного расчета и самофинансирование трудовых коллективов не дали искомых результатов.

В Советском Союзе велись пионерные исследования и разработки по математическому моделированию оборота ресурсов в народном хозяйстве. Латыпов напоминает: «Ещё в 20-е, когда в СССР – впервые в мире! – поставили задачу планомерного развития народного хозяйства в целом, Василий Леонтьев, будущий нобелевский лауреат 1978-го года, опубликовал научную работу. В ней он обосновал, что в основе плана лежит матрица производственного баланса. Для своего времени это было открытие. Леонтьев разработал первые методологические основы балансового метода планирования. Он стал основой, на которой строились годовые и пятилетние планы в СССР. Не только Госплан Союза ССР, но и правительства развитых капиталистических стран пользовали леонтьевский метод. Разработки нашего соотечественника во многом способствовали японскому «экономическому чуду». И ныне в Японии на уровне правительства и крупных корпораций ежегодно составляются тысячи балансов. Балансовый метод используют и финансово-промышленные группы Запада для оптимизации экспортно-импортных потоков, планирования сбыта и инвестиций».

Выдающиеся советские математики Виктор Глушков и Леонид Канторович разработали сложные математические модели, чтобы свести в единый народнохозяйственный план оборот 20 миллионов единиц изделий и ресурсов. Академик Глушков предпринял смелую попытку построить общегосударственную автоматизированную систему управления (ОГАС). По убедительному мнению Латыпова, по тем временам это был неосуществимый замысел. Попросту вычислительные мощности всего Советского Союза были слишком малы для того, чтобы подступиться к ОГАС. Тем временем академик Канторович путём сложного математического моделирования нашёл искомые ответы. И оказалось, что любой достижимый на практике уровень планирования эффективного оборота на рынке является лишь приближённым. Канторович исследовал сравнительные характеристики различных способов оптимизации оборота ресурсов и стоимостей на всех уровнях хозяйственного организма. И оказалось, что рыночная, децен тра ли зованная экономика даёт результат в 3–5 раз хуже теоретически возможного точного расчета. Но и централизованная плановая экономика показывает результат, далекий от идеала.

Означает ли это, что фон Хайек – хоть отчасти – прав? Его последователи в Высшей школе экономики как заговорённые вторят за своим «гуру»: «Так называемая рыночная экономика, строго говоря, не является экономикой, то есть хозяйством». Не является хозяйством! Вот где пролегает бездна, разделяющая полярные идеологии. Нурали Латыпов занимает сторону поборников социализма, который, как молодая формация, прошёл лишь первый круг своего становления. Из всего хода размышлений Нурали Латыпова следует вывод, что реальный социализм оказался ещё «зелен», если брать по летоисчислению Истории. Первый тяжёлый системный кризис социализма в СССР – стечение обстоятельств, а не «фатум». Капитализм тоже ведь извечно на качелях – от процветания к прозябанию. А этой, живучей, формации от роду уже четыреста лет с гаком!

* * *

…В одной из глав книги Нурали Латыпова под примечательным заголовком «Глобальный Маркс» есть ссылка на мнение одного западного экономиста, похоже, совпадающее с символом веры самого автора:

«Мы обращаемся к Марксу не потому, что он непогрешим, а потому, что он неизбежен».

Юрий Михайлович Лужков

Маркс и Энгельс или «Маркс и Спенсер»

Частный интерес – тактический, общественный – стратегический.

Нурали Нурисламович Латыпов

Путаница и искажение марксовых трудов находят своё продолжение и в фальсификации его личности. Такие искажения нередко основываются на штампах, клише, распространяемых журналистами, политиками и даже социологами, которым полагалось бы знать немного больше…

Э. Фромм

Кто виноват?

Идеологи разрушения СССР (Маргарет Тэтчер в их первых рядах) считали: именно нерыночные отношения в Стране Советов привели к краху её экономики.

Рыночная экономика и в самом деле стимулирует научно-технический прогресс. Стремление к прибыли вынуждает внедрять всё новые достижения науки и техники. Успехи фирмы Philips, рождённой кузенами Маркса, – ещё одно тому подтверждение.

Но это актуально при добропорядочном капитализме! И существовал он только потому, что рядом жил, развивался и самим фактом своего существования конкурировал с самой концепцией рынка грандиозный «красный проект» – СССР. Основой же этого проекта являлись разработки Маркса и Энгельса, детализированные и материализованные В. И. Лениным. А его большевистская идеология опиралась на научно-технический прогресс. И именно предательство командой Брежнева—Суслова большевистских идеалов, основанных на стремительном – опережающем уже известные нужды общества – развитии науки и техники (вспомним и самое интеллектуальное в тогдашнем мире правительство Ульянова, и ГОЭЛРО, и ЦАГИ и т. д. – программы, лишь впоследствии ставшие предметом подражания Запада), привело к дальнейшему развалу сперва нашей страны, а затем по цепочке, как уже видно, и остального мирового порядка. Ильич предал Ильича в частности и Генриховича – в общем.

Тогда – в начале 1970-х – арабские страны, составившие костяк ОПЕК, объявили нефтяное эмбарго Западу. Считавшийся в то время лучшим другом арабов Советский Союз стал по факту банальным штрейкбрехером. На Запад пошёл гигантский поток самотлорской нефти по демпинговым в то время ценам. Обратной волной хлынул поток нефтедолларов. В них-то и захлебнулся научно-технический прогресс СССР. Зачем напрягаться? Инвестировать в наукоёмкое производство? Дешевле и проще купить на том же Западе готовую продукцию! Прошло уже несколько десятков лет, но установка не изменилась – есть нефтедоллары, а остальное всё купим. Вопросы решаются как в российском футболе: купим – за ценой не постоим – Витселя, Халка, Капелло. За те евро, что ушли, например, за эту тройку, можно было бы создать с десяток футбольных ДЮСШ. После бразильского провала Мутко хочет купить новых очень загорелых граждан России, и вопрос как бы будет решён.

Тогда, чуть меньше полувека назад, Суслов с Брежневым закопали Косыгина с его экономическими реформами. А вот немного позже Дэн Сяопин – фактически по следам Алексея Николаевича Косыгина и Николая Ивановича Бухарина (у нас об этом мало кто знает) – вывел свою страну из ужасающего мрака культурной революции. Китай не только поднялся со дна, но и рванул в космические высоты. Правда, и здесь не обошлось без продажных российских чиновников, скинувших за тридцать сребреников советскую научно-техническую документацию по космосу. В общем, случилось то, что при такой политике и должно было случиться.

В конце 1970-х развитие многих ключевых направлений науки и техники в СССР погрузилось в анабиоз. По цепочке пошёл и паралич политики – ликвидация уникальных ракет малой дальности в угоду США и т. д.

Кстати говоря, ликвидация этих ракет проведена Горбачёвым – так же, как и ликвидация знаменитых железнодорожных ракетных платформ Ельциным – «по просьбе» именно британского руководства. И Ельцин, и Горбачёв, равно как Чубайс и Гайдар, порождены в брежневском чреве, которое произвело на свет ещё многих гадов. Британия, а позднее и США умели и умеют находить этих гадов и через них осуществлять повороты нашей политики. И один из самых катастрофических в отечественной истории таких поворотов – демонтаж СССР. Парадоксально то, что он произошёл именно в тот момент, когда западная экономическая система подошла к пику злокачественности и стояла по сути на краю пропасти.

Ведь у тех же капиталистических стран с ослаблением советской научно-технической политики создались благоприятные условия для злокачественного перерождения капитализма. Он теперь основан не на получении прибыли из нормального производственного процесса, а на получении сверхприбыли из финансовых трюков – вроде деятельности широко расплодившихся хедж-фондов.[2] Поэтому Западу не только не выгодны, а прямо противопоказаны новации в науке и технике. Они требуют инвестиций в реальный сектор экономики, тогда как свобода рынка приводит к перечислению денег туда, где намечается сверхприбыль. Финансовая надстройка над реальным сектором стала самодостаточной и переродилась в раковую опухоль мировой экономики.

Наши же неолиберальные реформаторы, поставившие целью любой ценой срочно встроить Россию в мировой рынок, встроили её прямо в момент его болезненного пика. Злокачественный социализм органично соединился со злокачественным капитализмом. Произошла конвергенция негативов социализма и капитализма – вопреки, скажем, призывам Андрея Дмитриевича Сахарова провести конвергенцию позитивов двух систем. При всей очевидности (для тех, у кого с умом и с совестью в порядке) гибельности так называемого неолиберального вектора развития он продолжает шествовать, в том числе по /6 суши.

Либеральные идеологи, политики, экономисты, как известно, призывали и призывают ограничить вмешательство государства в хозяйственную деятельность на том важном основании, что государство – всегда неэффективный менеджер. Деятельность либеральных министров экономического блока нескольких подряд правительств России, начиная с Гайдара-премьера и заканчивая его более мелкими последователями, весьма убедительно доказывает этот тезис. Они – менеджеры не просто неэффективные, а явно профессионально непригодные. Российское правительство, увы, не только не способно распорядиться грандиозными ресурсами страны. Оно ещё и систематически запрещает использовать эти ресурсы тем, чьим благом постоянно клялось – российским эффективным частным менеджерам.

В самом деле, откуда взялся, например, пресловутый Стабилизационный фонд, чьим ростом постоянно гордились Алексей Леонидович Кудрин и Герман Оскарович Греф? Это в конечном счёте часть дохода от продажи невосполнимых российских ресурсов, изъятая из рук отечественного частного бизнеса и переданная в распоряжение бизнеса зарубежного. Причём переданная не напрямую (скажем, закупкой акций успешных предприятий, чьими доходами мы могли бы пользоваться в виде дивидендов или курсовой разницы), а через крупные инвестиционные фонды, где решения принимает уже не Россия, или даже просто через закупку иностранных валют, чью устойчивость могут обрушить те самые экономические потрясения, для защиты от которых формально и предназначается фонд.

Правда, перед глазами наших либералов убедительный пример Норвегии. Тамошний Нефтяной фонд создан ещё в 1990-м – дабы не допускать инфляции. И действительно не допускает: там она давно удерживается на среднем уровне 1 % в год (с колебаниями от 0.7 % до 2 %), хотя и правительство, и независимые эксперты считают безопасным для Норвегии уровень в 2,5 % в год.

России до таких успехов далеко. У нас даже Стабилизационный фонд не помог опустить инфляцию ниже 9–10 % в год.[3]

Это и не удивительно: в стране фактически отсутствует – или по меньшей мере поддерживает неприемлемо высокие ставки – рынок кредитов для бизнеса. Не в последнюю очередь потому, что чуть ли не все свободные средства, поступающие от экспорта нефти, изымаются ради стабилизации. Значит, всё те же эффективные частные менеджеры вынуждены заимствовать деньги за рубежом. Параллельно с сокращением государственного долга растёт долг частный. Его кризис, впрочем, также способен породить потрясения немногим меньшие, нежели памятный всем нам дефолт 17-го августа 1998-го.[4]

А главное, экономике в целом всё равно, по каким каналам – экспортным или кредитным – поступают в неё деньги. Важно, способна ли она ответить на рост денежной массы соответствующим ростом массы товарной. Если не способна – инфляция неизбежна.

Норвежский же товарный рынок давно стабилизирован и насыщен. Его рост в натуральном выражении возможен, по сути, лишь в меру появления новых видов товаров и услуг. Поэтому и рост в денежном выражении носит в заметной мере инфляционный характер. Значит, ограничивая приток нефтедолларов, норвежский Нефтяной фонд действительно препятствует инфляции.

В России же потребление товаров и услуг до сих пор катастрофически отстаёт от очевидно разумных уровней, не говоря уж об уровне общественных ожиданий, неизбежно завышенном десятилетиями радужных обещаний, как коммунистических, так и либеральных-антикоммунистических. Страна остро нуждается в росте предложения из любых источников – как собственного производства, так и импорта (не надо его бояться: в рыночном мире покупатель контролирует продавца). Предложение же обеспечивается в конечном счёте платёжеспособностью спроса. Искусственно ограничивая платёжеспособность изъятием доходов от экспорта, правительство способствует дальнейшей разбалансировке рынка. Парадоксально, но именно Стабилизационный фонд в первых рядах порождает дестабилизацию экономики.

В переломный период конца 1980-х – начала 1990-х, когда отечественная экономика переживала очевидный кризис, многие премудрые учёные и политики левой ориентации предлагали для выхода из этого кризиса воспользоваться технологией, употреблённой в США во время Великой депрессии и известной как Новый курс. Не вдаваясь в сущность этого курса, отметим только: Великую депрессию породило массовое превышение предложения товаров и услуг в США над уровнем платёжеспособного спроса – кризис перепроизводства. У нас же кризис проистекал из массового превышения платёжеспособного спроса над предложением чего бы то ни было. Очевидно, Новый курс по-американски мог бы лишь усилить такое превышение и тем самым утяжелить кризис.

Сейчас аналогичная картина на правом фланге нашего политического спектра. Средствами, успешными в Норвегии, пытаются лечить болезни, прямо противоположные норвежским. И результаты, понятно, далеко не норвежские.

В старинной сказке дурак узнал: людей, несущих в закрома мешки с урожаем, надлежит приветствовать словами «Таскать вам не перетаскать». И вскоре обратился с этим призывом к похоронной процессии. Похоже, наши профессиональные экономисты – что левые, что правые – ещё не раз будут нас напутствовать столь же уместными советами и рецептами.

Впрочем, следует признать: по части конкретных технологий манипулирования наши экономические министры весьма изобретательны. Перечень квот, льгот, спецпошлин и прочих инструментов манипулирования рынком углеводородных энергоносителей, употреблённых в России с 1992-го года и по сей день, может составить не одну страницу весьма занимательного чтения.

Увы, всё это – лишь мелкие тактические игры. Федеральные же министры и высшие чиновники, или хотя бы их советники, к чьему мнению они прислушиваются, должны обладать прежде всего стратегическим мышлением.

Стратегически же наша нынешняя экономическая позиция заведомо проигрышна. Как, например, военно-стратегически проигрышен был в 1941-м Белостокский выступ на тогдашней западной границе СССР, независимо от изобилия там танковых корпусов и пехотных армий: удар в основание выступа отрезал их от источников снабжения и вскоре они, исчерпав складские резервы, стали лёгкой добычей германской армии.[5]

Первые звонки для «Новой России» ещё не прозвучали (хотя рынок давно уже обзвонился на старой России – СССР). Нефтяной рынок несколько лет подряд пребывает в состоянии редкостного бума. Даже обещания ОПЕК нарастить добычу мало на что влияют: существующие промыслы работают почти в полную силу, а ввод новых мощностей – дело не слишком быстрое. Более того, спад цен нефтяного рынка в 2014-м году, порождённый разработками американских сланцевых месторождений, скорее всего очень краткосрочен, поскольку сливки легкодоступных запасов уже сняты, а средние эксплуатационные расходы на таких месторождениях заведомо больше, чем на ещё очень далёких от исчерпания классических месторождениях.

Но научный и технический прогресс в человеческой истории ещё никому не удавалось удержать – ну разве что святой инквизиции в Средние века. А при столь высоких ценах он неизбежно направляется в сторону энергосбережения. Мировой опыт показывает: десяти лет нефтяного бума вполне достаточно, чтобы экономика западных стран сократила потребление энергии в разы. Значит, нашим экономическим министрам остаётся только молиться, чтобы манёвры ОПЕК (в том числе и временное удешевление нефти ради блокировки возможного развития американской сланцевой нефтедобычи) оттянули обвал рынка хотя бы до конца нынешнего десятилетия. Правда, кругозор тактиков крайне редко простирается даже за пределы года.

Между тем, когда стратегическая перспектива столь очевидна, столь же очевидны и необходимые средневековые стратегические меры. Практически все экспортёры нефти используют доходы от неё для развития отраслей, способных приносить доход независимо от состояния энергетического рынка.

Например, та же Норвегия ещё до Второй мировой войны располагала едва ли не лучшей в мире системой гидроэлектростанций: на тамошних горных реках их строить несложно и выгодно. Но за годы нефтяного бума эта система была изрядно развита и усовершенствована. Конечно, не только ради самой энергии: у большинства станций располагаются энергоёмкие предприятия, вырабатывающие ценную и технически сложную продукцию.

Кстати, одно из таких предприятий – у станции Рьюкан – сыграло весьма важную роль во Второй мировой войне. Там дешёвое электричество разлагало воду на кислород и водород, обладающий множеством применений в химической промышленности. Побочный же продукт производства – тяжёлая вода: вода, содержащая тяжёлый изотоп водорода дейтерий, – разлагается медленнее обычной. Дейтерий – весьма удобный замедлитель нейтронов, и германская ядерная программа военных лет ориентировалась как раз на реактор с тяжёлой водой. Норвежские партизаны, прошедшие спецподготовку в английской диверсионной школе, сумели взорвать завод и разрушить склад. Немцам в итоге так и не удалось существенно продвинуться к созданию практической ядерной бомбы. Из этого примера видно, в частности, сколь стратегически важны могут быть даже отдельные наукоёмкие технологии.

Например, страны Персидского залива не располагают достаточным числом кадров, чья квалификация приемлема для развития собственных наукоёмких производств. Поэтому немалая часть их нефтедолларов вложена в акции высокотехнологических предприятий Запада и – что куда важнее в стратегическом плане – в систему образования собственных граждан. Сейчас уже всерьёз рассматриваются возможности размещения в Заливе новых предприятий, чей уровень вполне достоин постиндустриальной эпохи. Наши граждане знают, например, Эмираты как шопинговый и пляжный рай. Но при более внимательном взгляде можно увидеть и грандиозные индустриальные зоны высоких технологий, созданных за годы нефтяного бума.

Мы же не только не развиваем собственные высокие технологии, науку, просвещение, но и не поддерживаем уже существующий уровень, достигнутый десятилетиями неимоверного перенапряжения всей страны. Более того, уже несколько поколений министров экономического блока с упорством, достойным куда лучшего применения, разваливают все основы отечественного хай-тека.

Вдобавок не следует забывать: индустриализация 1930-х годов и научные прорывы 1960-х оплачены очень дорогой ценой – ценой фактического банкротства отечественного сельского хозяйства. Из деревни изымали столько продовольствия, что остатков хватало лишь на нищенское существование. Крестьян всеми правдами и неправдами гнали в города на самые чёрные работы. Инвестиции в село были явно недостаточны даже для покрытия минимальных текущих потребностей, не говоря уж о компенсации вышеперечисленных потерь.

Сейчас у нас – впервые за много лет – появилась возможность отказаться от этой политики тришкиного кафтана, возместить потери села и в то же время обеспечить новый бурный рост ключевых достижений города. Но, похоже, близорукая привычка к латанию дыр стала у наших правителей второй натурой.

Правда, экономических министров можно понять. Самые перспективные направления науки и техники, способные приносить высочайшие доходы в обозримом будущем, у нас катастрофически неразвиты. Микроэлектроника отстала от мирового уровня на несколько поколений (в этой отрасли каждое поколение производственных технологий эффективно живёт считанные годы). Биотехнологии – по общему мнению экспертов, ключевое направление в ближайшие десятилетия – существуют в основном в виде благих пожеланий, хотя многие важнейшие их элементы базируются на открытиях наших же отечественных исследователей. Нанотехнологии, чьи перспективы и вовсе необозримы, не были знакомы большинству наших министров даже по названию. Что не помешало отдать эту отрасль с колоссальным бюджетом довеском еще одному воинствующему либералу – Чубайсу, который только-только успешно «поруководил» развалом советской энергосистемы.

Кстати, о единой энергосистеме СССР. Коммунистические вожди, не в пример антикоммунистическим, ориентировались на научно-технический прогресс. Тот же Ленин заявлял: «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны». И первой экономической программой большевиков был план ГОЭЛРО. В конце разрушительной Гражданской войны была поставлена стратегическая задача: создать качественно новую электроэнергетическую инфраструктуру и сеть предприятий, способных эффективно использовать её возможности. И эту задачу удалось решить немногим более чем за десятилетие. Кстати, а что сделали за два с половиной десятилетия антикоммунисты?

Конечно, большевики привлекали как к постановке задачи, так и к её решению многих идеологически нейтральных специалистов. Да и эффективность коммунистического менеджмента оставляла желать лучшего: задачи чаще всего решались с явно избыточными затратами. Но все убытки в любом случае многократно окупились первыми же достигнутыми результатами: даже самая неэффективная работа лучше самой эффективной лени.

Вряд ли сейчас наши возможности меньше, чем после Гражданской войны. Но чтобы их использовать, нужна воля. А нынешнее правительство явно обделено ею. И использует свой интеллект (наличие которого у любых руководителей предполагается по умолчанию) для поиска не решений, а оправданий.

Воля правительства в начале 2000-х была ограничена прежде всего тактической близорукостью. Полноценное развитие наукоёмких технологий требует нескольких десятилетий напряженного труда. Наши горе-экономисты несомненно догадывались о предстоящем обвале нефтяного рынка – Стабилизационный фонд формально предназначен и для компенсации последствий этого обвала. Других же источников финансирования долгосрочных крупнозатратных программ они не видят.

Между тем по меньшей мере один такой источник предложен ещё в советское время. Это вода сибирских рек.

Центральная Азия, значительная часть Китая да и многие южные земли самой России всегда испытывали – и по очевидным географическим причинам всегда будут испытывать – острый дефицит воды. В то же время север Сибири никоим образом не может использовать громадные водные потоки тамошних рек. Этот дисбаланс и предложено исправить соответствующим перераспределением стока с очевидными производственными и климатическими выгодами.

Увы, позднесоветская общественность встретила проект в штыки. Под руководством писателя Сергея Павловича Залыгина развернулась мощная пропагандистская кампания. Её эффект был особо силён ещё и потому, что страна уже отвыкла от массированных психологических атак раннесоветской эпохи и ещё не привыкла к столь же массированным постсоветским воздействиям.

Правда, следует признать: технико-экономическое обоснование проекта и впрямь было невысокого уровня. Среднеазиатский сравнительно коротковолокнистый хлопок неконкурентоспособен в текстильной промышленности: по мере развития торговли с Египтом среднеазиатские плантации всё менее востребовались ткачами, оставаясь в основном источником целлюлозы для бездымного пороха. Технологии орошения почв в той же Средней Азии сохранились без изменения со Средневековья и при малейшем избытке воды оборачивались необратимым засолением возделываемого слоя почвы. Грандиозные каналы для переброски воды предполагалось строить по системе, допускающей чудовищные потери на фильтрацию в почву, и эксплуатировать по системе, допускающей столь же чудовищные потери на испарение.

Но сегодня все эти проблемы технологически преодолимы. Трубопроводы из армированных полимерных плёнок дешевле каналов и не теряют воду. Капельное орошение недёшево при обустройстве, но служит десятилетиями и эффективно использует буквально каждую каплю воды. Спектр сельхозкультур, доступных для выращивания под жарким южным солнцем, ограничен теперь не требованиями обороноспособности, а только коммерческими соображениями. Внутренний спрос азиатских республик – особенно Казахстана, чья экономика бурно развивается, – вполне способен обеспечить рентабельность многих вариантов производства, в советское время вовсе не рассматривавшихся.

Вдобавок пребывает в глубоком упадке сельское хозяйство многих южных российских регионов. Правда, например до Калмыкии сибирские воды вряд ли дотянутся. Но, скажем, оренбургские степи вполне способны ответить на эффективное орошение многократным ростом рентабельности производства.

Наконец, Китай, ещё недавно считавшийся потенциальным противником (и продолжающий, с моей точки зрения, им оставаться), становится одним из крупнейших наших торговых партнёров. А его собственные водные ресурсы практически исчерпаны – это признало масштабное исследование ученых США, КНР и Японии. Он уже почти полностью разобрал на орошение верховья Иртыша, чем основательно испортил отношения и со среднеазиатскими соседями, и с Россией. Слишком активная эксплуатация тибетских горных рек не только затруднена горными же барьерами, отделяющими их от китайских равнин, но и может обернуться жёстким конфликтом с Индией, а с нею у Китая и без того нелады. Словом, в ближайшем будущем Китаю куда выгоднее закупать воду у нас, чем выжимать последние капли у себя.

Увы, общественное предубеждение, сформированное ещё Залыгиным, никуда не исчезло. Несколько лет назад по инициативе тогдашнего мэра Москвы Юрия Михайловича Лужкова вопрос вновь обсуждался. И вновь вызвал бурю критики, обоснованной ничуть не лучше, чем в 1980-е. Похоже, и здесь дело не сдвинется с мёртвой точки без высшей политической воли, готовой и желающей заменить иссякающий поток нефтедолларов неисчерпаемым гидродолларовым ресурсом.

Сибирская вода – лишь частный пример общего принципа. Стабилизационный фонд формируется ценой продажи невозобновляемых ресурсов и для защиты от их исчерпания. Эти ресурсы необходимо использовать так, чтобы в дальнейшем страна поддерживала и повышала уровень жизни путём эффективного использования ресурсов возобновляемых. Ведь их добыча ограничена лишь нашим интеллектом – то есть потенциально безгранична.

Россия может быть сильной, только если будет богатой. А богатой она будет, если её собственное руководство обретет достаточно воли, чтобы сорвать со своих глаз шоры и развернуть страну по вектору развития.

Что делать?

Очевидно, как раз угасание пассионарности социализма, его инновационных, производственных и торговых возможностей имела в виду Маргарет Тэтчер, которая 6-го мая 1985-го года злорадно заявила, цитируя заголовок одной из утренних газет: «Маркс и Спенсер» победили Карла Маркса и Энгельса. И на этом моменте стоит остановиться подробнее.

Карл Маркс создавал теоретический капитал, антипод реальному капиталу. А Майкл Маркс, еврейский иммигрант, прибывший с территории нынешней Белоруссии, создавал реальный капитал и благодаря бурному развитию капитализма в Англии и своим способностям смог запустить всемирно известный бренд.

Этот бренд основан уже через год после смерти Маркса. Основателем был его однофамилец, Майкл Маркс. В то время в Великобритании в городе Лидсе появилась лавочка «Всё за один пенс» и вполне креативным девизом магазина было «Не спрашивайте ни о чём – здесь всё за один пенс». Тем не менее при всём том, что товары стоили один пенс, хозяин лавочки подбирал только качественную продукцию, и у неё быстро сформировалась хорошая репутация. Через десять лет Майкл Маркс подтянул в компаньоны Тома Спенсера. Из этих двух фамилий родился знаменитый бренд. В 1926-м году он стал частной компанией с ограниченной ответственностью.

Компания «Маркс и Спенсер» буквально с рождения отличалась очень сильным инновационным вектором. Так, например, в 1934-м году впервые в истории ритейла она основала собственные лаборатории для, ни больше, ни меньше, разработки новых типов тканей – в результате появилась линия по массовому выпуску одежды из искусственных тканей, обладающих многими невиданными доселе характеристиками. И в наше время компания «Маркс и Спенсер» является одним из лидеров инновационного бизнеса. Скажем, на сегодняшний день каждую неделю только в Великобритании более 21 миллиона покупателей посещают порядка 600 магазинов «Маркс и Спенсер». Десяток магазинов «Маркс и Спенсер» открыт и в крупных городах России. В этом смысле появившийся всемирно известный бренд, основанный Майклом Марксом, сопоставим с известностью автора «Капитала». Среди нашей же молодежи, как это ни горько констатировать, про последнего вообще мало кто слышал.

В Нидерландах – также благодаря бурному развитию капитализма и сложившимся возможностям – другой всемирно известный бренд запустили близкие родственники Маркса.

Всего за два года до смерти Карла Маркса его внучатые племянники, Антон и Жерар Филипс, основали семейную фирму. Спустя многие годы имя этой фирмы стало известно в мире в не меньшей степени, нежели имя творца «Капитала». Только одна фамильная ветвь сотворила «Капитал» как исследование глобальных закономерностей, а вторая ветвь в то же время взращивала в рамках тех же закономерностей торгово-производственный капитал такого же глобального масштаба.

Филипсы и Марксы были роднёй по материнской линии. Мать Карла Генриха Маркса, Генриетта Пресбург, происходила из обеспеченной еврейской семьи в нидерландском городе Нейменгене. Выйдя замуж за отца Маркса, она уехала в немецкий город Трир, где он и родился. Другая сестра, София, вышла замуж за Леона Филипса, богатого коммерсанта, и молодая семья переехала в другой нидерландский город Залтбоммел.

Отец Леона, Бенджамин Филипс, имел своё дело – табачный бизнес. Однако Леон расширил бизнес отца и кроме курительного и жевательного табака, а также сигар с сигаретами стал продавать чай и кофе. Парадоксально, что обе ветви перешли из иудейской веры в протестантизм. Причём если родители Карла Маркса – Генрих и Генриетта – вынуждены были принять протестантскую веру, поскольку иначе никаких перспектив для заработка денег в Германии у них бы не было, то Леон вместе с отцом сделали то же самое добровольно. В Голландии была гораздо более вольная атмосфера, и они вполне могли заниматься бизнесом, не покидая лона своей веры. Тем не менее они сделали это – очевидно, для того, чтобы шире и глубже вписаться в европейское общество. И это хорошо у них получилось – ведь именно прямые потомки Леона Филипса стали зачинателями глобальной компании «Филипс», базировавшейся в городе Эйндховен.

Карл Маркс из-за преследования его реакционными режимами Пруссии, Франции, России и даже Бельгии оказался практически в изоляции в Лондоне. Испытывая колоссальные материальные затруднения и страдания от многочисленных болезней, будучи погружен с головой, с одной стороны, в разработку теории, а с другой – в реальную политическую борьбу, тем не менее он не порывал связей с семьей Филипсов. После смерти отца он практически не поддерживал отношений с матерью и сёстрами, но с двоюродными братьями и сёстрами, а также их отцом Леоном Филипсом он поддерживал не только физические контакты, часто бывал у них в Голландии, но и вел оживленную переписку. Есть свидетельства, достаточно негативно характеризующие Маркса: что, дескать, ему от матери нужны были только деньги в наследство, что он называл её старухой (die Alte) и т. д. Трудно по этому поводу что-то сказать однозначно. Интеллектуальному титану Марксу было комфортно общаться именно со своим дядей, Леоном Филипсом: тот был достаточно образован и интересовался европейскими мировыми делами. И в личной беседе, и в переписке они обсуждали множество разнообразных вопросов: политических, общественных, религиозных… Кроме того, Маркс получал в семье Леона Филипса определённую поддержку: ему было комфортно работать, особенно на фоне лондонской нищеты, а кузина Маркса принимала активное участие в его лечении – даже сама была его сиделкой, когда тот страдал тяжелым фурункулёзом.

Многие биографы Маркса считают: ещё одна причина его более прохладных отношений с матерью, как это ни парадоксально, в том, что он был… антисемитом. На самом деле это, конечно, не так: просто когда его отец принял решение перейти в протестантскую веру, мать тоже формально это сделала, но осталась при этом целиком и полностью в рамках еврейских традиций. В рамках этих традиций она считала, что учёность – это какая-то блажь и её сын должен продолжить дело отца и стать обеспеченным адвокатом. Маркс же упорно отказывался от линии зарабатывания денег и называл это «еврейством». «Еврейство», по мнению Карла Маркса, – своеобразная жизненная стратегия, основанная исключительно на приумножении финансового благосостояния. Он порвал с этой традицией, но цена этого шага была чудовищно высока. Он и его семья испытывали жесточайшую нужду. Гибли его дети от болезней, недоедания, от проживания в неблагоприятных условиях. Поэтому Маркс как любящий отец был заинтересован в том, чтобы вовремя получить ту долю наследства, которая ему должна причитаться. Посредником в переговорах с его матерью был дядя – Леон Филипс. Именно Филипс помогал Марксу получить эти деньги, а также помогал ему своими средствами, хотя всё же считал, что Марксу с его способностями надо было заниматься делом.

Ближайшие родственники Маркса, как уже упоминалось выше, основали фирму «Филипс» в 1891-м году. Уже буквально через шесть-семь лет фирма стала крупнейшим производителем лампочек накаливания на мировом уровне. В тот год, когда в Европе разразилась Первая мировая война, фирма «Филипс» открыла свою первую научную лабораторию. Именно из недр этой лаборатории вышли первые инновационные продукты – технологии радиовещательных и рентгеновских аппаратов. Первую свою рентгеновскую трубку по технологии, пригодной для крупносерийного выпуска, компания «Филипс» создала в 1918-м году, а к началу Первой мировой войны освоила промышленный выпуск телевизоров и электробритв. Кстати, радиоприемники в массовом производстве появились у неё в 1927-м году, а уже через пять лет был продан миллионный экземпляр радиоприемника. В тот же год «Филипс» развернула масштабное производство медицинского рентгеновского оборудования на территории Соединённых Штатов. Кстати, электробритвы «Филипс» отличались инновационным отрывом от конкурентов тем, что у них были вращающиеся головки. Особо выдающиеся успехи в 1970-е и 1980-е связаны с энергосберегающими лампами, лазерными дисками, основанием яркой и успешной звукозаписывающей компании «Полиграм», приобретением перспективных компаний по всему миру. В 1983-м году «Филипс» выпустила революционный продукт – компакт-диск, а через год на её конвейере появился уже 100-миллионный телевизор.

Конкуренты – в частности, из Юго-Восточной Азии – в последние годы значительно потеснили «Филипс», но тем не менее фирма постоянно совершенствует как менеджерские технологии, так и глубокие научно-технические разработки, и её положение в целом устойчиво. Инновации – основа стратегии «Филипс», и в этом плане вроде можно было бы согласиться с мнением Маргарет Тэтчер о проигрыше Маркса.

И всё же она по большому счету не права, поскольку считала, что побеждена марксистская неинновационная экономика. На самом же деле наша экономика стала хиреть ровно с того момента, когда руководители нашей страны увели её в сторону от реального марксизма. Про таких же «коммунистов-марксистов», как, скажем, Суслов или Ельцин, Маркс сам в своё время говаривал, что он в таком случае «не марксист».

Так победили «Маркс и Спенсер» Карла Маркса и Энгельса или нет? А если да, то как это получилось?

Для начала следует иметь в виду: к 1985-му году глубоко больная страна, которая, по сути, являлась материальным воплощением идеи Маркса, СССР, попала в руки Михаила Сергеевича Горбачёва – его, кстати, в «вашингтонгском обкоме» усиленно «лоббировала» та же Маргарет Тэтчер. Впрочем, лоббировала совсем недолго: как только под ним зашаталось кресло, Маргарет Тэтчер тут же перекинулась на продвижение другой фигуры – Бориса Ельцина. Ведь именно она убедила Рональда Рейгана принять его всерьёз и заняться поддержкой его восхождения на российский престол.

В своё время Британия перехватила знамя лидера нового строя, капитализма, у Голландии. Вслед за ней стала бурно развивать как торговый, так и промышленный капитал. И очень быстро она стала мастерской мира, имея колоссальное положительное сальдо в мировой торговле. Правда, оно поддерживалось, мягко говоря, не всегда рыночными методами. В основном – за счёт силового ресурса, образно выражаясь, с помощью «политики канонерок». Эту политику раскритиковал ещё Адам Смит. Он был вообще одним из самых ярых критиков меркантилизма как теории и осуждал политику Британии в отношении, например, торговли с американскими колониями. В них она искусственно устраняла конкурента, потому что американские колонии вполне успешно стали разворачивать производство товаров, которые производила Британия, в том же количестве и в том же качестве.

Имея в виду искусственное давление Великобритании на британскую Америку, чтобы та продолжала оставаться рынком сбыта для английских товаров, Адам Смит в своём знаменитом исследовании «О природе и причинах богатства народов», написанном в 1776-м году, изрёк знаменитую фразу: «Превращать целый народ в нацию покупателей – позиция, достойная нации лавочников». Кстати говоря, Наполеон подхватил именно эту фразу Адама Смита, презрительно называя Британию «нацией лавочников», и всё поставил на кон, чтобы не допустить монополии Британии в Европе вследствие её высокотехнологичных производств.

Не случайным было и столкновение России с Францией. Оно произошло не без участия Британии. Она своей хорошо организованной разведкой, флотом и вооружёнными силами защищала собственную торговлю. Британских геополитических амбиций побаивался ещё Кутузов, и не зря. Спустя несколько десятилетий после его смерти произошло то, чего он в своё время опасался: Англия и Франция – бывшие противники – объединились и задавили Россию в Крымской войне.

После подписания «мирного» договора в 1856-м году, устранив Россию как геополитическую единицу, Англия и Франция вместе с США развязали так называемую вторую «опиумную войну». Причём первая «опиумная война» тоже была связана с торговыми потребностями англичан. Чаепитие стало национальной традицией Британии, но финансовых ресурсов для нормальной торговли с Китаем в достаточном количестве у неё не имелось. Дело в том, что на международном рынке Китай признавал только твёрдую валюту. Такой валютой при торговле с Британией были серебряные слитки. Однако англичане к тому времени пили такое количество чая, что всего мирового оборота серебра не хватило бы, чтобы покрыть их потребности. И тогда они пошли воистину иезуитским путём – стали формировать так называемые «опиумные» корабли. В Индии под их руководством производился опиум, далее он отгружался в Китай, а «оплаченный» таким образом чай – в Лондон.

В этой «торговой» операции были свои особенности. Первая – ввоз британского товара был… контрабандным. Вторая – объём «товара» был столь велик, что началось масштабное физическое разложение китайского этноса. Выдыхающаяся династия Цин попыталась было остановить «торговлю» – да не тут-то было. Британский экспедиционный корпус, имевший подавляющее военно-техническое превосходство, буквально задавил Китай в этой «опиумной войне». Так побеждал британский торговый капитал, так он завоёвывал мир. Вот ярчайший пример того, как «нация лавочников» решала свои экономические и гастрономические проблемы. Наполеон как-то, уже будучи в ссылке, с горечью заметил: «Нация лавочников поставила нас на колени».

Для лучшего понимания бурного развития экономики Англии полезна аналогия с таким устройством в электронике, которое называется мультивибратор – когда два электронных контура взаимно раскачивают друг друга. Так вот, в Британии того времени сложился настоящий финансовый мультивибратор: торговый капитал и промышленный капитал взаимно раскачивали друг друга. Торговый капитал явился инвестиционным капиталом для промышленного, в то время как промышленный капитал – благодаря уходу в отрыв по качеству и количеству товаров, производимых в Британии, – усиливал и придавал новый импульс доминированию британской торговли. Но какой ценой был получен этот торговый капитал, очень подробно описал в первом томе капитала тот же Маркс. Привожу всего лишь несколько фрагментов из его знаменитого исследования, где он цитирует многих публицистов и политических деятелей своего времени.

Карл Маркс. Капитал

Выдержки из главы 24 «Так называемое первоначальное накопление»

«В 1866 г. в одной только провинции Орисса более миллиона индийцев умерли голодной смертью. Тем не менее все усилия были направлены к тому, чтобы обогатить государст венную кассу Индии путём продажи голодающим жизненных средств по повышенным ценам». (Dr Aikin, цит. соч.).

Маркс: Пуритане Новой Англии – эти виртуозы трезвого протестантизма – в 1703 г. постановили на своём Assembly [Законодательном собрании] выдавать премию в 40 ф. ст. за каждый индейский скальп и за каждого краснокожего пленника; в 1720 г. премия за каждый скальп была повышена до 100 ф. ст., в 1744 г., после объявления в районе Массачусетского залива одного племени бунтовщическим, были назначены следующие цены: за скальп мужчины 12 лет и старше 100 ф. ст. в новой валюте, за пленника мужского пола 105 ф. ст., за пленную женщину или ребёнка 55 ф. ст., за скальп женщины или ребёнка 50 фунтов стерлингов! Несколько десятилетий спустя колониальная система отомстила за себя потомкам этих благочестивых piligrim fathers [отцов-пилигримов], ставшим, в свою очередь, бунтовщиками. Благодаря подкупам и наущению англичан они были перебиты томагавками. Британский парламент объявил кровавых собак и скальпирование «средствами, дарованными ему Богом и природой».

Маркс: Колонии обеспечивали рынок сбыта для быстро возникающих мануфактур, а монопольное обладание этим рынком обеспечивало усиленное накопление. Сокровища, добытые за пределами Европы посредством прямого грабежа, порабощения туземцев, убийств, притекали в метрополию и тут превращались в капитал. Голландия, которая первой полностью развила колониальную систему, уже в 1648 г. достигла высшей точки своего торгового могущества.

«В её почти безраздельном владении находились ост-индская торговля и торговые сношения между европейским юго-западом и северо-востоком. Её рыбные угодья, судоходство, мануфактуры не имелисебе равных ни в какой другой стране. Капиталы этой республики были, быть может, значительнее, чем вместе взятые капиталы всей остальной Европы» G. Gülich. «Geschichtliche Darstellung des Handels, der Gewerbe und des Ackerbaus der bedeutendsten handeltreibenden Staaten unserer Zeit». Bd. I, Jena, 1830, S. 371 (Г. Гюлих. «Историческое описание торговли, промышленности и земледелия важнейших торговых государств нашего времени». Т. I, Иена, 1830, стр. 371).

Маркс: Гюлих [немецкий буржуазный экономист и историк, автор ряда работ по истории народного хозяйства], автор этих строк, забывает прибавить: народные массы Голландии уже в 1648 г. больше страдали от чрезмерного труда, были беднее и терпели гнёт более жестокий, чем народные массы всей остальной Европы.

Маркс: Вместе с государственными долгами возникла система международного кредита, которая зачастую представляет собой один из скрытых источников первоначального накопления у того или другого народа. Так, гнусности венецианской системы грабежа составили подобное скрытое основание капиталистического богатства Голландии, которой пришедшая в упадок Венеция ссужала крупные денежные суммы. Таково же отношение между Голландией и Англией.

Уже в начале XVIII века голландские мануфактуры были далеко превзойдены английскими, и Голландия перестала быть господствующей торговой и промышленной нацией. Поэтому в период 1701–1776 гг. одним из главных её предприятий становится выдача в ссуду громадных капиталов, в особенности своей могучей конкурентке – Англии. Подобные же отношения создались в настоящее время между Англией и Соединёнными Штатами. Многие не помнящие родства капиталы, функционирующие в Соединённых Штатах, представляют собой лишь вчера капитализированную в Англии кровь детей.

«Если бы татары в наши дни заполонили Европу, было бы очень трудно растолковать им то значение, которое принадлежит среди нас финансисту» (Montesquieu. «Esprit des loix», ed. Londres, 1769, ò. IV, p. 33).

Маркс: Колониальная система, государственные долги, гнёт налогов, протекционизм, торговые войны и т. д. – все эти отпрыски собственно мануфактурного периода гигантски разрастаются в младенческий период крупной промышленности. Зарождение этой последней ознаменовано колоссальным иродовым похищением детей. Фабрики рекрутируют своих рабочих, как и королевский флот своих матросов, посредством насилия. С каким равнодушием взирал сэр Ф. М. Иден на ужасы, которыми сопровождалась экспроприация земли у сельского населения начиная с последней трети XV столетия и вплоть до его времени, до конца XVIII столетия; с каким самодовольством он приветствует этот процесс, «необходимый» для создания капиталистического земледелия и «установления правильного соотношения между пашней и пастбищем»; но даже сэр Иден не возвышается до такого же понимания экономической необходимости похищать и порабощать детей для того, чтобы превратить мануфактурное производство в фабричное и установить правильное соотношение между капиталом и рабочей силой. Он говорит: «Быть может, внимания публики заслуживает следующий вопрос. Промышленность, которая может успешно функционировать, лишь похищая из коттеджей и работных домов бедных детей, которые, сменяясь по группам, должны работать большую часть ночи, не зная отдыха; промышленность, которая к тому же смешивает в общую кучу лиц обоего пола, разных возрастов и наклонностей, что неизбежно должно повести к испорченности и развращению благодаря заразительным дурным примерам, может ли такая промышленность увеличивать сумму национального и индивидуального счастья?» Eden, цит. соч., кн. II, гл. I, стр. 421.

«В Дербишире, Ноттингемшире и особенно в Ланкашире, – пишет Филден, – недавно изобретённые машины были применены на крупных фабриках, построенных близ рек, способных приводить в движение водяное колесо. В эти места, находящиеся вдали от городов, внезапно потребовались тысячирабочих рук; и, в частности, в Ланкашире, неплодородном и к тому времени сравнительно мало населённом, потребовались прежде всего люди. Особенно сильный спрос был на маленькие, проворные пальцы детей. Тотчас же вошло в обычай набирать учеников (!) из различных лондонских, бирмингемских и других приходских работных домов. Многие, многие тысячи этих маленьких беспомощных созданий в возрасте от 7 до 13 или 14 лет были тогда переброшены на север. Обычно хозяева (т. е. похитители детей) одевали, кормили и помещали своих учеников в домах, расположенных близ фабрик. Были наняты надсмотрщики для надзора за их работой. В интересах этих надсмотрщиков за рабами было заставлять детей работать возможно больше, так как оплата их зависела от количества продукта, выжатого из каждого ребёнка. Жестокость была естественным следствием. Во многих фабричных округах, в особенности в Ланкашире, эти невинные беззащитные создания, отданные во власть фабрикантам, подвергались самым возмутительным истязаниям. Их до смерти замучивали чрезмерным трудом… били, заковывали в кандалы, подвергали самым изощрённым и жестоким пыткам; истощённые голодом до последней степени, превратившиеся в скелеты, они зачастую плетью принуждались к труду… Иногда их доводили до самоубийства!.. Прекрасные романтические долины Дербишира, Ноттингемшира и Ланкашира, скрытые от всякого общественногоконтроля, сделались мрачным местом истязаний и часто убийств!.. Прибыли фабрикантов были огромны. Это лишь разжигало их волчий аппетит. Они стали практиковать ночную работу, т. е. с наступлением ночи место одной группы рабочих, уже изнурённых дневным трудом, заступала на фабрике другая группа рабочих; дневная группа отправлялась в постели, только что покинутые ночной группой, и vice verca [наоборот]. Народное предание в Ланкашире гласит, что постели никогда не остывали». John Fielden, цит. соч., стр. 5, 6. О безобразиях, практиковавшихся первоначально на фабриках, см. Dr. Aihin, цит. соч., стр. 219, и Gisborne, «Inquiry into the Duties of Men», 1795, v. II.

Маркс: С развитием капиталистического производства в течение мануфактурного периода общественное мнение Европы освободилось от последних остатков стыда и совести. Нации цинично хвастались всякой гнусностью, раз она являлась средством для накопления капитала. Прочтите, например, наивную летопись торговли, составленную филистером А. Андерсоном. Здесь превозносится как высший триумф английской государственной мудрости тот факт, что Англия при заключении Утрехтского мира вынудила у Испании по асьенто право вести торговлю неграми между Африкой и испанской Америкой, тогда как до сих пор она вела её лишь между Африкой и английской Вест-Индией. Англия получила право вплоть до 1743 г. поставлять в испанскую Америку 4 800 негров ежегодно. Этим было создано в то же время официальное прикрытие для британской контрабанды. Ливерпуль вырос на торговле рабами. Последняя является его методом первоначального накопления. И до наших дней «респектабельное общество» Ливерпуля осталось Пиндаром торговли рабами, которая – см. цитированное выше сочинение доктора Эйкина, вышедшее в 1795 г., – «превращает дух коммерческой предприимчивости в страсть, создаёт славных моряков и приносит колоссальные деньги». В 1730 г. Ливерпуль использовал для торговли рабами 15 кораблей, в 1751 г. – 53 корабля, в 1760 г. – 74, в 1770 г. – 96 и в 1792 г. – 132 корабля.

«Капитал, – говорит «Quarterly Reviewer», – избегает шума и брани и отличается боязливой натурой. Это правда, но это ещё не вся правда. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Если шум и брань приносят прибыль, капитал станет способствовать тому и другому. Доказательство: контрабанда и торговля рабами» (T. J. Dunning, цит. соч., стр. 35, 36).

Маркс в своём эпохальном исследовании приводит ужасающие подробности формирования капитала, который стал платформой успеха таких брендов, как «Маркс и Спенсер», «Филипс» и многие другие. Конечно же, в своей знаменитой работе он занимался не только описанием этих ужасов. Он приводил их только в качестве примеров. Главная его заслуга – исследование того, как в недрах существующей системы созревает её противоположность. Ведь Маркс – не надо забывать! – начинал своё исследование с философии, установил наиболее общие закономерности. И взаимодействие с этой противоположностью должно было «снять» все противоречия, заложенные в капиталистической основе. Маркс чётко проводит линию – именно современное капиталистическое товарно-денежное хозяйство должно подготовить почву, стать трамплином для нового качества, нового строя. Кстати говоря, Маркс надеялся, что эти противоречия разрешатся в ходе буржуазной революции в Германии и она станет прологом пролетарской революции. А эта пролетарская революция станет началом построения некапиталистического мира.

Маркс очень трезво оценивал объективную реальность, был реалистом, и поэтому у него даже возникли острые противоречия с группой Карла Шаппера и Августа Виллиха. Они создали сектантско-авантюристическую фракцию – однако позже согласились с позицией Маркса, признали его правоту. Шаппер возобновил дружеские отношения с Марксом и стал членом генерального совета первого Интернационала. Что касается Виллиха, то он эмигрировал в США и даже участвовал в Гражданской войне на стороне северян в чине ни больше ни меньше как бригадного генерала. А Союз коммунистов, собственно, появился уже после принятия знаменитого «Манифеста коммунистической партии». Кстати, во время написания Марксом и Энгельсом этого документа это была организация, которая называлась Союзом радикальных социалистов-утопистов.

«Манифест Коммунистической партии», переизданный бесчисленное количество раз на сотнях языков мира, отражает влияние и силу Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Коммунистическая идеология, которая берет начало от этого манифеста, написанного практически единолично Карлом Марксом, стала одной из самых могущественных в истории человеческой цивилизации со времён распространения идеологем мировых религий. В относительно недавно переизданном на Западе уже после краха мировой социалистической системы «Манифесте коммунистической партии» выдающийся историк Эрих Хобсбаум отмечал, что в нём было по крайней мере два неопровержимых утверждения. Первое о том, что капитализм, несмотря на триумфальное шествие, которое еще не завершилось по сей день, всё же является преходящим способом производства, он представляет собой всего лишь одну из стадий развития человечества, которое уже проходило иные стадии, имевшие свой конечный путь. И второе утверждение: гениальное предвидение Маркса о том, что капитализм будет иметь длительное существование и в ходе него не остановится, пока не преобразует весь мир. Мы присутствуем при этом процессе. Как указывали в своем манифесте Маркс и Энгельс, буржуазия не может существовать, не вызывая постоянных переворотов в орудиях производства. Кстати, вспомним снова «Филипс», «Маркс и Спенсер», «Майкрософт» и «Эппл». Потребность в сбыте, которая постоянно должна увеличиваться, гонит буржуазию по всему земному шару и везде, под страхом гибели, заставляет принять буржуазный способ производства.

Как указывает тот же Хобсбаум, верным оказывается также пророчество авторов манифеста о разрушении социальных институтов, в том числе семьи. Хобсбаум приводит в пример то, что половина детей в странах Запада рождается и воспитывается матерями-одиночками, а половина семей в мегаполисах состоит практически из одного человека. Остаётся добавить: это еще не всё – семьи, состоящие только из матери и детей (формально однополых), сейчас усиленно трансформируются к действительно однополым семьям, состоящим из двух номинальных родителей. Такая форма семьи получает законодательную – в том числе и конституционную – поддержку, а также идеологическую, информационную и прочие. Создаётся впечатление, что западная цивилизация сознательно перепрограммировала себя на своеобразный апоптоз – самоуничтожение. А планету Земля вознамерилась перекрасить в буквальном смысле в «голубой» цвет. Однако «золотой миллиард» перед своим закатом рушит и иные – в первую очередь альтернативные – цивилизации. Яркий пример тому – разрушение СССР в недавнем прошлом и разрушительная деятельность против уже совсем некоммунистической России в настоящем.

Некоторые проблемы капитализма интересно «высвечивает» Томас Пикетти в своём знаменитом труде «Капитал XXI века». Пикетти глобально исследует такую категорию, как «неравенство», во всех разрезах. Безусловно, оно имманентно присуще любому классовому обществу, но капиталистическому – в самом рафинированном виде. Что же касается положительной роли неравенства, то оно вообще является основой развития общества. Если бы наступило полное равенство, то развитие бы остановилось – это чётко прослеживается и в исследованиях Маркса. Здесь, однако, важна мера неравенства – в определённой степени оно (неравенство) стимулирует развитие производительных сил: богатеет общество, соответственно достаётся всем членам общества и, при его правильной организации, такое неравенство способствует благоденствию всех. Но к сожалению, это идеальный вариант. На практике же чаще всего происходит перекос в сторону концентрации слишком большой доли богатств в руках слишком маленькой прослойки людей.

Кстати говоря, политическая борьба Маркса (поскольку он был не только теоретиком, а реально участвовал в создании коммунистических организаций и в практической революционной борьбе) начала оказывать положительное влияние на регуляцию капиталистического общества. Уже при его жизни чудовищные вещи, о которых он рассказывает в первом томе своего «Капитала», стали в той или иной мере изживаться, во всяком случае, в Великобритании – на тот момент локомотиве капиталистического мира.

Со времён Маркса то неравенство, которое измерялось долей дохода, сконцентрированного в руках 1 % самых имущих слоёв, последовательно снижалось. Однако в тот момент, когда советский социализм стал злокачественно перерождаться, он перестал быть действительным противовесом – в том числе и моральным – мировой капиталистической системе. Именно наличие Советского Союза, реального проекта Маркса, способствовало тому, что капитализм – во всяком случае его западная модель – обрёл человеческое лицо: социальные гарантии, демократические свободы и прочее. Но стоило Советскому Союзу начать слабеть экономически и, как следствие, морально (скажем, в 1968-м году акция в Чехословакии катастрофически подорвала его авторитет), как в тот же момент начался перелом, и концентрация общественного богатства в руках того самого 1 % населения стала расти, то есть произошла регрессия положительной тенденции.

Тот же Пикетти считает: особое значение имеет растущее неравенство в распределении богатства, включающего рыночную стоимость всех накопленных активов. Ещё хуже, когда такое неравномерное богатство консервируется в обществе. Не случайно в развитых капиталистических странах очень большой налог на наследство, потому что не должна эта накопленная доля богатства быть зацементирована, закрепляя неравенство на века. У западных социологов есть интересные разработки, показывающие: общество толерантнее воспринимает неравенство, если исправно работают социальные лифты. При этом у социальных лифтов особо выделяются два компонента – скорость и справедливость: сколько времени понадобится человеку, чтобы «выбиться в люди» и насколько для этого имеют значение его труд и таланты.

Европейские страны по показателям неравенства выглядят гораздо благополучнее, нежели Соединенные Штаты и островная Великобритания. Эти две последние характеризуются достаточно высоким неравенством доходов и относительно низкой мобильностью. Но при этом в самых мобильных штатах Америки каждый десятый ребёнок из беднейших 20 % населения имеет шанс во взрослом возрасте попасть в 20 % богатейших людей. В менее развитых штатах – только каждый двадцать пятый. Тем не менее в США население пока ещё видит возможность осуществления «американской мечты» – за счёт талантов и труда «выбиться в люди». В этом отношении очень показательными выглядят американские социологические замеры достижений нашего капитализма. Наш 1 % самых богатых людей владеет порядка 30 % всего национального богатства России, а в США 1 % самых богатых владеет 7 % совокупного богатства. И это «достижение» той группы людей, которых мы давно знаем пофамильно: Ельцин, Чубайс, Гайдар и так далее.

Кстати, этот довольно длинный список состоит в основном из детей и внуков старых большевиков. Гримаса истории: эстафету старых большевиков подхватили новые, поменяв на ходу знамена, но не утеряв, однако, страсть к социальным экспериментам. Вспоминается в этой связи старый еврейский анекдот: «Приходит к раввину бедный прихожанин и говорит: “Сегодня ночью у меня сдохла курица. Что мне делать?” Раввин почесал затылок и говорит: “Давай попробуем вот что: начерти вокруг курятника треугольник”. Приходит на следующее утро снова еврей к раввину и говорит: “Рэбби, треугольник не помог – у меня сдохло ещё три курицы. Я в панике: что делать?” “Так, раз треугольник не сработал, сделай вот что: начерти вокруг курятника квадрат”, – говорит раввин. На следующее утро опять бедный еврей приходит и говорит: “Рэбби, у меня ещё семь кур сдохло. Я в отчаянии. Что делать?” Раввин ответил: “Тогда совершенно точно надо начертить круг”. На следующее утро к нему опять пришёл бедный прихожанин совсем потерянный и прохрипел: “Рэбби, у меня сдохли все оставшиеся куры”. “Да, – почёсывая бороду, сказал раввин, – Как жаль, а у меня было ещё так много интересных идей”».

Упомянутая группа людей и претворяла в жизнь всякие интересные идеи и теоретические построения, как то: начертить круг (попробовать Маркса), начертить какой-нибудь квадрат вокруг страны (попробовать Милтона Фридмана). Гайдарочубайсы критиковали за марксистский эксперимент Ленина-Сталина, но сами по полной программе ставили эксперименты на живых людях, на живой стране. Единственное отличие от описанных выше действий раввина из анекдота: он не говорил еврею, что очерчивание этих фигур освобождает его от обязанности поить и кормить своих питомцев. А гайдаровская команда цинично обрекала свой народ – людей, которые построили это государство, эту экономику, – на вымирание.

Приведём в качестве иллюстрации фрагменты нашумевшей статьи Гавриила Харитоновича Попова и Юрия Михайловича Лужкова: «…Был февраль 1992-го года. На совещании, которое вёл Егор Тимурович, рассматривались неотложные меры по финансированию социальных программ… Шло обсуждение социальных вопросов по строительству школ, по пенсиям, к тому времени почти обнулённым, по сбережениям граждан, тоже превратившимся в пыль. И один из авторов этой статьи проинформировал Гайдара о том, что в Зеленограде наша медицина зафиксировала 36 смертей из-за голода. На это Гайдар ответил просто: идут радикальные преобразования, с деньгами сложно, а уход из жизни людей, неспособных противостоять этим преобразованиям, – дело естественное. Тогда его спросили: Егор Тимурович, а если среди этих людей окажутся ваши родители? Гайдар усмехнулся и сказал, что на дурацкие вопросы не намерен отвечать. Следующий вопрос – о строительстве школ и детсадов. Следует ответ Гайдара: денег нет, останавливайте строительство. Государство денег не даст. Тогда это было слышать неожиданно и даже жестоко. Но по прошествии 18 лет можно понять, что ответы эти были не спонтанными, а соответствовали той страшной логике, которую реализовало правительство России в гайдаровское и последующее время, вплоть до начала двухтысячных годов… Десятки раз в эти дни мы слышали о том, что Гайдар спас Россию. Как минимум – от гражданской войны. Все струсили и сбежали. Никто не брался за власть. И только Гайдар, как мессия, отважно шагнул к брошенному рулю государства. Эти версии настолько далеки от действительности, что высказывающих их деятелей можно заподозрить в политическом шулерстве.

… Он даже с КПСС расстался только в дни путча – в августе 1991-го года… Гайдара усиленно навязывали Ельцину США, суля России десятки миллиардов помощи. Это не могло не завораживать Ельцина. Не знал Ельцин и экономических теорий. Но Гайдар исступлённо верил в свою теорию: после нескольких месяцев шока заработает рынок и всё утрясётся. Быстрота успеха не могла не увлечь Ельцина – он хотел не столько дать стране возможность самой себя возродить, сколько осчастливить её «от себя» и немедленно.

…Реформы Гайдара, их зацикленность на монетаристских играх в деньги в цифры только усугубили сырьевую модель развития российской экономики, разрушили отечественное производство, привели к жизни по принципу продажи нефти в обмен на импорт всего остального. Во многом именно из-за этих реформ задача модернизации России выглядит сегодня столь сложной.

… Гайдар переложил все тяготы выхода из социализма на народные массы. Обеспечил захват подавляющей части государственной собственности номенклатурой и олигархами. Посадил российское государство на западную наркоиглу нефте– и газодолларов. Сделал Запад – соблазнённый перспективой ликвидации российского ВПК – своим союзником и частичным донором. И по линии небольших подачек, и по линии платы за вывозимые ресурсы.

…Тогда уже как бы в поддержку гайдаровских реформ на полном серьёзе высказывалась идея о том, что России нужно всего 45 млн. человек. Этого достаточно, чтобы качать нефть, остальное лишнее.

Реализация гайдаровских принципов организации экономики привела к тому, что мы отброшены на 35 лет назад, провалу в четыре раза потенциала экономического состояния. Она породила класс олигархов. Якобы предотвращённая Гайдаром в 1991-м году гражданская война на самом деле после его реформ только началась. Он создал несправедливость и недоверие, которые разъедают страну до сих пор…

А ведь Егор Тимурович в своё время входил в партийную номенклатуру, являлся самым что ни на есть «правоверным» марксистом – так же, как в своё время и Ельцин. Очень интересно его высказывание, что СССР нельзя идеализировать – дескать, это смешно и нечестно. По его мнению, идеализация СССР – всего лишь рикошет от реакции на неравенство, страшную коррупцию, абсолютный чиновничий произвол и, самое главное, на абсолютное сращивание власти и денег. Безусловно! А как ещё иначе? Фактически, призвав не идеализировать СССР, Пётр Авен (ещё один из списка реформаторов) признал чудовищные вещи, которые происходят в современной России и вызывают рикошетную ностальгию по ушедшим советским годам. Кстати, «великому реформатору» недавно поставили ещё один памятник в одном из корпусов Высшей школы экономики.

Возьмём, к примеру, такую личность (подчёркиваю: ЛИЧНОСТЬ), как Александр Исаевич Солженицын, тоже наделавший ошибок («мягкое подбрюшье» России, например). Однако каким он был самостоятельным и принципиальным в советское время, таким оставался и в антисоветское время – чего только стоит непринятие ордена от Ельцина. Были личности, имевшие свою точку зрения и при Сталине. Скажем член-корреспондент АН СССР Владимир Ефимович Грум-Гржимайло в записке «наверх» писал, что марксизм «есть отсталое учёние, которое уже потеряло под собой всякую почву. Оно было создано в период расцвета мускульного труда и почти полного отсутствия технического знания в промышленности. Теперь картина резко меняется, и я совершенно убеждён, что через 50 лет никакого пролетариата не будет». Он же считал, что большевизм, опирающийся исключительно на марксизм, делает трагическую ошибку, и это пагубно и для него самого, и для страны, которую он взял в свои руки. Тот же Грум-Гржимайло, являвшийся первым по рангу советским металлургом, «не постеснялся» уйти в отставку с поста председателя Научно-технического совета ВСНХ в знак протеста против известного «Шахтинского дела».[6]

Процветавший в «комммунистическое» время, а затем стремительно перекрасившийся Егор Гайдар предал не только свою страну и свою партию – он предал своего деда, стал самым что ни на есть настоящим «мальчишом-плохишом» и сделал всё для того, чтобы «буржуины» вдоль и поперёк колесили по нашей стране. Как это произошло и почему? Это можно понять даже из одной отдельной цитаты американского консультанта Гайдара – Джеффри Сакса: «Главное, что подвело нас, это колоссальный разрыв между риторикой реформаторов и их реальными действиями… И как мне кажется, российское руководство превзошло самые фантастические представления марксистов о капитализме: они сочли, что дело государства – служить узкому кругу капиталистов, перекачивая в их карманы как можно больше денег, и поскорее. Это не шоковая терапия. Это злостная, предумышленная, хорошо продуманная акция, имеющая своей целью широкомасштабное перераспределение богатств в интересах узкого круга людей».

Что касается наших горе-реформаторов с Гайдаром во главе, то сетовали они на то, что реформы правильные, а народ неправильный. Вот они народ под себя и лепят, начиная уже с 1990-х годов, а наше доблестное телевидение помогает им всякими передачами вроде «слабого звена» и другой галиматьи, а также сливов худших вариантов западного телевидения, достаточно успешно разлагая российскую молодёжь. Я в данном случае не хочу слишком долго останавливаться на этой персоне, но считаю, что бренд «Гайдар» не заслуживает такой незавидной участи, как сочетаться с именем Егор. Поэтому для меня лично это бывший премьер при Ельцине, Егор Голиков. А тот бренд, который запустил Аркадий Голиков с псевдонимом «Гайдар», является общенациональным. Меня хорошо поймёт тот, кто когда-либо читал диалог Сталина в рабочем кабинете с его сыном Василием. Василий на какие-то упрёки отца горячился: «Я ведь тоже Сталин». На что Иосиф Виссарионович ему сказал: «Ты не Сталин, и даже я не Сталин. Сталин – это советский народ».[7] Да, действительно, Ленин, Сталин, Гайдар, Королёв, Калашников и т. д. – это национальные бренды и ими надо дорожить, недостойное же поколение не должно получать по наследству раскрученную романтическую марку.

Хотел бы в этой связи обратить внимание на трагические события на Украине, волнующие весь мир и нашу страну в особенности. В первые дни нацистского переворота произошла волна вандальных разрушений памятников Ленину. Это чистейший политический сюрреализм хотя бы потому, что Ленин – как, впрочем, и последующие советские генсеки, – формировал Украину, всё время наращивая её. Украина вообще сформирована и состоялась как успешное национальное государство именно при советском коммунистическом режиме. Интересно, что самое продолжительное в советской истории правление из национально-территориальных кланов было именно украинским (с 1953 по 1981 г. – у команды Хрущёва—Брежнева). Кстати, одним из первых шагов пришедшего к верховной власти Хрущёва была организация подарка «УССР от РСФСР» в размере – ни много ни мало – Крымского полуострова. Ещё очень даже стоит взять во внимание мнение украинского «нашего всё» – Тараса Григорьевича Шевченко. Стоит напомнить: идею коммунизма на Украину принёс именно он. В своём замечательном произведении – написанном, кстати, на русском языке, – «Прогулка с удовольствием и не без морали» он говорил: «Выходит, что идея о коммунизме не одна только пустая идея, не глас вопиющего в пустыне, а что она удобоприменима к настоящей прозаической жизни. Честь и слава поборникам цивилизации». Тарас Григорьевич как в воду глядел. Поскольку пика могущества и процветания Украина достигла в рамках грандиозного «красного проекта», чьими конструкторами были не кто иные, как Маркс с Энгельсом, а реализатором – команда оплёванного ныне в самостийной Ленина.

Завершая наш разговор о победе «Маркса и Спенсера», по мнению Тэтчер, над Марксом и Энгельсом, хочу сказать: очевидно, если корректно так будет выразиться, марксизм потерпел поражение. Но с моей точки зрения потерпел поражение он только в одной битве, но не в войне в целом. Главное – не частности учения Маркса, а его методология. При правильном развитии теории и правильной организации левых сил уже «социалистические Марксы и Спенсеры», несомненно, возьмут реванш.

Кто же есть Маркс? Ответить на этот вопрос, как это ни удивительно, непросто, хотя исследований по этому поводу и отображающих их текстов произведено великое множество. Когда математики собираются доказывать масштабную теорему, они вначале доказывают определенное количество более «мелких», подсобных теорем (так называемых лемм). Нам тоже по ходу расследования «поражения» Маркса и Энгельса, о котором заявила «железная леди», необходимо сформировать как минимум две леммы: одну о Марксе, другую – о Тэтчер. Без этого логика нашего исследования будет страдать неполнотой.

Лемма о Марксе

Три источника и три составных части Маркса

Биографий Маркса – как научных, так и беллетристических – написано великое множество. В своём исследовании я буду опираться на содержание одной из интереснейших книг, когда-либо мною читанных. Речь идёт о личностной биографии Карла Маркса «Карл Маркс. Любовь и капитал» писателя и исследователя Мэри Габриэл. Впечатления от её прочтения сопоставимы с впечатлениями от ещё одной великой биографии, прочитанной мною двумя годами ранее.[8] Я долго размышлял – чем же мне близки эти биографии, чем похожи их герои? Подсознание выбросило множество вопросов – и на часть из них сознание, пожалуй, готово дать ответ.

Во-первых, качество написания этих биографий. Оба автора – Мэри Габриэл и Уолтер Айзексон – сумели подать «почти» документальные биографии в хорошей художественной форме. «Почти» – не упрёк авторам. Они очень добросовестно проработали огромный фактологический материал – письма, документы, публикации Карла Маркса, личные беседы со Стивом Джобсом, свидетельства близких людей и коллег. Но всё же любой автор где-то экстраполирует, домысливает, вносит личностный элемент. Я рад, что оба автора сделали это с уважением к героям своих книг и к истине.

Во-вторых, герои биографий «Карл Маркс. Любовь и капитал» и «Стив Джобс» при всей огромной тактической разнице между ними (профессия, время, среда и так далее) поразительно схожи в стратегическом плане. И тот и другой изменили мир. И тот и другой сжигали себя, чтобы это сделать, мало того – они сжигали при этом и других, включая самых близких им людей. И тот и другой были чрезвычайно одарены от природы, но были при этом ещё и трудоголиками. И тот и другой имели необъятную жажду познания.

Правда, здесь уже пути героев расходятся. Джобс умел концентрироваться, создавать прорывную силу, умел совмещать креативный поиск – а он всегда бесконечен – и свой перфекционизм, втискиваясь в реальные сроки реализации той или иной затеи. Маркс же был вихревой натурой, и мышление и стиль работы у него были такими же. В запланированной работе он практически никогда не укладывался в срок. Правда, он жил в стеснённых условиях, почти в нищете. К тому же мысль его растекалась по древу. Например, работая над «Капиталом», он попутно глубоко «копал» агрохимию и минералогию. Маркс должен был познать предмет, что называется, во всех деталях. Если бы не «внешнее управление» в лице Энгельса и его моральная, интеллектуальная и финансовая поддержка, то вряд ли Маркс довёл бы свои знаменитые труды до конца (но об этом немного позже).

Ну и конечно же, Маркс – при всём моём уважении к Джобсу – калибр не только мировой истории, но и мировой современности. Например, по данным опроса общественного мнения корпорации ВВС, проведенном в самом конце XX века, Маркс назван величайшим мыслителем тысячелетия.

Поэтому интерес к его жизни и деятельности не проходит. По данным Библиотеки Конгресса США, ему посвящено больше исследований, чем любой другой личности в истории человечества, из-за чего даже считается, что Карл Маркс – самая изученная личность в истории.

В книге Мэри Габриэл сделан уклон на изучение контекста жизни и деятельности великого мыслителя. Если образно сравнить Маркса с планетой, то здесь чрезвычайно талантливо раскрыто влияние на саму планету спутников, оказавшихся во власти её гравитации.

Вот что пишет по этому поводу сама Мэри Габриэл:

«Плутарх в своих «Жизнеописаниях» великих людей Рима и Афин, которые он писал до самой смерти в 120 году н. э., говорил, что ключ к пониманию той или иной личности следует искать не в сражениях, которые она выигрывала, и не в её публичных триумфах – но в её личной, интимной жизни, в характере, жесте или даже слове. Мне хочется верить, что, прочитав историю семьи Маркс, люди смогут лучше понять, каким человеком был Карл Маркс… согласно рецепту, данному Плутархом. Я также надеюсь, что читатели по достоинству оценят личности тех женщин, которые окружали Маркса. Общество, в котором они родились и выросли, диктовало женщине исключительно поддерживающую, вспомогательную роль. Мне кажется, сила духа, смелость и незаурядный ум этих женщин слишком долго оставались в тени, между тем без них не было бы Карла Маркса, а без Карла Маркса наш мир был бы совершенно иным».

Разбавлю «женский» взгляд автора «мужским» взглядом учёного – нейрокибернетика и нейробиолога, защитившего в далёком 1986-м году диссертацию на философском факультете МГУ. Так уж было устроено образование в бывшем СССР, что без Маркса—Энгельса—Ленина никак и никуда. Посему работы «классиков» мне хорошо знакомы. В том числе и статья В. И. Ленина «Три источника и три составные части марксизма». В свою очередь среди трёх источников, «составляющих» Маркса, женщины – и в первую очередь его Женни – стоят на первом месте.

Но прежде чем продолжить разговор о женщинах, вспомним замечательную максиму одного из главных «источников» марксизма Людвига Фейербаха: мужчина – не человек; женщина – не человек; человек – это единство мужчины и женщины. Ну прямо единство и борьба противоположностей – диалектика присутствует в самом что ни на есть человеческом обличье.

Когда-то в аспирантские годы я задумал книгу «Состоявшиеся и несостоявшиеся». Речь в ней должна была идти о талантливых мужах науки, искусства, литературы, добившихся выдающихся успехов благодаря своим половинкам, и о тех, кого эти «половинки» задавили и не дали им реализовать свои таланты. Я бодро взялся за дело, однако очень скоро понял: первую часть я сделаю – эти люди известны, а вот со второй частью проблема, ведь поскольку эти люди не состоялись, о них никому ничего не известно.

Вот потому-то к выбору жены многие творческие личности подходили со всей серьёзностью. Например, выдающийся русский ученый Илья Ильич Мечников уже в молодости разработал теорию о «воспитании жены». Первый брак у него сложился драматически. Жена умерла от туберкулёза. От горя он пытался отравиться. Однако, к счастью, выпил столь большую дозу морфия, что тут же началась рвота, и яд вышел из организма. Вскоре он познакомился с соседкой по даче, пятнадцатилетней Ольгой Белокопытовой. Девочка настолько ему понравилась, что он, вспомнив о своей давней теории, тут же взялся за воспитание Оленьки: давал ей уроки по разным отраслям знаний, подбирал книги, которые ей следует прочитать, рассказывал о новейших открытиях в своей области – биологии и делал много всего другого, вплоть до советов по подбору туалетов. Через год Илья Ильич пришёл к выводу, что воспитание прошло успешно, и женился на Оле. Ольга Николаевна стала с ним единым целым: и другом, и научным ассистентом, и любимой женщиной. Они достигли такой гармонии и единства, что когда случилась беда (Ольга Николаевна заболела тяжелейшей формой брюшного тифа и врачи не сомневались в летальном исходе), Илья Ильич снова решил покончить собой, но на этот раз решил, что эта смерть должна послужить науке – он привил себе возвратный тиф в лабораторных условиях. К счастью для семьи Мечниковых и мировой науки, они оба выжили. Позднее Мечников получил Нобелевскую премию, его имя в истории стоит рядом с Пастером. Вот такой результат единства мужчины и женщины.

Что же касается юных Карла Маркса и Женни фон Вестфален, то они хоть и были безумно влюблены друг в друга, по разным причинам долго не могли вступить в законный брак. Но это были годы взаимной притирки и тоже своеобразного «воспитания» будущей жены, поскольку Женни как умная девушка вполне могла предвидеть совместную жизнь с Карлом – человеком вихревым и непрактичным.

В отличие от Маркса, Толстой, например, женился, уже будучи вполне солидным человеком и перебрав кучу вариантов. В тридцать четыре года он вдруг увидел очаровательную девушку в дочери своих давних знакомых – семьи Берс – Соне, которую до этого знал как очаровательного ребёнка. Специалисты считают, что именно с восемнадцатилетней Сони списано юное обаяние Наташи Ростовой. При всей своей влюблённости Лев Николаевич (и это отражено в его дневниках) сомневался, взвешивал, анализировал, пытался найти грань между реальным чувством и фантазиями на тему любви. «Я стараюсь глядеть только на её слабые стороны, – писал он, – и всё-таки это оно».

Толстой сделал предложение, но показал при этом целомудренной девушке дневник с откровенными описаниями своих былых любовных побед… Однако свадьба в итоге всё же состоялась, Толстой описывает эти дни в дневнике как «неимоверное счастье». Без промедления он входит в роль ответственного отца семейства.

«Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни, – пишет он в своей «Исповеди». – Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Стремление к усовершенствованию, подменённое уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, теперь подменилось стремлением к тому, чтобы мне с семьёй было как можно лучше…»

Маркс же в аналогичный период так и остался неостепенившимся мятежным молодым человеком. Медовый месяц Карл и Женни провели в доме её матери и на её деньги, причём в отличие от Толстого эти счастливые дни не отвлекли его от «искания общественного смысла жизни». Маркс разделил себя в медовый месяц между Женни и четырьмя десятками читаемых им томов, сотворив в этот период две солидные работы.

Из тринадцати детей Толстых пятеро умерли в раннем детстве. Если Петя успел прожить полтора года, то следующий – Николенька – был сражён менингитом ещё в грудном возрасте. В этом же году родилась недоношенная Варвара – ей суждено было прожить всего несколько часов. Дальше семья потеряла четвёртого – Алёшу. Но самой большой трагедией стала смерть от скарлатины семилетнего Ванечки. Дочь Маша писала, что «мама страшна своим горем… вся её жизнь была в нём… Папа ужасно страдает и плачет всё время».

Можно заметить некоторые параллели в семейных потерях семьи Маркса и семьи Толстого. В семье Маркса родилось семеро детей. Четверо из них тоже умерли в раннем возрасте. Самой большой трагедией, сломавшей супругов, была смерть их любимца – шалуна и тем не менее не по годам мудрого Эдгара (по семейному прозвищу – Муш). Но если дети Толстого умирали, если так можно выразиться, от естественных причин – неизлечимых в то время менингита, скарлатины, крупа – и никакими условиями жизни эти болезни нельзя было предотвратить, то дети Маркса свои смертельные болезни «обрели» в ужасающих условиях жизни, в которых оказались. Впрочем, и Толстой, возможно, частично виновен в семейных болезнях. У дочерей Толстого, например, выкидыши следовали один за другим. Софья Андреевна не без основания считала, что это результат вегетарианства, навязанного им Львом Николаевичем.

Опять параллели. Софья Андреевна была хорошей матерью, умелой хозяйкой и самоотверженной помощницей Льва Николаевича в его литературном труде. Она – как и Женни – переписывала огромное количество черновиков своего гениального супруга. Ведь и у Маркса и у Толстого был не почерк, а сущие каракули.

Часто гостивший в Ясной Поляне Афанасий Фет искренне восхищался Софьей Андреевной и писал Толстому: «Жена у Вас идеальная, чего хотите прибавьте в этот идеал, сахару, уксусу, соли, горчицы, перцу, амбре – всё только испортишь». Сам Толстой, однако, признавая, что она «идеальная жена», добавлял при этом, что в смысле «верности, семейности, самоотверженности, любви семейной… в ней лежит возможность христианского друга». «Проявится ли он в ней?» – в сомнениях продолжал он. Сравните с её словами: «Во всём этом шуме без тебя всё равно как без души. Ты один умеешь на всё и во всё вложить поэзию, прелесть и возвести всё на какую-то высоту. Это, впрочем, я так чувствую: для меня всё мертво без тебя. Я только без тебя то люблю, что ты любишь, и часто сбиваюсь, сама ли я что люблю или только мне нравится что-нибудь оттого, что ты это любишь». Лев Николаевич хотел абсолютного духовного слияния. «Он ждал от меня, бедный, милый муж мой, – писала она с пониманием, – того духовного единения, которое было почти невозможно при моей материальной жизни и заботах, от которых уйти было невозможно и никуда. Я не сумела бы разделить его духовную жизнь на словах, а провести её в жизнь, сломить её, волоча за собой целую большую семью, было немыслимо, да и непосильно».

Своё учение Лев Николаевич хотел реализовать там, где он, как ему казалось, мог это сделать – в семье. Отсюда идеи о простой народной жизни с отказом от собственности, включая авторские права на свои произведения. Но эти права обеспечивали многочисленному семейству основные средства к существованию. Софья Андреевна – управляющая делами и литературный агент в одном лице – как никто другой понимала это и жёст ко стала ему противодействовать. Идеализм Толстого, который думал о человечестве в целом, и практицизм супруги, которая думала о самой близкой частичке человечества – своей семье, положили начало глубокому и драматическому разладу между ними.

У Карла и Женни не возникало таких проблем: во-первых, ни собственности, ни литературных доходов у главы семейства не было; во-вторых, Женни полностью разделяла идеи своего мужа, была беззаветно предана не только ему, но и его фанатичной вере в свою мессианскую роль. Энгельс скажет в надгробной речи: «Если существовала когда-либо женщина, которая видела свое счастье в том, чтобы делать счастливыми других, – то это была она».

Факт остаётся фактом: идеи человеколюбия и «муравьиного братства» супруга Толстого разделяла лишь до определённого предела. Лев Толстой считал, что в этом вопросе больше всех повезло другому великому писателю. «Многие русские писатели, – отмечал он не без зависти, – чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского». Но до Анны Сниткиной, которую имел в виду Лев Николаевич, в жизни Фёдора Михайловича была другая женщина – Аполлинария Суслова, в коей черпали вдохновение и горести сразу двое российских мыслителей. Фёдор Михайлович Достоевский был первым из них. Свою роковую женщину он встретил в сорок лет при обстоятельствах, так запечатлённых в воспоминаниях дочери писателя: «Полина приехала из русской провинции, где у неё были богатые родственники, посылавшие ей достаточно денег для того, чтобы удобно жить в Петербурге. [От себя отмечу: отец Полины, фабрикант Прокофий Суслов был в молодости крепостным.]

Каждую осень она записывалась студенткой в университет, но никогда не занималась и не сдавала экзамены. Однако она усердно ходила на лекции, флиртовала со студентами, ходила к ним домой, мешая им работать, подстрекала их к выступлениям, заставляла подписывать протесты, принимала участие во всех политических манифестациях, шагала во главе студентов, пела «Марсельезу», ругала казаков и вела себя вызывающе…

Полина присутствовала на всех балах, всех литературных вечерах студенчества, танцевала с ними, аплодировала, разделяла все новые идеи, волновавшие молодежь. Она вертелась вокруг Достоевского и всячески угождала ему. Достоевский не замечал этого. Тогда она написала ему письмо с объяснением в любви.

Оно было простым, наивным и поэтичным. Казалось, что писала его робкая молодая девушка, ослеплённая гением великого писателя. Растроганный Достоевский, разумеется, попал в сети этой роковой женщины, прощая ей самые взбалмошные выходки – от требований развода с чахоточной женой до открытого шантажа, угроз покончить с собой или кем-то ещё. Всё бы походило на фарс, если бы не обернулось трагедией.

Сперва – чтобы, как говорится, вышибить клин клином – Достоевский сел за игорный стол, и его любовь на некоторое время, как сообщил сам писатель, отступила на второй план. Но это не помогло. Затем, когда первая жена Достоевского отошла к Богу, писатель тут же предложил Полине Сусловой руку и сердце. Но та заявила, что семья стеснит её свободу.

Нервные, бурные и мучительные отношения с роковой женщиной могли бы окончиться для Достоевского весьма плачевно. Он уже подумывал о путешествии в мир иной. Но тут его спасла Анна Сниткина – его помощница и стенографистка, восхищённая его гением. Несмотря на происки Полины, Анна сумела привести Достоевского в чувство и стала ему впоследствии верной женой.

Между тем Достоевский втайне продолжал страдать о своей Полине. Тому остались свидетельством такие его строки: «Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны… Но я люблю её ещё до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить её. Она не стоит такой любви. Мне жаль её, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она никогда не найдёт себе друга и счастье. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдёт счастья».

Литературоведы и биографы классика ищут – и, конечно же, находят – черты Аполлинарии Сусловой у ряда его персонажей. Это и Настасья Филипповна из романа «Идиот», и собственно Полина – из «Игрока», Катерина – из «Братьев Карамазовых».

То, что роковая женщина не найдёт себе друга – отчасти правда, в зависимости от того, как понимать дружбу. Впрочем, и счастье у роковой женщины своё, отличное от тихого семейного.

Уже сорокалетняя Полина позже влюбила в себя студента третьего курса Московского университета Василия Розанова, которому годилась в матери: разница в возрасте у них была аж шестнадцать лет. Розанов знал, что его супруга некогда была любовницей самого Достоевского, но по молодости полагал её «самой замечательной из встреченных женщин».

Непонятно всё же, любил ли он её на самом деле или, будучи почитателем Достоевского, мнил реальную Полину неким персонажем и ожидал от неё книжного поведения. Сознавая, что время для неё бежит быстрее, чем для ровесниц мужа, Суслова стала читать задним числом его личную переписку. И даже донесла на одного из адресатов, пасынка своей близкой подруги и студента Розанова: письмо содержало непозволительные выражения в адрес Александра Третьего. Молодого человека посадили.

Дважды она демонстративно бросала молодого мужа, издеваясь над его книгами и называя их бездарными, но возвращалась по его просьбе. Конечно, писатель сам выбрал себе ад и так описывал его в откровенном письме к Полине: «Вы рядились в шёлковые платья и разбрасывали подарки направо и лево, чтобы создать себе репутацию богатой женщины, не понимая, что этой репутацией Вы гнули меня к земле. Все видели разницу наших возрастов, и всем Вы жаловались, что я подлый развратник. Что же могли они думать иное, кроме того, что я женился на деньгах? И мысль эту я нёс все семь лет нашего брака молча… Вы меня позорили ругательством и унижением, со всякими встречными и поперечными толковали, что я занят идиотским трудом…» И так далее.

Аполлинария ушла в третий раз. Целых двадцать лет из-за неё писатель не мог расторгнуть ставший ненавистным брак, хотя у него по факту была уже другая семья. По законам же Российской империи и церковной этики и новая его женщина была грешна вдвойне, и незаконнорожденные дети существенно теряли во всём, не имея права на наследство и даже на фамилию родителя.

Неизвестно, прибавилось или убавилось в творчестве Розанова и Достоевского от взаимоотношений с этой фурией. Но здоровья им обоим она точно не прибавила.

Как мы уже отмечали, Анна Сниткина в буквальном и переносном смысле этого слова спасла Достоевского и как человека и как творца.

По своим человеческими качествами, характеру он всегда «болтался между тюрьмой и сумасшедшим домом». Такова уж нервная организация гениев, она граничит с психическим заболеванием. Гений – вообще-то само по себе далеко не норма. Например, гипертрофированная сексуальность Достоевского расщеплялась на противоположности – садизм и мазохизм, посему его не слишком точно называли «русским маркизом де Садом». Но Анна своей кротостью, своим ангельским характером не только сумела приглушить садомазохисткие склонности писателя, но и избавила его от целого букета тяжёлых комплексов. В браке с ней Достоевский избавился даже от мучившей его много лет эпилепсии – редчайший случай в медицине. Соответственно всё это сказалось на его творчестве. При её поддержке и помощи он сотворил свои лучшие книги. Через много лет после смерти писателя, в последний год своей жизни, его вдова сделала запись в альбом Сергея Прокофьева: «Солнце моей жизни – Фёдор Достоевский. Анна Достоевская».

Для Женни Карл Генрих тоже несомненно был солнцем, светочем. Однако на каждом Солнце есть свои пятна.

К несносному характеру и Льва Николаевича, и Фёдора Михайловича, и Карла Генриха примешивался и интерес к «постороннему» женскому полу. Лев Николаевич «делал это» многократно, каялся перед Софьей Андреевной и снова делал. Фёдор Михайлович ещё долго грезил Полиной, Карл Генрих при всей своей преданности Женни тоже не избежал «досадного» эпизода» – причём с другом и членом семьи Хелен Демут. Небезупречны были и его отношения с голландской кузиной Нанетт… А вскоре после обручения с Женни, будучи в Берлине, Карл увлекся великовозрастной поэтессой Беттиной фон Арним. Она была некрасива и немолода, но знаменита и очень умна. Вообще есть удивительная корреляция между творческими способностями и повышенным тестостероном.[9] Маркс, правда, горько шутил, что он – «отец семейства с крепкими яйцами» и что его биологическая плодовитость превышает творческую.

Однако есть пример гения, избежавшего таких пятен, при всей своей биологической плодовитости. Речь идёт о Чарльзе Дарвине. Он женился через три года после возвращения из своего шестилетнего кругосветного путешествия, и у них с женой Эммой было десять детей. Супруги прожили вместе чуть меньше полувека. А в 1844-м году Дарвин завершил рукопись, где впервые изложил свою знаменитую теорию естественного отбора.

«Чем больше мы познаем твёрдые законы природы, тем всё более невероятными становятся для нас чудеса, на которые опирается христианская вера», – писал Дарвин. Изучение природы сделало Дарвина, получившего богословское образование, человеком неверующим. Его жена Эмма, напротив, была глубоко верующей. И вот Эмма Дарвин в письме впрямую задала мужу вопрос: «Твои исследования не имеют ничего общего с религией, не правда ли?»

Дарвин, почувствовав, что его научные результаты расходятся с нравственными принципами жены, решил не публиковать при её жизни свои революционные выкладки. В порыве чувства он составил завещание: «Я закончил труд о происхождении видов. Когда мир поймёт мои теории, наука сделает огромный шаг вперёд». Дарвин просил жену после его смерти передать книгу издателю для публикации (у него были все основания считать, что он умрёт первым: он часто и тяжело болел). Эмма, приняв жертву супруга, целиком посвятила себя ему и семье.

«Она была моим величайшим счастьем! Я могу заявить, что за всю мою жизнь я никогда не слышал, чтобы она произнесла хотя бы одно слово, которое я предпочёл бы не говорить… Она была моим мудрым советником и весёлым утешителем всю жизнь, которая без неё была бы очень долго несчастна из-за плохого здоровья. Она заслужила любовь и восхищение всякой живой души, которая к ней прикасалась», – писал Дарвин о жене на закате дней.

Камилла Бельгиз пишет о такого типа любви: «Тот, кто любит, отбрасывает на другого свет своего внутреннего «я» и надеется увидеть отблеск этого света. Подлинная любовь связует двоих, и надо уметь ставить другого превыше себя».

К своей научной рукописи Дарвин всё-таки вернулся, но лишь двенадцать лет спустя, и книга «Происхождение видов путём естественного отбора» увидела свет только в 1859-м году. То есть через пятнадцать лет после идейной разработки.

Как истый учёный Чарльз Роберт Дарвин не смог погрешить против науки и Истины, но слишком любил свою жену, чтобы сказать ей прямо: «Мужчина во всём, за что берётся, достигает совершенства, недостижимого для женщины…»

«Женщины вдохновляют нас на великие дела, но вечно мешают нам их творить», – пошутил мастер парадоксов Оскар Уайльд. Тем не менее Дарвин сделал научный вывод даже из собственного брака и семейности. Дело в том, что Эмма приходилась учёному не только женой, но и кузиной. Многие его дети были болезненны, а трое умерли в детском возрасте. Дарвин опасался, что причина этого в их родственной близости с женой. Это отражено в его работах по болезненности потомков от близкородственного скрещивания и преимуществах далёких скрещиваний.

Но сам Дарвин, дорожа спокойствием супруги, прожил в единственном браке более тридцати пяти лет и сравнительно счастливо. Он умер на семьдесят третьем году жизни.

Жизнь великого британского учёного несколько выбивается из судеб большинства творцов с их жёнами. Однако факт остаётся фактом. Где-то – кажется, в каком-то труде о жёнах олигархов – я прочитал: «С возрастом начинаешь постигать – сию формулу надобно расчленять на три составляющие. Или кроткая. Или красивая. Или умная. Соединять всех их вкупе – невыполнимо!»[10] Добавлю к этому, что в античной Греции говорили: жёны служат нам для продолжения рода, наложницы для услаждения плоти, гетеры для услаждения духа.

Из того, что я знал ранее – а главное, узнал из этой книги, – видно: соединить вместе все три начала как по одному, так и по другому критерию в абсолютной степени смогла только Женни Маркс. Она и стала тем первым источником и составной частью Маркса.

Вторым источником и составной частью стал его друг и соратник Фридрих Энгельс. Ещё в советские годы я много читал об их «дружбе – великой и трогательной», но опять же после ознакомления с вышеупомянутым трудом мои представления об этой дружбе углубились.

Дело в том, что Маркс был человеком с очень высоким самомнением, резким и нетерпимым к другим людям и их взглядам. Безусловно равными себе он признавал только Женни и Фридриха. Великая любовь и великая дружба. Энгельс, как и Женни, стал частью жизни Маркса.

Вот что пишет после похорон любимого сына Карл Генрих Энгельсу: «Я не могу тебе передать словами, как мы тоскуем по нашему ребёнку, каждое мгновение… Я уже получил свою долю неудач и бед, но только теперь я знаю, что такое настоящее несчастье. Я чувствую себя сломленным. После похорон мне повезло – у меня так раскалывалась от боли голова, что я не мог ни думать, ни слышать, ни видеть. Среди всех этих страшных мук, которые я недавно перенёс, лишь одна мысль поддерживала меня – мысль о тебе и нашей дружбе. Это как надежда – на то, что мы вместе ещё совершим что-то важное и нужное в этом мире».

Именно поэтому они стали так близки – практически идейными сиамскими близнецами. Они испытывали интеллектуальный комфорт в обществе друг друга. В интеллектуальном смысле они были прекрасным тандемом – остроумным, наделённым даром предвидения, творческим (а ещё – снобистским, сварливым, нетерпимым и склонным к конспирологии). Как друзья – они были сквернословы, весёлые похабники, подростки в душе. Они любили курить (Энгельс – трубку, Маркс – сигары), выпивать до рассвета (Энгельс – хорошее вино и эль, Маркс – всё что угодно), сплетничать (в основном о сексуальных склонностях своих знакомых) и хохотать до упаду (в основном издеваясь над своими противниками) и в случае Маркса – до слёз, градом льющихся от хохота.

При этом они были противоположностями почти во всём: по происхождению, конституции, темпераменту, стилю мышления, ведению дел и так далее. Но синергия от их объединения была колоссальная. Друг Фридрих стал посланником материального мира, однажды постучавшим в дверь Карла Маркса, чтобы заполнить пробелы в его теоретических исследованиях.

Что касается самого Энгельса, то в 26-летнем Марксе он увидел могучую личность и огромный интеллект, равных которым никогда ранее не знал. «Хороший солдат ищет хорошего командира, – пишет Мэри Габриэл, – и Энгельс нашёл для себя такого человека».

На самом деле он попросту стал спасителем семьи Маркс. Он не только предоставлял множество исходных данных для статей Маркса, но ещё и материально обеспечивал существование всей его семьи.

Энгельс, конечно, понимал, что их интеллекты вполне сопоставимы, но даже в тандеме кто-то должен был быть ведомым, а кто-то ведущим. В начале их дружбы Энгельс разглядел в Марксе гения, способного сокрушить интеллектуальные барьеры в вопросах революционной теории и практики. Но гения потенциального, которым ещё надо стать. Энгельс отдал всё, что у него было, чтобы гений Маркса помог изменить мир к лучшему.

Вообще, что касается дружеских отношений – у Маркса они получались какими-то однообразными. Вот, например, Мозес Гесс – богатый промышленник, пригласивший ещё совсем молодого Карла Генриха главным редактором «Рейнской газеты» с окладом аж 500 талеров. Он считал Маркса феноменом, соединявшим в себе «Руссо, Вольтера, Лессинга, Гейне и Гегеля». Маркс тогда быстро оправдал надежды Гесса и вывел газету в лидеры печатного рынка. Увы, несмотря на дипломатический такт Маркса (редкий случай), газету закрыли, а с Гессом они быстро стали врагами. Хотя и соратниками.

Безусловно, всё это было сильно замешано на обстоятельствах. Сам Маркс говорил, что обстоятельства в той же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства. И прежде чем продолжить эту тему, приведём альтернативную подборку высказываний на эту тему:

Величайшей заслугой человека остаётся, конечно, то, что он как можно больше определяет обстоятельства и как можно меньше дает им определять себя.

Иоганн Гёте

Обстоятельства не творят человека. Они просто раскрывают его самому себя.

Эпиктет

Обстоятельства образуют великих людей, а потом великие люди образуют обстоятельства.

Константин Батюшков

Обстоятельства переменчивы, принципы – никогда.

Оноре де Бальзак

Человек не создаётся обстоятельствами, обстоятельства создаются человеком.

Бенджамин Дизраэли

Скорее всего здесь ближе к истине слова Батюшкова, хотя она недалеко отстоит от слов самого героя книги.

Один из самых ярких представителей отечественной философии Михаил Александрович Розов ввёл в своё время в оборот термин «пересечение традиций». Именно на пересечение традиций пришлись время и место рождения Маркса.

С одной стороны – традиция иудейских мыслителей. Её носителями были раввины из рода Маркс, не чуждые политическим размышлениям (один из предков за два десятка лет до Французской революции написал трактат о демократических ценностях). Пластичность в пространстве и времени – один из самых главных способов выживания евреев в чужеродной среде. За короткий период французской оккупации, когда в Германии действовал гражданский кодекс Наполеона, отец Карла Гершель Маркс успел не только получить юридическое образование и стать первым евреем-адвокатом, но и стремительно возглавить городскую ассоциацию адвокатов. Когда после изгнания французов вновь последовал запрет на профессии, иудей Гершель превратился в лютеранина Генриха. За примером ему не пришлось далеко ходить, поскольку его собственный отец Меир Халеви ещё при жизни стал Марксом Леви. Отец Маркса формировал свои убеждения на работах Вольтера и Руссо и знал их наизусть. И вообще он был большим книголюбом и интеллектуалом. Таким же, как и его земляк барон Людвиг фон Вестфален. Они ходили в одну протестантскую общину были равны в социальном статусе, однако семья Вестфаленов была несравнимо богаче и образованней (латынь, Гомер, Данте, Шекспир). Однако уже в гимназии Генрих Маркс интеллектуально ушел далеко в отрыв от своего одноклассника Эдгара фон Вестфалена и стал на равных общаться с его отцом, поражая последнего своими способностями.

Это пересечение традиций, выражаясь марксисткими терминами, происходило на уровне надстройки, но было подкреплено и материальным базисом – соединением в одну семью Карла Маркса и Женни фон Вестфален. Они практически реализовали то, что в том обществе, в то время было теоретически возможно. Такое вот переплетение человеческой воли и складывающихся обстоятельств.

Генрих Маркс был очень мудрым человеком и воспитывал сына по принципу: «Умный найдёт выход из любой ситуации, а мудрый такой ситуации не допустит». Он писал сыну-студенту: «Я бы хотел видеть в твоем лице того, кем бы я мог стать, приди я в этот мир с твоими благоприятными перспективами. Ты можешь воплотить или разрушить мои самые сокровенные мечты». Конечно же отец видел, что сын идёт не «в ту сторону», однако надеялся, что это издержка молодости, и пытался мягко наставлять сына в стиле горькой иронии: «…беспорядочные метания по всем областям знаний сразу… все силы тратящий лишь на безумное обогащение собственной эрудиции…»

Сын мучил своих родителей своими метаниями из крайности в крайность: «то он хотел быть адвокатом, то драматургом, то театральным критиком». Он даже сотворил ряд объёмных поэтических произведений. Его отец осторожно отметил, что эти «стихи не для моего разума» (поэтом, конечно, Маркс был никаким, в отличие от Энгельса – тот как раз был наделён этим даром). Конечно, родителям трудно было переварить ту энтропию, что была сущностью его натуры. В роду Марксов – последовательных, рациональных и прагматичных – он был мутантом в прямом и переносном смысле этого слова. Вот как дипломатично описывает это его отец: «Несобранность, беспорядочные блуждания по всем отраслям знаний, смутные раздумья при свете коптилки, нечёсаные волосы…» На письма Карл отвечал редко, не навещал родителей на каникулах. И тратил очень много родительских денег…

Я называю такого типа личность турбулентной – с одноимённым типом мышления. У такого типа мышления и таких натур мысль не последовательна, а турбулентна и затруднена на выходе в рациональном варианте в прогнозируемые сроки. Мы с коллегами исследовали такое мышление в книге, которая так и называется: «Турбулентное мышление. Зарядка для интеллекта».

«Всю свою жизнь Маркс был очень большим лицемером в отношении собственной работы, – пишет Мэри Габриэл. – В ответ на вопрос, когда будет закончена работа, он обычно отвечал, что ему осталась неделя или две на окончательную отделку текста, или утверждал, что вычитывает последнюю корректуру, или сетовал на то, что столкнулся с финансовыми или личными трудностями, которые его немного задержали, но теперь он уже вернулся в нормальное рабочее русло и близок к завершению работы…» На самом деле чаще всего он был очень далёк от этого завершения. Новые идеи кипели в его мозгу, сталкиваясь с уже записанными на бумаге и порождая выводы, которые он считал неожиданными и необычайно важными. Как же он мог приказать своему мозгу остановиться, чтобы он мог сесть писать?

Уже после смерти Маркса, разбирая черновые наброски Маркса третьего тома «Капитала», Энгельс заметил: «Мысли записаны в том виде и в том порядке, в котором они появлялись в голове автора…»

Всю жизнь бурный поток идей, который сам хозяин потока никак не мог взять под контроль, мешал Марксу не только планомерно строить новую идеологию, но и элементарно зарабатывать на жизнь.

Кстати о деньгах. Отец с горькой иронией писал ему: «Как может человек, каждые две недели придумывающий новую систему мироздания и рвущий в клочья свои прежние работы, думать о таких презренных мелочах, как деньги?»

Да, деньги Карла Генриха не интересовали, он бесшабашно тратил отцовское состояние, не задумываясь о том, что у его родителей ещё семеро его братьев и сестёр. Вслед за матерью в эгоизме упрекал его и отец: «Не могу избавиться от мысли, что эгоизма в тебе гораздо больше, чем это требуется человеку для самосохранения». В другом письме, тщетно пытаясь достучаться до разума сына, отец говорил: «Будущее Женни должно быть достойным её, она должна жить в реальном мире, а не ютиться в прокуренной комнате, пропахшей керосином, в компании безумного ученого».

К несчастью, случилось именно то, чего больше всего опасался отец, которому оставалось жить несколько месяцев. Ещё меньше осталось жить брату Карла – одиннадцатилетнему Эдуарду. Карл Генрих же и мало писал и ещё меньше навещал родных. И этот человек несколькими годами ранее в выпускном сочинении написал такие строки: «Но ГЛАВНЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ, КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН НАС НАПРАВЛЯТЬ ПРИ ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ, ЯВЛЯЕТСЯ БЛАГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, наше собственное совершенствование… Человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования, только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага. Если человек трудится только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым учёным, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком…»

Можно думать о человечестве вообще в целом и забывать при этом о том, кто с тобой рядом. Сама Мэри Габриэл так оценивает поступки своего героя: «Кто-то может обвинить его в эгоизме. Он назвал бы это самоотверженностью. Своей кропотливой и неустанной работой, закладывающей основу для будущих глобальных перемен, своей тревогой и страхом перед внезапной, неподготовленной революцией Маркс менее всего делился с собственным поколением – и даже с поколением своих детей. Он обращался к поколениям будущего. Для Маркса жертвы его семьи были необходимы, политически оправданы».

Из семерых детей Маркса дожили до совершеннолетия только трое. Дети недоедали, жили в ужасающей нищете и тесноте – а учитывая лондонский смог и тогдашнюю антисанитарию столицы Англии, огромное количество «революционных посетителей» маленькой квартиры Марксов, её прокуренность и сырость не заболеть, например, туберкулёзом в такой обстановке было трудно. И ведь именно от этой болезни умер любимец всей семьи Муш. Дети, которые выжили, получали блестящую интеллектуальную подготовку, знали все шедевры мировой литературы. И в то же время они пишут с восторгом из Манчестера, будучи в гостях у Энгельса, что ели хлеб с маслом на ужин, а до этого на обед – ромштексы, горошек и картофель. «Несмотря на любовь к детям, – пишет автор, – для своих детей Карл Маркс не сделал всего, что мог – ни для дочерей, ни тем более для тех четверых малышей, что умерли совсем маленькими».

Женни была умнейшей женщиной и прекрасно осознавала, что их дети приносятся в жертву во имя «справедливого переустройства» мира, но она безоговорочно выбрала сторону мужа и продолжила расшифровку его судьбоносных каракулей. Кстати, когда Женни совсем занемогла, этим занялись подросшие дочери Маркса.

Жертвовали всем и другие люди. С весны 1845-го года практически полноправным членом семьи Марксов становится Хелен Демут (Ленхен), которую мать Женни прислала ей в помощь. Она была умна и миловидна, но отвергла ряд предложений и так и не вышла замуж, а полностью посвятила себя семье Маркса. Она взяла на себя огромное количество обязанностей, работая практически бесплатно. Энгельс со слезами на глазах во время похорон Ленхен рассказал о тех жертвах, на которые она пошла ради семьи Маркса. О том, как она разделила с ними жизнь в нищете, а также о том, как она отказалась от своего единственного ребёнка, чтобы уберечь Маркса от злословия врагов, а Женни – от сомнений в верности мужа. Вообще без Энгельса и Ленхен семья Маркса не выжила бы физически.

Жертвовали ради Маркса и другие его друзья. Когда один из его немецких оппонентов спровоцировал ссору и вызвал его на дуэль, молодой друг семьи Конрад Шрамм устроил контрссору, переведя дуэль на себя. И это при том, что, как писал Либкнехт: «Шрамм никогда в жизни не стрелял, а Виллих никогда в жизни не промахивался». К счастью, Шрамм отделался лёгким ранением – скорее всего потому, что не его планировалось убрать с политической арены. И всё же это поступок настоящего друга и мужчины. Помогал семье в парижский период старший друг Маркса Генрих Гейне: кстати, именно он спас Женнихен – первенца семьи Марксов, когда та тяжело заболела. Друг Маркса и Энгельса немецкий журналист и учитель Вильгельм Вольф по кличке Люпус (это перевод на латынь его немецкой фамилии, означающей «волк») долгие годы откладывал деньги на чёрный день. После его скоропостижной смерти обнаружилось, что большую часть своих солидных сбережений он завещал Марксу. Тот был потрясён и посвятил другу первый том «Капитала».

Деньги подоспели вовремя. Они были заботой, фетишем, предметом ненависти и темой исследований Маркса. «Не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь писал о деньгах, испытывая в них такую нехватку!» – невесело шутил он. Их нехватка довела и без того не ангельский характер Карла Генриха до предельного цинизма. Он, например, писал о «большой радости» – смерти престарелого дядюшки – и предвкушал долю наследства. Потрясённого смертью своей гражданской жены Энгельса Маркс вяло утешал мыслью о том, что лучше бы скончалась его (Карла Генриха) матушка, которая достаточно пожила. А ведь она с любовью растила его, помогала чем могла всю жизнь и незадолго до своей смерти порвала долговые расписки Карла Генриха, чтобы не уменьшилась его доля наследства!

Но вернёмся к детям Маркса. Он безусловно любил их. Он играл с ними, заботился об их воспитании и образовании. Он начал прививать детям любовь к литературе в самом раннем возрасте; как и отец Женни, он сделал Шекспира самым драгоценным и заветным гостем в их доме. Они с женой чудесным образом превращали их крошечный чердак в роскошный палаццо в Вероне, гремящее поле битвы во Франции или ледяную башню Тауэра, читая сцены из пьес Шекспира до тех пор, пока малыши не запоминали действующих лиц и сюжетные линии, чтобы впоследствии присоединиться к игре. Ещё Маркс читал детям Данте, Сервантеса, сэра Вальтера Скотта, Джеймса Фенимора Купера и Бальзака – причём на языке оригинала, когда это было возможно. Письма детей показывают, что они были хорошо знакомы с персонажами книг, словно с добрыми друзьями; эти маленькие студенты частенько ссылались на самые разные литературные источники и довольно изящно каламбурили на разные темы. Дом Маркса был по-своему богат – интеллектуально, и это помогало справляться и мириться с бедностью материальной. Удивительно противоречивая картина. Ведь именно Маркс в своём «диамате» провозгласил, что прежде чем «потреблять» духовные ценности, человек должен есть, пить, одеваться…

Я сам рос в семье учителей в маленьком провинциальном городке. Нас было пятеро детей и тяжело больная бабушка. Родители «пахали» в школе по две смены, а отец ещё подрабатывал в вечерней школе. Он был заслуженным учителем, разрабатывал великолепный проект по программированному обучению, в доме была богатейшая библиотека. Но когда тяжело заболела сестра и врачи прописали на длительный период полусырую печёнку и дорогущие импортные лекарства, отец без колебаний отодвинул всё в сторону и занялся этим вопросом. А ведь килограмм парной печёнки стоил на рынке больше дневного заработка отца. Были подобные эпизоды и в дальнейшем… В итоге отцу не хватило сил и времени закончить свой проект. Это был, конечно, не «Капитал», но революция в среднем образовании могла бы состояться.

Это я к чему? Перефразируя Антуана де Сент-Экзюпери: «Ты в ответе за тех, кого родил». И ещё Ф. М. Достоевский: «Даже счастье всего мира не стоит одной слезинки на лице ребёнка». Но тут же Оноре де Бальзак: «Гений отвечает лишь перед самим собой; он один знает свою цель и волен выбирать для её достижения любые средства». А ещё Джордж Бернард Шоу: «Он совершил величайший подвиг, на который только способен человек. Маркс изменил мир».

Кто прав? Выбор за вами, читатель.

Как Маркс стал глобальным

После выхода первого тома «Капитала» Маркса и «Анти-Дюринга» Энгельса, пожалуй, не осталось ни одного высокопоставленного европейского политика, не обеспокоенного их деятельностью. Очень интересный факт: дочь британской королевы Виктории поручила члену британского парламента Даффу разузнать побольше о Марксе и его взглядах. Дафф встретился с Марксом лично и после почти трёхчасовой беседы сделал вывод, что идеи Маркса слишком «идеальны, чтоб представлять опасность…». Среди «идеальных» идей Маркса в этой беседе было и предсказание переворота в России, за которым последуют революционные события в Германии. Но самый парадоксальный вывод Даффа о Марксе, как показала дальнейшая история: «Уж никак не ему – хочет он того или нет – перевернуть мир вверх тормашками».

А ведь именно он через своих последователей – Ленина и Сталина – перевернул этот мир. И именно марксизм был им точкой опоры.

Один из видных представителей мировой финансовой элиты, Жак Аттали, высказал мысль: «Ни один человек не оказал на мир большего влияния, чем Карл Маркс в ХХ веке». Однако как показывает ход событий последнего времени, и XXI век, пожалуй, без Маркса не обойдётся. Тиражи его трудов – особенно «Капитала» – подскочили до невиданных высот, и происходит это не директивным порядком, как в странах советского блока, а самым что ни на есть рыночным способом на благополучном Западе. Хотя справедливости ради стоит отметить: пошатнувшееся в последние годы благополучие того же Запада и сподвигло многих его граждан – политиков, экономистов, простых обывателей – «сверить часы» с политэкономией Маркса.

Ведь именно Маркс, по сути, и создал на базе разнородных теорий и взглядов цельную и логически непротиворечивую систему – политэкономию. Сам этот термин введен в оборот вовсе не Адамом Смитом. Впервые словосочетание «политическая экономия» использовал драматург и писатель Антуан Монкретьен («Трактат о политической экономии», 1615-й год). Но именно у Смита появилась смысловая определённость этого термина: политическая жизнь общества во многом определяет законы его экономического развития. Главный же творец системной политэкономии не был, как это ни парадоксально, профессиональным экономистом. Он был профессиональным философом, а начинал как юрист. Исследуя закономерности развития общества инструментарием диалектического материализма, который он сам и создал, Маркс пришёл в конечном счёте к «Капиталу». Не случайно его сравнивали с Аристотелем: возможно, Маркс и был последним натурфилософом нового времени. Маркс, частично натурфилософски, частично с применением новых естественно-научных данных и экономической статистики, уловил и развил в трудах Смита исследование пределов захватов новых рынков – а следовательно, и конечности капитализма.

Очень интересные работы по этому поводу публикует замечательный экономист-исследователь Михаил Леонидович Хазин: «Собственно, весь современный капитализм – это углубление уровня разделения труда с использованием для этого капитала, сегодня это общее место всех экономических теорий, тут даже экономика с политэкономией не спорят.

Уже Адам Смит сделал блестящий и гениальный вывод. Он понял, что если есть замкнутая экономическая система (то есть не связанная с внешним миром), то уровень разделения труда будет углубляться только до некоторого предела, связанного с размерами этой системы. Или, другими словами, масштаб экономической системы определяет максимальный уровень разделения труда. Важность этого вывода трудно переоценить! Из него, в частности, следует, что любая экономическая система, достигнув некоторого уровня разделения труда, просто вынуждена расширяться – в противном случае научно-технический прогресс в ней будет остановлен. Именно эта идея определила развитие мира, в том числе и на геополитическом уровне, в XX веке, именно она ответственна за Первую и Вторую мировые войны, именно она разрушила СССР и сегодня разрушает США…»

Маркс очень многое предвидел и предсказал, а самое главное – подвёл базис под свои революционные исследования, ведь революционером он был в первую очередь (панегирик Энгельса). Вообще Маркс с Энгельсом усердно разрабатывали идеологическую надстройку коммунизма, параллельно подводя под неё соответствующий базис. Получился в итоге марксизм – революционная идеология с мощным философским и политэкономическим базисом.

Силу этого базиса и имел в виду выдающийся экономист Василий Леонтьев, когда писал:

«Значение Маркса для современной экономической теории заключается в том, что его работы – это неистощимый источник прямых, непосредственных наблюдений действительности. Значительную часть современных теорий составляют производные, вторичные концепции. Мы часто рассуждаем не о предприятиях, заработной плате или деловом цикле, а о представлениях различных людей о прибыли, заработной плате, циклических колебаниях экономики. Если, перед тем как пытаться дать какое-либо объяснение экономического развития, некто захочет узнать, что в действительности представляют собой прибыль, заработная плата, капиталистическое предприятие, он может получить в трёх томах «Капитала» более реалистическую и качественную информацию из первоисточника, чем та, которую он мог бы найти в десяти последовательных выпусках «Цензов США», в дюжине учебников по современной экономике и даже, осмелюсь сказать, в собрании сочинений Торстена Веблена».

Кстати о Торстене Веблене. Этот американский экономист считал, что в рамках рыночных отношений потребители подвергаются изощрённым видам психологического давления, вынуждающих их принимать неразумные решения («демонстративное потребление» или «эфект Веблена»).

Но ведь задолго до Веблена тот же Маркс прогнозировал, что склонность капитализма приписывать нереальную ценность ненужным товарам сделает человека «изобретательным и расчётливым рабом нечеловеческих… надуманных желаний». То есть как правильно заметил Леонтьев – всё опять же из «Капитала». Дело в том, что попытки западных экономистов обойти Маркса и «расти прямо из Смита и Рикардо» обрекли их теории на ограничения. «Невозможно решить проблему на том же уровне, на котором она возникла, – говорил Альберт Эйнштейн. – Нужно стать выше этой проблемы». Политэкономия Маркса как раз и является метауровнем подавляющего большинства экономических проблем.

Маркс, кстати, в «Капитале» дал «подсказку» для выживания капитализма, провозгласив, что в последней инстанции «причиной всех действительных кризисов остаётся всегда бедность и ограниченность потребления масс».

Этой подсказкой воспользовался в первую очередь «менеджер» советского госкапитализма Сталин. Успех был очевидным. СССР несколько раз с интересом посетил известный экономист Дж. М. Кейнс, и достоверно известно, что проведенные генсеком ВКП(б) экономические преобразования в стране «победившего социализма» он воспринял с пониманием и даже долей симпатии. В этот же период появляется работа Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег», где впервые с позиции буржуазной экономической науки рассматривается проблема нестабильности рыночной экономики, а также системно развиваются идеи непосредственно Адама Смита.

Практическое воплощение эти разработки получили в новом курсе Франклина Делано Рузвельта в США под лозунгом «накопления социальной справедливости» в рамках рыночной экономики, и «благосостояния для всех» канцлера Людвига Эрхарда в ФРГ. Однако даже «социалистический курс» (с точки зрения ястребов) нынешнего президента США Барака Обамы не может ныне повлиять на общее злокачественное перерождение капитализма, и в первую очередь американского. Очень хорошо об этом написал Ю. М. Лужков: «США настроились играть в деньги. Произошло преобразование капитализма, формирование его новой фразы. «Вчера» работала формула капитализма «деньги—товар—деньги», и капиталист, чтобы получить большие деньги, производил товар, совершенствуя в первую очередь товарное производство. Эта формула справедлива и сегодня. Сколько бы ни говорил Китай о социализме, в его стремлении к получению доходов лежит товарное производство, его он собирает со всего мира и успешно конкурирует с другими странами».

Не думаю, что Юрий Михайлович Лужков когда-либо углублённо изучал труды Маркса и Энгельса. Скорее всего, в его деятельности у него на это не было достаточно времени. Да и подавали «марксизм» – особенно в брежневские времена – конъюнктурно и казённо. Развитие учения Маркса вообще накрылось душным сусловским одеялом (чего стоит одна только «теория» о развитом социализме). Но Лужков потому и состоялся как Лужков, что его становление происходило в реальном секторе экономики, с которым он не порывает и сейчас. Именно поэтому ему удалось «сплавить» в одном московском тигле капитализм и социализм. К сожалению, распространить эту практику – «работать по-капиталистически, распределять по-социалистически» – на всю страну не получилось: победил медведевский тренд… Автор последнего, может быть, и читал в университете Маркса, но понимание экономики получил несоизмеримо меньшее, чем практик Лужков. Но «не понимающий» всё же смог отодвинуть от экономики страны справного, дельного мужика-организатора. Именно к стихийному марксисту Юрию Михайловичу Лужкову я обратился с просьбой написать предисловие к этой книге. После этого отступления проследим дальнейший ход его мысли:

«А вот Штаты стали жить уже по другой модели: «деньги – ценные бумаги – деньги». Америка перестала делать товары и перешла на производство денег.

В результате начиная с 70-х годов прошлого века американская экономика, а с ней и глобальный капитализм стали – сначала медленно, но верно, а затем уже быстро и неизбежно – обнаруживать характер преимущественно финансового спекулятивного капитализма».

В результате под «мудрым руководством» американских либералов построена глобальная виртуально-финансовая пирамида, где только объём экономики так называемых деривативов достиг по разным оценкам от одного до полутора квадриллионов (!!!) долларов США. Масштабы реальной мировой же экономики на порядок меньше!

Кризисы следуют один за другим, однако капитализм пока не умирает – и как это ни парадоксально, благодаря тому же Марксу. Дело в том, что марксизм стал идеологическим знаменем «советского проекта» – и этот проект благодаря своим успехам заставлял капиталистические страны модернизироваться, социализироваться.

Но это ещё не всё. К сожалению, в 1970-е годы советская верхушка в худшем смысле обуржуазилась до степени известного заявления Карла Маркса: «Я не марксист». Мобилизационная экономика Сталина, оправданная в период войны и восстановления страны, затем сменилась опорой на извлечение ренты из сырьевых ресурсов. «Сверх того, проблемой социализма всегда была полная монополизация государством любых вопросов развития, что уничтожало энергию экономики. Вместо борьбы с пороками капиталистической модели накопления и воспроизводства капитала социализм предпочёл уничтожить капитал и предпринимательский дух как таковые вместе с их позитивной энергией развития» (Ю. М. Лужков).

В итоге рухнувшая не без «помощи» извне, обеспеченной тем же спекулятивным капиталом, социалистическая система оставила гигантское экономическое пространство для расширения рынков, без которых уже билась в конвульсиях западная экономика.

Социализм пожертвовал своим существованием, чтобы спасти капитализм!!!

Однако тогда был захвачен только первый этаж этих рынков (в Прибалтике сразу все). Сегодняшние события на Украине показывают: злокачественный капитализм проявляет волю к жизни (своей, конечно). И если в первом акте драмы была пролита кровь только социализма как системы, то во второй речь идёт о возможном пролитии крови евразийского этноса.

Кстати, к «социалистическому» Китаю проводится другой подход. Пока на пробный шар (формирования двойки США—КНР) китайское руководство не клюнуло… Хотя и здесь речь идёт о промышленном базисе Китая и финансовой настройке США. Но по Марксу такая «надстройка» неизбежно высосет и выхолостит бизнес.

В нашей же стране Маркса ныне почитают значительно меньше, чем на Западе. Немудрено: ведь его учение стало разменной монетой как в советский, так и в постсоветский период. «Марксисты» советского периода плодились, например, на многочисленных кафедрах научного коммунизма, где аспиранты буквально склеивали свои диссертации из обрезков «Правды». Я сам неоднократно видел такие картинки. При этом нас – аспирантов «кафедры философии естественных факультетов МГУ», специализирующихся на методологии науки без всяких там «измов», – они презрительно именовали «советскими позитивистами». Не дремали и старшие товарищи: секретарь ЦК КПСС, курирующий идеологию, Яковлев ни ухом ни рылом не смыслил в работах классиков марксизма, а марксист-ленинист в советское время профессор Ракитов, как только его пригрел по земляческим основаниям Ельцин, превратился в пламенного антикоммуниста.

Дальше больше. В то время как с последней четверти ХХ века на Западе стала нарастать критика марксовой концепции «начального (примитивного) накопления» капитала, «либералиссимусы» Гайдар и Чубайс в то же время подтянули её для обоснования «шоковой терапии», варварской приватизации, чтобы, как они выражались, ускоренно создать пролетариат, отделённый от средств производства (в смысле владения), и класс, которому эти средства достанутся, – «класс капиталистов». Или взять «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» и сравнить с захватом власти Ельциным. Маркс – учёный и журналист – наблюдал в парижский период своей жизни, как скандально чиновники правительства искусственно создали дефицит бюджета и разбалансировку экономики для того, чтобы узкая прослойка людей сказочно обогатилась. Воистину история развивается по спирали – теперь «поспирали» всё в нашей стране.

И только пресловутая спираль у нас какая-то избирательная. Вот, например, профессор Российской экономической школы Владимир Попов пишет: «Запад, таким образом, вырвался из мальтузианской ловушки не столько благодаря своей изобретательности, рождённой свободными университетами и правовыми гарантиями, сколько благодаря жестокости в переделе собственности, который позволил повысить норму сбережений, затрачивать больше средств на изобретения и реализовать эти изобретения «в металле» через возросшие инвестиции. Используя сравнение Пола Кругмана, сделанное по другому поводу, можно сказать, что Запад разбогател не благодаря вдохновению (inspiration), но благодаря поту и крови (perspiration), или, чтобы быть более точным, благодаря безжалостному «большому толчку» – ускорению накопления капитала, которое стало возможным только из-за роста неравенства после экспроприации мелких земельных собственников».

Только вот жестокий передел собственности в наши лихие девяностые до сих пор не привёл к увеличению инвестиций в изобретения и их реализацию «в металле». То есть диалектическая спираль получается у нас не марксовская, не гегелевская, а какая-то «своя особенная стать».

Что же касается механизмов первоначального накопления, то если даже Маркс в этом вопросе ошибался, в целом он всё равно правильно оценил колониальную (рабовладельческую) компоненту в становлении капиталистической промышленности. «Прямое рабство является такой же основой нашей современной промышленности, как машины, кредит и т. д. Без рабства нет хлопка, без хлопка нет современной промышленности. Рабство придало ценность колониям, колонии создали мировую торговлю, а мировая торговля – необходимое условие крупной машинной промышленности».

Но если в этом высказывании речь идёт о генетике капитализма, которая сочится «потом и кровью», то и вполне современные язвы им поразительно спрогнозированы. Пресловутые деривативы, кредитно-финансовые свопы и прочие финансовые инструменты, оторвавшиеся от материальной основы, Маркс называл «фиктивным капиталом». В США среди граждан подхлёстывалась кампания покупки недвижимости по ипотеке, параллельно сокращались доходы. В ответ росли новые заимствования. В какой-то момент началась цепная реакция невыплаты кредитов – пузырь лопнул?.. И мировой финансовый кризис случился ровно по Марксу. Мы тоже его почувствовали – цены на нефть упали аж в пять раз. Ведь наш «сырьевой капитализм» – дальнейшая мутация нашего «сырьевого социализма».

Ход этой сырьевой мутации социализма в нашей стране очень точно описал один из лучших специалистов отрасли В. Ю. Алекперов в своей монографии «Нефть России: прошлое, настоящее и будущее»: «В начале 70-х гг. XX столетия Советский Союз вступил в полосу широкомасштабного структурного кризиса, в основе которого лежало исчерпание возможностей дальнейшего экстенсивного развития сверхмонополизированной авторитарно-бюрократической индустриальной системы и её способности ответить на вызовы нового времени».

В течение нескольких десятилетий явственно сказалась неспособность экономики СССР в условиях нового этапа глобальной научно-технической революции перейти к широкомасштабному производству и внедрению технологий постиндустриального (информационного) общества. В условиях мирового энергетического кризиса экономика ведущих стран Запада вынуждена была достаточно быстро перейти от индустриальной модели своего развития к постиндустриальной! На этом этапе ими достаточно быстро осуществлён переход к ресурсосберегающим технологиям (США на их основе обновили 86 % своего оборудования, страны ЕЭС – 70–75 %, Япония – 82 %), а также наукоёмким производствам (микроэлектроника, информатика, биотехника, робототехника).

Эти глобальные изменения были очевидны, но советское партийно-политическое руководство во главе с Леонидом Брежневым, формально провозгласив основным приоритетом в годы 9-й (1970–1975 гг.) и 10-й (1976–1980 гг.) пятилеток перевод экономики на интенсивный путь развития, в действительности по-прежнему продолжало курс на экстенсивное развитие индустриальной экономики сталинского образца с помощью традиционных отраслей-доноров, включая нефтяную и газовую промышленность.

Однако физический износ и моральное старение оборудования и основных фондов делали бессмысленной практику увеличения из пятилетки в пятилетку объёмов капитальных вложений в промышленное строительство с планируемой отдачей через десятилетия. В условиях быстро ускоряющей темпы научно-технической революции новые объекты часто уже на стадии проектирования морально устаревали. Рос объём незавершённого строительства, «омертвлялся» капитал. Гигантомания многих проектов нанесла непоправимый ущерб экосистемам некоторых регионов страны. Вложенные в капитальное строительство средства не приносили отдачи. Если в 1970-м году каждый рубль, вложенный в капитальное строительство, приносил прирост продукции в размере 1 руб. 39 коп., то в 1973-м – 1 руб. 10 коп., а в 1981-м – только 81 коп. Таким образом, по существу страна стала последовательно разоряться. К середине 1980-х гг. по уровню потребления на душу населения СССР занимал 77-е место в мире.

В целом советская экономика становилась всё менее и менее конкурентоспособной на мировом рынке, доля её в 1970–1980-е гг. в мировой торговле составила всего 4 %. Мировой энергетический кризис начала 1970-х гг. придал советской экономике сырьевую направленность. Стало выгодно просто продавать углеводородное сырьё, а за валюту приобретать всё необходимое для страны, включая пшеницу, товары широкого потребления, продовольствие. 83–85 % советского экспорта составляли сырьё, полуфабрикаты, только 15–17 % – доля готовых изделий.

Социализм как строй при такой экономике не мог не рухнуть. Всё по Марксу: базис определяет надстройку. Рухнул и СССР, поскольку «злодеи» Ленин и Сталин скрепили его социалистическим цементом.

Интеграционные процессы на постсоветском пространстве пробуксовывают именно потому, что лучшей интеграционной модели, нежели социализм, пока нет и не предвидится. Да и сверхдержавами сначала СССР, а затем и КНР стали в рамках социалистической модели.

О перспективах социализма замечательно написано в Сети (к сожалению, не зафиксировал имени): «Человечеству не менее 10 000 лет. Из них порядка 1000 лет на рабовладельческий строй и 1500 лет на феодальный. Капитализм в этой истории занимает самое большее 400 лет в Англии и Голландии. О какой устойчивости вы говорите, ради бога? Через 100 лет его существования во Франции – Парижская коммуна, через 50 лет в России – СССР. То что первые революции закончились отступлением, так и Английская буржуазная революция шла в два этапа, и Великая французская революция после себя имела ещё три, и в Германии не менее двух буржуазных революций. Новая формация приходит волнами. Римское рабовладение гибло 400 лет…»

Но с таким же оптимизмом смотрит на будущее социализма другой человек, но уже с именем, да ещё каким! Речь идет об Анатолии Вассермане. Он на моих глазах за десять лет прошёл эволюцию из обезьяны в человека. Шучу, конечно: речь идёт об эволюции из либерала в социалиста.

Марксизм реален, а посему его боятся, им пугают. Скажем, один из самых влиятельных консерваторов США Раш Хадсон Лимбо (он к тому же популярный радиоведущий – настолько популярный, что имеет восьмилетний контракт с одной из радиостанций на сумму 400 000 000$ США), обвинил Папу Римского Франциска ни много ни мало в продвижении «чистого марксизма». Газета Washington Times назвала мэра Нью-Йорка Билла де Блазио «упорствующим марксистом».

Самого президента США консерваторы тоже обвиняют в социалистической ереси.

Но в тех же США раздаются и трезвые голоса. Например, весьма популярный журнал «Rolling Stone» пишет: «Карл Маркс во многом был неправ. В большинстве своих трудов он критикует капитализм, но оставляет открытым вопрос об его альтернативах – именно это привело к тому, что его идеи позже неверно трактовались многими безумцами, такими как Сталин. Но работы Маркса по-прежнему определяют очертания нашего мира в положительном ключе. Когда в «Манифесте Коммунистической партии» он выступил за введение прогрессивной шкалы подоходного налога, в мире не было ни одной страны, которая бы её использовала. Теперь в мире практически не осталось стран, где нет прогрессивного налога – он стал одним из инструментов, с помощью которого в США борются с неравенством доходов. Таким образом, Маркс и его критика моральных принципов капитализма, а также чёткое видение его последствий в историческом контексте по-прежнему стоят того, чтобы обратить на них пристальное внимание. Сегодня в мире неслыханного богатства и безнадёжной нищеты, где 85 самых богатых людей планеты имеют больше средств, чем 3 миллиарда бедняков, знаменитый лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих цепей» так и не утратил своей актуальности».

Роберт Хейлброунер – выдающийся экономист, автор знаменитой книги «Мудрецы мира сего» о жизни и взглядах Адама Смита, Карла Маркса и Джона Мейнарда Кейнса, – говорил: «Мы обращаемся к Марксу не потому, что он непогрешим, а потому, что он неизбежен».

Кто победил Маркса

Во времена Маркса терминология, связанная с хозяйственным управлением, ещё не устоялась: ведь сама мысль об управлении многими предприятиями как единым целым возникла, по сути, только в рамках его трудов. Поэтому он почти не употреблял слово «план». Но его постоянное противопоставление рыночной стихии сознательному хозяйствованию доказывает: он думал именно о том, что ныне именуется централизованным планированием.

Между тем само это планирование далеко не так тривиально, как может показаться при чтении самого Карла Генриха. На рубеже 1960–70-х годов появились фундаментальные исследования, выявляющие несколько непреодолимых тогда технических препятствий к нему. В 1996-м краткое изложение этих препятствий опубликовано в статье Анатолия Александровича Вассермана «Коммунизм и компьютер». Статья оказалась достаточно краткой и понятной, чтобы в её обсуждение включилось множество специалистов разного профиля. Поэтому здесь я пересказываю лишь основные тезисы этой статьи.

Ещё в 1920-е годы, когда в СССР – впервые в мире! – поставили задачу планирования хозяйства страны в целом, Василий Васильевич Леонтьев – впоследствии американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1973-го года – показал: в основе плана лежит матрица производственного баланса. Строки и столбцы этой квадратной матрицы представляют различные производства. В каждой клетке – указание: сколько продукции, представленной в строке, уходит на выпуск единицы продукции, указанной в столбце. Сам Леонтьев рассматривал межотраслевой баланс – то есть каждая строка и каждый столбец представляли целую отрасль хозяйства. Но понятно: чем внимательнее рассматривать производство, тем точнее можно составить план. В идеале матрица должна отражать каждое название производимого изделия.

Великий советский математик Виктор Михайлович Глушков указал: балансировка плана представляет собою решение матрицы – системы линейных уравнений – и требует арифметических действий в количестве, пропорциональном числу самих уравнений в степени, примерно равной двум с половиной. Другой не менее великий советский математик – лауреат Нобелевской премии по экономике 1975-го года – Леонид Витальевич Канторович отметил: чтобы выбрать оптимальный план, надо рассмотреть примерно столько сбалансированных планов, сколько строк (и столбцов) есть в матрице. То есть сложность составления наилучшего возможного плана пропорциональна числу названий изделий примерно в степени три с половиной.

Уже во времена Глушкова и Канторовича в СССР производилось примерно 20 миллионов разных видов изделий. Даже общегосударственная автоматизированная система управления (ОГАС), разрабатываемая под руководством Глушкова, могла бы точно оптимизировать план их производства только за триллионы лет. Любой практически достижимый план заведомо был приближённым.

Канторович исследовал различные виды приближённой оптимизации плана. Из его анализа следует: децентрализованное планирование – основа рыночной экономики – даёт результаты в среднем в 3–5 раз хуже теоретически возможного точного расчёта. Это, конечно, довольно плохо. Но централизованное приближение даёт результаты в среднем ещё в 3–5 раз хуже.

Правда, на любом заранее выбранном направлении единый план позволяет сосредоточить больше ресурсов и получить лучший результат, чем на рынке. Но эти достижения оборачиваются существенными потерями на многих других направлениях. Скажем, СССР смог создать лучшую в мире систему массовой медицинской профилактики множества распространённых заболеваний. Но некоторые сравнительно редкие болезни у нас даже не пытались лечить или в лучшем случае копировали методики, созданные за рубежом.

Вдобавок австрийский, а потом американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974-го года Фридрих Августович фон Хайек показал: значительная часть сведений, необходимых для составления матрицы планирования, появляется только в процессе производства, а то и в процессе потребления. То есть план нельзя правильно рассчитать не только из-за вычислительных сложностей: нельзя даже правильно поставить задачу его расчёта.

Исходя из всего изложенного, статья «Коммунизм и компьютер» завершена выводом: в обозримом будущем рыночное хозяйствование в разы эффективнее планового, а потому надлежит устранять любые препятствия рынку как вредные для благосостояния человечества в целом.

На основе этого вывода её автор много лет подряд отстаивал либертарианство – полную экономической свободу личности без оглядки на общество. Но постепенно стал отмечать издержки такой свободы. В конце концов даже признал: в некоторых обстоятельствах они могут перекрыть любую возможную выгоду, а на определённых направлениях планирование необходимо.

Результатом этих исследований стала статья «Отрицание отрицания», опубликованная ровно через пятнадцать лет после «Коммунизма и компьютера». В ней сказано: при сохранении существующих темпов роста мирового компьютерного парка и числа названий производимых изделий уже в 2020-м году суммарная вычислительная мощность, доступная через Интернет, станет достаточна для расчёта полного точного оптимального плана всего мирового производства менее чем за сутки. А большей скорости в хозяйстве не требуется, этого уже достаточно для оперативного реагирования на любые неожиданности – от землетрясения до изобретения. Ограничение, указанное Глушковым, снимается.

Вдобавок уже сегодня основная масса разработок и проектов ведётся на компьютерах, основная масса производств управляется компьютерами, основная масса торговых заказов проходит через компьютеры… Всё, что во времена фон Хайека было недоступно планирующему органу, теперь может использоваться в реальном времени. То есть задача планирования будет поставлена – а значит, и решена – точно.

Поскольку план будет точным, он окажется эффективнее любого, в том числе и рыночного, приближения. Отмеченный Канторовичем недостаток приближённых централизованных решений снимается. Предприятия, следующие плану, смогут работать наилучшим возможным образом.

Правда, когда оптимальный план производства известен всем, у каждого хозяйствующего субъекта появится сильнейший соблазн – извлечь дополнительную выгоду из сокрытия от планирующего органа части доступных ему сведений или из уклонения от уже сформированного плана. Конечно, эта выгода повлечёт несоразмерные потери в других звеньях хозяйственного механизма. Но если у каждого звена свой владелец – какое ему дело до других? Полноценное планирование неотделимо от социализма – единой собственности на все средства производства.

Согласятся ли нынешние владельцы отказаться от своей частной собственности? На этот вопрос ответил сам Маркс ещё в 1862-м году. Работа по единому плану обеспечит значительный прирост производительности труда (исходя из вышеописанных рассуждений – суммарно по всему миру по меньшей мере втрое). Следовательно, в распоряжении человечества окажутся ресурсы, достаточные, чтобы возместить потери всех, кому на переходе к новой системе придётся чем-то жертвовать. Взамен потерянного можно будет получить куда больше, хотя и в другом формате. Конечно, подобрать каждому собственнику возмещение, подходящее именно ему, – задача непростая и требующая серьёзного психологического подхода, но вполне разрешимая.

Значительно сложнее задача целеполагания. На рынке, где каждый действует в меру собственного понимания собственных интересов, бессмысленно даже спрашивать о цели деятельности. Но когда всё хозяйство мира превращено в единый механизм, у него неизбежно должна быть общая цель – и надо заранее позаботиться об её приемлемости для всех. Пока способ выработки этой цели неясен. Понятно лишь, что он будет включать анализ обширных разнородных сведений – от текущего спроса до фантастических романов – с применением методов математической теории рефлексии, созданной полвека назад Владимиром Александровичем Лефевром.

Есть и многие другие задачи, подлежащие решению за годы, оставшиеся до перехода количества – в данном случае количества операций, выполняемых мировым парком вычислительной техники в единицу времени – в качество – точность и эффективность управления хозяйством. Если их удастся решить вовремя, переход – по выражению Маркса – из царства необходимости в царство свободы будет безударным: не только никто не пострадает на переходе, но и сопротивляться ему почти никто не пожелает. Впрочем, сам Маркс, хотя и называл революцию повивальной бабкой истории, не считал присутствие акушеров обязательным при любых родах.

Как бы то ни было, главные прогнозы Маркса – о неизбежности появления новых производственных отношений по мере созревания надлежащих производительных сил, о созревании условий для социализма по всему миру сразу – сбываются, хотя и со значительным запозданием и благодаря той технике, какой в его времена вовсе не было.

Лемма о Тэтчер

В развертывании логики этой леммы я буду опираться на автобиографию самой Маргарет Тэтчер, вышедшую в свет совсем недавно.

«Мемуары пишутся для самооправдания и мести бывшим противникам». Эта древняя фраза – результат работы многих поколений историков с мемуарными материалами – конечно же всплывёт при прочтении воспоминаний Маргарет Тэтчер. Но это только часть правды, меньшая её часть. Большая же её часть заключается в том, что читатель видит кухню: как работает одна из самых старых и замысловатых политических кухонь мира. А также ряд других влиятельных кухонь глазами одного из самых выдающихся шеф-поваров политики последней четверти ХХ века. Многие фирменные блюда этого шеф-повара вызвали через много лет политическое несварение у мировой цивилизации (бомбардировки Югославии и Ливии, например), однако у современников она чаще всего вызывала восхищение. Да и сегодня имя её зачастую окутано романтическим ореолом. Вот что, например, пишет о Тэтчер очень тонкий литератор Александр Генис:

«Когда в самом начале 1980-х я приехал в Англию, страна выглядела обшарпанной, а я – богатым. Повсюду что-то не работало, везде кто-то бастовал, штукатурка осыпалась, и на стенах писали гадости…

Таковым было наследие государственного социализма, который треть века разорял Англию, пока не превратил её в «больного человека Европы» (разумеется – Западной). Национализировав промышленность, лейбористское правительство добилось того, что она перестала работать. Налоги забирали половину доходов и были устроены таким образом, что после всех выплат директор банка получал на руки немногим больше, чем его клерк. Такая справедливость не устраивала первого и не помогала второму. Англия превращалась в заштатную державу, уступавшую конкурентам во всём, кроме древностей.

Когда прошлым летом я приехал в Лондон, столица была дорогой и прилизанной… Страна со вновь обретённым достоинством: солидная, как Елизавета, уверенная, как Джеймс Бонд, и популярная, как «Битлз»…

Чтобы привести Англию в чувство, Тэтчер понадобилась революция, которую ей до сих пор не простили. Она продала убыточные национализированные предприятия в частные руки, заставив почти миллион рабочих искать себе иное занятие. Ещё 10 тыс. бизнесов разорились, не пережив новой политики. Хуже всего, как это водится в Англии, обошлись с шахтёрами. После годовой стачки они остались с носом, ибо Тэтчер не пошла на уступки…

Справедливости ради следует сказать, что сегодня экономика Тэтчер, как и разделявшего её взгляды Рейгана, вызывает серьезные сомнения у экономистов. Но у меня серьезные сомнения вызывают сами экономисты, которые часто высказывают противоположные взгляды на одной и той же странице одной и той же газеты. Бесспорно одно – Тэтчер сделала Англию лучше.

– Не для всех, – говорят ничего не простившие критики, отказывающиеся принимать ее свободу без человеческого лица. Но и они вынуждены признать, что при Тэтчер к Англии вернулся авторитет мировой державы во многом из-за её персональной проницательности…»

Идиллия, да и только. Чтобы трезвее оценить всё, что сделала героиня автобиографии, и её место в «Табели о рангах», приведу довольно увесистый фрагмент статьи политолога Анатолия Вассермана о двух империях – колониальной и континентальной:

«Британия уже несколько веков официально именуется Великой. В самом деле, довольно долго её владения охватывали весь земной шар так, что над империей никогда не заходило солнце. Даже сейчас, официально отпустив на волю всю былую добычу, кроме разве что Гибралтара да Фолклендских островов, она остаётся во главе Содружества Наций, чьи преференции во взаимной торговле дают ей немалую экономическую и политическую силу.

Но собственно Британия – сравнительно небольшой остров, отделённый от материка всего двадцатью римскими милями (32 км) пролива (во всём мире его именуют французским словом la manche – рукав, но сами британцы придумали гордое название english channel – английский канал) и поэтому очень уязвимый. Вспомним хотя бы, что кельтское племя бритт, давшее острову нынешнее название, завоёвано римлянами ещё в 43-м году, когда навигация была, мягко говоря, несовершенна. Римляне ушли в начале V века, но уже через несколько десятилетий на остров пришли германские племена англ и сакс, истребили большинство кельтов и вытеснили остатки на окраины острова – в нынешние Корнуолл, Уэльс, Шотландию – и через пролив в Бретань. Англосаксов в свою очередь регулярно разоряли скандинавские налётчики – викинги, также германского происхождения. 1066.10.14 нормандцы – викинги, осевшие на севере нынешней Франции, а потому за несколько веков сильно офранцуженные – разгромили при Хастингсе короля Харолда Годвиновича Уэссекса, завоевали Англию и заселились в ней. Англосаксов несколько веков считали людьми второго сорта. Их язык окончательно слился с французским языком завоевателей примерно к тому же времени, когда испанцы принялись осваивать Новый Свет. К концу XVI века испанцам надоело английское пиратство и они вознамерились завоевать надоедливый островок. Правда, поход Непобедимой армады – около 130 кораблей – в мае-сентябре 1588-го завершился полным разгромом в результате двухнедельных стычек с лёгкими и манёвренными английскими кораблями и последующих штормов: испанцы, чьи паруса и мачты были разгромлены английской артиллерией, не могли противиться ветру. И ещё семь испанских попыток организовать вторжение также сорвались: империя, разжиревшая на разграблении южноамериканских запасов золота и серебра, утратила организаторские способности. Но 1677.06.20 нидерландский флот под командованием Михиэла Адриановича де Рюйтера вошёл в устье Темзы, сжёг множество английских кораблей, навёл ужас на всю Англию (не зря Рафаэль Винченцович Сабатини приписал своему любимому герою Питёру Бладу обучение морскому искусству именно у де Рюйтера). Правда, это вторжение так и осталось эпизодом войны, а не обернулось новым завоеванием. Но даже после покорения Англией Уэльса в 1282-м и Шотландии в 1707-м получившееся Британское королевство оставалось слишком мало и уязвимо.

Британии остался единственный способ предотвратить новые вторжения – европейское равновесие. Несколько веков подряд британские политики следили за тем, чтобы в Европе было две почти равные силы, дабы их равенство вынуждало их постоянно соперничать между собою, а на вторжение через пролив не оставалось ни ресурсов, ни желания. Британия поддерживала слабейшего – то добрым советом, то деньгами, то подталкиванием потенциальных союзников. Непосредственной военной силой она вмешивалась лишь тогда, когда косвенных средств поддержания равновесия не оставалось.

Страны развиваются с разной скоростью. Баланс сил меняется постоянно. Принцип «у Британии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть только постоянные интересы» – не хвастовство и не коварство, а неизбежное следствие непрестанного маневрирования по всей политической арене. Отсюда же и печально известное английское лицемерие: когда имеешь многовековой опыт предательств, поневоле научишься скрывать свои мысли.

С нашей точки зрения такое поведение сомнительно. Россия тоже постоянно под угрозой иноземного вторжения. Но границы наших врагов не так переплетены, как в Западной Европе. Поэтому нам почти невозможно стравливать их между собою. Мы вынуждены просто встречать каждое новое вторжение всей силой (благо на наших просторах есть где её взять), удерживая в это время остальных потенциальных противников только угрозой перебросить силы против них. Отсюда и традиционная прямота действий. Формула Святослава Игоревича Рюрикова «Иду на вы» – символ такой сверхконцентрации. Немногие русские правители, способные участвовать в дипломатических манёврах, считаются у нас хитрецами и даже лицемерами, хотя по общеевропейским меркам – не говоря уж об английской традиции – они на редкость просты и откровенны.

Замечательный английский историк и теоретик исторической науки Арнолд Джозеф Хэрри-Волпич Тойнби определяет цивилизацию как привычный формат ответа на вызов. По его мнению, русская цивилизация под внешним давлением резко сжимается, уходя от источника давления, а потом столь же резко расширяется, вбирая этот источник в себя и превращая в один из множества источников своей силы. Фраза «за века обороны Россия расширилась на половину евразийского континента» – не анекдот, а довольно точное описание результата длительного следования описанному Тойнби порядку действий.

Впрочем, английская цивилизация оказалась не менее эффективна. Отточенное искусство стравливания зачастую позволяло брать новые земли едва ли не голыми руками. Так, Индия, чьё население всегда многократно превосходило английское, завоевала себя для Британии практически сама: междоусобные распри сотен местных князьков позволили англичанам раз за разом сокрушать очередного независимого правителя силами уже зависимых. А в книгах Джэймса Фенимора Уильямовича Купера делавары благородны, а гуроны коварны потому, что на протяжении большей части XVIII века гуроны воевали на французской стороне, а делавары на британской. Кстати, скальпы они (и прочие индейские племена) снимали одним и тем же способом, ибо этому приёму их обучили британцы: наёмников оплачивали по числу сданных скальпов».

Выдающиеся успехи Великобритании в науке и технике, навигации и мореплавании, в литературе и искусстве по праву обеспечили ей роль главного проводника западной цивилизационной модели на всех широтах и меридианах. Вот только средства цивилизаторов были зачастую на уровне самого дикого варварства. «Победителей не судят!» – этой максимой, очевидно, были прикрыты жестокие технологии покорения мира. Вот и Маргарет Тэтчер, выходец из типичной британской семьи с типичной системой ценностей прорвалась на самый верх властной вертикали, используя как свой блестящий интеллект, так и вероломные аппаратные ходы.

У Британии к тому времени почти не осталось колоний, но жёсткость, переходящую порой в жестокость, можно применить и по отношению к собственным гражданам. Так, например, обошлась Тэтчер с британскими шахтёрами. Про колонии и говорить нечего – показательная порка Аргентины на Фолклендах стала классикой неоколониализма. Хотя именно эта война обеспечила Тэтчер блестящую победу на очередных выборах.

Она вообще была по натуре победителем и, если надо было, шла к цели буквально по головам. Однако нашим правителям можно было бы очень многому поучиться у Тэтчер да и вообще у британской политической системы. Например, искоренению всяческих привилегий во всех ветвях власти, обеспечению опережающего роста производительности труда над ростом социальных расходов, бережному отношению к своим ученым (62 Нобелевские премии до неё и более двух десятков после). Политическая система не дала той же Тэтчер расправиться с бесплатной системой здравоохранения. Приведу несколько фрагментов мемуаров Маргарет Тэтчер с короткими комментариями.

«Когда позднее на Бермудских островах я проинформировала президента Буша о том благоприятном впечатлении, которое произвёл на меня господин Ельцин, мне дали чётко понять, что американцы его не разделяют. Это было серьёзной ошибкой».

На мой взгляд ошибкой было впечатление самой Тэтчер и вряд ли его можно приписать её установке, которую она сама в свое время озвучила: «Составляя свое впечатление о человеке за первые 10 секунд, я очень редко меняю его». Скорее всего, она увидела в Ельцине родственную душу, которая готова ломать страну через колено, тем более, что ломать предстояло страну – оплот коммунизма. Тут уж Тэтчер ни перед чем бы не остановилась. Ведь это именно она заявила в 1981-м году в Лондоне: «Советский Союз представляет собой «главную угрозу» образу жизни западных стран».

«Мне очень горько (и я мало о чём еще так сожалею в жизни), что меня не оказалось поблизости, чтобы добиться полного разрешения вопроса. Непринятие мер к разоружению Саддама Хусейна и доведению операции до победного конца: когда он был бы публично унижен как в глазах поданных, так и в глазах соседних исламских стран, – было ошибкой, развившейся вследствие чрезмерного упора, который с самого начала был сделан на достижение международного консенсуса».

То, о чём она мечтала, воплотил в жизнь Буш-младший вместе со своей английской болонкой. Ну и что в итоге: по факту, в Ираке идёт непрекращающаяся гражданская война, «Аль-Каида»[11] получила колоссальную подпитку миллионы мирных граждан убиты или искалечены.

«Имело место настойчивое предложение включить фразу о том, что ядерное оружие является «оружием крайней меры». Это, как мне казалось, подрывало эффективность ЯСМД, имеющихся в распоряжении НАТО. Мы должны были и впредь сопротивляться любому изменению роли ядерного оружия в НАТО, как мы это делали всегда. Мы возвращались – хотя и не пришли – к тому роковому обязательству, согласно которому будет действовать «принцип неприменения ядерного оружия первыми», на чём настаивала советская пропаганда. Подобное обязательство могло бы сделать наши обычные вооружённые силы уязвимыми перед ударом средств, превосходящих по числу».

Слова крайне набожной леди, которая с фанатичным упорством выступает против сокращения основного оружия массового поражения. К тому же советский режим к тому времени стал вполне вегетарианским, хотя и изрядно поглупевшим. Именно Тэтчер виновата в затягивании ратификации советско-американского договора ОСВ-2, заявив, что с СССР можно разговаривать только с позиции силы. Кстати, точно так же, как со своим рабочим классом.

«Одиннадцать с половиной лет я занимала этот пост и была действующим премьер-министром, а Тед был недавно сверженным лидером оппозиции. Убеждения и твёрдые правила, которые я отстаивала в Великобритании, способствовали изменению хода мировых событий. И наша страна находилась в этот момент на грани войны в Персидском заливе. Безусловно, демократия не является беспристрастной, что усвоил мой великий предшественник Уинстон Черчилль, когда поднимал Великобританию на великую борьбу с нацистской тиранией, и в разгар переговоров, имевших огромное значение для восстановления миропорядка в послевоенный период, он потерпел поражение на всеобщих выборах 1945 года. По крайней мере, его отстранил британский народ. Мне же было отказано в возможности встретиться с избирателями – и они не смогли высказаться насчёт моего последнего срока на посту премьера, только через посредников. Процедура избрания лидера тори 1965 года, согласно неписаному правилу, не была нацелена для использования в том случае, когда партия находилась у власти».

Очень тонко, проводя параллель своей отставки с отставкой легендарного британского премьера, она как бы ставит себя на один уровень с Черчиллем, с теми же судьбоносными для мира последствиями.

«Я хотела быть во всеоружии к лету 1991 года. Было ещё много чего, что мне хотелось сделать. Непосредственно сейчас необходимо было разгромить Саддама Хусейна и создать долгосрочную систему безопасности для стран Персидского залива. Экономика в основе была прочной, но я намеревалась побороть инфляцию и рецессию и восстановить постоянное стимулирование роста. Я думала, что открывались благоприятные перспективы в отношении того, чтобы выкорчевать коммунизм в Центральной и Восточной Европе и установить законное ограниченное правление в странах новой демократии. Прежде всего я надеялась отстоять в борьбе своё видение Европейского сообщества – сообщества, в котором могло бы спокойно процветать свободное и предпринимательское национальное государство, такое как Великобритания».

Планов громадьё – к счастью, не всем им было суждено осуществиться. Но одно несомненно: с Тэтчер впервые со времён Черчилля Британия снова стала глобальным игроком. Но так же как и после Черчилля, так и после железной леди значимость страны резко просела. Невозможно долго держать страну на форсаже – быстро исчерпываются ресурсы политические, экономические, репутационные. И тогда приходится ввязываться во всякие авантюры типа Югославии и Ливии, чтобы искусственно поддержать реноме значимой страны.

«В политике всегда имеет смысл связывать надёжные избирательные округа с безнадёжными».

В широком смысле, она – как и Черчилль – претворила эту максиму в жизнь на международной арене, соединив силы выдыхающейся Британии с силами новой сверхдержавы США для создания англосакского блока. Кстати, именно Тэтчер надменно констатировала, что континентальная Европа на протяжении большей части ХХ века приносила миру одни проблемы, которые решали как раз страны английского языка. Как будто не Британия, например, сотворила Мюнхен.[12]

Однажды одна из центральных газет сообщила, что Норман Дотс – соперник Тэтчер по округу, кандидат от социалистов, – якобы признаёт её красоту, но не её шанс быть избранной или наличие у неё мозгов. Тэтчер с признательностью пишет: «Совершенный джентльмен-социалист». Он немедленно написал ей и опровергнул это заявление – во всяком случае последнюю его часть.

Очень здорово в данном случае, что опровержение джентльмена оказалось и содержательно достоверным, поскольку, как показала история, у Тэтчер были очень хорошие мозги и более мужские в плане креатива, нежели у большинства мужчин как в стане оппонентов, так и в стане ее союзников.

Может быть, именно в это время она произнесла фразу: «Все мужчины слабы, а слабее всех джентльмены».

Тэтчер считала, что её лозунги выигрывали благодаря своей прямоте, хотя и не могли похвастаться изяществом, но тем не менее лозунг: «Голосуй за право, и что осталось, не уйдёт налево!» – это блестяще содержательный лозунг, креативный и очень информативный.

В общем-то эта фраза стала её жизненным либеральным девизом.

Тэтчер цитировала члена парламента Р. Н. Уард: «Хотя дом всегда должен быть центром жизни человека, это не должно ограничивать его амбиции!» Но амбиции у неё действительно были чрезвычайно высокими, поскольку уже сразу после рождения близнецов она развела бурную активность и размышляла над тем, чтобы ни в коей мере не ограничивать своего карьерного роста.

Она же писала по тому же поводу: «Когда политика у тебя в крови, каждое обстоятельство, кажется, подталкивает тебя к ней».

«Знание законов обычно порождает если не презрение, то по меньшей мере большую долю цинизма».

В значительной мере грандиозные успехи Тэтчер на политической арене объясняются тем, что она овладела сразу двумя культурами (Ч. П. Сноу «Две культуры»): и учёный-химик из Оксфордского университета, и юридическое образование, подкреплённое адвокатской практикой. Она как хороший учёный быстро поняла, например, неосуществимость программы «звёздных войн», но цинично помогала Рейгану разорять на этом блефе Советский Союз.

«Действительно, оглядываясь назад, я вижу, что Суэц стал непреднамеренным катализатором, а мирной и необходимой передачей власти от Британии к Америке, как последнему приверженцу западных интересов и либеральной международной экономической системы».

Очень характерная фраза. То есть британская внешняя политика не может теперь осуществляться без гарантированной поддержки США.

«Иногда важно не столько быть самой популярной фигурой, сколько быть наименее популярной».

Фраза очень характерна для Тэтчер. Для неё как политика была характерна мужская стратегия: не самой быть пластичной, а сминать под себя, под свои взгляды окружающий мир. Окружающий мир, естественно, относился к этому без особых симпатий. Сюда вписывается ещё одна характерная фраза: «Я получила ценный урок, я навлекла на себя максимум политической ненависти при минимуме политической выгоды». Журналисты тогда всерьёз потрепали ей нервы.

Тэтчер с теплотой вспоминала Тэда Хита, премьера, по поводу того, что он не отправил её в отставку – при всём при том, что она стала самой непопулярной женщиной, будучи министром образования. Она писала: «Он знал, что те политические меры, за которые на меня так резко набросились, были в основном мерами, на которые я неохотно согласилась под давлением казначейства и требований со стороны государственных финансов. Он также знал, что я не пыталась переложить вину на других».

«Однако мужественность, как я вскоре обнаружила, не вырождалась в мужские предрассудки».

Да, Маргарет Тэтчер сумела соединить достоинства женского и мужского начала.

«Консервативная партия всегда предпочитала застрелить пианиста, вместо того чтобы сменить мотив».

Социалистический курс, осуществляемый партией тори, считала она, был даже более катастрофическим, чем социалистический курс, осуществляемый лейбористами.

«Коллективизм без единой капли эгалитарного идеализма, его искупающего, – глубоко непривлекательное убеждение». Это она критикует правительство Хита, в котором работала.

В то же время своих мемуарах Тэтчер описывает, что как для её партии в целом, так и для неё был крайне благоприятен период своеобразного пата с лейбористской партией. Она пишет, что научилась добиваться того, чего хочет, даже при том, что всегда оказывалась в меньшинстве в теневом кабинете. Пишет также о том, что стала мастерски участвовать в дискуссиях, выступлениях, которые тоже в дальнейшем пригодились на посту премьер-министра. Говорит, что у неё появилась уверенность в себе не в последнюю очередь благодаря тому неуловимому, как пишет она, инстинкту – знать, что чувствуют обычные люди. «Качество, с рождения данное всем людям, но которое обостряется и полируется именно в экстремальных ситуациях».

Когда она готовила референдум по профсоюзам, был изучен в том числе и немецкий опыт, и вот что по этому поводу заметила Тэтчер: «Нужно признать, что немецкая говорильня работает, потому что состоит из немцев». Очень интересная реплика, которая как бы констатирует, что есть вещи, которые только у немцев могут получиться в силу их национальных особенностей, хотя если бы Британия придерживалась в своём политическом курсе противодействия деиндустриализации, я думаю, что у британцев получилось бы если не всё, так же, как у немцев, но многое из того.

Тэтчер была практически первым политическим деятелем высшего звена, преодолевшим политкорректность и высказавшимся о стыдливо умалчиваемой проблеме мигрантов. Она говорила журналистам: люди боятся, что страна может быть затоплена людьми другой культуры. Нужно обязательно ослабить страх населения, нужно пересмотреть количество въездных виз, а с теми же, кто проживает здесь, нужно обращаться как с равными. Однако страна, которая прошлась ботинками по доброй половине мира, должна быть готова к тому, что занесёт на этих ботинках на свою территорию чужую почву. Британское содружество же, кроме очевидных политических и экономических выгод, делает практически невозможными любые сколь-нибудь работающие иммиграционные ограничения.

Есть ещё множество иллюстраций политической силы в биографии Маргарет Тэтчер, но сила эта, как показал дальнейший ход истории, большей частью была тактической, стратегически же она обернулась слабостью – как слабостью для ее страны, так и для тех, кто за нею следовал.

Стратегическое самоубийство: от Тэтчер до Медведева

В 1964-м году к власти в Великобритании пришёл лидер лейбористов Гарольд Вильсон. Одним из предвыборных обещаний нового премьера было «довести косную Великобританию до белого каления технической революции». Весьма парадоксальное высказывание для страны, с конца XVIII века бывшей мастерской мира, да и во времена Вильсона ещё остававшейся в авангарде научно-технического прогресса. Но, похоже, отрицательные тенденции к тому времени уже скопились в критическую массу.

Однако вскоре после прихода Вильсона к власти – на беду его планам – специалисты оценили только что разведанные запасы нефти Северного моря. Они оказались столь значительными, что стратегию научно-технического развития перенесли с совершенствования авиационно-космических, био– и прочих профильных для развития страны технологий на технологии разработки нефти на шельфе. Британцы стали пионерами, например, в деле привлечения промышленных ноу-хау в 1970-е годы для модернизации методов нефтедобычи.

Кстати, это – ответ идеологам, жёстко противопоставляющим добычу и переработку углеводородов в России развитию высоких технологий. На самом деле тут знаменитая диалектическая триада тезис—антитезис—синтезис. В синтезе – высокие технологии добычи и переработки тех же углеводородов, коими Россия чрезвычайно богата.

Но тем не менее даже усиленное развитие этой части технологий не уберегло страну от множества нежелательных последствий. Ничьи силы не безграничны. Сосредоточение усилий на одном направлении неизбежно ограничивает возможности развития других. А если это направление ещё и выгодно – туда сами собою потянутся все способные сделать нечто полезное. Хозяйство Великобритании оказалось изрядно перекошено. Ещё сильнее перекосило Нидерланды, также добравшиеся до подводных запасов. С тех пор все экономисты мира называют последствия скоротечного бума в одной отрасли, оборачивающиеся провалом всех прочих, нидерландской болезнью.

И всё-таки не под влиянием обнаружения своей нефти, а под влиянием неолиберального фундаментализма технический прогресс Великобритании попал в бурное русло того течения, что ныне называют глобальной деиндустриализацией. Соединённые Штаты Америки и ряд других грандов мировой политики засосало в то же время в ту же самую воронку. США, например, только за последние полтора десятка лет потеряли порядка трети рабочих мест. В абсолютном исчислении это более 5,5 млн. высококвалифицированных рабочих, оказавшихся за пределами материального производства. Если в конце 1950-х на долю промышленности приходилось 28 % экономики США, то уже к 2008-му году этот показатель составлял всего 11 %. Дальше – больше, т. е. в нашем случае «меньше». На начало 2010-го года в промышленном производстве было занято столько же американцев, сколько в 1941-м году. Производственная деградация налицо. Немцы удержались от подобного же провала только жесточайшей самодисциплиной и прямыми государственными ограничениями некоторых видов зарубежного инвестирования. Недаром сейчас именно ФРГ – последняя индустриальная надежда и опора всего Европейского Союза.

«Деиндустриализация происходит тотально, – утверждал доктор наук Юрий Вячеславович Громыко несколько лет назад в статье «Сценарии развития энергетики как локомотива промышленной революции в России». – Уничтожаются и схлопываются целые мультисистемы высокотехнологической мыследеятельности, например, в США разваливается хвала и гордость американской промышленности General Motors. Этот процесс деиндустриализации связан с тем, что деньги не вкладываются в воспроизводство инженерно-технической и социальной инфраструктуры. Основным механизмом получения прибыли является спекуляция ценными бумагами в hedge funds. Третичная денежная семиотика (ценные бумаги и дериваты) оказывается полностью оторвавшейся самодостаточной счётностью от процессов социального и инженерно-технического воспроизводства. Денежные заместители не являются показателями стоимости».

Вспомним некогда промышленный гигант Детройт – символ автомобильной промышленности США. С 1950-го года – за полвека – население города уменьшилось в два раза. А белое население (расовая сторона важна постольку, поскольку до недавнего времени – в частности, в эпоху расцвета Детройта – именно европеоиды составляли высококвалифицированную часть рабочих) уменьшилось в десять раз. Разрушены театры, библиотеки, школы, коими ранее славился город. Зияют битыми стёклами офисы компаний «Аэрокар», «Бьюик», «Кадиллак», «Форд». У «Дженерал Моторс» сохранилось только одно офисное здание. Детройт, кстати, на сегодняшний день город-банкрот – индикатор общей деиндустриализации Америки.

И всё же лидером в процессах деиндустриализации остаётся Великобритания. За последние три десятилетия британская промышленность сократилась почти на 70 %. Масштаб разрушений индустрии превосходит любое другое развитое государство мира. И это в государстве, которое некогда провозглашало модернизацию – вспомним призывы легендарной «железной леди».

В чём же причина такой деградации промышленности в экономически развитых странах? А в том, что политическая элита этих государств ещё в конце 1960-х годов стала подпадать под влияние рыночного фундаментализма. Это понятие, кстати, ввёл самый известный финансовый спекулянт Георг Шварц (после перевода фамилии на венгерский и произнесения её на английском – Джордж Сорос): «Именно рыночный фундаментализм сделал систему мирового капитализма ненадёжной. Однако такое положение дел возникло сравнительно недавно. В конце Второй мировой войны международное движение капитала было ограничено, в соответствии с решениями, принятыми в Бреттон-Вудсе, были созданы международные институты с целью облегчения торговли в условиях отсутствия движения капитала. Ограничения были сняты постепенно, и только когда примерно в 1980 г. к власти пришли Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган, рыночный фундаментализм стал господствующей идеологией. Именно рыночный фундаментализм предоставил финансовому капиталу управляющее и руководящее место в мировой экономике…»

Как и всякий фундаментализм, рыночный – является верой. В данном случае – это вера в чудесную невидимую руку рынка. Мол, она сама всё отрегулирует. Всё должно проходить на фоне свободной и неограниченной конкуренции. Ничто – ни государство, ни международное сообщество – не должно вмешиваться в экономику. Она сама собою найдёт лучший образ действия.

Названные Соросом лидеры и стали главными могильщиками индустриального развития своих стран. В Великобритании во времена Маргарет Тэтчер, в Соединённых Штатах Америки при Роналде Рейгане насаждалась идеология постиндустриализма: дескать, времена тяжёлой промышленности прошли, мы живём в такое время, когда надо переносить упор в работе с рук на голову. А заодно рекламировалось и либертарианство – учение о благотворности неограниченной экономической свободы: задача правительства в области экономики состоит в том, чтобы не мешать, максимально самоустраниться, нужно максимально открыть рынок для всех желающих со всего света, и в конкурентной борьбе экономика страны только выиграет.

Но как может выиграть экономика страны с высокими социальными стандартами, с жёсткими экологическими нормами и прочими постиндустриалистскими завлекалками, когда по ту сторону фронта (границы) – например, в Третьем мире – копеечная зарплата, экология значения не имеет, и т. д. Именно в такие страны при Тэтчер и Рейгане перекочевали британские и американские «мастерские». Новым же хозяевам бывших мировых «мастерских» так было выгодней, удобней.

Вот что по этому поводу говорит российский исследователь и предприниматель Валентин Павлович Гапонцев – создатель великолепной компании, специализирующейся на лазерных технологиях (кстати, его предприятие выжило только чудом, вопреки всем реформаторским объятиям Чубайса и K°): «Дело в том, что многими западными корпорациями управляют сейчас не инженеры, а финансисты. А для них главное – сегодня получить доход. Такой человек идёт работать в компанию и уже планирует, каким будет его следующее место работы. Ему надо выбрать что-то такое, что даст краткосрочный эффект, поможет решить какую-то проблемку. Он её решит, отрапортует про гигантские успехи, а то, что он создал десять других проблем, это уже следующий будет разбираться. А сам он уже занял другую позицию. Это кошмар какой-то. Такие люди сейчас гробят экономику многих компаний. Особенно это актуально для публичных компаний, куда приходят спекулянты-инвесторы и начинают всё разрушать».

А вот идеологи разрушения СССР считали, что именно нерыночные отношения в Стране Советов привели к краху её экономики. На мой взгляд, рыночная экономика на самом деле стимулирует научно-технический прогресс. Стремление к прибыли вынуждает внедрять новации в науке и технике. Но это актуально при добропорядочном капитализме! И существовал он, как я уже не раз говорил, только потому, что рядом жил, развивался и самим фактом своего существования конкурировал с самой концепцией рынка Союз Советских Социалистических Республик, ориентированный на научно-технический прогресс.

После развала СССР системе противовесов пришел конец. Запад ликовал. Можно «начхать» на развитие науки и техники. Можно вплотную заняться прибылью. В той же Британии Тэтчер только за первый срок своего правления на четверть сократила число промышленных рабочих. Зато стимулировался потребительский бум – особенно в жилищном секторе – и прямо поддерживался финансовый сектор. Кейнсианцы – поборники государственного стимулирования экономики даже ценой инфляции – проигрывали рыночным фундаменталистам одну позицию за другой.

Но как говорится, «на то и щука в море, чтобы карась не дремал». Не зря в знаменитый американский национальный парк Йеллоустоун пришлось не так давно завозить из Канады волков: в отсутствии естественных врагов прекратилась естественная отбраковка больных оленей и бизонов, возникла угроза эпидемий и началась генетическая деградация популяции.

Вот и у капиталистических стран с ослаблением советской научно-технической политики создались благоприятные условия для злокачественного перерождения капитализма. Он теперь основан не на получении прибыли из нормального производственного процесса, а на получении сверхприбыли из финансовых трюков – вроде широко расплодившихся хедж-фондов. Поэтому Западу не только не выгодны, а прямо противопоказаны новации в науке и технике. Новации требуют инвестиций в реальный сектор экономики, тогда как свобода рынка приводит к перечислению денег туда, где намечается сверхприбыль. Финансовая надстройка над реальным сектором стала самодостаточной и переродилась в злокачественную опухоль мировой экономики.

Как указывалось в начале книги, крах СССР произошёл в тот момент, когда западная экономическая система достигла максимума своего злокачественного перерождения, оставив за бортом производство и обратившись к формуле «деньги делают деньги». Именно к этой мнимой «вершине», оказавшейся пропастью (вернее, провальным жерлом не конца потухшего вулкана), и потащили Россию неолиберальные реформаторы. Что и говорить, умеют наши начальники выбрать место и время.

Уровень развития западных экономик, начатого ещё в XIX веке, был очень высок вплоть до 1970-х. Советская же экономика, получившая импульс индустриализации только с конца 1920-х (в империи основную массу идей импортировали), своих пиков к тому моменту ещё не достигла. Поэтому метастазы деиндустриализации охватили на нашу экономику быстрее, болезнь сказалась на всех постсоветских государствах гораздо разрушительнее, чем на странах Запада. Наша деиндустриализация проходила, мягко говоря, несколько в ином контексте.

Новая либеральная экономика основана на финансовых спекуляциях, самодостаточности финансового капитала. Но её центры – за пределами России. Нам и здесь отводится колониальная роль. Они поддерживают свой социальный уровень за счёт отжима наших интеллектуальных и промышленных запасов. Например, корпорация «Боинг» открыла в России гигантский инженерный центр. Для чего? Да для того, чтобы на месте, да ещё и по дешёвке, выдаивать те таланты, что ещё не в Америке. Благо нищета в наших НИИ этому способствует. А в ЦАГИ – мировом центре аэродинамических разработок – в 1990-е годы появился цех… какой бы вы думали? По пошиву сапог.

Господа, говорящие об относительно небольшой количественной утечке носителей интеллекта (тот же Дурсенко), забывают про качество: утекает как раз генерационный интеллект.

Кстати, уволенные при Тэтчер британские инженеры средних лет, вопреки официальным ожиданиям, не превратились в программистов или кого ещё. Они либо нашли места похуже, либо пошли по миру. В результате, например, все без исключения британские автомарки – включая знаменитейшие, вроде Rolls-Royce и Rover, – уже давно иноземны не только по владельцам, но и по значительной части разработчиков. А мировых английских компьютеров так и не появилось: даже фирма International Computers Limited (ICL), весьма успешная в начале 1970-х, понемногу заглохла и в 2002-м превратилась в британское подразделение японской Fujitsu.

Но британский автопром – это только цветочки; ягодки – это судьба островного авиапрома. В 1994-м году у меня была длительная беседа с президентом Узбекистана Исламом Абдуганиевичем Каримовым, сильным и умным руководителем. В короткий срок он сумел развернуть первое масштабное производство автомобилей в Центральной Азии. Оценив это достижение, я, тем не менее, отметил, что нужно любой ценой сохранить в рабочем состоянии Узбекский Авиапром (гигантский авиазавод им. Чкалова в Ташкенте, завод в Фергане и т. д.). В первую очередь потому, что стран, которые делают автомобили, – великое множество, а самолёты – единицы. Это страны, так сказать, высшей лиги. К сожалению, из высшей лиги Узбекистан вылетел, несмотря на все усилия президента Каримова. Это не его вина, а его беда, ведь из той же высшей лиги выбыла и Великобритания – где сейчас её авиация, военная и гражданская?

Такое состояние страны застало врасплох следующего – уже лейбористского – лидера Энтони Блэра, ориентированного на «экономику знаний». Министр его кабинета и один из идеологов «новых лейбористов» Питер Манделсон был вдохновлён успехом Кремниевой долины в США. И, как у Крылова в басне «Мартышка и очки», пытался приладить нечто подобное к Британии. Результат вышел как в басне. Да и на родине Крылова с запозданием на несколько десятилетий тоже талдычат про экономику знаний и свою Кремниевую долину, затягивая одновременно петлю на шее Академии наук.

Экономика же сегодняшней Великобритании держится на банковском капитале и пузыре недвижимости.

Точно такой же пузырь лопнул десяток лет назад в Японии. Но там руководители страны оказались мудрее. Япония, как и Германия, всячески препятствует своей деиндустриализации. Даже ценой снижения формальной, бухгалтерской, прибыли. Куда выгоднее содержать малоэффективное производство, чем вовсе закрыть его и затем не знать, что делать с уволенными работниками – а главное, как доказать следующим поколениям их востребованность. Что же касается Германии – именно благодаря не только сохранению, но и приумножению своей промышленности в мире появилась такая влиятельная женщина, как Ангела Меркель. Фрау, опирающаяся на свою экономику, по всем статьям превзошла леди, опиравшуюся на политику…

Можно говорить про закон сохранения или про сообщающиеся сосуды. Промышленные производства переносятся транснациональными корпорациями в страны, где издержки минимизированы (в Китай, Индию и т. д.), а прибыль оттуда (и в виде прямых дивидендов, и в новомодном формате оплаты интеллектуальной собственности) подпитывает народы развитых в недавнем прошлом стран, выброшенные из сферы производительного труда.

Но нынешние подмастерья мирового производства, в первую очередь юго-восточные «Ваньки Жуковы» обязательно возьмут реванш. Пока они терпят, пока учатся, не завидуют сверхприбыли, которую на них делают. Но там уже формируется механизм производства и воспроизводства инженерной элиты. Это грозит Западу страшными – и ближайшими! – неприятностями. Он может попасть под инверсию – выворачивание наизнанку – исторических процессов, оказаться под той же пятой, что и недавние колонии. Его колонии.

Когда версталась эта книга, стали известны результаты референдума по независимости Шотландии: целостность Великобритании и на этот раз устояла. Однако эту «победу» англичан можно описать одной фразой древнего правителя Пирра: «Ещё одна такая победа – и я останусь без армии». Во-первых, голоса за и против независимости поделились поровну. А за этот небольшой перевес противников независимости Шотландии Англия заплатила обещаниями таких преференций, какие в скором времени приведут к экономическим и социальным деформациям во всём Соединённом Королевстве.

А ведь именно Маргарет Тэтчер заложила мину шотландской независимости. В своё время она «задавила» «нерентабельную» угледобычу – а на ней в основном держалось экономическое и социальное благополучие большинства шотландских граждан. Уголь сделал своё дело, уголь может уйти – приблизительно такая установка была в жёстких (а на деле жестоких) действиях британского правительства. Да, в своё время именно на угле поднялась могучая британская промышленность. Именно на угле Британия стала владычицей морей. Но на смену углю в Великобритании пришла новая топливная опора – углеводороды. Самое главное, что островное государство сумело не только освоить собственную добычу нефти и газа, но и успешно торговать излишками этой добычи. Экономика пошла в гору, у правительства появился жирок. Он в свою очередь и позволил команде Тэтчер успешно расправиться с угольной отраслью, ставшей «обузой». Парадокс в том, что основная добыча углеводородов в Британии происходила и происходит на шельфе Шотландии. Получается, что Лондон, опираясь на современные минеральные ресурсы Шотландии, убивал ту её отрасль, что вскормила федерацию сотней лет ранее.

Но нас больше всего интересует наша страна. Наши олигархи в своё время за бесценок прихватили советские производства, получили сверхприбыль. Это и было первым толчком злокачественного перерождения российской экономики. Хотя вроде бы речь шла о формировании нормального рынка. Да не случилось ни перепрофилирования, ни модернизации производств. Этим олигархи не занимаются, поскольку содержательный труд не даёт сверхприбыли.

Вдобавок приватизация сопровождалась разрушением единых технологических циклов. Отсюда – многие конфликтные зоны: Пикалёво, Краснотурьинск… По сути, очень многие процветающие (до поры до времени) победители приватизационных манёвров рассматривают доставшиеся им производственные мощности, да и персонал предприятий, как природный ресурс, не подлежащий совершенствованию. Но как и природные ресурсы, ресурсы человеческие и инфраструктурные у них одноразовые (в смысле получения разовой сверхприбыли).

Деиндустриализация несомненно принесла своим непосредственным организаторам масштабную сверхприбыль. Теперь же она оборачивается многолетним и многомерным стратегическим убытком в масштабах всей страны. Признаки оздоровления экономики, о которых бодро рапортовали либеральные доктора Гайдар и Чубайс, оказались тактическим шагом вперёд, чтобы скатиться далее десятками шагов назад эдак в годы 1930-е.

В последнее время сильнейшим инструментом массированной деиндустриализации стала Всемирная торговая организация. Членство в ней нашей страны – оригинальное, на мой взгляд, решение. А опыт других стран, угодивших в ту же ловушку, указывает на неизбежность чрезвычайно болезненных последствий уже в скором будущем. Тактический выигрыш, связанный с соображениями удобства текущей торговли (причём далеко не на всех направлениях: наш основной ныне экспорт – сырьевой – не испытывает никаких препятствий независимо от членства в ВТО), оборачивается стратегическим проигрышем – в развитии промышленности.

Главное последствие – практическая невозможность создания новых отраслей и даже отдельных новых производств на тех направлениях, где уже существует хоть что-то хоть где-то в мире. Освоение любого новшества требует денег и времени. Окупить эти затраты можно только достаточным сроком продаж по цене, включающей компенсацию. Но если этап освоения уже окупился, можно снизить цену и задавить любого потенциального конкурента. Поэтому развитие новых производств требует защиты внутреннего рынка (о чем ещё в XIX веке писали многие виднейшие учёные – от Даниэля Фридриха Йоханна Листа до Дмитрия Ивановича Менделеева). ВТО же прямо воспрещает любые протекционистские меры.

По сходным причинам правила ВТО гарантируют скорую смерть сколь угодно нужного предприятия, если оно хоть ненадолго стало нерентабельным. Впрочем, к тому же результату даже без ВТО приводит и нынешняя мода на эффективных менеджеров, чья эффективность измеряется исключительно числами в квартальном отчёте и/или биржевым курсом акций. В погоне за тактическим выигрышем неизбежно теряются стратегические цели, заведомо недостижимые без концентрации усилий – то есть без временного ослабления каких-то показателей текущей деятельности. Но если предприятие возглавляется не эффективными, а вменяемыми управленцами, да ещё и работает на рынке со слабой конкуренцией, оно может успеть решить свои задачи до того, как потребители переориентируются на других производителей, и восстановить полноценную работу. ВТО же предписывает впустить на рынок всех производителей сразу, доведя конкуренцию до технически возможного предела. Тут уж никакие меры перевооружения и совершенствования не успеть провести. Не зря многие производители микросхем высокого уровня интеграции, где оборудование особо сложное, а его обновление требуется едва ли не ежегодно, предпочитают строить новые заводы и переводить производство туда, а старые закрывать, распродавая всю аппаратуру фирмам послабее (так, зеленоградские полупроводниковые заводы нынче укомплектованы в основном зарубежным оборудованием пяти-шестилетней давности) и заодно расставаясь с сотрудниками.

Особенно болезненно отзываются правила ВТО на моногородах, созданных вокруг одного крупного предприятия. Давление внешней конкуренции не позволяет ни радикально перевооружить это предприятие для повышения его собственной конкурентоспособности, ни создать нечто иное, куда могли бы перейти сотрудники в случае закрытия основного производства.

Между тем именно у нас таких моногородов несметное множество. Освоение значительной части территорий и природных ресурсов страны шло практически одновременно по меркам истории, так что предприятия возникали поодиночке в разных местах. Более того, многие производственные комплексы распадались по мере размножения ведомств или недальновидности все тех же эффективных собственников. Так, уникальное комплексное минеральное месторождение в Хибинах, где можно производить многие тысячи полезных веществ, уже несколько десятилетий выпускает только фосфорные удобрения, направляя в отвалы всё остальное – точнее, драгоценные редкоземельные элементы, позволяющие в сумме заработать на порядок больше. А Пикалёво, уже вошедшее в поговорку, показывает, как легко разорвать производство, ориентируясь на один товар, и как сложно воссоздать всю технологическую цепочку.

Более того, правила ВТО вовсе не гарантируют доступ на зарубежные рынки даже производителям уже отлаженных изделий. Ведь кроме прямых запретов и пошлин, есть ещё множество способов оказать предпочтение местным производителям. Например, ещё в начале нынешнего тысячелетия выяснилось: единственный самолёт, способный удовлетворить все требования конкурса на новое поколение транспортной авиации вооружённых сил стран Европейского Союза, – создаваемый совместно Украиной и Российской Федерацией Ан-70. Тогда ЕС изменил условия конкурса, чтобы в них могла вписаться новая разработка европейского концерна «Аэробус» – А-400. Европейских военных можно понять: кому охота в столь важном деле зависеть от стороннего поставщика! Но нам-то от этого не легче: в 2002-м, сразу после европейского решения, работа над Ан-70 на несколько лет заглохла, ибо самый лакомый рынок от нас ушёл, а ожидаемые государственные заказы двух республик были недостаточны, чтобы окупить расходы на разработку и освоение производства.

Наконец, ВТО – вопреки обещаниям своих авторов – не защищает производителя от копирования его творений. Понятно, в этом случае копировщик победит разработчика в ценовой конкуренции: ведь ему не нужно включать в цену расходы на саму разработку. Всеобщее соглашение по тарифам и торговле преобразовано во Всемирную торговую организацию именно ради защиты так называемой интеллектуальной собственности. Но весь мировой опыт показал: на защиту можно надеяться, только если кроме правил ВТО пользуешься различными способами давления.

Когда мы пишем это, идут переговоры о закупке Китаем 48 новейших российских истребителей Су-35 за $4 миллиарда – неплохо по меркам этих стран, хотя и довольно дёшево с учётом цены на мировом рынке куда худших американских машин вроде бурно рекламируемого истребителя пятого поколения F-22. Но Китай уже давно торгует собственными копиями наших боевых машин. Так, китайский истребитель J-10, по сути, копирует российский Су-27, J-11 аналогичен Су-30, а FC-1 повторяет МиГ-29. Все эти российские самолёты были в распоряжении китайских инженеров. AJ-15 скопирован с купленного Китаем на Украине Т-10К – опытного образца Су-33. Недавно авиазавод в Шэньяне начал выпускать копию Су-30МК2 – J-16. Правда, все эти копии заметно хуже оригиналов: многие технологические тонкости невозможно понять по готовому изделию, без изучения процесса производства. Зато и цена их настолько ниже, что на военном рынке сравнительно бедных стран Китай уже теснит Россию. Понятно, в таких условиях российские авиастроители пытаются добиться от Китая официальных юридических гарантий отказа от копирования Су-35. Но специалисты относятся к подобным гарантиям скептически: китайцы скорее всего чуть изменят несущественные детали, а на этом основании объявят копию оригинальной разработкой. И ВТО тут ничем не поможет.

Казалось бы, от ВТО выигрывают хотя бы потребители: им становятся доступны товары со всего света, и можно выбрать наилучшее для каждого сочетание цены с качеством. Но покупать можно только на заработанное (или в кредит – но его необходимо отдать: наши прибалтийские республики уже обнаружили, что кредитную роскошь предыдущих десятилетий приходится оплачивать гастарбайтерством практически всех трудоспособных граждан). Каждый из нас должен быть не только потребителем, но и производителем. Поэтому правила ВТО в конечном счёте очень болезненны для нас всех.

Вдобавок мы входим в ВТО, как водится, на излёте. Пока мировой рынок в целом был на подъёме – те, кого на основании правил ВТО душили конкуренты, ещё могли надеяться найти себе новое применение. Теперь же даже Соединённые Штаты Америки пытаются восстановить у себя рабочие места, выведенные за рубеж в последнюю четверть века. А это невозможно, пока рынок США открыт для продукции, поступающей с иностранных производств – пусть даже прибыль с них идёт американским владельцам. Очевидно, в ближайшее время и другие страны, всё ещё считающие себя развитыми, найдут в правилах ВТО лазейки, позволяющие закрыться от товарных потоков извне. И тогда ВТО будет причинять ущерб только тем, кто вошёл в неё позже (классический закон финансовых пирамид) и вынужденно принял условия, продиктованные основателями. В том числе и нам.

Не секрет: вхождение России в ВТО в значительной мере продиктовано политическими причинами. В основном – примерно теми же, что и приватизация в 1990-х. Её главный организатор Чубайс открыто говорил: главная цель – не обеспечить эффективность управления производствами (какая уж тут эффективность, если едва ли не половину народного хозяйства разграбили или вовсе закрыли), а создать класс людей, заинтересованных в необратимости перехода к рынку. Вот и вхождение в ВТО понадобилось нашим пламенным либертарианцам – поборникам неограниченной экономической свободы личности без оглядки на общество – и либералам – поборникам неограниченной политической свободы личности без оглядки на общество – для того, чтобы появились внешние препятствия к оглядке на общество. Между тем Владимир Ильич Ульянов справедливо отмечал: политика – концентрированное выражение экономики. Если исходить из интересов политики, экономика неизбежно проиграет. Хотя бы потому, что среди экономических процессов есть и весьма долгосрочные – следовательно, политическая тактика зачастую противоречит экономической стратегии. Так, СССР изрядно проиграл, когда стал поддерживать десятки зарубежных государств только за то, что они декларировали политическую поддержку нашей страны, а не выстраивал с ними действительно взаимовыгодные хозяйственные отношения. Вот и политические мотивы втягивания России в ВТО причинят нам несомненный экономический ущерб. Хотя бы потому, что экономический выигрыш других стран ВТО от открытия нашего рынка не компенсируется адекватным ростом нашего экспорта: мы пока, увы, производим слишком мало товаров, чей экспорт без ВТО сдерживается. А над значительной частью нашей промышленности по правилам ВТО нависла угроза.

В своё время либертарианская верхушка Великобритании выбрала меньшее на тот момент из двух зол – деиндустриализацию, чтобы вдохнуть новую жизнь в финансово-экономические мехи страны. Получилось: Лондон – признанный финансовый центр мира, процветают банки, цены на недвижимость зашкаливают. Но как говорят, «что положено попу, не положено дьяку». Нас банки и недвижимость не только не вытянут, но более того, затянут в омут политической и экономической дистрофии.

Между тем размеры нашей страны, её ресурсы, демографические проблемы ставят перед нами задачу сохранения и развития научно-технической самодостаточности. Мы должны уметь сами производить всё необходимое. В материальном производстве, как, впрочем, и во многих других вопросах, мы должны минимально зависеть от внешнего мира, и в то же время этот внешний мир должен максимально зависеть от нас.

Но пока экономический блок нашей верхушки идет диаметрально противоположным путём. У наших либералов Тэтчер не выходит из головы в буквальном смысле. Если перефразировать Маркса, который в свою очередь дополнил соответствующую фразу Гегеля, то можно определённо констатировать: тэтчеризм повторяется дважды – первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса.

Бородинская лемма, или Битва Англии с Францией до последнего… русского солдата

Сочетание слов «битва империй» и «Бородинская» у подавляющего большинства читателей будет ассоциироваться с войной быстро и умело сколоченной Наполеоном Европейской империи против Российской империи. В главе действительно приводится стратегический анализ этой войны. Но анализируя действия французской и российских сторон, на ум мы кладём действия третьей империи – Британской.

Большая часть современной истории окрашена противостоянием величайшей морской империи и величайшей сухопутной. Англия всегда видела в России опасного конкурента в колониальной политике. Например, её ревность к возможному захвату Индии – жемчужины Британской империи – с тыла имела, хотя и с определёнными оговорками, основание. В свою очередь Англия при первой же возможности старалась стиснуть Россию по всем широтам. Если кто-то считает, что это дела давно минувших дней, то он жестоко заблуждается. Вот например, на первый взгляд, в конце 1930-х годов Черчилль вроде бы усиленно сколачивал антигитлеровскую коалицию с участием СССР. Но в действительности он получил возможность официально искать союзников только летом 1940-го, став премьером после реального нападения Германии на Британию. А вот до этого Черчилль был всего лишь формально рядовым членом парламента, чьё фактическое влияние опиралось лишь на воспоминания о былых должностях, зато всякие чемберлены, облечённые реальными полномочиями, близоруко обхаживали Гитлера, всячески подталкивая его к маршу на Восток. Осторожный Сталин переиграл в этой дипломатической партии своих британских (и иже с ними) коллег. Тэтчер продолжала в современных условиях старую британскую политику – сдерживания и одновременно использования России. Более ранние нюансы этой политики мы проанализируем на материале войны 1812-го года.

Совсем недавно наша страна отмечала двухсотлетие Бородинской битвы. Но как это ни парадоксально, именно этой битвы старательно избегал один из величайших стратегов в истории России – Михаил Илларионович Кутузов. Кутузов очень тяжело переживал большой стратегический просчёт императора Александра I, заключившего союз с Британией против Франции. От этого союза Россия ничего не выигрывала, а только теряла – как в настоящем, так и в будущем. Союз с тогдашней Францией принёс бы ей не только политические, но и экономические дивиденды и укрепил бы её безопасность на долгую перспективу. Кутузову пришлось применить и высокое дипломатическое искусство, и низменную хитрость, чтобы придать действиям российской власти максимум стратегичности. У Михаила Илларионовича был колоссальный кредит доверия во всех слоях российского общества, но даже этого кредита не хватило, чтобы избежать масштабного прямого столкновения с Наполеоном. В итоге, как писал тот же Михаил Юрьевич Лермонтов:

Плохая им досталась доля:

не многие вернулись с поля.

А ведь сохранение – как армии, так и мирного населения – и ставил во главу угла Кутузов. «Скифская стратегия» русской армии удалась благодаря сложению двух кредитов доверия – сначала царя к Барклаю де Толли, а затем всего общества к Кутузову.

Избежать Бородинского сражения у фельдмаршала не получилось. Его замысел не понял бы ни народ, ни генерал, ни царь. Между тем Кутузов смог бы добиться той же победы над Наполеоном без бородинских жертв. Ретроспективный анализ первоисточников доказывает это.

И ещё один свой стратегический замысел Кутузов, к сожалению, не смог провести в жизнь. Перемирие, начатое было им с французами, оказалось сорвано под давлением британских интриганов и лазутчиков. А ведь реализуй великий стратег этот замысел, сохранилась бы большая сила российской армии и взаимно загасились бы силы армии Британии и Франции. Ведь именно эти армии через пару-тройку десятилетий объединятся и будут громить Россию в Крымской войне. Именно этого – доминирования будущей Британии в Европе за счёт русской крови – хотел избежать старый фельдмаршал.

Не смог он и остановить выход российской армии за пределы рубежей страны. Россия освобождала Европу, ничего не получив взамен – ни морально, ни материально. Тем не менее Кутузову хватило изворотливости сначала не допустить покушения на жизнь Наполеона (его намеревался провести диверсант Фигнер), а затем живым выпустить его из России.

Череда стратегических просчётов разных правителей разных эпох привела к тому, что – казалось бы, неисчерпаемые – людские ресурсы России оказались к XXI веку катастрофически подорваны.

Незадолго до вторжения Наполеона в русской армии разгорелся очередной раунд, к сожалению, традиционных интриг. Причём ключевую роль в них играл сам император Александр I Павлович Романов. Он оказался на троне в результате убийства заговорщиками его отца Павла I Петровича и, понятно, не желал, чтобы и на него нашёлся заговор. Поэтому старательно организовывал грызню между своими приближёнными. В частности, давал им пересекающиеся полномочия (такая система сдержек и противовесов придумана за многие века до Бориса Николаевича Ельцина).

Кстати, судьба императора Павла заслуживает отдельного рассмотрения здесь хотя бы потому, что изрядно повлияла на все последующие взаимоотношения России с Францией. Ведь сам Павел дважды, говоря современным языком, поменял политическую ориентацию (в смысле отношения к Франции).

В момент воцарения он относился к Франции очень тепло – просто назло покойной маме: та восприняла Французскую революцию в целом весьма неодобрительно, а уж казнь законного короля и вовсе вызвала её негодование. Павел же в бытность свою наследным принцем успел поездить по Европе, проникся модными тогда идеями свободы, равенства и братства. Да на это наложилась ещё и неприязнь к маме, десятилетиями державшей его в стороне от законного трона (по тогдашнему праву и обычаю она могла считаться разве что регентшей, обязанной передать трон сыну сразу по его совершеннолетию). Павел успел возненавидеть едва ли не всё, что она делала. И стал искать пути сближения с Францией просто назло покойнице.

Но тут Наполеон совершил одну из множества ошибок в своей политической стратегии. При всех своих несомненных военных и хозяйственных талантах он отродясь не бывал дипломатом. И по дороге в Египет в 1798-м захватил остров Мальта. Просто потому, что ему был необходим промежуточный опорный пункт на пути снабжения экспедиционного корпуса. Но изгнанные оттуда рыцари обратились за поддержкой к императору Павлу, уже заслужившему репутацию последнего рыцаря Европы. Захват Мальты, дотоле ничем не угрожавшей Франции, Павел счёл деянием неблагородным и заслуживающим наказания. Он тут же вошёл в антифранцузскую коалицию и направил опального (за близость к императрице Екатерине и неприязнь к Павловским реформам вооружённых сил в прусском стиле) Суворова зачищать Италию от французов. Вскоре боевые действия перешли на территорию Швейцарии.

Здесь наложилось друг на друга сразу несколько сюжетов.

Гений Суворова, отточенный десятилетиями сражений в причерноморских степях (с эпизодическими боями на северо-востоке Европы), совершенно не был отшлифован условиями серьёзно пересечённой местности. Суворов спланировал швейцарскую кампанию в том же стиле, какой принёс ему бесчисленные победы в кампаниях против Турции. Между тем особенности движения в горах совершенно иные, чем на равнине. Там одинаковые расстояния требуют иной раз времени, различающегося во многие разы. Синхронизация движения двух русских и двух австрийских отрядов нарушилась, и французы получили возможность бить их по частям. Если бы австрийцы заранее предупредили Суворова об этой особенности прекрасно изученного ими театра военных действий или хотя бы обеспечили войскам надлежащее снабжение и организовали точки промежуточных стоянок для новой синхронизации маршей, осложнений не возникло бы. Но союзники самоустранились и от снабжения, и от планирования. Ошибка Суворова, не исправленная вовремя, стала роковой. Правда, ему удалось вывести из Швейцарии неожиданно большую долю войск. Преследовавший его генерал – и будущий наполеоновский маршал – Массена говорил, что отдал бы все свои победы за такое отступление. Тем не менее провал был налицо – и налицо была вина союзников как за саму идею переброски русских войск в Швейцарию для замены уходящих австрийцев, так и за дезорганизацию похода. Австрийцы поступили абсолютно непорядочно и в политическом, и в военном смысле.

Одновременно предали «союзнички» – англичане. После ухода Суворова они стремительно вытеснили русских из Италии – прежде всего руками своих южноитальянских союзников. Решающую роль тут сыграли легендарный адмирал Горацио Нельсон и его любовница Эми Лайон (по мужу – Гамильтон). Они имели непререкаемое влияние на короля Неаполя и обеих Сицилий (леди Гамильтон, по слухам, даже стала по совместительству любовницей королевы) и добились резкого поворота Италии спиной к России, фактически спасшей Италию от полной французской оккупации.

В довершение те же англичане в 1800-м захватили Мальту – но не восстановили её независимый статус и не отдали Павлу, бывшему уже гроссмейстером Мальтийского рыцарского ордена, а оставили в своём владении. Остров обрёл независимость только в 1964-м – на исходе распада Британской империи.

Словом, у Павла накопилось множество поводов к новому сближению с Наполеоном. Но кроме поводов были и причины – причём причины стратегического характера.

Главная стратегическая причина – промышленная революция в Европе. К тому времени она лишь начиналась, и её плодами успела воспользоваться только Англия. Российская (и французская) промышленность ещё пребывала на предыдущем эволюционном витке и заведомо проигрывала в конкуренции с английской. Для её совершенствования требовались немалые капиталовложения, а кто же по доброй воле вложится в явно невыигрышное дело? Ещё тогда многие инстинктивно понимали то, что лишь во второй половине XIX века внятно сформулировал немецкий экономист Даниэль Фридрих Йоханн Лист: развитие новых отраслей и технологий требует временной самоизоляции рынка от внешних конкурентов. Наполеон лишь через несколько лет установил полную блокаду европейского континента от английских товаров – но первые намёки на неё уже просматривались. Да и опыт фактического главы французского правительства Жана-Батиста Кольбера, создавшего при Короле-Солнце первое поколение французской крупной промышленности, ещё не забылся.

После Трафальгарской битвы (21-го октября 1805-го года) Наполеон уже не мог бороться с Британией на море, где Англия стала почти единственной владычицей. Но торговлю английскими товарами можно было блокировать на суше – это подорвало бы экономику Британии.

Идея экономической блокады Великобритании родилась во времена французского Конвента. В 1793-м году Комитет общественного спасения запретил ввозить во Францию многие фабричные изделия – конечно, изготовленные в Англии. Разрешалось ввозить фабрикаты только из дружественных Франции государств. Нейтральные страны начали жаловаться на «права», которые Англия присвоила себе на море благодаря собственному перевесу. В 1798-м англичане разрешили нейтральным судам ввозить продукцию враждебной страны в Британию и в их отечественные порты, и ещё подтвердили это правило в 1803-м, но этого было мало – и англичанам, и Наполеону. Англичан не устраивала оживлённая американская торговля: американские суда ввозили в английские порты товар из французских и испанских колоний Вест-Индии. Тем более, что американцы вскоре превысили свои права, начав ввозить во Францию и Голландию товары из колоний этих стран.

Король Великобритании Георг III 16-го мая 1806-го подписал указ: Англия объявляла блокаду всех портов Европы, всех берегов и рек на всём пространстве от Эльбы до Бреста. На практике было блокировано только пространство между устьем Сены (порты Гавр и Онфлёр) и портом Остенде. В порты между этими двумя пунктами не имели права заходить никакие нейтральные суда. Корабль, захваченный при попытке зайти туда, признавался законной добычей англичан. Однако нейтральные суда могли свободно входить в указанные порты и выходить из них, если они «не грузились в каком-либо порту, принадлежащем врагам Его величества, или не следовали прямо в какой-либо из принадлежащих врагам Его величества портов». В тексте указа старательно не уточнялся вопрос происхождения грузов.

Наполеон этого допустить никак не мог. Сославшись на то, что Англия нарушает признанное всеми цивилизованными народами международное право, 21-го ноября 1806-го – после разгрома прусской армии французами – Наполеон подписал Берлинский декрет о континентальной блокаде, благо к тому моменту контролировал всю береговую линию Европы. Декрет запрещал торговые, почтовые и иные отношения с Британскими островами; эту политику должны были поддержать все подвластные Франции, зависимые от неё или союзные ей страны. Любой англичанин, обнаруженный на этих территориях, становился военнопленным; корабли отходили французам, товары, принадлежащие британцам, конфисковывались. Ни одно судно, следующее из Англии или её колоний или заходившее в их порты, не допускалось во французские порты.

Великобритания в ответ широко развернула торговую войну на море. Процветала контрабандная торговля. «Королевские приказы» 1807-го года запретили нейтральным государствам торговать с враждебными странами и принуждали корабли нейтральных стран заходить в британские порты – платить налоги и пошлины Англии.

В конце 1807-го года Наполеон подписал так называемые «миланские декреты», по которым всякий корабль, подчинившийся распоряжениям английского правительства, приравнивался к вражеским судам и подлежал захвату. А 18-го октября 1810-го издал указ, по которому все британские товары, обнаруженные на твёрдой земле, должны быть сожжены.

Континентальная блокада способствовала интенсификации отдельных отраслей промышленности (главным образом металлургической и обрабатывающей), но подрывала экономику тех европейских стран, что были традиционно связаны с Великобританией. Конечно, они непрерывно нарушали указы Наполеона. Главная задача блокады – сокрушение Великобритании – оказалась невыполненной. Чем сильнее Наполеон закручивал гайки, тем больше росло внутреннее сопротивление на вроде бы подвластных ему территориях.

Кстати, в разгар континентальной блокады число промышленных предприятий в России выросло на треть. И примерно на столько же выросло производство на уже существующих. Для России в целом противостояние Англии было выгодно. К сожалению, оно оказалось невыгодно для тогдашнего правящего класса: Англия, в отличие от Франции, остро нуждалась в российском сырье и сельскохозяйственной продукции, а сами дворяне с удовольствием покупали английские промышленные товары, считая местную продукцию заведомо недостойной просвещённого внимания.[13] Поэтому при Александре Россия саботировала блокаду, что и стало главной причиной наполеоновского вторжения 1812-го года. Павел, относившийся к своим дворянам довольно жёстко, вряд ли допустил бы такое развитие событий. Приведём обширную цитату К. Военского:

«В начале XIX в. единственным сословием, имевшим политическое значение, было дворянство, желанию которого и вынужден был уступить Александр, порвавший перед лицом дворянской фронды союз с Наполеоном, во всех отношениях выгодный для России.

Цель Наполеона отнюдь не ограничивалась интересами одной Франции. Он хотел освободить континент от экономической зависимости Англии и тем положить основание самобытному развитию промышленности Европы. Он называл Англию «великим ростовщиком мира» (lе grand usurier du monde) и считал себя апостолом великой борьбы за экономическое освобождение Европы.

Насколько верны были его расчёты, свидетельствуют цифры, касающиеся числа фабрик и заводов в России. В 1804 г. число фабрик было 2 423, через десять лет – 3 731, т. е. возросло на целую треть. Количество рабочих в 1804 г. – 95 202, в 1814 г. – 169 530. Более всего развилась промышленность бумаготкацкая,[14] затем железочугунная.

Совершенно без изменения остались отрасли, изготовляющие предметы роскоши.

Главную причину неудачи континентальной системы следует искать в экономической отсталости Европы, которая ещё не вышла из земледельческого периода, тогда как Англия давно уже перешла к капиталистическому производству. Европа сбывала сырьё Англии, а от неё получала всевозможные изделия.

Через 10–15 лет Европа приспособилась бы и развила внутри себя обрабатывающую промышленность, но Англия ценою огромных пожертвований, рискуя полным банкротством, напрягла все силы страны для борьбы с могущественным и гениальным врагом своим – Наполеоном, и он пал, сломленный невозможностью добиться в Европе единства политики, требовавшей жертв в настоящем, но сулившей неисчислимые выгоды в будущем.

Англия победила. За нею осталось мировое владычество над морями, и в цепких руках её снова сосредоточилась вся внешняя торговля Европы, которая терпела денежную зависимость от островной державы, а нередко должна была считаться с её желаниями и в международной политике на континенте. Выгоды этой политической конъюнктуры впоследствии испытала на себе тогдашняя союзница Англии – Россия: в эпоху Севастополя, в кампанию 1877–1878 гг. и в последнюю Русско-японскую войну».[15]

Это чрезвычайно важный момент. Стратегическая ошибка 1812-го года аукнулась не только в Крымской войне 1853–56-го годов, но в последующем поражении России от стремительно модернизированной Японии в 1904–1905-м году. В свою очередь это поражение в Русско-японской войне вкупе с бездарным вступлением и ведением Первой мировой обрекло Россию на море крови в последующие годы.

Здесь важно также отметить отношение Англии к России. В ту пору бытовала шутка: англичане так ненавидят французов, что готовы воевать с ними до последнего русского солдата. Это – лишь одно из множества проявлений английской стратегии, абсолютно аморальной с нашей точки зрения, но неизбежной на их взгляд. Со времён Столетней войны англичане уяснили: единственный способ предотвратить дальнейшие атаки с континента – добиться, чтобы потенциальные враги Англии грызлись между собой и поэтому не задумывались о действиях против неё. С английской точки зрения поддержка такой беспрестанной грызни вполне оправдана, а потому моральных препятствий они не ощущают.

Для нас же подобное поведение совершенно аморально прежде всего потому, что в нашей истории практически не случалось условий, благоприятствующих ему. Врагов у нас всегда было очень много. Располагались они в основном по периметру нашей страны, так что точек соприкосновения между собою у них было куда меньше, чем с нами, – значит, и организовать значимые интриги между ними мы не могли, ибо друг от друга они могли оторвать меньше, чем от нас. Наконец, едва ли не каждый враг по отдельности оказывался куда слабее, чем наша страна, а потому можно было усмирять их по отдельности.

Словом, Павел резко повернулся от Англии к Франции. Даже начал подготовку грандиозного стратегического манёвра – вторжения в Индию, где к тому времени английское владычество было ещё недолгим, но уже неприятным. Поход русских казаков, усиленных французами (их англичане изгнали из Индии несколькими десятилетиями ранее, так что на фоне английской безжалостности французское правление успело стать предметом радужных легенд), мог сокрушить главное звено колониальной империи.

Англия ответила по обыкновению – исподтишка. В числе главных деятелей дворянского заговора, завершившегося убийством Павла, был и тогдашний английский посол в России. По намёкам мемуаристов, он пообещал заговорщикам на случай неудачи убежище на острове: традиция невыдачи из Лондона беглецов к тому времени уже устоялась да и по сей день нерушима.

Российским императором стал Александр I, что радикально изменило политический курс страны.

В войнах 1806-го и 1807-го годов Россия помогала Пруссии, сражавшейся с Наполеоном. Именно тогда проявился стратегический гений Кутузова: в преддверии битвы при Аустерлице. Тогдашний король Пруссии Фридрих Вильгельм III хитрил и тянул с вступлением в антифранцузскую коалицию. Ни Александр I, ни явно недалёкий австрийский император Франц I не усмотрели в этом сколько-нибудь значимой угрозы – они полагали собственные силы более чем достаточными для разгрома Франции. А вот Кутузов счёл необходимой концентрацию всех возможных сил. Он настаивал либо на немедленном присоединении Пруссии к союзникам, либо на затяжке войны – благо на зиму можно было отступить в чешские горы.

Но Александра и Франца поддерживали самонадеянные теоретики. У нас – очередной князь Долгорукий, у австрийцев – генерал Вейротер. Наполеон же изобразил истощение своей армии. Он вроде бы уклонялся от соприкосновения с союзниками. Тем самым он выманил их на прямое столкновение, где был непобедим. Кутузов мог переиграть его только на высших уровнях стратегии, вне прямого контакта противников. Но монархи – его собственный и союзный – не дали ему проявить свои сильные стороны, подставив его под сильные стороны французского полководца.

Манёвры Наполеона оказались очередным воплощением древнего принципа «разделяй и властвуй». Прежде всего он при Аустерлице разбил австрийские и русские войска. Затем, когда Пруссия всё же вступила в войну, разгромил её за несколько месяцев. Наконец он навязал России договор, включающий её в систему континентальной блокады вопреки воле её дворян: Наполеон и Александр заключили Тильзитский мир. Это соглашение привязало Россию (а заодно и Пруссию) к Франции. В 1809-м году блокаду поддержала и Австрия.

Наполеон продолжил создавать единую Европу в пику Англии (с явным преобладанием самой Франции – но и другие страны обрели бы немалые дополнительные возможности прогресса). Но Россия уже не могла участвовать в этом единстве. Даже если сам Александр предпочёл бы промышленное развитие России роли сырьевого и полуфабрикатного придатка – он не рисковал противостоять единству английских интриганов и собственных дворян, ибо знал, чем это завершилось для его отца. Столкновения с Францией оказались неизбежны – и понадобилась выработка новой военной стратегии. Хотя в смысле экономическом и политическом стратегия союза с Англией против Франции была заведомо проигрышна.

Это, кстати, понимали некоторые из умнейших люди в самой России. В частности, Кутузов восхищался Наполеоном не столько как военным, сколько как государственным деятелем. Он даже после вторжения Наполеона рассчитывал заключить с ним перемирие на условиях восстановления довоенного положения. Кутузов видел, из какой экономической и политической трясины Наполеон вытащил Францию. И был уверен: России нужны схожие меры.

Но ещё находясь в фарватере французской политики, в 1808-м году Россия объявила войну Англии. Александр I предложил Швеции примкнуть к антианглийской коалиции. Король Швеции Густав IV отказался, вернув при этом ранее полученный орден Святого апостола Андрея Первозванного, и объяснил, что не хочет носить награду, которой русский император одарил «узурпатора» Наполеона в Тильзите. В ответ Александр I вторгся на территорию Финляндии, фактически принадлежащей шведам.

Поначалу война складывалась удачно для России: к маю 1808-го года русские войска заняли город Або, тогдашнюю столицу Финляндии. Но вскоре ситуация стала меняться: армии, растянутой по огромной территории, стало не хватать продовольствия и боеприпасов; шведам же, напротив, удалось сконцентрироваться и ударять по русским точно и успешно.

Михаилу Богдановичу Барклаю де Толли – в то время генерал-лейтенанту и начальнику 6-й пехотной дивизии – приказали во главе экспедиционного корпуса выступить из России в Финляндию. В июне 1808-го он занял Куопио и успешно сопротивлялся штурму города. Однако вскоре Барклаю из-за болезни пришлось вернуться в Санкт-Петербург. Здесь его привлекли к работе Военного совета, куда входил Александр I и его приближённые.

В декабре 1808-го Барклай составил и предложил государю план переброски войск в Швецию зимой по льду Ботнического залива. Операция могла совершенно изменить ход войны. Император и Военный совет одобрили предложение. Наши военачальники подготовили три пехотных корпуса – их возглавили Пётр Иванович Багратион, Павел Андреевич Шувалов и сам Барклай. Корпусу Барклая предстоял стокилометровый путь по льду залива – от города Васа до Умео. В марте 1809-го солдаты прошли по ледяным торосам сквозь снежную пургу и разгромили противника. Шведы ушли из Умео. Исход войны был предопределён. Только тогда Швеция убедилась, что не защищена от России ни в какое время года, и решила больше с Россией не воевать. Кстати, для Швеции это решение оказалось стратегически невероятно выигрышным.

Нынешние историки изрядно ругают Александра за то, что тот, окончательно отобрав Финляндию у Швеции, даровал ей широчайшие права. Фактически Финляндию не связывало с Россией ничто, кроме единого монарха обоих престолов – великого князя финляндского и императора российского. Впоследствии это создало множество правовых осложнений, а ими потом воспользовались как почвой для политического раскола. Но в тот момент действовать иначе – означало создать очаг недовольства в завоёванной провинции. Не завоёвывать же её было нельзя: без окончательного занятия Финляндии невозможно было предотвратить дальнейшие вторжения шведов. В свете тогдашних политических обстоятельств это было, бесспорно, разумное и оправданное решение – даже при том, что оно впоследствии обернулось конфликтом с финнами: такой ценой был снят более опасный для России конфликт со шведами. Это был смелый шаг. Считают, что Александра I подтолкнул к этому Сперанский. Это был блестящий креативный ход, невиданный доселе в российской истории, но стратегически верный. Такой шаг вкупе с тонкой политикой в отношении Бернадота – в то время наследного принца – обеспечивал безопасность Петербурга – сердца Российской империи.

«Бернадот как человек очень умный, – писал Корф, – с первого дня своего пребывания в Швеции, назвав себя «настоящим гражданином Севера», хорошо оценил существовавшее там положение вещей, т. е., с одной стороны, великое значение для Швеции союза с Англией, а с другой – возможность залечить «финляндскую рану» приобретением Норвегии…

Наполеон, между тем, всё ещё находился под влиянием ошибочного расчёта, что стоит ему захотеть и Швеция как один человек поднимется против России для обратного завоевания Финляндии; он знал о существовании шведской партии, ещё жившей надеждой на возвращение Финляндии, но сильно ошибался в оценке её значения; другой ошибкой его были расчёты, положенные на Бернадота; последний, впрочем, «клялся» и французскому уполномоченному в Стокгольме, что закроет шведские порты для английских товаров, и даже намекал на возможность действий против России; и всё это происходило одновременно с секретными переговорами с Чернышёвым! Для Бернадота это было, однако, только политической диверсией, обманувшей Наполеона. Наследный принц строил свои планы в другом направлении; все его расчёты были основаны на приобретении Норвегии, в чём, он уверен был, поможет ему Александр…

Александр вернулся в Петербург вполне довольный результатами своего путешествия; он имел действительно полное право быть удовлетворённым; плоды его северной политики были уже налицо; свидание в Або и последнее путешествие по Финляндии поставили точку над этой политикой. Финляндцы были друзьями России, Швеция же – союзницей. Александр справедливо мог гордиться результатами своего дела, Россия же должна быть благодарна ему за неё; она является одной из немногих светлых страничек этого царствования».

За успешные боевые действия Багратиона и Барклая произвели в генералы от инфантерии. Барклая удостоили ордена Святого благоверного князя Александра Невского и поставили главнокомандующим русской армией в Финляндии и генерал-губернатором Финляндии.

Он был прекрасным организатором и держал в порядке как армию в частности, так и присоединённые территории вообще. И опыт управления сложным и большим регионом, где никто не хотел подчиняться русским, оказался очень важным для дальнейшей карьеры Барклая.

Меж тем отношения между Россией и Францией снова изменились.

В том же 1808-м году император Александр I получил предложение о браке Наполеона с его сестрой, великой княжной Екатериной Павловной – и не дал своего согласия. В 1810-м Наполеон посватался к другой сестре Александра, четырнадцатилетней великой княжне Анне Павловне, впоследствии королеве Нидерландов, и снова получил отказ. После этого Александр I подписал положение о нейтральной торговле, фактически сводившее на нет континентальную блокаду. В 1810-м Наполеон женился на Марии-Луизе Австрийской, дочери императора Австрии Франца I. По мнению известного историка Евгения Викторовича Тарле, «австрийский брак» для Наполеона «был крупнейшим обеспечением тыла, в случае, если придётся снова воевать с Россией».

В 1810-м году Барклая назначили военным министром.

Барклай де Толли остро чувствовал приближение войны с Наполеоном. Как пишет Е. В. Тарле, в дипломатических кругах того времени вовсю говорили о вторжении французов на русские территории. Наполеон ускорял политику «движущейся границы», декретами присоединял к своей империи новые и новые страны, приближался к территории России. Времени оставалось немного, и Барклай начал преобразовывать армию. Он велел строить оборонительные сооружения на западных рубежах России, передислоцировал войска, набирал новых солдат – армия выросла почти вдвое. Военное министерство тоже было реорганизовано. За свои заслуги Барклай в сентябре 1811-го года был награждён орденом Святого равноапостольного князя Владимира 1-й степени.

Целых два великих русских стратега – Кутузов и Барклай де Толли – начали побеждать Наполеона задолго до того, как он вторгся в Россию.

Екатерина Великая, значительно превосходившая по интеллекту всех своих потомков, заметила именно стратегический талант Кутузова. И направила его в помощь Суворову, в силу блистательности своего военного дарования не любившему дипломатию. Кутузов в высшей степени успешно вёл переговоры и с крымскими татарами, и с их турецким сюзереном. Он политически обустроил Крым, завоёванный открытой русской силой. Кстати, через два с лишним века России вновь понадобилось подобное обустройство – на сей раз в Чечне – и первые результаты всё ещё остаются предметом жестоких споров.

Александр, естественно, не любил Кутузова и за точность его предсказания хода Аустерлицкого сражения (где Кутузов оказался вынужден следовать прямым приказам императора, и приказы оказались проигрышными), и за его популярность в войсках и народе. Но ему пришлось использовать талант Кутузова на юге: там Прозоровский и затем Каменский вели очередную войну с Турцией так бездарно, что могли вовсе проиграть. Между тем вторжение Наполеона уже назрело и могло произойти со дня на день. Нужно было срочно высвободить дунайскую армию России. Вдобавок Наполеон вёл с турками переговоры о коалиции. Был возможен двойной удар: турки – с юга, французы – с запада. Кутузов должен был принудить агрессора к миру так быстро и убедительно, чтобы исключить всякое желание реванша. Вдобавок и Турция в целом, и молдавский театр боевых действий были насыщены французскими шпионами. Наполеон располагал громадным потоком сведений – но Кутузов из сравнительно скромного потока своих данных извлекал куда больше Наполеона. Заодно он обеспечил сохранение живой силы – например, проигнорировал начисто оторванный от реальности рескрипт Александра об одновременном ударе по Царьграду с моря и суши. Зато тактические поражения туркам он наносил непрерывно – одновременно с переговорами. В конце концов он убедил турок: если они не подпишут мирный договор, то Россия всё равно будет бить их параллельно с возможным вторжением Наполеона; если даже Наполеон разгромит Россию, то дальнейшая экспансия вынудит его самого бить турок; если же Александр и Наполеон договорятся, Турция и подавно будет принесена в жертву. Убедившись в отсутствии выигрышных для себя вариантов, турки заключили мир и в ходе наполеоновского вторжения остались нейтральны.

Многие в России ожидали много более выгодных для России условий мира с турками. Кутузов выжал из турок далеко не всё. Но выжимать пришлось бы долго, упорно, и не исключено, что боевые действия могли бы ещё и возобновиться; русские победили бы, но растратили бы драгоценные силы и время. А столкновение с Наполеоном неумолимо приближалось. Поэтому Кутузов делал ставку на максимально скорое выключение потенциального союзника французов в будущей войне.

Это и есть стратегия, где Михаил Илларионович двумя руками – военной и дипломатической – начал ковать победу над Наполеоном ещё до начала войны с ним. Барклай же исключил из будущей войны Швецию и Финляндию. Два великих стратега выключали фланговые угрозы потенциальных союзников Наполеона. В итоге Наполеону пришлось двигаться по самому предсказуемому и давно уже самому защищённому пути. Стратегически сам выбор маршрута был заведомо худшим, но единственно возможным.

Между делом заметим: все российские пространства делали с завоевателем то же, что и многолюдность Китая. Последний переваривал противника своей численностью, а Россия – пространствами.

Именно Барклай определил основную стратегическую идею борьбы с Наполеоном. Он считал: когда французы перейдут границу, русским следует уклоняться от генерального приграничного сражения. А вместо этого истощать силы французов короткими стычками с лёгкими войсками; перерезать линии снабжения войск противника, растягивая его коммуникации; активно отступать, пока не прибудут резервы, способные резко изменить расстановку сил.

Так скифы измотали персидского царя Дария I, выступившего против них в 513-м году. Современник Барклая и других героев войны 1812-го года, князь Голицын Николай Сергеевич (1809–1892), крупный военный историк, генерал от инфантерии, в своём труде[16] так описывал ход войны скифов и персов:[17]

«Геродот изображает скифов «народом диким и свирепым», а все прочие древние писатели – народом многочисленным, воинственным, отменно храбрым, славившимся искусством в наездничестве и меткою стрельбою из луков. Войска их состояли почти исключительно из конницы, лёгкой, живой и проворной. Войны их заключались в быстрых, стремительных, набегах и действиях малой войны. Разграбив и разорив земли неприятельские, они столь же быстро возвращались в глубину своих обширных степей. В настоящем случае действия их против Дария были особенно замечательны. По мере движения Дария во внутренность их страны они постоянно уклонялись от него с фронта, но беспрестанно тревожили его с флангов и тыла, разоряя край и засыпая колодцы и ключи на пути следования персов. Но при этом они не разоряли края совершенно, дабы тем не принудить персов слишком скоро к отступлению, а оставляли часть произведений земли и запасов для того, чтобы завлечь персов далее во внутренность страны и тем более ослабить, утомить и легче одолеть их. Сверх того, дабы развлекать[18] внимание и силы персов и оставлять последних в неизвестности о том, где именно находились их главные силы, они разделялись обыкновенно на три части и отступали в трёх различных направлениях, с фронта и обоих флангов, равно и в те части страны, жители которых не хотели или ещё не решались заодно с ними действовать против персов и таким образом и их также против воли принуждали вооружаться на защиту земель своих.

Следствием такого рода действий их было то, что Дарий никогда не мог настигнуть их, не знал, где находятся главные их силы, и тщетно надеялся принудить их к бою, а войско его утомилось, терпело крайний недостаток в продовольствии, понесло большой урон, и наконец Дарий был принуждён искать спасения в отступлении к Истру. Тогда скифы окружили его войско, начали его тревожить беспрестанными и сильными нападениями со всех сторон и едва не отрезали ему отступления чрез Истр.

Пробыв в скифской пустыне более 70 дней, Дарий потерял в продолжение этого времени до 80 000 человек.

Поход против скифов едва не кончился совершенною гибелью персидского войска, во-первых, потому, что Дарий предпринял его, не зная ни скифов, ни страны их, и не разведав о них заблаговременно, и не принял необходимых мер предосторожности касательно продовольствования своего войска и обеспечения его сообщений, а в особенности – вследствие искусных действий скифов, действительно заслуживающих особенного внимания».

Именно скифам наследуют Барклай и Кутузов.

В марте 1812-го года Барклаю приказали сдать Военное министерство своему заместителю Алексею Ивановичу Горчакову и возглавить 1-ю Западную армию – крупнейшее из русских военных подразделений.

Известный русский историк, политик и исследователь Сергей Петрович Мельгунов говорит о русском обществе того времени вещи страшные и беспощадные: «прежде всего было забыто мудрое правило, что «войну надо начинать с брюха». Престарелый фельдмаршал Каменский, не найдя «ни боевых, ни съестных припасов, ни госпиталей», в отчаянии даже покинул армию – таким безотрадным казалось ему положение вещей. Интендантские хищения, о которых рассказывает декабрист князь С[ергей] Григорьевич] Волконский, сам участник многих боевых действий, приводили к тому, что в армии отсутствовало продовольствие, люди ходили босыми». Но солдаты оставались мужественными бойцами даже в таких условиях.

«Русская армия с самого начала войны с Наполеоном была центром бесконечных интриг, соперничества, зависти и борьбы оскорблённого самолюбия. В этом, кажется, нет сомнений; это единодушное показание всех современников», – пишет Мельгунов. Вот что он говорит о главнокомандующем:

«Барклай был человеком дела. Он не разделял ни придворных вкусов, ни интересов тогдашней военщины. Образованный сам, он старался внушить подчиненным офицерам, что военное искусство – это не только «изучение одного фронтового мастерства». Он боролся против господствовавшей тенденции «всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании» (знаменитый циркуляр военного министра 1810 г.). И этим страшно злил Аракчеева, который укорял Барклая в малейших его погрешностях. Неожиданному возвышению Барклая завидовали, а он, «холодный в обращении», замкнутый в себе, «неловкий у двора», не думал снискивать к себе расположения «людей близких государю». Барклай не был царедворцем и по внешности. Вот как рисует его Фонвизин: «со своей холодной и скромной наружностью (Барклай), был невзрачный немец с перебитыми в сражениях рукой и ногой, что придавало его движениям какую-то неловкость и принуждённость…»

Уже до войны 1812-го года Барклаю завидовали и ненавидели его. Но надо отдать должное императору Александру, который ценил своего военного министра и доверял ему. «Вы развязаны во всех ваших действиях», – писал он 30-го июля 1812-го года. И Барклай сознательно шёл к поставленной цели, проявляя свою обычную работоспособность, показывая «большое присутствие духа» и «мудрую предусмотрительность» (Фонвизин)».

Наполеон собрал шестисоттысячное войско, куда привлёк армии всех покоренных стран, включая большой корпус польских добровольцев. Причём глава этого корпуса Понятовский доблестно утонул на глазах Наполеона в первый день войны, кинувшись вплавь на коне. Это было типично по-польски: эффектный шаг – но даже в тактическом отношении, не говоря уж о стратегическом, проигрышный. Тем не менее польские корпуса сражались очень достойно, в том числе и в жаркой во всех отношениях Испании.

Кстати об Испании. Тамошние партизанские бои изрядно потрепали армию Наполеона. Англичане успешно поддерживали партизан, благо Англия располагала на Иберийском полуострове мощнейшей базой – Португалией: та с очень давних пор была британской союзницей по многим накопившимся историческим причинам. Англичане высадили в Португалии довольно большую армию, поэтому французы не могли использовать все свои силы в этом регионе для уничтожения партизан: значительную группировку надо было держать и против регулярных войск. Кстати, именно линия фронта между Испанией и Португалией получила название, впоследствии неоднократно использованное в англо-американской литературе о войне – тонкая красная линия: англичане тогда носили красные мундиры, и группировка у них в тот момент была линейная.

Итак, Наполеону пришлось снять и польский корпус, и более боеспособные корпусы в Испании – он направил всю армию в Россию. И ещё более осложнил своё положение в Испании.

Утром 12-го июня 1812-го года наполеоновские войска переправились через Неман, фактически начав войну. Русские войска в тот момент были расположены очень неудачно. Три армии находились одна в ста, другая – в двухстах километрах от третьей, и у них не было единого управления. 1-я и 2-я Западные армии, тяжело отбиваясь от противника, отступали в глубь страны, стараясь объединиться. Наполеон всячески мешал этому. Сумев вывести свои войска из-под удара противника, многократно превосходящего русских по силам, Барклай и Багратион соединили армии в Смоленске. Барклай де Толли как военный министр возглавил объединённую армию, однако не стал оборонять Смоленск до конца, на чём настаивало большинство генералов. Он считал, что время решающего сражения ещё не пришло. Русские вооружённые силы продолжали отступление, изматывая противника в непрерывных столкновениях.

Находясь в Смоленске, Барклай подписал несколько воззваний, призывающих все слои населения браться за оружие, создавая партизанские отряды для борьбы в тылу врага. По его приказу создан один из первых военно-партизанских отрядов во главе с бароном Фердинандом Фёдоровичем Винцингероде для борьбы с противником на Петербургской дороге. Ошибочно мнение, приписывающее идею партизанской войны кому-то иному. «Иноземец» Барклай был первым из высших генералов, кто об этом позаботился. Кстати, ещё в 1808-м году во время Русско-шведской войны Барклай во время продвижения со своим корпусом в финскую провинцию Саволакс встретил мощный отпор со стороны хорошо организованных партизанских соединений. Руководил партизанским движением полковник Юхан Август Самуэлевич Сандельс (в дальнейшем – генерал-фельдмаршал и наместник Норвегии), применяя как военные знания, так и чрезвычайно выгодные условия местности. Именно тогда Михаил Богданович воочию убедился в эффективности партизанской войны.

Идею такой войны развивал и один из ближайших помощников Барклая – один из руководителей русской разведки, в дальнейшем – военный писатель и переводчик, генерал Пётр Андреевич Чуйкевич (1783–1831). Барклай обратил на него внимание, как только стал военным министром – он искал молодых грамотных офицеров, способных к аналитическому мышлению. Министр лично предложил отставному капитану должность в возглавляемом им ведомстве.

В 1810-м году Чуйкевич поступил в Секретную экспедицию Военного министерства. Барклай создал её для общего руководства разведывательной деятельностью против главного противника России – империи Наполеона. В архивах военного ведомства сохранилось много документов, составленных Чуйкевичем. Он готовил списки лиц, подозреваемых в шпионаже, направлял агентуру за границу, получал и обрабатывал разведывательные данные со всех концов Европы, писал аналитические записки, делал предложения об «учреждении шпионств» в различных пунктах, рассылал маршруты для передвижения воинским частям на западной границе. Деятельностью разведчика, видимо, были довольны. 15-го сентября 1811-го Чуйкевич получил чин подполковника.

В начале января 1812-го ему поручили составить «дислокационную карту» наполеоновских сил в Германии. По этой карте военный министр и император следили за передвижениями французских корпусов.

Весной 1812-го Чуйкевич отправился вместе с Барклаем де Толли в Вильно. 2-го апреля он подал своему начальнику докладную с соображениями о действиях, которые надо предпринять в случае вторжения в Россию Наполеона.[19] Параграф 8 докладной гласил:

«Род войны, который должно вести против Наполеона.

Оборонительная война есть мера необходимости для России. Главнейшее правило в войне такого роду состоит: предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает.

Наполеон, имея все способы к начатию и продолжению наступательной войны, ищет Генеральных баталий; нам должно избегать Генеральных сражений до базиса наших продовольствий. Он часто предпринимает дела свои и движения наудачу и не жалеет людей; нам должно щадить их для важных случаев, соображать свои действия с осторожностию и останавливаться на верном.

Обыкновенный образ нынешней войны Наполеону известен совершенно и стоил всем народам весьма дорого.

Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он ещё не привык, и успехи свои основывать на свойственной ему нетерпеливости от продолжающейся войны, которая вовлечёт его в ошибки, коими должно без упущения времени воспользоваться, и тогда оборонительную войну переменить в наступательную.

Уклонение от Генеральных сражений; партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускания до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры, для Наполеона новыя, для французов утомительныя и союзникам их нестерпимыя.

Быть может, что Россия в первую кампанию оставит Наполеону большое пространство земли; но дав одно Генеральное сражение с свежими и превосходными силами против его утомлённых и уменьшающихся по мере вступления внутрь наших владений, можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомительное, на что мы имеем перед ним важное преимущество в числе и доброте нашей конницы.[20]

Неудачи Наполеона посреди наших владений будут сигналом к всеобщему возмущению народов в Германии и ожидающих с нетерпением сей минуты к избавлению своему от рабства, которое им несносно.

Из всего вышесказаннаго выводятся следующия правила:

1-е. Уклоняться до удобнаго случая с главною силою от Генеральнаго сражения.

2-е. Не упускать случая, коль скоро Наполеон отделит где-либо часть своих войск, сосредоточить против них превосходнейшее число своих и истребить сию часть прежде, нежели он подаст ей помощь.

3-е. Безпрестанно развлекать внимание неприятеля, посылая сильныя партии иррегулярных[21] войск безпокоить его денно и нощно, в чём мы имеем неоспоримое и важное преимущество.

4-е. Иметь несколько отделённых летучих отрядов из лёгких войск по одной или по две тысячи человек, которые должны поручены быть в команду отважнейшим офицерам из регулярных войск.[22] Дело их есть прорывать безпрестанно неприятельскую операционную линию и действовать на флангах и в тылу неприятеля истреблением того, что будет им по силе и возможности».

Основной заслугой Барклая де Толли в начале войны стало именно то, что он сумел объединить и сберечь армию для последующего генерального сражения, не дать французам разбить русских с ходу и по частям. Однако далеко не все понимали его стратегический план. У Барклая возникла масса недругов, на него сильно давили. Имя Барклая в это время стало крайне непопулярным в русской армии. Более того, отношения Барклая и Багратиона после отступления из-под Смоленска оказались испорчены. В письмах к императору Багратион настаивал на смене командующего, о том же говорили Александру I и многие другие высокопоставленные сановники.

Мельгунов об этом пишет так: «…против Барклая в полном смысле слова составился какой-то «заговор», и заговор очень внушительный по именам, в нем участвующим. Не говоря уже о таких природных интриганах, как Армфельт, свитских флигель-адъютантах и т. п., все боевые генералы громко осуждали Барклая – и во главе их Беннигсен, Багратион, Ермолов и многие другие. Такие авторитетные лица, как принц Ольденбургский, герцог Вюртембергский, великий князь Константин Павлович, командовавший гвардией, открыто враждовали с Барклаем. Было бы хорошо, если бы дело ограничивалось тайными письмами, в которых не щадили «ни нравственный его (Барклая) характер, ни военные действия его и соображения». Нет, порицали открыто, не стесняясь в выражениях, лицемерно чуть ли не обвиняя его в измене. В гвардии и в отряде Беннигсена сочинялись и распространялись насмешливые песни про Барклая. Могла ли при таких условиях армия, не понимавшая действия главнокомандующего, верить в его авторитет, сохранять к нему уважение и любовь? Игру вели на фамилии, на «естественном предубеждении» к иностранцу во время войны с Наполеоном. Любопытную и характерную подробность сообщает в своих воспоминаниях Жиркевич: он лично слышал, как великий князь Константин Павлович, подъехав к его бригаде, в присутствии многих смолян утешал и поднимал дух войска такими словами: «Что делать, друзья! Мы не виноваты… Не русская кровь течёт в том, кто нами командует… А мы и болеем, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается…»

Какой действительно трагизм! Полководец «с самым благородным, независимым характером, геройски храбрый, благодушный и в высшей степени честный и бескорыстный» (так характеризует Барклая декабрист Фонвизин), человек, беззаветно служивший родине и, быть может, спасший её «искусным отступлением, в котором сберёг армию», вождь, как никто заботившийся о нуждах солдат, не только не был любим армией, но постоянно заподозревался в самых низких действиях. И кто же виноват в этой вопиющей неблагодарности? Дикость черни, на которых указывает Пушкин, или те, кто сознательно или бессознательно внушал ей нелюбовь к спасавшему народ вождю?»

Чем ближе русские войска подходили к Москве, тем громче общество и армия требовали сменить командующего. Стратегию Барклая называли изменой. Великий князь и великий интриган Константин Павлович уже в кругу царской семьи объяснил: «Что возьмёшь, немец он и есть немец», хотя на самом деле Барклай был шотландцем.[23]

На монарха так давили со всех сторон, что он оказался вынужден убрать Барклая с его поста. В то время главнокомандующего назначал особый чрезвычайный комитет. Он признал Михаила Илларионовича Кутузова един ст венным достойным кандидатом. Кутузов был стратегом с большой буквы, к тому же ловким придворным, очень сильным дипломатом и талантливым полководцем. В августе 1812-го года император вручил Михаилу Илларионовичу приказ о назначении его главнокомандующим.

Все рвались в бой – и простые солдаты, и генералитет. В войсках пошла поговорка снизу: пришёл Кутузов бить французов. Надо помнить: ещё со времён Карла XII никто не нарушал границ России. А тут так глубоко. Это задевало. Но тактические умы не могли понять стратегических замыслов сначала Барклая, а потом и Кутузова. Он вселил в людей уверенность непременно дать бой, но тем не менее стал под разными предлогами уклоняться от этого боя.

Стратегов всегда отличают взвешенность и осторожность. Стратег, прежде чем один раз отрезать, отмерит семьдесят семь раз. У Кутузова мудрость и осторожность удивительным образом сочетались с беспримерным героизмом и отвагой.

Так, в середине 1770-х годов, будучи строевым офицером, в бою под Алуштой он со знаменем в руках повёл солдат в бой. И был при этом тяжело ранен: пуля попала ему в область левого виска и вышла у правого глаза. Почти через четырнадцать лет, во время осады турецкой крепости Очаков полководца снова ранили – на этот раз пуля попала в лицо и вышла в затылок. Лекарь, выходивший его, заметил: провидение сберегает этого человека для чего-то необыкновенного – ведь он выжил после двух смертельных ранений. Через два года под командованием Суворова, осаждавшего Измаил, Кутузов вновь проявил себя бесстрашным. В переломный момент битвы он лично повёл за собой солдат и в первых рядах ворвался в крепость.

В 1811-м году, став главнокомандующим молдавской армии, Кутузов проявился уже как великий полководец. В сражении у Рущука он приказал покинуть занятую большим трудом одноимённую крепость, разрушив предварительно все укрепления, затем отступил назад, на левый берег Дуная. Таким образом, демонстративно отступая, он спровоцировал турок на наступление. Те, перебравшись на левый берег, оставили на правом тыловые запасы боеприпасов и фуража, под прикрытием трети своей армии. Кутузов ночью переправил небольшое соединение солдат и казаков – и внезапным ударом овладел турецкими тылами. Таким образом основные силы турецкой армии оказались блокированы. Пятнадцать тысяч русских воинов победили вчетверо превосходящее их численностью турецкое войско. Когда же Кутузову доложили, что великий визирь сбежал, он снова отдал, казалось бы, парадоксальный приказ: не задерживать и не арестовывать визиря. Кутузов был блестяще подготовлен к войне и знал: пленный военачальник по турецким законам не может подписывать никаких документов. Поэтому капитуляцию подписал вроде бы свободный турецкий визирь в условиях пленения всей его армии.

В военном смысле главным козырем России против Франции – да и против всей Европы – был и остался российский простор и партизаны, и Кутузов это понимал. Став главнокомандующим, он продолжил отступление, начатое под руководством Барклая. Если бы не массовое – от рядового солдата до боевых генералов вроде Багратиона – стремление к решительному сражению, скорее всего не случилась бы даже Бородинская битва.

Необходимость отступления понимали не только Барклай и Кутузов, но и сам император Александр. Ему зачастую даже приписывают этот стратегический замысел: мол, он сам принял ключевое решение, но не мог публично взять на себя ответственность за отдачу значительных территорий на растерзание интервентам. Вряд ли эта версия достоверна: Александр в 1812-м поддерживал разработанный генералом Карлом Людвигом Августом Фридрихом Карл-Людвиг-Вильхельм-Августовичем фон Пфуль план обороны с опорой на Дрисский укреплённый лагерь, что несовместимо с глубоким отступлением. Но император несомненно понимал возможность отдачи врагу значительных территорий без пользы для него. В переговорах, предшествовавших войне, он не раз намекал французам на скифскую тактику. По словам некоторых мемуаристов, однажды он даже указал французскому послу на громадную карту России, висевшую на стене его кабинета, и сказал, что готов отступать хоть до Камчатки, но не поступится ни единой каплей власти, унаследованной от предков, и не отдаст окончательно ни единой пяди унаследованной от них земли.

Словом, стратегия растягивания вражеских сил по российским просторам была очевидна очень многим. Но для её воплощения требовались громадная сила воли, готовность мириться с неизбежными тяжкими последствиями, нечувствительность к возмущённому благородному – но, увы, заведомо недальновидному – общественному мнению. Тот, кто не может объединить в себе эти редкие качества, не может надеяться стать великим стратегом.

Барклай принял своё низложение с обычной стойкостью. Когда же 17-го августа Кутузов прибыл в армию, де Толли доложил новому главнокомандующему, что стотысячная армия рвётся в бой, который он сам был готов дать на позиции у Царёва-Займища. Однако Кутузов, не высказав вслух ни порицания, ни одобрения действий Барклая, всё же решил отступать далее на восток. Он считал: поскольку ключ от Москвы – Смоленск – взят, теперь местом предстоящего сражения будет сама Москва. Новый главнокомандующий и ранее находился в неприязненных отношениях с Барклаем, а теперь эти отношения ещё более ухудшились (воистину двум стратегам не ужиться в одной берлоге). 24-го августа Александр I подписал указ об отставке Барклая с поста военного министра. Всё это привело к тому, что накануне Бородинского сражения Барклай стал мечтать о смерти на поле боя.

К середине дня Бородинского сражения центр боевых действий переместился к Курганной высоте. Для её защиты Барклай собрал все свои силы.

Против «батареи Раевского» было сосредоточено около 300 орудий. К 3 часам дня Курганная высота, покрытая трупами павших солдат, была взята. На помощь русской пехоте Барклай перебросил кавалерийские корпуса Корфа и Крейца и сам повёл кавалеристов в атаку. В этой схватке под ним были убиты пять лошадей. Погибли два и ранены пять адъютантов Барклая. Он дважды едва не попал в плен, будучи окружён польскими уланами. К концу боя его мундир был забрызган русской и французской кровью.

В конце сражения Барклай приехал в Горки и здесь получил приказ Кутузова восстановить русские боевые порядки. По всей линии разожгли множество костров – по ним солдаты могли ориентироваться. Неожиданно ночью Барклай получил приказ Кутузова об отступлении и пришёл в ярость, не понимая, как можно оставить позиции, откуда противник был отражён.

Значение Бородинского сражения в судьбе Барклая огромно – впервые после долгого молчания русские войска приветствовали его появление громовым «ура!», что означало фактическую реабилитацию его личности в армейской среде. Он стал единственным генералом, награждённым орденом Святого Георгия 2-й степени за Бородинское сражение.

Приехав в Москву 1-го сентября, Барклай осмотрел позицию, выбранную Беннигсеном, и признал её непригодной для сражения, о чём доложил Кутузову. Во второй половине дня в деревне Фили состоялся военный совет. На нём было принято решение об оставлении столицы без боя.

Вместе с войском Москву покидало и население. Барклай принял активное участие в организации прохода русской армии через Москву – благодаря этому всё прошло в необыкновенном порядке.

Вместе с армией Барклай перешёл на старую Калужскую дорогу и нагнал Кутузова у деревни Панки. В эти же дни Барклай узнал: в очередной раз без его ведома в арьергард Милорадовича передано около 30 тысяч человек из 1-й армии. Всё это крайне обострило отношения Барклая и Кутузова и подвигнуло командующего 1-й армией написать прошение об отставке по состоянию здоровья. Прошение было подано Кутузову 21-го сентября – после прихода русской армии в Тарутино. Уже на следующий день Барклай отбыл из армии.

Из всех полководцев Отечественной войны 1812-го года Барклай де Толли недооценён более других и заслуживает большей признательности потомков. Не он сделался народным героем. Ему досталась клевета, а не лавры. Меж тем он ещё до начала войны лучше остальных понимал положение вещей и придумал план спасения страны, которому твёрдо следовал, пока был в силах, несмотря на клеветников и интриганов. И его преемник вынужден был следовать тем же путём, поскольку альтернативы этой стратегии не было.

Гений же Кутузова в очередной раз заблистал и во время изгнания французов из России. Английские дипломаты изо всех сил убеждали Александра: в интересах России добить Наполеона, ибо континентальная блокада несёт России лишения. Кутузов же прекрасно понимал: разгром Наполеона в российских пределах уже обеспечивает прорыв континентальной блокады, поскольку для английской торговли открываются Россия и Скандинавия. А вот проливать русскую кровь ради английской морской торговли в Западной Европе совершенно не требовалось. Поэтому Кутузов выступил против преследования наполеоновских войск за пределами России.

Александр прислушался не к отечественному гению, а к иностранным советникам (и российским дворянам, заинтересованным в сырьевом экспорте). Вопреки мнению Кутузова русское войско перешло границу. Самому Михаилу Илларионовичу оставалось жить всего несколько месяцев. Но за эти месяцы он сумел сберечь немало наших солдат, уходя от кровопролитных лобовых столкновений: неудобное отступление французов под давлением, умело организованным Кутузовым, приносило французам куда больше потерь. Для императора Александра он обосновал свою тактику надобностью сохранения престижа победоносной армии. Кстати, именно на этом престиже он сумел добиться ухода Пруссии из союза с Францией: 10-го февраля 1813-го Фридрих Вильхельм III подписал союзный договор с Россией, чему изрядно способствовало обещание Кутузова послать под Берлин одну из русских армий якобы ради подкрепления обороноспособности Пруссии. Словом, до последних дней жизни Кутузов оставался блестящим полководцем и не менее блестящим дипломатом в одном лице. С нашей точки зрения такое сочетание дарований является необходимым условием формирования стратегического мышления.

Самыми серьёзными противоречиями Кутузова и правящей верхушки, во главе с Александром, были противоречия стратегического характера. Приведём фрагменты из обсуждения этой проблемы на одном из исторических интернет-форумов:[24]

«Какую внешнюю политику диктовала такая система ценностей? Союз с Францией, помощь ей против Англии, блокирование с запада и востока германской Срединной Европы – всё это на условиях предоставления России широких возможностей экспансии на юг, к выходу из Чёрного моря, к рынкам сбыта и сырья, к новым плодородным землям, которые можно было бы легко подчинить и контролировать (до всего этого своим умом Российская империя дошла только около 1890 года, да уж поздно было). На западе, в союзе с Англией и германскими государствами против Франции, России было просто нечего брать (и в самом деле – Александр смог взять только часть Польши, и то лишь потому, что её до того у Пруссии и Австрии отобрал Наполеон; и часть эта была более нежели сомнительным приобретением). А воевать ради славы освободителей монархов Европы или защитников её легитимности – просто преступная по отношению к своему народу блажь. Иными словами, остаётся ровно тот план, который Наполеон предлагал Александру летом 1807 года в Тильзите. Поэтому Кутузов и был «франкофилом» в целом, и не перестал им быть в 1812 году – ведь геополитическая ситуация для России тогда не изменилась».

«Коль скоро Александр медленно, но верно загубил тильзитские планы и довёл – совершенно сознательно – дело до вторжения Наполеона в Россию, оставалось бороться лишь за то, чтобы выпроводить его оттуда с наименьшими жертвами. Всё остальное, и прежде всего продолжение войны против Наполеона в Европе, оставалось такой же преступной блажью, какой было и само вползание в эту войну; а сокрушение империи Наполеона было бы триумфом германских великих держав и Англии и одним тем невыгодно для России».

«Вильсону[25] при Малоярославце Кутузов сказал напрямую: «Повторю ещё раз, я не уверен, что полное изничтожение Императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего света. Его место займёт не Россия и не какая-нибудь другая континентальная держава, но та, которая уже господствует на морях, и в таковом случае владычество её будет нестерпимо». До этого он говорил нескольким людям, в том числе тому же Вильсону, что «он не имеет иного желания, как только того, чтобы неприятель оставил Россию»! «Он провёл некоторое время в Париже и имел склонность к французам; при всём его недоверии к Наполеону, тем не менее, нельзя сказать, чтобы он относился к нему с враждебностью», – с сожалением писал впоследствии Вильсон в «Повествовании…». В дневниковых записях ноября 1812-го, когда Кутузов строил явочным порядком «золотой мост» Наполеону для выхода из России, Вильсон отзывался о Кутузове куда менее элегически: «Он просто старый прожжённый мошенник, ненавидящий всё английское и бесчестно предпочитающий независимому союзу с нами раболепие перед правящими Францией канальями»; а Кэткарту он писал (перевод перлюстрированного письма ушёл к Александру): «Нет сомнения, что фельдмаршал весьма расположен к ухаживанию за неприятелем – французские комплименты очень ему нравятся, и он уважает сих хищников, пришедших с тем, чтоб отторгнуть от России Польшу, произвести в самой России революцию и взбунтовать донцов».

«…никаких высокоидейных мотивов в европейских войнах против Наполеона Кутузов не видит в принципе. Война и внешняя политика для него вообще дело безыдейное. В событиях наполеоновских войн он видит и учитывает не права и свободы, а борьбу за интерес тех или иных держав; Англия борется против Франции за свой интерес, но интереса России тут нет; иное дело, ежели бы «место» всеевропейского диктатора с падением Наполеона могла бы занять Россия – тогда будет хотя бы предмет для разговора; но падение Наполеона приведёт к усилению не России, а Англии и её «нестерпимого» господства на морях – как же может Россия этому способствовать?! Вся та плоскость, в которой рассуждает об этих делах Кутузов, – совершенно та же, в которой всегда вращалась мысль Наполеона. Она чужда всякой идеологии и полностью исчерпывается «реальной политикой» – борьбы национальных организмов за свои интересы, включая гегемонию и преимущества перед соседями. Заодно можно понять, что такое для Кутузова «Россия». Для этой кутузовской «России» нестерпимо морское владычество Англии. Но кому же в России оно было нестерпимо или хотя бы тягостно? Элите и государству? Никоим образом: они продавали Англии сырьё и получали от этого немалые средства. Господство Англии на море государству не вредило и стратегически, так как войны России – войны сухопутные. Купцам? Да, конечно, английское господство на морях не давало даже развернуться русской заморской торговле там, где ей пришлось бы конкурировать с английской (то есть почти всюду). Народу? Прямо народу английское владычество на морях не давало ничего ни хорошего, ни плохого; с точки зрения потенциальных возможностей – чем более развита была бы собственно русская торговля, тем зажиточнее бы жила в конечном счёте страна в целом. Заметим, что вывозить сырьёанглийское морское господство России нисколько не мешало, даже помогало – мешало оно только развивать национальное производство и вывозить его продукцию!»

Если внимательно изучить материалы того самого английского шпиона Вильсона – а «работал» он весьма эффективно и обладал всей полнотой информации, – то мы увидим: конфиденциально встретившись с французским послом Лористоном, Кутузов собирался заключить перемирие с полным и свободным выводом французской армии из России. Французский император предоставил для этого Лористону все необходимые полномочия. Это был крайне рискованный шаг. Кутузов рисковал своей жизнью. И тем не менее он попытался это сделать ради того простого народа, который он собирался сохранить.

«Если для генералов такой исход дела мог казаться недопустимо унизительным, если верховная русская власть пришла бы от него в ужас (он совершенно исключал продолжение войны в Европе), то для солдат и для всего народа описанное выше соглашение было бы небывалым, невероятным триумфом Кутузова. К восстановлению европейского равновесия и освобождению европейских монархов от наполеоновского диктата русские солдаты и мужики были совершенно равнодушны. Они готовы были принести любые жертвы, чтобы изгнать захватчиков из своей страны – но после заключения перемирия оказалось бы, что Кутузов обеспечил достижение этой великой цели и вовсе без всяких жертв, что им не придётся больше ни воевать, ни голодать для этого. Новые бои и жертвы в глазах солдат и народа с этого момента становились бы совершенно ненужными и прямо преступными, а Кутузов, который обеспечил освобождение без крови, поднялся бы в их глазах как народный спаситель и заступник, как вождь и отец солдатам, на недосягаемую высоту».[26]

Если бы в полной мере воплотился хотя бы план перемирия Наполеона с Кутузовым, ещё неизвестно, чем бы закончилась битва при Ватерлоо. Возможно, Ватерлоо не состоялось бы вообще, а Россия смогла бы избежать ужасающих катастроф в своей истории, в том числе и крайне недейственных результатов отмены крепостного права. Ведь не перегрузившая себя бессмысленными тратами и напряжениями соседняя Пруссия (она сосредоточилась, в отличие от России, до Крымской войны, а не после) сумела блестяще использовать отмену крепостного права для плавного, но стремительного перехода к капитализму – и, как следствие, старту мощной индустриализации страны. Мы же, допустив войну с Наполеоном, открыли, образно говоря, геостратегический ящик Пандоры: и провальная война с Японией, и ещё более провальная Первая мировая с последующим революционным хаосом и распадом страны, и реки крови, пролитые режимом Ленина-Сталина, чтобы «сохранить» границы Российской империи и провести ускоренную индустриализацию. Но это уже тема другой книги.

Послесловие

Компьютер для Маркса

Последний штрих для перехода теории в практику.

Анатолий Александрович Вассерман

Обширное исследование, предложенное Вашему вниманию, убедительно доказывает: причина исторического поражения социализма прежде всего хозяйственная – он пока так и не смог обеспечить убедительный подъём уровня жизни по сравнению с капитализмом. Более того, многочисленные исследования выявили: скорость роста этого показателя, важнейшего для завоевания умов и сердец рядовых граждан, в СССР мало отличалась от среднемировой – то есть обеспечена не столько преимуществами нового строя, сколько общемировым прогрессом науки и техники.

Единое хозяйство эффективнее

Между тем с чисто производственной точки зрения логика Карла Хайнриховича Маркса (1818–05–05[27] –1883–03–14) выглядит непротиворечиво. С незапамятных времён известно: разделение труда повышает его производительность. Чем длиннее технологическая цепочка – тем глубже может быть разделение труда. Но если разные звенья цепочки принадлежат разным собственникам – согласование их действий затрудняется, и потери вследствие нестыковки (вроде роста складских запасов или несовпадения производственных графиков, когда месячная партия комплектующих поступает к концу месяца и обрабатывать их приходится в авральном режиме) рано или поздно съедают весь прирост производительности.

Более того, зачастую владельцы разных звеньев цепочки испытывают серьёзный соблазн «кинуть» партнёров ради собственной выгоды. Один из основателей либертарианства – учения о благотворности неограниченной экономической свободы личности безо всякой оглядки на общество – Людвиг Хайнрих Артурович Эдлер фон Мизес (1881–09–29–1973–10–10) в книге «Социализм: экономический и социологический анализ» писал:

«Вертикальная концентрация имеет целью обеспечить сбыт продукции или снабжение сырьём и полуфабрикатами – так обычно отвечают предприниматели на вопрос о цели таких объединений. Многие экономисты удовлетворяются этим, поскольку не считают своим долгом проверять высказывания «людей дела», а приняв это высказывание за истину, остаётся только анализировать его моральное содержание. Но хотя они и избегают углубляться в суть, точное расследование фактов должно было бы навести их на след. Ведь от управляющих заводов, объединённых в вертикальную структуру, часто можно услышать многочисленные жалобы. Управляющий бумагоделательной фабрики говорит: «Я мог бы получить гораздо лучшую цену за бумагу, если бы не должен был поставлять её «нашей» типографии». Управляющий ткацкой фабрики говорит: «Если бы я не должен был брать пряжу у «своих», я мог бы получать её дешевле». Такие сожаления – факт, и совсем нетрудно понять, почему они неизбежны в каждой вертикально интегрированной структуре.

Если объединённые производства были по отдельности достаточно эффективны и не боялись конкуренции, вертикальное объединение им не нужно. Лучшая в отрасли бумагоделательная фабрика может не тревожиться о сбыте. Типография, которая не уступает своим конкурентам, может не беспокоиться за своё положение на рынке. Эффективное предприятие продаёт там, где ему дают наилучшую цену, покупает там, где это выгоднее. Это значит, что вовсе не обязательно, чтобы принадлежащие одному собственнику предприятия, каждое из которых представляет определённую стадию отраслевого производства, нуждались в вертикальном объединении. Только когда одно или другое из них оказывается неконкурентоспособным, предприниматель обращается к идее укрепить слабое союзом с сильным. Тогда он начинает смотреть на прибыли успешного дела как на источник покрытия убытков дела прогорающего. Если не считать налоговых и иных особых преимуществ, вроде тех, которые умели извлекать из картелизации металлургические заводы Германии, объединение не даёт совершенно ничего, кроме мнимых прибылей одного предприятия и мнимых убытков другого.

Количество и значение вертикально концентрированных структур чудовищно преувеличены. В экономической жизни современного капитализма, напротив, постоянно возникают предприятия новых отраслей, а части существующих предприятий непрерывно откалываются, дабы обрести независимость».

На первый взгляд убедительно. Но логика этого рассуждения требует разделить каждый завод на цеха, а каждый цех – на станки. Нечто подобное пару веков назад бытовало в Туле: мастера делали на домашнем оборудовании отдельные детали (в столице российских оружейников сохранились улицы Ствольная, Курковая, Ложевая и многие другие в том же духе), а потом из них собирали полноценное оружие. Но мизесовский идеал продержался недолго: по мере роста производства оно собралось под заводскими крышами.

Простейшая причина интеграции независимых производителей очевидна: изображённые отцом неоавстрийской экономической школы причитания руководителей отдельных цехов единого производства чаще всего более чем перекрываются радостью руководителей других цехов, и суммарный эффект по всей технологической цепочке обычно положителен. Но по мере развития техники всё важнее становится та причина, что вовсе не упомянута Мизесом – устойчивость этой цепочки.

Мизес пишет о взаимосвязи бумажной фабрики с типографией. В своё время мне довелось несколько лет подряд читать журналы, связанные с полиграфией. Едва ли не в каждом номере попадалась статья о тонкостях настройки того или иного печатного оборудования под особенности конкретной партии бумаги. Переход же к новому поставщику обычно оборачивается десятками пробных прогонов – а высокопроизводительный офсетный ротационный стан выходит на стабильный рабочий режим лишь после нескольких сот оттисков. Расходы на перенастройку способны съесть всю экономию на переходе к поставщику подешевле. А ведь его ещё найти надо! В современных рыночных условиях этим порою заняты целые отделы предприятий! И их работа тоже недёшева.

Тульские ружья и пистолеты содержали десяток-другой деталей. Их несложно пригнать друг к другу вручную. Можно для надёжной работы при загрязнении оставить зазоры: в тульском музее оружия я их с интересом рассматривал невооружённым глазом. В новейшем тульском пистолете ГШ-18 – последней совместной работе великих конструкторов Василия Петровича Грязева (1928–03–04–2008–10–01) и Аркадия Георгиевича Шипунова (1927–11–07–2013–04–25) – пара десятков деталей, причём некоторые их поверхности сопряжены с микронной точностью. Проверять на точность формы и размера детали, сделанные в разных местах, теоретически можно – но времени на устранение брака уйдёт неприемлемо много. А что делать другим производителям? Пистолет Николая Фёдоровича Макарова (1914–05–22–1988–05–14) с тремя десятками деталей долго был простейшим в мире, а большинство образцов содержит не менее полусотни деталей. Причём пистолет – далеко не сложнейший вид техники: скажем, в автомобильном моторе многие сотни деталей.

Вдобавок партнёры могут отступать от согласованной технологии, поскольку не знают, как это отзовётся в дальнейшей работе. Вот исторический пример. Химический завод близ германского города Оппау на протяжении года накапливал нитрат (с примесью сульфата) аммония в выработанном глиняном карьере по соседству, чтобы распродать запас во время краткого сезона внесения химического удобрения. Селитра легко впитывает воду и слипается. Заводские химики экспериментально убедились в безопасности технологии дробления монолита чёрным порохом. Но поскольку собственного штата взрывников на заводе не было, заказ на эту работу отдали подрядчику. Он же для ускорения решил использовать взрывчатку помощнее – смесь бертолетовой соли с бензином (она получила название wreck-a-rock – сокруши скалу – после того, как в 1885-м году сотней тонн её и тремя десятками тонн динамита снесли подводные скалы Флед Рок, ограничивающие проход в порт Нъю-Йорк). После нескольких пробных взрывов отдельных скважин подрядчик, не знакомый со свойствами аммиачной селитры, стал наращивать число одновременно снаряжаемых шпуров. 1921–09–21 взорвалось более 12 тысяч тонн аммиачной селитры. Это был один из крупнейших взрывов доядерной эпохи, примерно эквивалентный 4–5 тысячам тонн тротила. Завод разрушен практически полностью, в Оппау из тысячи строений восемь сотен разрушены, все стёкла в домах вылетали даже в 70 километрах от места взрыва. Вот последствие незнакомства одного звена технологической цепочки с дальнейшими!

Чем сложнее производство, тем чаще недобросовестные конкуренты ищут способы разорвать технологическую цепочку. Недавний пример. В советское время всесоюзный (ныне всероссийский) НИИ твёрдых сплавов входил в научно-производственное объединение с московским комбинатом твёрдых сплавов, выпускающим его разработки. Заодно на заводских установках шли институтские опыты: ведь жаропрочную сверхтвёрдую хрупкую металлокерамику трудно обрабатывать в комнатных условиях. В 1994-м комбинат выкуплен шведским конкурентом Sandvik Coromant и с тех пор производит его устаревшие изделия: сливки с новинок шведы снимают сами. Институт же пока получает премии – но за находки многодесятилетней, а то и многовековой давности: в одиночку ему не под силу создать что-то действительно новое.

Конкурируют и государства. Недавно средства массовой рекламы, агитации, дезинформации (этот термин – сокращённо СМРАД – предложил Андрей Ильич Фурсов) радостно сообщали о многочисленных неудачных испытаниях свежеразработанной в РФ баллистической ракеты «Булава». Специалисты выяснили: основная доля неудач порождена тем, что в 1990-е многие предприятия, производящие космические комплектующие (от спецсплавов до уплотнительной резины), скупили иностранцы и (то ли ради избавления от опасных конкурентов, то ли ради ограничения возможностей нашей обороны) перепрофилировали или закрыли. Сейчас технологические тонкости соответствующих производств приходится осваивать заново едва ли не с нуля, вновь проходя сложнейший путь, уже изученный – с немалым трудом! – в 1950-е.

Возможно, в 1922–51-м, когда Мизес писал «Социализм», взаимозависимость технически сложных производств ещё не была столь очевидна (хотя уже тогда авто– и авиазаводы работали с сотнями поставщиков). Но уже к моменту его смерти проповедь отказа от вертикальной интеграции выглядела не прозрением, а предрассудком автора. Впрочем, это относится и ко всем прочим исследованным мною либертарианским идеям. Что и не удивительно: они разрабатывались не столько ради исследования подлинных закономерностей экономики, сколько ради отвлечения внимания от Маркса.

Понятно, всех перечисленных (и многих других) последствий нестыковки звеньев технологических цепочек проще всего избежать, собрав всё производство в едином владении. А чтобы нестыковки не проистекали из нерадивости рядовых работников, нужно, чтобы те не воспринимали свой труд как нечто постороннее. То есть владение должно быть общественным – с участием всех трудящихся (а в идеале – всех членов общества, дабы те психологически поддерживали трудящихся). Это и есть техническое обоснование социализма.

Слишком сложная задача

Итак, с технологической точки зрения социализм должен быть эффективнее любой формы хозяйствования, где разные звенья производства принадлежат независимым друг от друга собственникам. Более того, мы наблюдаем постоянное стремление общества к состоянию единой собственности. Ещё Маркс показал, каким образом свободный рынок порождает монополию. Вла димир Ильич Ульянов (1870–04–22–1924–01–21) установил: монополии подгоняют всю структуру общества под своё удобство, способствуя дальнейшей монополизации. Недавними исследованиями установлено: сейчас менее полутора сот частных финансовых и организационных структур контролируют по меньшей мере 3/4 мирового производства (и возможно, между этими структурами также существуют столь тесные связи, что число независимых хозяев ещё меньше).

Тем не менее уже в 1970-е годы скорость роста производительности труда в социалистических странах – прежде всего в СССР – ощутимо снизилась. Попытки нарастить её разнообразными реформами не дали заметного успеха.

Правда, в те же годы мир капитализма вообще пребывал в стагфляции: инфляция, организованная ради подстёгивания потребления (и тем самым – производства), не могла преодолеть стагнацию – застой в этом самом производстве. Но это никого не удивляло: как известно ещё с XIX века, рыночная экономика обречена время от времени испытывать спад. Правда, инфляционисты ссылались на рецепт Джона Мэйнарда Джон-Невилловича Кейнса (1883–06–05–1946–04–21): вбросить в экономику деньги ради её раскрутки. Но такой приём способен лишь отсрочить депрессию ценой её усиления в будущем. Сам Кейнс прекрасно сознавал это и рекомендовал изымать деньги, вброшенные государством в экономику, ещё до того, как они совершат в ней полный виток и тем самым поднимут цены. А тогдашний виток накачки западной экономики деньгами начался ещё на рубеже 1950–60-х годов – как только на западе завершилось послевоенное восстановление хозяйства и обусловленная им скорость роста снизилась.

Итак, мы не искали себе оправдание в чужих несчастьях, а пытались понять причины собственных неурядиц. Впоследствии выяснилось: причин было много, и далеко не все поддавались быстрому устранению. Правда, в эпоху «перестройки» даже многое, что можно было исправить, поменяли как раз в сторону дальнейшего ухудшения. Но не буду вдаваться в исследование причин тогдашних ошибок и преступлений. Особенно с учётом формулы «это хуже преступления – это ошибка».[28] Просто расскажу об одной чисто технической сложности, ускользнувшей от внимания большинства советских экономистов и управленцев. Расскажу потому, что эта сложность тогда была заведомо неустранима, да и сейчас столь же значима.

Ещё в начале 1920-х годов – в рамках разработки первых методов централизованного планирования развития народного хозяйства – советский (а затем немецкий, китайский и с 1931-го года американский) экономист Василий Васильевич Леонтьев (1905–08–05–1999–02–05) показал: ключевые сведения для планирования – затраты ресурсов (от сырья до рабочего времени) на единицу готовой продукции (его статья «Баланс народного хозяйства СССР» опубликована в 1925-м). На этой основе он создал теорию межотраслевого анализа. В 1973-м он получил премию Банка Швеции в память Альфреда Бернхарда Эммануэлевича Нобеля (1833–10–21–1896–12–10), обычно именуемую Нобелевской премией по экономике, «за развитие метода «затраты—выпуск» и за его применение к важным экономическим проблемам».

Леонтьев представил исходные данные для межотраслевого анализа в форме квадратной матрицы. Каждая строка и каждый столбец её соответствуют одному из исследуемых видов продукции (то, что обычно называют сырьём – тоже продукция каких-то производств; например, нефть – результат работы обширных и сложных промыслов). Каждая клетка указывает: сколько продукции, представленной строкой, нужно для создания единицы продукции, представленной столбцом. Можно, впрочем, исходные ресурсы представлять столбцами, а результаты – строками: математически это несущественно.

Квадратная матрица – система линейных уравнений. Свободные члены этой системы – сведения о доступных в данный момент ресурсах. Решая систему, мы получаем сбалансированный план – указания на полнейшее возможное в данный момент использование этих ресурсов. Выдающийся советский математик Виктор Михайлович Глушков (1923–08–24–1982–01–30) отметил: раз решение системы линейных уравнений требует числа действий, пропорционального третьей степени числа самих уравнений – значит, балансировка плана возможна только с использованием мощнейших вычислительных систем.

Строго говоря, наилучшие существующие методы решения таких систем дают показатель степени не 3, а 2+6/7. Матрицы же материального баланса разреженные – в большинстве их клеток стоят нули (так, для создания рояля нужны, помимо прочего, кровельные материалы на производственных зданиях – но непосредственно в рояле рубероид с шифером не найти). Поэтому для них показатель степени – примерно 2,5 (при 1000 уравнениях нужно сделать не миллиард, а всего около 30 миллионов арифметических операций – точнее, около 60, поскольку есть ещё и коэффициент пропорциональности).

Правда, создаваемая под руководством Глушкова общегосударственная автоматизированная система (ОГАС) управления народным хозяйством предназначалась прежде всего не для всеобъемлющего планирования, а для сбора сведений о работе всех звеньев производства – в помощь людям, непосредственно занятым всем спектром управленческих задач. Ведь в те времена СССР производил примерно 20 миллионов различных наименований изделий (с учётом всех компонентов сложных конструкций вроде автомобилей и станков), а самые быстрые тогдашние вычислительные машины выполняли всего несколько миллионов арифметических действий в секунду (и были во всём мире считанные сотни таких машин, а основная масса вычислительной техники работала в десятки раз медленнее, да и таких устройств было менее миллиона). Весь тогдашний мировой компьютерный парк мог справиться с балансировкой плана за многие века. Поэтому приходилось добиваться всего лишь приемлемых приближений к точному балансу, причём только сами люди могли оценить, какое приближение для них приемлемо.

Более того, балансировка плана – не самоцель даже в тех случаях, когда она достижима (а достижима далеко не всегда: например, некоторые ресурсы столь доступны, что нет возможности использовать их полностью – других ресурсов для этого не хватит). Важно использовать ресурсы наилучшим возможным образом. Не менее замечательный, чем Глушков, советский математик Леонид Витальевич Канторович (1912–01–19–1986–04–07) – лауреат всё той же Нобелевской премии по экономике в 1975-м году «за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов» – показал: оптимизация плана примерно равноценна решению стольких систем уравнений баланса, сколько уравнений в каждой системе. Значит, число арифметических действий, нужных для выработки оптимального плана, пропорционально числу названий изделий примерно в степени 3,5 – в середине 1970-х годов такой план для СССР можно было сформировать, используя всю вычислительную технику тогдашнего мира, за многие миллиарды лет.

Понятно, так долго в реальности ждать невозможно: план действий на сегодня нужен вчера. Поэтому на практике до точного расчёта плана деятельности всего народного хозяйства дело отродясь не доходило. Всемогущий и всеведущий Госплан пользовался приближёнными методами расчёта. Тот же Канторович исследовал многие из них. И обнаружил: наилучший метод – децентрализованный, когда каждый хозяйствующий субъект самостоятельно планирует собственную работу, рассматривая всех прочих всего лишь как ограничения области своего поиска оптимального решения. Именно так организовано то, что мы называем рыночной экономикой. Правда, при таком планировании неизбежны нестыковки технологических цепочек, не говоря уж о значительной разбалансировке производства в целом. Из трудов Канторовича видно: рыночное хозяйство может извлечь из доступного набора ресурсов (в том числе и людей, рассматриваемых как ресурсы) в несколько раз меньший конечный результат, чем теоретически возможный точный план, – но централизованное планирование теми приближёнными методами, какие были осуществимы во времена Глушкова и Канторовича, даёт результат ещё в несколько раз меньший!

Есть и ещё одна сложность. Начиная с Леонтьева, теоретики планирования считали известными и коэффициенты в матрице материального баланса, и свободные члены уравнений – количества доступного сырья и потребных конечных продуктов. Фридрих Августович фон Хайек (1899–05–08–1992–03–23) – лауреат (вместе с Карлом Гуннаром Карл-Адольфовичем Петерсоном (1898–12–06–1987–05–17), взявшим псевдоним Мюрдаль по родовой ферме Мюр в провинции Даларна) всё той же Нобелевской премии по экономике в 1974-м году «за основополагающие работы по теории денег и экономических колебаний и глубокий анализ взаимозависимости экономических, социальных и институциональных явлений» – показал: значительная часть сведений, необходимых для планирования, возникает только в процессе производства, а то и вовсе в ходе потребления и поэтому заведомо недоступна планирующему органу. Кроме того, для выбора наилучшего варианта плана нужно знать способ сравнения вариантов между собою – критерий оптимизации. По Хайеку этот критерий также не поддаётся заблаговременному вычислению, ибо предпочтения людей формируются в основном по личному опыту взаимодействия с разными товарами и услугами. Таким образом задачу планирования не только невозможно решить – её нельзя даже правильно сформулировать. Неизбежные при этом ошибки многочисленных частных лиц в какой-то мере компенсируются. А вот столь же неизбежная ошибка единого планового органа лишена потенциального противовеса и поэтому скажется куда болезненнее.

Итак, теоретические преимущества планового хозяйствования технически невозможно использовать. На практике рынок в разы производительнее.

Все эти рассуждения кратко изложены в моей статье «Коммунизм и компьютер», вышедшей в июне 1996-го в еженедельнике «Компьютерра». Статья была агитационной: 1996–06–16 состоялся первый тур выборов президента Российской Федерации. Поскольку логика трудов виднейших экономистов убедительно доказала выгодность капитализма по сравнению с социализмом, я сам тогда был пламенным поборником либерализма и либертарианства – учений о благотворности неограниченной политической и экономической свободы личности безо всякой оглядки на общество – и в предвыборной кампании активно участвовал на стороне Бориса Николаевича Ельцина (1931–02–01–2007–04–23). Да и впоследствии активно поддерживал ту же позицию: так, в 1999-м бесплатно участвовал в работе оперативного предвыборного штаба Союза правых сил.

Не рынком единым

Тем не менее жизнь постоянно показывала мне примеры недостатков рынка по сравнению с планом. И далеко не все эти недостатки в полной мере компенсируются его главным достоинством – высокой общей производительностью труда, исчисленной по всем направлениям деятельности сразу.

Прежде всего на каждом конкретном направлении план позволяет добиться большего результата, чем рынок. Правда, это неизменно оборачивается значительными потерями на других направлениях – но иногда с ними приходится мириться, ибо результат жизненно необходим.

Например, во время Великой Отечественной войны СССР произвёл примерно втрое меньше чёрных металлов, чем напавшая на него объединённая Европа, – но сделал из них примерно втрое больше оружия и боеприпасов: вопреки расхожей легенде, мы завалили противника не телами, а снарядами. При этом на протяжении большей части войны уровень жизни в СССР был заметно ниже, чем даже не в самой Германии, а в большей части оккупированных ею (и фактически содействующих ей) стран. Но, очевидно, это сверхусилие оправдалось: как видно из захваченных немецких документов, Германия тогда планировала немедленное уничтожение доброй половины нашего народа и превращение всех оставшихся в рабов, вовсе не достойных понятия «уровень жизни».

Далее, производительность труда вовсе не обязательно повышает всё тот же уровень жизни. Например, спонсоры многих футбольных команд используют прирост результатов работы своих предприятий для закупки всё новых звёзд – но вряд ли это сказывается на уровне жизни соответствующих стран. Описанное Торстейном Бунде Томасовичем Вебленом (1857–07–30–1929–08–03) демонстративное потребление вовсе невозможно счесть повышением уровня жизни в обычном смысле. Между тем оно, как показали последующие исследователи, довольно эффективно подстёгивает обороты рынка.

Именно вследствие бесцельной растраты рынком многих ресурсов, доставляемых приростом производительности труда, средний по всем странам, использующим плановое хозяйство, уровень жизни выше среднего по всем странам свободного рынка. Мы на протяжении нескольких последних десятилетий СССР полагали как раз наоборот – что живём беднее стран капитализма. Но это всего лишь иллюзия, созданная пропагандистской ловушкой – теорией трёх миров. По этой теории Первый мир образуют развитые капиталистические страны, Второй – развитые социалистические, Третий – те, кто ещё не развит и не определился, по какому из двух путей двигаться. На самом же деле почти все страны Третьего мира – бывшие колонии, тесно интегрированные в экономику своих метрополий и почти полностью сохраняющие унаследованную от колониального прошлого рыночную систему хозяйствования. Они представляют столь же неотъемлемую часть капитализма, что и Первый мир. Усреднять надо уровень жизни по Первому и Третьему мирам вместе взятым. Нам же предложили сравнивать себя только с теми, кто не просто в силу различных превратностей истории обогнал нас, но ещё и использовал для этого обгона опору на страны, исключённые из сравнения.

Поиск компромисса

Несколько лет я пребывал в умственном тупике. С одной стороны, децентрализованный план даёт (или по меньшей мере способен дать) куда больше материальных благ, чем централизованный. С другой стороны, рынок растрачивает эти блага столь неряшливо, что большей части живущих в нём нет особого толку от его высокой производительности.

Недаром во многих странах в разные эпохи пытались сочетать достоинства обоих подходов к организации хозяйствования.

Например, наша страна сразу после Гражданской войны ввела новую экономическую политику. В рамках НЭП государство распоряжалось только сравнительно небольшим числом отраслей, а основная масса производства отдавалась на волю рынка. Правда, довольно скоро НЭП достигла предела своих возможностей – восстановила на многих направлениях уровень производства, близкий к бывшему перед Первой мировой войной, и резко замедлила развитие экономики. Это естественно: ведь и сама война была прежде всего следствием исчерпания возможностей развития в рамках тогдашнего рынка.

Следующим этапом развития советской экономики стало сочетание государственных и кооперативных предприятий. В частности, коллективизация сельского хозяйства представляла собою в основном кооперацию разрозненных земледельцев ради объединения мелких частных наделов в большие площади, позволяющие применить высокопроизводительную технику. Плоды общей деятельности каждой артели делились пропорционально трудовому вкладу каждого, исчисляемому в днях условного труда (все конкретные виды деятельности учитывались с коэффициентами, связанными со сложностью работы).

В эпоху Иосифа Виссарионовича Джугашвили (1878–12–18[29] –1953–03–05, глава правительства СССР 1941–05–06–1953–03–05) артели были в значительной степени включены в общегосударственную систему планирования, но всё же пользовались и немалой автономией. Они получали плановое снабжение, имели обязательства перед государством, но в значительной мере самостоятельно определяли график и ассортимент производства, закупали сырьё и продавали продукцию на свободном рынке. По сути, централизованное планирование охватывало в основном производство средств производства (как говорили в советское время группу А), а производство предметов потребления (группа Б) планировалось децентрализованно. Сравнительно малый в те времена ассортимент группы А поддавался расчёту в разумные сроки, а за спросом группы Б удавалось следить достаточно оперативно.

К сожалению, Никита Сергеевич Хрущёв (1894–04–15–1971–09–11, глава правительства СССР 1958–03–27–1964–10–14) был слишком правоверным коммунистом, чтобы сообразовать свои действия с реальностью. Он национализировал и включил в общегосударственную систему централизованного планирования все промышленные кооперативы и значительную часть сельскохозяйственных (при этом, кстати, членам – совладельцам! – кооперативов не возместили цену национализированных производственных фондов). Плановая система оказалась перегружена, скорость её работы резко упала, погрешность возросла. В частности, личные потребности граждан удовлетворялись заметно примитивнее, чем было возможно при текущем уровне развития хозяйства: громоздкий Госплан не поспевал за новинками. Это стало одной из множества причин кризиса социалистической системы.

Прогресс – от техники к обществу

Маркс учит: производственные отношения должны совершенствоваться сообразно развитию производительных сил. В конце концов, проблуждав по всему спектру экономических учений, я вспомнил этот завет и задумался: раз информационные технологии сейчас не позволяют использовать теоретические преимущества социализма – то когда позволят?

В июне 2011-го в «Бизнес-журнале» – одном из дочерних изданий вышеупомянутой «Компьютерры» – появилась моя статья «Отрицание отрицания». Там я вспомнил: общая вычислительная мощность общемирового компьютерного парка растёт экспоненциально – каждые пару лет по меньшей мере удваивается. Правда, в последние несколько лет частота работы микропроцессоров почти не растёт. Зато на одном кристалле, в одном корпусе, вместо одного процессора за те же деньги появилось сперва два, затем четыре, а сейчас уже восемь. Число же компьютеров в мире всё ещё растёт по экспоненте, и признаков замедления роста не появилось даже в разгар нынешней второй Великой депрессии. Отсюда легко подсчитать, к какому моменту можно будет подсчитывать полный точный оптимальный план всего мирового производства менее чем за сутки. Оказалось, совсем скоро – в 2020-м году. Экспоненциальный рост – такой быстрый, что даже неизбежная погрешность оценки накладных расходов, связанных с организацией взаимодействия миллиардов компьютеров (в том числе и встроенных в современные телефоны, планшеты и прочие носимые устройства), может лишь на несколько месяцев изменить этот срок.

Правда, мировой компьютерный парк занят не только планированием: он создаётся под совершенно другие задачи. Но в облачном режиме – только на компьютерах, в данный момент подключённых к Интернету и не занятых другими задачами, – рассчитать план менее чем за сутки станет возможно примерно в 2022-м году. Причём облачный режим хорош ещё и тем, что почти не зависит от чьей-либо доброй воли: практически невозможно заблокировать вычисления по политическим соображениям.

Социализм, построенный на новой технической основе, будет довольно мало похож на знакомый мне по собственному опыту. Как показывает анализ, проделанный многими специалистами, не только трудности планирования, но едва ли не все известные нам недостатки социализма так или иначе проистекают из ограниченности возможностей тогдашних информационных технологий. Поэтому в новом социализме этих недостатков не будет. Правда, неизбежно проявятся новые: ничто не состоит из одних достоинств. Но и недостатки бывают разные: по старой поговорке – у кого суп жидкий, у кого жемчуг мелкий. Уж лучше иметь дело с мелким жемчугом нового социализма, чем с жидким супом классического (в отсутствие развитой системы социализма – стремительно скатившегося едва ли не к дикости марксовых времён) капитализма.

Понятно, одного планирования ещё далеко не достаточно. Нужно ещё по меньшей мере определить цель планирования. Иначе нельзя даже сформулировать критерий отбора оптимального плана из множества возможных. Из общих соображений ясно: эту цель можно вычислить изощрённым анализом текущих предпочтений всего множества людей и их же представлений о лучшем и худшем будущем (эти представления, как ни странно, довольно внятно отображаются в фантастической литературе). Но сам алгоритм преобразования громадного спектра разрозненных данных в единую формулу оценки планов пока, увы, лишь предстоит разработать.

Переход от децентрализованного планирования к централизованному (и соответственно от разрозненной собственности на средства производства к единой) порождает множество подобных задач – разной степени сложности. Часть из них удалось решить в любительском порядке (в том числе и моими силами). Но значительная их доля требует вмешательства профессионалов – причём такого качества и в таком количестве, что на их работу придётся в ближайшие 5–6 лет тратить примерно по миллиону долларов (в нынешних ценах) ежемесячно. Вышедший в мае 2014-го сборник моих статей «Чем социализм лучше капитализма» содержит не только готовые решения, но и подготовленный совместно с несколькими коллегами список предстоящих исследований.

Важно отметить: новый социализм в любом случае неизбежен. Прирост суммарной производительности труда в несколько раз столь соблазнителен, что любое препятствие на пути к этой очевидной выгоде просто сметут (как смели старый социализм, когда стало ясно: в сложившихся условиях децентрализованное планирование пока суммарно выгоднее централизованного). Задача подготовки к социализму – в том, чтобы сделать переход мирным. Теоретически уже ясно: возможно безударное движение – с адекватным возмещением каждому, кто при изменении структуры общества с чем-то расстаётся, а потому без активного сопротивления. Практически осталось лишь проложить маршрут этого движения и обеспечить средства его регулировки.

Рассказывать здесь об уже готовых элементах пути к новому социализму можно очень долго. Поэтому отсылаю заинтересованных читателей к вышеупомянутому сборнику «Чем социализм лучше капитализма» и опубликованным уже после его выхода моим статьям в «Бизнес-журнале». Здесь же обращаю внимание прежде всего на мощь предвидения Маркса: даже когда оказалось, что существующие возможности общества недостаточны для полноценного функционирования предсказанной им системы хозяйствования – её формирование всё равно неизбежно, как только производительные силы дорастут до уровня, обеспечивающего рассчитанные им производственные отношения.

Примечания

1

См. Латыпов Н. Н., Ёлкин С. В., Гаврилов Д. А. Инженер ная эвристика / под ред. А. А. Вассермана. – М.: Астрель, 2012. – 320 с, – С. 45–46.

2

Изначально хедж – система встречных контрактов ради защиты от колебаний цен на рынке. Однако как и любая страховка, он позволяет извлекать значительную прибыль из риска, так что стал самостоятельным способом заработка.

3

Правда, в 2011-м инфляция составила примерно 6 % – но благодаря действию иных механизмов, почти не связанных с изъятием средств из экономики.

4

К чести Кудрина следует признать: золотовалютные резервы Российской Федерации довольно точно соответствуют частным внешним долгам хозяйствующих субъектов РФ и по объёму, и по структуре. То есть при любых потрясениях валютных рынков или рынков сбыта страна может своими резервами покрыть долги своих граждан, переведя при этом соответствующую долю их владений в свою собственность. Но примерно того же результата можно было бы добиться и развитием внутреннего рынка заимствований на те же средства, что ушли в ЗВР

5

Выступ сформирован в ходе советско-германских переговоров 22–28-го сентября 1939-го года как стратегический плацдарм для контрудара во фланг неизбежному немецкому наступлению в коридоре между Карпатскими горами и Припятскими болотами. В июне 1941-го контрудар провалился по тактической причине: технические проблемы, связанные с переходом к новому поколению танков, снизили подвижность советских танковых корпусов вдвое по сравнению с осенью 1939-го, так что войска просто не успели выйти на фланги противника до того, как он укрепил их. А когда советский удар оказался отражён, Белостокский и Львовский выступы действительно превратились из плацдармов в ловушки.

6

Насколько можно судить сейчас на основе анализа не только материалов самого дела, но и всего массива доступных сведений по обстановке в стране и мире, некоторая часть тогдашних инженеров и учёных действительно была готова сотрудничать с былыми владельцами старых предприятий, но большинство специалистов куда сильнее интересовались созданием новой промышленности, так что дело, возможно, и имело какую-то реальную основу, но крайне преувеличено.

7

В расхожей версии он указал на свой портрет и сказал «вот он – Сталин». Но это крайне маловероятно: ни в одном из сохранившихся описаний помещений, где он постоянно жил и работал, нет указания на наличие его фотографий или портретов.

8

Речь идёт о книге Уолтера Айзексона – биографа Стива Джобса.

9

Творческой активностью, стремлением руководить и сексуальным влечением управляют взаимопересекающиеся нейрофизиологические и гормональные механизмы. Иногда их активность полностью концентрируется на одном из этих направлений, но чаще всего усиливает два (на все три мало кому хватает сил).

10

На сходную тему – шуточный рекламный слоган: «Делаем быстро, хорошо, дёшево – любые две опции на выбор».

11

Это арабское слово значит «основа, база». Оно входит в термин «база данных». Ведение базы данных о выплатах боевикам и террористам, нанятым для борьбы с законной властью Афганистана и поддерживающими её советскими войсками, поручили одному из членов почтенной саудовской семьи бен Ладен, разбогатевшей на строительном бизнесе и поэтому не нуждавшейся в иных путях казнокрадства. Впоследствии он по религиозным мотивам разругался со своими нанимателями, а данные из своей базы использовал для создания собственной организации. В какой мере она автономна, а в какой всё ещё зависит от былых хозяев – пока неведомо.

12

Имеется в виду «Мюнхенский сговор» – соглашение о передаче Чехословакией Германии Судетской области, подписанное 30-го сентября 1938-го года премьер-министрами Великобритании и Франции с рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером и премьер-министром Италии Бенито Муссолини.

13

Как мало с тех пор изменилось! В нынешней России сырьевой бизнес тоже остаётся главным препятствием и к развитию промышленности, и к ведению самостоятельной внутренней и внешней политики.

14

То есть переработка хлопка.

15

«Отечественная война и Русское общество» 1812–1912. Т. 1. Издание Т-ва И. Д. Сытина, Москва, 1911.

16

Всеобщая военная история древних времён, «Поход Дария Гистаспа против скифов (513 г.)».

17

А нам интересно прежде всего понимание современниками аналогичных действий Барклая.

18

В смысле «рассеивать и отвлекать».

19

Чуйкевич П. А. Патриотические мысли, или Политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией и предложение средств воздвигнуть в Германии Инсурекцию посредством вооружённой Експедиции // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. архив, 1996. – С. 44–53. – [Т] VII.

20

Когда события второго этапа кампании стали разворачиваться так, как предвидел Чуйкевич, то основные – можно сказать, катастрофические – потери французская армия понесла от действий русской кавалерии.

21

Имеются в виду казачьи войска и национальные формирования – например калмыки, башкиры, крымские татары.

22

Таких отрядов действительно создали немало. Известнейший из них – под командованием подполковника Ахтырского гусарского полка (в дальнейшем – генерал-лейтенанта) поэта Дениса Васильевича Давыдова – далеко не крупнейший.

23

Отец: Вейнгольд Готтард Барклай де Толли, 1734–1781. Офицер русской армии. Происходил из бюргерской ганзейской семьи, являвшейся ответвлением старинного дворянского шотландского рода Барклаев. Приобрёл дворянское достоинство чином офицерским и вышел в отставку поручиком. Мать: Маргарета Элизабет фон Смиттен, 1733–1771. Происходила из семьи шведских дворян, традиционно служивших в шведской армии и имевших родовое имение Бекгоф неподалеку от города Валга – в настоящее время это местечко Йыгевесте в Эстонии.

24

http://wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl?board=histn;action=display;num=1110670808;start=45

25

Речь о Робёрте Томасе Вильсоне, или в современном написании Уилсоне – британском эмиссаре при штабе русской армии, действовавшей в 1812-м году против Наполеона; он личный адъютант короля Георга III, а в России попросту – шпион. Здесь же следует отметить несколько особенностей написания английских имён и фамилий в данной книге. В большинстве европейских языков звук «Ё» может стоять не только в ударной позиции – в частности, в английском имени Робёрт, как и в большинстве слов языков германской группы, ударение на первом слоге. В английском языке нет смыслоразличительного признака «мягкость согласных»: в русском «кон» и «конь» – разные слова, а подобрать сходную пару английских слов невозможно. В стандартном английском произношении все согласные близки к нашим твёрдым. Но под влиянием немецкого языка у нас сложилась традиция передачи некоторых английских звукосочетаний как мягких. В этой книге такое традиционное написание сохранено в цитатах, но в примечаниях и послесловии мягкий знак в английских именах не пишется: Чёрчилл, Рузвелт и т. п.

26

Вильсон Р.-Т. Дневник и письма. 1812–1813. М., 1995. С. 79.

27

Даты в этом разделе указаны в международном формате: год-месяц-число.

28

Так ехидно сказал о похищении и расстреле Луи Антуана Анри Луича дё Бурбон-Конде, герцога Энгиенского (1772–08–02–1804–03–21) по приказу Наполеона Карловича Бонапарта (1769–08–15–1821–05–05) председатель комиссии по разработке Кодекса Наполеона Антуан Жак Клод Жозеф Ромарич Буле (1761–02–19–1840–02–04), граф дё ля Мёрт

29

Дата рождения указана по записи в книге крещений церкви города Гори, где он родился. Официальная дата – 1879–12–21. Вероятнее всего, при первом аресте молодой Сосо – грузинское уменьшительное производное от «Иосиф» – указал ложную дату, дабы считаться несовершеннолетним, а потом не считал нужным исправлять многочисленные документы.

Content

Нурали Латыпов
Заговор Англии против России. От Маркса до Обамы

Пролог Актуальная классика

Культ неличности

Фарисейские поля Парижа

Кризис бродит!?

Жюль Верн на защите Ленинграда

Навоз против санкций

Предисловие Юрия Лужкова Величие «Капитала» и нищета «Экономикс»

И вновь «Горе от ума»

В каком трудовом коллективе Маркс написал «Капитал»?!

Вот такие «пироги»

Перебежчики и «филантропы»

Лавочник на пьедестале

Мстительное «ретро»

«Неблагонадёжный» кейнсианец?

Воровка-инфляция

Напасти «творческого разрушения»

Физическая экономика против дутого ВВП

Жупел «директивной экономики»

«Убогая душа частного интереса»

Как же мы жили – не тужили без разуваевых?

Живая леонтьевская «матрица»

Маркс и Энгельс или «Маркс и Спенсер»

Кто виноват?

Что делать?

Карл Маркс. Капитал Выдержки из главы 24 «Так называемое первоначальное накопление»

Лемма о Марксе

Три источника и три составных части Маркса

Как Маркс стал глобальным

Кто победил Маркса

Лемма о Тэтчер

Стратегическое самоубийство: от Тэтчер до Медведева

Бородинская лемма, или Битва Англии с Францией до последнего… русского солдата

Послесловие Компьютер для Маркса

Единое хозяйство эффективнее

Слишком сложная задача

Не рынком единым

Поиск компромисса

Прогресс – от техники к обществу

Примечания