Мария Лебедева

Туфельки от «Ле Монти»

1

Все удавалось сегодня Ирине: и красивую прическу она смастерила несколькими взмахами щетки, и пирог отличный испекла играючи, и даже брюки Антошке дошила в один присест, а лежали они в шкафу больше месяца, и она уж думала, что никогда их не одолеет.

Проходя мимо зеркала в прихожей, она с удовольствием замечала в нем молодую женщину с карими миндалевидными глазами, блестевшими от счастья, и копной густых, чуть вьющихся темных волос, собранных на затылке.

Сегодня вечером Никита обещал прийти не один, а с другом детства Петром. Друг этот был, пожалуй, единственным человеком, кому Никита не успел еще представить свою невесту, так как Петр был геологом и целых полгода пропадал с партией в Забайкалье.

А именно в эти-то полгода и решилась судьба Никиты, которая, сделав крутой вираж, вынесла его наконец на желанный берег счастья, любви и покоя.

Вираж этот случился ровно шесть месяцев назад на станции метро «Комсомольская», где изо дня в день бесконечно длинный эскалатор неторопливо утягивает в подземные недра толпу пассажиров. Но, поскольку час был поздний и метро уже закрывалось, на эскалаторе оказались только два пассажира: Ирина и Никита, не подозревавшие, что смешной, нелепый, на первый взгляд, случай, просто казус поможет их сближению.

А дело был так. Где-то на середине спуска Ирина почувствовала, что острый длинный каблук ее туфли застрял и нога стоит, как приклеенная. Она запаниковала и резко, изо всех сил дернула ногой, отчего туфля, соскочив и по кривой траектории пролетев мимо стоявшего впереди Никиты, приземлилась у стеклянной будки дежурного. Из нее, заметив непорядок, выскочила бабуля и уставилась на странную парочку. А зрелище действительно было странным, потому что, резко дернув ногой, Ирина не смогла удержать равновесия, хлопнулась на ступеньку и, повинуясь законам физики, продолжая неотвратимо двигаться вперед, но уже на своей «пятой точке», в секунду достигла Никиты, который тоже не смог преодолеть законов физики и как подкошенный рухнул к ней на колени. Такую необычную сцену — женщина, отсчитывающая задом ступени, да еще с мужчиной на коленях — и увидела вышедшая из будки бабуля. Но она была служащей метрополитена, потому отметила в этой ситуации не только смешную сторону, а учла возможность травматизма и сразу же остановила эскалатор. Никита со смехом поднялся с Ирининых колен, помог встать ей, перетрусившей не на шутку, и побежал вниз, где у будки одиноко лежала ее туфелька — причина всей суматохи. Он взял туфельку, встал, как рыцарь, на одно колено и собственноручно надел на ногу подошедшей Ирине это замшевое изящное изделие известной в России американской фирмы.

— Ишь ты, прямо как королевне! — добродушно сказала бабуля, наблюдая редкую по нынешним временам галантность.

— Не королевне, а Золушке, — с улыбкой возразил Никита и протянул Ирине носовой платок, движением руки показывая, где вытереть грязь.

Ирина достала зеркальце и ахнула: на нее действительно смотрела замарашка. Она поняла, что грязными руками, которыми пыталась притормозить свое подпрыгиванье по ступенькам, случайно дотронулась до лица, оставив на щеке две широкие черные полосы.

С того теплого апрельского дня минуло уже полгода, но они до сих пор любили вспоминать обстоятельства своего знакомства и веселились при этом, как дети.

— А помнишь, — спрашивала Ирина, зная наверняка, что он помнит, — помнишь, ты мне сказал: «Наверное, вы едете с бала, после полуночи ваш кучер превратился в крысу, а карета — в тыкву»?

— Все я отлично помню, Золушка моя любимая, — отвечал он, привлекая ее к себе и целуя в волосы.

С тех пор он всегда радовался, когда она надевала темно-синие замшевые туфельки на шпильке, потому что именно их считал невольными виновницами своего счастья.

Особенно любили они вспоминать первую ночь в ее квартире. Никита проводил Ирину до самого дома, и ей ничего не оставалось, как пригласить его на чашку чая. Она почему-то сразу поняла, что он не из тех, кто пристает к девушкам на улице, и, если попрощается с ним, он тут же уйдет. Но Ирине не хотелось, чтобы он уходил, ей сразу понравился этот высокий зеленоглазый парень, а редкое сочетание пшеничного цвета волос и темных бровей и ресниц поразило ее. В джинсовом костюме он выглядел гораздо моложе своих лет, однако то, что ему оказалось уже тридцать четыре, отнюдь не смутило ее, потому что она до смерти устала от приставаний малолеток на улице и в транспорте. Самой Ирине не исполнилось и двадцати шести, но у нее уже был четырехлетний сын. Небольшого роста, стройная, кареглазая, с ярким пухлым ртом и чуть вздернутым носом, она выглядела совсем девочкой, чуть ли не выпускницей школы, поэтому к ней и липли юнцы, заглядываясь на ее осиную талию и хорошенькое личико.

В ту ночь они до утра сидели на кухне за чаем, рассказывая друг другу о себе, о своем детстве, о друзьях, о работе. Никита работал юрисконсультом в крупном акционерном обществе, часто бывал в командировках и объездил почти весь мир. А Ирина, хоть и закончила иняз и работала переводчицей в одном солидном издательстве, дальше Ленинграда никуда от Москвы не отъезжала, потому с интересом и завистью слушала его рассказы о карнавале в Рио-де-Жанейро, о храмах Чичен-Ицы в Мексике и захватывающей испанской корриде.

После этой ночи им показалось, что знакомы они много лет и понимают друг друга с полуслова. Стали встречаться почти ежедневно, «теоретическая» любовь подкрепилась практикой, которая окончательно убедила, что их встреча — просто счастливый случай, дарованный самой судьбой.

Никита сразу нашел общий язык с Антоном, который звал его сначала «дядя Никита», а в последние месяцы все чаще и чаще стал называть папой, хотя никто его этому не учил. Никита так быстро и ловко сдружился с мальчишкой и даже, когда тот, капризничая, демонстрировал не лучшие стороны своего характера, держался с ним так ровно, что возникала мысль о его солидном родительском опыте. Но, как выяснилось, опыта такого он не имел, хотя и был женат дважды.

В общем, все шло прекрасно, и Ирине порой становилось страшно, что вдруг все это каким-то образом прекратится, вдруг какой-нибудь случай, но уже несчастливый, прервет то непередаваемое блаженство, каким были напоены все ее дни. И когда две недели назад Никита сделал наконец предложение, стоя, как и в первую их встречу, на одном колене и протягивая ей белую розу на длинном стебле, она не почувствовала какой-то особой радости, какой ожидала раньше, предвкушая этот момент. Ей казалось, что они так счастливы, им так хорошо вместе, что лучше уже не будет. Единственное преимущество, которое давал штамп в паспорте, заключалось в том, что у них появится общий дом и Никите не потребуется время от времени уезжать в свою однокомнатную берлогу в Черемушках, чтобы взять какие-то вещи или книги, завершить срочную работу на компьютере, дождаться звонка от клиента из-за рубежа...

Ирина предполагала объединить их однокомнатные квартиры и, если повезет, получить взамен большую трехкомнатную, где у Никиты будет свой кабинет, а у Антошки — детская.

Пока же полностью можно было расслабиться, только когда Антон гостил у бабушки и они оставались совсем одни. Нежась в постели рядом с любимым, после долгих ласк и объятий, Ирина мечтала о ребенке, ей хотелось, чтобы у них непременно была девочка, с такими же, как у Никиты, зелеными глазами и таким же красивым, чувственным ртом. Никита против девочки не возражал, но ему всегда почему-то представлялось, что детей в семьей должно быть трое, хотя сам был единственным сыном. И он настаивал на том, что если вначале получится дочь, то в следующий раз он обязательно расстарается на сына.

С детьми Никите не везло: первая жена, Татьяна, очень хотела ребенка, но за пять лет супружества беременела всего дважды, а после второго выкидыша врач сказал, что на своих детей им вряд ли можно рассчитывать.

Когда Татьяна погибла в автокатастрофе, несколько месяцев Никита был словно не в себе. Друзья и родственники даже боялись, как бы он не свихнулся.

Он не мог бы с определенностью сказать, что очень любил жену, но многолетняя привычка к ней, к тому, что она всегда рядом, добрая, отзывчивая, готовая понять и помочь, сделала ее присутствие необходимым как воздух. И после ее гибели у Никиты поначалу было ощущение, почти на физиологическом уровне, что ему просто нечем дышать.

Год прошел в мучительных попытках забыть ее, вернее не ее, а свою зависимость от ее пребывания рядом, от ее присутствия в его жизни. Сейчас, вспоминая ее образ с легкой грустью, он понимал, что она была ему не просто женой, а настоящим другом, потерю которого пережить всегда очень трудно.

Все родственники и друзья будто сговорились, и для его же пользы, как они сами эту пользу понимали, наперебой стали знакомить его с девушками, достойными, по их мнению, если не восполнить утрату, то хотя бы скрасить его одиночество. Никита сначала возмущенно отбрыкивался, затем лениво выкручивался, отговариваясь в основном своей занятостью на работе, но потом молодость и жизнь взяли-таки свое, и он пустился во все тяжкие.

Редкий вечер не проводил он в каком-нибудь кафе или у знакомых, домой возвращался с очередной девицей в возрасте от двадцати и выше, причем порой выше настолько, когда вопрос о возрасте расценивается уже как оскорбление.

Он стал опаздывать на деловые встречи, на которые мог явиться к тому же в неглаженной рубашке и с помятой физиономией, так что ни у кого не возникало сомнений насчет слишком бурно проведенной им ночи. Когда же наконец по его вине чуть не сорвалась одна очень выгодная для фирмы сделка, генеральный директор вызвал его в свой роскошный кабинет и предложил ему подыскать себе другую работу, в случае если подобное повторится.

— И вообще, Никита Валерьяныч, — доверительно сказал он, перейдя на отеческий тон, — мой вам совет: женитесь и поскорее. Учтите, что человек вашего возраста и вашего положения без жены как без рук.

Эта простая мысль глубоко запала в душу Никиты, и, созерцая невыносимый беспорядок в огромной трехкомнатной квартире, давясь на завтрак вареными яйцами и забывая вовремя сдать в прачечную белье или забрать костюм из химчистки, он все чаще задумывался о том, чтобы ласковая женская рука незаметно и несуетливо навела порядок в его жизни. Так, как это получалось у Татьяны, которая, не находя никакого удовлетворения в работе программиста, предпочитала сидеть дома и заниматься хозяйством.

При ней квартира всегда сияла чистотой, на кухне вкусно пахло нормальной человеческой пищей, а не супами из концентратов; ему стоило только открыть шкаф и протянуть руку, как он натыкался на висевшие в ряд отлично выглаженные сорочки.

Придя домой вечером после работы, он заставал жену у телевизора за чтением или вязанием и не задумывался над тем, что дни ее уходят на самую неблагодарную работу — отлаживание механизма быта до такого состояния, когда становится незаметно, что этот быт вообще существует, вернее, существуют его малоприятные стороны, связанные с мусором, грязным бельем, сантехниками из ЖЭКа и беготней по магазинам.

Просто ему всегда приятно было возвращаться вечером домой, в покой и уют, ужинать вместе с женой, рассказывая о том, как прошел день, сидеть у телевизора с газетой в руках, погружаться в сверкавшую ванную с душистой пеной и ложиться в постель с белоснежным накрахмаленным бельем. Утром его будил дразнящий аромат кофе и аппетитный запах чего-то печеного.

Только оставшись один, Никита смог в полной мере оценить ежедневный подвиг Татьяны, настолько оберегавшей его от быта, что он не знал даже, где находятся магазины, в которых та делала покупки. Она сама покупала ему не только рубашки и обувь, но и брюки, и костюмы — без примерки, на глаз, и ни разу не ошиблась, все приходилось ему впору.

Когда Татьяны не стало, пыль моментально покрыла толстым слоем мебель, постоянно скапливались невероятные груды грязной посуды, пустых бутылок и банок, неостановимо потекла вода в унитазе, действуя на нервы своим утробным журчанием, ноги прилипали к грязному линолеуму на кухне, паласы на полу приобрели неопределенный цвет, а кофе убегал постоянно, и на плите образовалась уже толстая коричневая корка из засохшей кофейной гущи.

Сначала Никите не было ни до чего этого дела, он просто не замечал, в какой упадок постепенно приходит все окружавшее его в собственном доме. Он никого не хотел видеть. Когда его мать как-то по дороге на дачу заехала к нему, она пришла в ужас и захотела навести порядок, но Никита раздраженно запретил ей. Мать обиделась, однако, жалея сына, сумела скрыть обиду, а втайне подумала о том, что без жены ему никак не обойтись, хотя понимала, что заводить подобные разговоры в ближайшее время и бестактно, и, главное, бесполезно.

По прошествии трех-четырех месяцев после визита матери Никита, постепенно выходя из оцепенения, посмотрел как-то трезвым взглядом на царившие вокруг запустение и грязь, пришел в недоумение и попросил женщину, убиравшую их офис, за определенную мзду время от времени наводить порядок в его жилище. Позже, после разговора с генеральным директором, Никита познакомился в одной компании с Аллой.

Приехав за несколько лет до их знакомства из Новосибирска и принимая участие во всевозможных конкурсах красоты, Алла добилась лишь места манекенщицы в Доме моделей, снимала комнату где-то на Садовом кольце, мечтала о собственной квартире, обеспеченном муже и круизе по Средиземному морю.

Высокая, длинноногая, с огромными голубыми глазами и роскошными каштановыми волосами, пышной волной спадавшими до пояса, она производила впечатление робкого, беззащитного ребенка, который нуждается в заботе и опеке и ничего не смыслит в практической стороне жизни. Насколько впечатление это было обманчивым, Никита понял в первый же месяц их совместной жизни.

То, что он, как мальчишка, купился на ее обворожительную загадочную внешность и беззащитный взгляд голубых глаз, Никита позже объяснял себе полной своей тогдашней растерянностью. Ему казалось, что она — ангел, посланный ему свыше за его страдания и мучения, что одно ее присутствие поможет избавиться от смятения, творившегося в его душе. Алла и была ангелом, когда в спальне, сбросив на пол прозрачный пеньюар и стыдливо закутавшись в блестевшие рыжиной волосы, наклонялась над ним с видом наивным и непорочным, как бы желая подарить ему в очередной раз свою невинность. Это сводило его с ума, и невольно приходила сумасшедшая мысль, что она девственница.

Потом-то он понял, что это была всего лишь любовная игра, при помощи которой Алла ловко окручивала таких простачков, как он. Замужем она не была, но до Никиты имела какого-то «спонсора», который, правда, квартиру ей не покупал и в круиз не возил, зато делал дорогие подарки — вещи и всевозможные побрякушки.

Алла, как могла, прибрала квартиру и даже постирала Никите пару рубашек, от чего тот пришел в восторг и твердо решил жениться. Дальше все произошло так скоропалительно и молниеносно, что Никита и глазом не успел моргнуть, как в паспорте его появился штамп о регистрации брака с гражданкой такой-то, как на всех спинках стульев и кресел висели уже разбросанные впопыхах Аллины вещи, а вся ванная оказалась заставлена ее парфюмерными притирками и примочками в многочисленных баночках, коробочках и пузырьках всех размеров. После чего Алла тут же уволилась с работы и начала готовиться к какому-то очередному грандиозному, по ее словам, конкурсу красоты. Подготовка эта заключалась в том, что она, проспав до полудня, нехотя вставала, принимала ванну, прихорашивалась, тщательно причесывалась и подкрашивалась и, надев один из своих рискованных умопомрачительных нарядов, на такси отъезжала в какой-то особняк, который арендовали учредители конкурса. Никите не по душе были все эти затеи с конкурсами, он полагал, что семейная жизнь как-то остепенит ее и она сама охладеет к подобным забавам. Он думал, что с появлением ребенка жизнь их войдет в нормальную колею и жене придется сменить роскошные пеньюары на обычный, удобный халат из хлопка. Но не тут-то было.

Как-то он обнаружил в тумбочке в спальне полупустую упаковку таблеток. В инструкции черным по белому было написано, что предназначены они для предохранения от беременности. Никита был потрясен, потому что до свадьбы они неоднократно заговаривали о детях и находили в этом вопросе полное взаимопонимание. Алле было уже под тридцать, она как будто и сама сознавала, что тянуть с заведением потомства нельзя, иначе будет совсем поздно. И вот — пожалуйста! Противозачаточные таблетки! Никита устроил жене сцену, в гневе тут же спустил оставшиеся таблетки в унитаз и пригрозил, что отныне начнет наблюдать за ее женским циклом.

Теперь же, вспоминая все это, Никита с трепетом благодарил Создателя, что тот так и не дал им детей и что Алле не удалось окружить себя ореолом страдающей матери-одиночки.

Когда же выяснилось, что никакого места в конкурсе она не заняла и ничего, кроме морального удовлетворения, не получила, оказалось, что одного этого удовлетворения ей недостаточно и вообще она считает итоги конкурса несправедливыми.

— Успокойся, Алла, прошу тебя, — говорил Никита, — ну что тебе в этих конкурсах! Для меня ты и так самая красивая в мире, вне всякой конкуренции. Неужели тебе этого недостаточно?

Но самолюбие ее было уязвлено, и речи мужа не утешали. С этого момента, пожалуй, и начался полный разлад в их отношениях. Возвращаясь домой с работы, Никита все чаще заставал жену в сомнительной компании каких-то неизвестных ему людей, после ухода которых оставался опустошенный бар и насквозь прокуренная квартира. С друзьями она смеялась, оживленно и возбужденно что-то обсуждала, а наедине с Никитой пребывала в меланхолии.

Хозяйкой она всегда была никудышной, могла с грехом пополам поджарить яичницу, иногда нехотя вытереть где-нибудь пыль или сходить в магазин.

— Не могу же я за всем уследить! — возмущалась она в ответ на претензии мужа. — Возьми, в конце концов, домработницу, а у меня голова совсем не этим забита.

Домработницу он взял, договорившись все с той же женщиной, убиравшей в их офисе, но чем же все-таки была забита голова его жены, так за все время их супружества и не понял. Книг она не читала, изредка покупала на лотке что-нибудь из серии ужасов, но до конца одолеть ничего не могла — видимо, от страха. У Никиты была прекрасная библиотека, в основном русская и зарубежная классика, все «Мастера современной прозы», но Алла жила как бы в параллельном мире, далеком от всех достижений изящной словесности, и Никита порой удивлялся, как она смогла в свое время закончить филологический факультет Новосибирского университета и даже два года проработать в школе, преподавая детям литературу.

С ужасом Никита заметил, что она пристрастилась к коньяку и уже дня не может прожить без того, чтобы не опустошить бутылку на треть, а то и наполовину. Он запирал бар, не давал ей денег, но это только обостряло их отношения, толку же все равно не было никакого: каждый день бутылка обнаруживалась то под кроватью, то в ванной в корзине с грязным бельем, то в прихожей под вешалкой. Однажды пьяная Алла заявилась к нему в офис и прямо в присутствии секретарши стала скандалить, требуя денег. Никита сгорал от стыда, стоило ему только посмотреть на эту сцену глазами секретарши.

Дальше — хуже. Алла, «приняв» для храбрости и раскованности, стала ездить по его друзьям и знакомым и жаловаться на деспота-мужа, который, оказывается, хотел в ее лице найти себе бесплатную домработницу, а как только понял, что ничего не выйдет, что у нее другие планы в жизни, сразу перестал давать ей деньги и держит ее в черном теле. Разнервничавшись, она просила выпить, ей давали, и она уходила. Друзья пребывали в недоумении, а родители Никиты, которых она тоже несколько раз удостоила своим визитом, забили тревогу и попытались вызвать сына на откровенный разговор. Никита от разговора отказался, раздраженно заявив, что решать личные проблемы будет сам. Доверительных отношений с родителями у него давно уже не было, он никогда не рассказывал им о своих трудностях, да и о важных моментах в его жизни — свадьбе, разводе, повышении по службе — они всегда узнавали последними.

Все свои сложности Никита предпочитал обсуждать с закадычным другом детства Петром. У Петрухи семьи своей никогда не было, он одиноко жил в холостяцкой квартире на Юго-Западе и половину своего времени проводил, мотаясь по всей стране в поисках каких-то неведомых минералов. Друзья называли его «кладоискателем».

У Петрухи семейного опыта не было, зато был опыт житейский, поскольку во время своих постоянных разъездов он встречался с огромным количеством людей. Ему очень нравилась Татьяна, он всегда говорил Никите, что тот не ценит своего счастья и не понимает, какая золотая у него жена. Петруха любил бывать у них и, когда возвращался из очередной командировки, первый визит наносил именно им. «У вас, ребята, не дом, а просто оазис в пустыне», — повторял он.

Что же касается Аллы, то Петр очень настороженно отнесся к роману своего друга, а потом, видя, что дело принимает нешуточный оборот, всерьез встревожился. Ему казалось, что эта длинноногая, худая, как все манекенщицы, девушка с острым носиком и якобы невинными голубыми глазками, — темная лошадка. Она производила на него странное впечатление, не было в ней хорошей человеческой простоты, открытости, какой-то душевности, которая сразу располагала в Татьяне. Но, будучи человеком тактичным, Петр не счел возможным выложить Никите все, что думал об Алле и ей подобных, а на прямой вопрос друга отвечал путанно и туманно и только умолял его не торопиться с браком. К сожалению, вскоре Петруха улетел на Урал, а когда три месяца спустя прилетел, Алла была уже законной женой Никиты и хозяйкой трехкомнатной квартиры в Сокольниках, доставшейся тому в свое время от бабушки.

Сейчас же, сидя с другом у себя на кухне за бутылкой «Лимонной» и выслушивая скорбную летопись его семейной жизни, Петр горько сожалел о своем природном такте, не позволившем ему помешать этому браку. Хотя, с другой стороны, вполне могло случиться, что Никита в тот момент не внял бы трезвым доводам друга и все равно поступил бы так, как подсказывало ему сердце.

Когда Никита закончил свою печальную повесть, друзья молча выпили еще по одной, и Петр, крякнув и передернувшись, спросил:

— Слушай, Ник, а она сама-то понимает, что происходит?

— В том-то, Петруха, весь и ужас, что не понимает и понимать не хочет, — уныло ответил Никита.

— Значит, о лечении не может быть и речи? — заранее зная ответ, спросил Петр.

Никита развел руками, как бы подтверждая, что друг правильно понимает эту проблему.

— Тогда вот что я тебе скажу, — решительно произнес Петруха и, разгорячившись, даже привстал, — разводись — и баста! — Он пристукнул ладонью по столу, будто ставил печать в будущем свидетельстве о разводе.

За такое мудрое решение полагалось выпить.

— Я и сам так думаю, — сморщившись от очередной рюмки, проговорил Никита. — Но знаешь, что меня смущает? — Он подцепил вилкой кусок селедки и помахал им в воздухе. — Меня мно-о-гое смущает, друг...

— Да что? — не понял Петр. — Какие проблемы? Имущественные, что ли? Ты ж юрист, сам знаешь, что ей ничего не полагается, за полтора-то года брака. К тому же она все это время не работала и сидела у тебя на шее.

— Нет, ты не понимаешь, — пригорюнился вдруг Никита, — здесь, старик, дело в другом...

— Да в чем же, черт побери? — рассердился Петр. — Можешь ты наконец по-человечески объяснить?

Никита налил еще по одной, выпил и, не закусывая, закурил.

— Дело в том, Петруха, — начал он, с трудом подбирая слова, но не оттого, что был выпивши, а потому что действительно не знал, как выразить свои опасения и предчувствия, — дело в том, что... В общем, развод не поможет.

— То есть как это — не поможет? — удивился Петр. — Кому — не поможет? Тебе? Или ей?

— Боюсь, что никому, — обреченно вздохнул Никита и пояснил: — Я, конечно, не психиатр, но мне кажется, она того... с приветом, ну, с головой у нее что-то не в порядке. Боюсь, никогда она не оставит меня в покое, даже если я десять раз подряд разведусь с ней.

В подтверждение этих слов он сказал, что, как только речь заходит о разводе, она грозится покончить с собой, предварительно убив, конечно, и Никиту. Петр предположил, что это просто пьяный бред, которому не стоит придавать значения.

— Нет, Петруха, — осипшим от волнения голосом произнес Никита, — ты не понимаешь... Она на все способна...

Затем Никита пустился в рассуждения о том, что совсем не знает родственников своей жены, а среди них, может быть, половина сумасшедших, что, возможно, она и всегда была несколько не в себе, а он принимал это за некую загадочность и даже таинственность натуры, и вот теперь, спровоцированная пьянством, эта ее психопатия или даже шизофрения расцвела пышным цветом. Она уже однажды в пьяном виде вскрывала себе вены, а в другой раз пыталась повеситься в туалете, но Никита как бы по счастливой случайности всегда оказывался рядом и ее спасали. Доведенный до отчаяния и поставленный в тупик, он частенько сомневался в том, была ли та случайность счастливой лично для него.

— Ну и как быть, Петруха? — заглядывая другу в глаза, спросил он, рассчитывая, что Петрухин жизненный опыт и знание людей помогут найти выходит в этой, казалось бы, безвыходной ситуации.

Тот долго молчал, что-то соображая и куря сигареты одну за другой. Потому, придя к какому-то решению, опять хлопнул вдруг ладонью по столу и бодро произнес:

— Вот что, Ник... У тебя когда командировка в Италию? Через полтора месяца? Вот и отлично, подавай на развод и мотай на свои Аппенины, а пока поживи здесь, у меня классная раскладушка.

Петр так уверенно и бойко говорил, что Никите поначалу показалось даже, что вопрос решен и выход найден, что впереди его ждет спокойная, а потому радостная жизнь, тихие вечера в кругу самых близких друзей или, как раньше бывало, с газетой у телевизора. «Собаку заведу...» — мечтательно подумал он. Но уже минуту спустя ему стало ясно, что они топчутся на месте, потому что вопрос-то стоял не о разводе как таковом, а о возможной реакции жены на этот развод.

— Постой, постой, Петруха, — опомнившись, сказал Никита, — я же тебе объяснил, не в разводе тут дело, а в том, чтобы расстаться спокойно, без выкрутасов... От нее всего можно ожидать, ты не представляешь, что она может выкинуть.

— Убить тебя, что ли? — засмеялся Петр. — Так ты же каратист! Да и «пушка» у тебя вроде есть?

— Есть. Газовая.

— Вот и носи с собой для самообороны, а вернее, для собственного спокойствия, ведь если до дела дойдет, ты ее одной левой уложишь, на нее ж смотреть больно, такая тощая.

Никита с укором посмотрел на друга, не желавшего понять всей серьезности ситуации.

— Издеваешься? — отчаянно хлопнув еще одну рюмку, сказал он. — При чем здесь она сама? Ты бы дружков ее видел. Такая погань, не знаю, по каким подворотням она их собирала...

— Не иначе как на конкурсе красоты познакомилась, — съязвил Петр.

— Вот-вот, — согласился Никита. — Там, наверное, на сцене красотки, за кулисами — ублюдки. В общем, Петруха, стоит ей только шепнуть своим подонкам... А для них человеческая жизнь гроша ломаного не стоит.

— Да, дела-а, — посерьезнел Петр и задумчиво почесал в затылке. — Остается, Ник, один путь: мирные переговоры. Попробуй с ней по-хорошему: что, мол, тебе надо, говори, все отдам. И отдай. Жизнь-то дороже.

Засидевшись до полуночи, Никита остался у друга ночевать и решил на следующий же день мирно, серьезно и обстоятельно поговорить с женой.

К его радости, Алла оказалась в благодушном настроении от основательной порции спиртного и, к его удивлению, не взорвалась, как обычно, при слове «развод», а согласилась выслушать его спокойно. Он говорил о том, что брак их, к сожалению, не выдержал испытания временем и потерпел полное фиаско, что они так и не сумели сродниться за полтора года настолько, чтобы продолжать жить вместе, что круг их интересов, их друзей и знакомых совершенно различный, а это не способствует взаимопониманию, и призвал ее к трезвой оценке создавшегося положения, понимая, что насчет трезвости погорячился и дал маху. Как ни странно, Алла, соглашаясь со всеми его доводами, кивала, и он даже засомневался, понимает ли она его слова. Но при упоминании интересов, друзей и знакомых вдруг перестала кивать, лицо ее неприятно исказилось, острый носик стал похож на клюв птицы, и она злобно прошипела:

— А что ты знаешь про мои интересы? И чем тебе мои друзья не нравятся? Ну да, конечно, не того круга, извините, не юристы и не офисные мальчики на побегушках.

Испугавшись очередного скандала с истерикой и битьем посуды, Никита сразу согласился, что интересов ее действительно не знает, а друзья у нее нормальные, парни как парни, главное, что ей они нравятся. Она успокоилась и поставила Никите свое условие: квартиру разменять на две однокомнатные, причем себе она возьмет ту, какая ей больше понравится, и мебель разделить по тому же принципу.

Если бы еще полтора года назад Никите сказал кто-нибудь, что какая-то наглая спивающаяся баба станет требовать у него половину его кровной собственности, причем лучшую половину, а он при этом будет по-идиотски счастливо улыбаться, соглашаясь на это с великой радостью, он воспринял бы это как неуместную шутку. Сейчас же он блаженно кивал, слушая все ее требования и не веря своим ушам, что найден, пусть и позорный для него, компромисс и что она согласна оставить его в покое.

На следующий день он подал на развод и предоставил Алле самой заниматься обменом, заранее соглашаясь на любую отдельную квартиру. В итоге он ее и получил: однокомнатную хрущобу в Черемушках, с крошечной кухней и напрочь отсутствующей прихожей, а Алла переехала в двухкомнатную малогабаритку на Проспекте Мира. Кто из них был больше счастлив от этого размена, сказать трудно: Никита избавился от преследовавшего кошмара, Алла же осуществила свою мечту иметь собственную квартиру в Москве. К пребыванию в хрущобе он относился философски, к тому же знал, что со временем обменяет ее с доплатой на что-нибудь более приличное. Главное, у него был свой «шалаш», который он считал райским местом лишь потому, что в нем не было его «милой».

Разъезд произошел в апреле, ровно за год до встречи Никиты с Ириной. Никита так устал от беспорядочного существования до знакомства с Аллой и уж конечно еще более беспорядочной совместной жизни с ней, что первые полгода в новом жилище прожил спокойно и уединенно, вечера проводил в основном за чтением и только изредка принимал у себя самых близких друзей.

За это время он дважды побывал в зарубежных командировках. Генеральный директор, довольный его отношением к работе, инициативой и добросовестностью, даже повысил ему жалованье, выразив при этом удивление, что человек может проявлять такое рвение по службе именно после развода с женой (у директора вообще были консервативные взгляды на семью).

Что же касалось крошечных размеров квартиры, то Никита находил в этом даже некий положительный момент и, смеясь, говорил Петру: «Знаешь, старик, теперь на уборку у меня уходит гораздо меньше сил и времени. А главное, все книги поместились». И он действительно старался поддерживать относительный порядок, тем более что сорить в общем-то было некому: больших компаний у него не бывало, женщин он к себе не приводил. После неудачного второго брака Никита вообще, похоже, потерял к ним всякий интерес и считал, что доживать ему придется, как и Петрухе, полным холостяком.

Он завел собаку, забавного фокстерьера по кличке Макс, купив его за бутылку у какого-то алкаша возле метро. Никита боялся, что собака краденная, но алкаш бил себя в грудь, уверяя, что собака его собственная, что ей уже полтора года и зовут Максом, и продает он ее потому, что кормить нечем, а самому не только нечего есть, но и выпить не на что.

У Макса, видно, была нелегкая жизнь у прежнего хозяина, поэтому он прикипел к Никите всей своей собачьей душой и каждый раз радовался его возвращению с работы так, как никакая жена, даже самая любящая, конечно же, радоваться не станет. Когда Никита на время командировок оставлял Макса своим родителям, пес так страдал и мучился, что у стариков сердце обливалось кровью и они зарекались брать его в следующий раз.

Как-то осенью, гуляя с Максом в парке, Никита встретил подругу Аллы, Наташу, которая тоже была большой любительницей конкурсов красоты, хотя, по мнению Никиты, со своим плоским невыразительным лицом и нескладной фигурой могла рассчитывать в лучшем случае на место в жюри. Наташа разахалась от неожиданной встречи и, присев рядом с ним на скамейку, принялась расспрашивать о жизни. Никита рассказал о командировках, о Максе, о том, что на работе все в порядке, а в личной жизни... Он честно признался, что в общепринятом понимании таковая вообще у него отсутствует.

Наташа была поражена, что интересный молодой мужчина, обеспеченный, с машиной, дачей — одним словом, завидный жених, ведет жизнь затворника. О себе она сказала только, что с конкурсами завязала, потому что там сплошные интриги и все куплено заранее, и работает теперь секретаршей в строительной фирме.

Никита про себя отметил, что ей давно пора было выбросить дурь и блажь из головы, потому что участие в конкурсах в ее-то возрасте и с ее-то внешностью — определенно дурь. Про бывшую жену спрашивать не хотел, но Наташа заговорила сама и рассказала, что у Аллы был бешеный роман с одним крутым режиссером-бизнесменом, который обещал снять ее то ли в фильме, то ли в клипе, но недавно выяснилось, что он вдруг слинял за границу, подписав контракт на два года, и ходят слухи, что хочет остаться там навсегда. Алла была в страшном гневе, потому что от нее он это скрывал и уехал, даже не попрощавшись.

— Я его хорошо понимаю! — с улыбкой сказал Никита. — Да если б она узнала об его отъезде, то, не задумываясь, взорвала бы самолет.

— Но все равно, так порядочные люди не поступают, — возразила Наташа, однако Никита видел, что она согласна с ним, понимает, что он прав и что в подобной ситуации от ее подруги можно ожидать чего угодно.

«Так вот почему она согласилась тогда на развод, — осенило Никиту. — Видимо, на горизонте замелькал уже этот бизнесмен от кинематографа! Вот спасибо-то ему, вот удружил-то, а то бы я до сих пор мучился. Да, от таких, как она, только за границей и спасаться».

Они дошли до дома Никиты, тот из вежливости пригласил Наташу на чашку чая, но она отказалась, сославшись на деловое свидание.

Спустя несколько дней на пороге его квартиры появилась Алла собственной персоной, как ни странно, абсолютно трезвая, трогательная в своей беспомощности и беззащитности. Во всяком случае, ее взгляд и весь ее облик свидетельствовали именно об этом. Никита был неприятно удивлен, ибо честно выполнил все ее требования и считал, что, получив ни за что ни про что двухкомнатную квартиру, да еще со всей обстановкой, она могла бы потрудиться не нарушать их договоренности, которая заключалась в том, что она никогда даже близко не подойдет к его дому.

Кроткий и беззащитный вид бывшей супруги не мог уже, как раньше, обмануть и разжалобить Никиту, он знал этому цену, хотя и отдавал должное ее актерским способностям.

— Прости, Никита, ты, наверное, не ожидал, что я приду, — прямо с порога начала она. Взгляд ее невинных голубых глаз выражал раскаяние и неловкость. — Я буквально на пять минут, мне нужна твоя помощь... Ну, не помощь, конечно... вернее, твой совет как юриста... — смущенно лепетала она, в волнении теребя пуговицу на плаще.

Никита счел неудобным держать ее на пороге и давать консультацию на лестничной площадке и впустил в квартиру. Она оглядела стены его комнаты, с пола до потолка заставленные книжными стеллажами, похвалила за чистоту и порядок и пришла в восторг от Макса, доброжелательного и добродушного пса, который тут же, приняв ее за друга хозяина, начал показывать ей свои игрушки, принося в зубах то резиновый мячик, то пластмассовую палочку, и призывал поиграть с ним. Но Никита окоротил его щенячий восторг, строго приказав занять свое место на коврике, и предложил незванной гостье пройти на кухню. Инстинктивно следуя русским традициям гостеприимства поить и кормить любого, кто переступает порог твоего дома, будь то друг или недруг, Никита сварил кофе и выставил на стол всевозможные заморские сладости.

— Шикарно живешь, — заметил Алла.

От предложенного к кофе ликера она отказалась, сообщив, что уже три месяца как «завязала», капли в рот не берет, боится есть даже «ромовую бабу» или бисквит с винной пропиткой. Никита порадовался за нее и подумал, что, наверное, общение с режиссером пошло ей на пользу. Он не исключал возможности, что она начала прикладываться к бутылке, потому что была несчастлива в браке с ним, и хотя понимал, что насильно замуж ее никто не тянул, все равно чувство собственной вины подспудно зашевелилось вдруг в глубине души.

— Наталья сказала, что вы случайно встретились, — начала Алла, приступив сразу к делу. — Так что ты теперь в курсе моей личной жизни, ну и... всех событий... И я подумала, это даже к лучшему, потому что я могу обратиться к тебе как к юристу, а идти с этим в юридическую консультацию как-то, знаешь, неловко.

Суть дела заключалась в том, что режиссер подписал с ней контракт, официально заверенный у нотариуса, на участие в трех клипах, за которое ей полагался очень солидный гонорар, а сам смылся в Америку, оставив ее с носом. Она, естественно, хотела знать, имеет ли право требовать компенсацию, а если да, то каков механизм восстановления справедливости.

Никита сталкивался с нарушением контрактов только в своей сфере, далекой от кинематографа, и подробно описал ей этот механизм, но на примере срыва поставок и погашения кредитов. Ответом его она осталась довольна, так как поняла главное: что еще не все потеряно и что как-то прижать режиссера вполне в ее власти.

Когда бывшая супруга ушла, Никита облегченно вздохнул и с радостью подумал, что свидание прошло на удивление спокойно и теперь-то можно быть уверенным, что она от него отстанет, поскольку нашла себе в жизни другую мишень и теперь отдаст все силы мщению обманщику-режиссеру. О, как же он ошибался!

Он понял это буквально через неделю, когда она неожиданно заявилась снова, уже не кроткая и беспомощная, а возбужденная и даже агрессивная, чтобы поплакаться Никите о своей неудаче и рассказать, как интриганы с киностудии перекрыли ей все каналы, защищая своего кореша-режиссера. Она говорила, что живем мы в криминальном, неправовом государстве, потому что ни суд, ни инюрколлегия делом ее заниматься не пожелали и не приняли даже заявления, пояснив, что это не в их компетенции.

— В чьей же, черт возьми, в чьей это компетенции? — злобно кричала она, размазывая по лицу слезы гнева и бессилия. — Никто не хочет понять... помочь... — причитала она, сотрясаясь от рыданий.

Никита не знал, как и чем можно было успокоить ее, но она сама решила утешить себя прежним способом и попросила выпить. Зная о ее воздержании и не желая потворствовать срыву, он отказал резко и категорично. Алла обиделась и вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Но на следующий день заявилась снова, уже «под градусом», и Никита понял: конец его спокойной жизни. Он вспомнил, как бабушка в подобных случаях любила приговаривать, что «горбатого могила исправит» и что «черного кобеля не отмоешь добела».

Алла стала приезжать чуть ли не каждый день. Если Никита не открывал дверь, она звонила в квартиру, не отрывая пальца от кнопки звонка и доводя Макса, заходившегося в лае, до полного изнеможения. Она изменила свою тактику и о режиссере говорить перестала, а вспоминала со слезой в голосе их совместную жизнь, жаловалась на одиночество, жалела, что так и не родила ребенка, и при этом всякий раз робко взглядывала на Никиту, словно в надежде, что он сейчас растает, вообразит, что жили они весело и дружно, и сам предложит вновь объединить их судьбы и квартиры. Никита молча курил и ждал только момента, когда ей сильно захочется выпить и она уйдет. Сам он спиртного ей не предлагал и мало того держал его в письменном столе под ключом — на всякий случай, если ей вдруг придет фантазия порыскать в шкафчиках в поисках заветной бутылки.

Наконец, измученный ее посещениями, Никита забрал Макса и переехал на время к Петру. С месяц они прожили вместе, и Никита начал подыскивать вариант обмена своей квартиры в другой район. Но настал день, когда Алла появилась вдруг у квартиры Петра. Никита был потрясен. Ему казалось, что он принял все меры предосторожности: предупредил секретаршу, чтобы на женский голос та отвечала, будто он в командировке в Греции, да и родителей тоже пришлось поставить в известность о бегстве из собственного дома.

Они с Петром долго ломали голову над тем, как же могла она вычислить местонахождение своего бывшего мужа, но так ни к какому выводу и не пришли. Адрес-то Петра она, конечно, знала, но вот почему не поверила секретарше и родителям, что он находится в командировке, — загадка. Маловероятно, что кто-то из общих знакомых мог увидеть Никиту и сообщить ей: общественным транспортом Никита не пользовался, ездил всюду на своих «Жигулях», с Максом предпочитал от дома никуда не отходить, выгуливая его на лужайке перед подъездом. И тем не менее это случилось, она разыскала его и заявилась к Петру под тем предлогом, что ей срочно необходимо поговорить с Никитой. Никиту давно уже трясло от всех ее разговоров, он заранее знал, что она может ему сказать. Петр стоял за друга горой, заявив, что в его квартире ноги ее не будет, а если она тут же не уйдет, он вызовет милицию и ее запросто увезут в вытрезвитель, потому что она, мягко говоря, не в лучшей форме. Никита поразился непреклонности и даже резкости Петра. Это было так не похоже на него, мягкого и тактичного человека, который, Никита знал, и мухи не обидит. Но у Петра, видимо, скопилось столько злости на эту женщину, которая обвела друга вокруг пальца, оттяпав большую часть его жилплощади, испортив ему полтора года жизни, и которая до сих пор еще покушается на покой Никиты, вынужденного сломя голову бежать из своей убогой клетушки, где оказался благодаря ее проискам, к другу детства. Так кто же, кроме друга детства, способен спасти Никиту и оградить его от посягательств этой наглой особы?

Так рассуждал Петр, а Никита только диву давался, как твердо и грозно может говорить его друг, если задеть его за живое. Этот тон подействовал на Аллу в прямом смысле слова отрезвляюще, и она действительно ушла. Никита понял, что, вероятно, Петр прав и с подобными людьми только так и следует разговаривать.

С обменом квартиры у Никиты все не получалось, а вскоре Петр уехал на очередные поиски минералов и оставил другу свое жилище на целых три месяца. Недели через две после его отъезда Алла заявилась снова, но не одна, а в компании двух молодчиков в кожаных куртках. Лет двадцать-двадцать пять, бритоголовые, у обоих серьга в ухе и бессмысленный, тупой взгляд. Не открыть Никита не мог, потому что жалел Макса, привыкшего караулить квартиру и оповещать бесконечным заливистым лаем хозяина, который, возможно, не слышит звонка. Остановить Макса можно было, только открыв дверь, иначе пес, прочно усвоивший свою обязанность, мог бы этой самой жизни лишиться, захлебнувшись неистовым лаем и визгом.

Никита не удивился сопровождавшим ее лицам, потому что давно знал ее странную тягу к порочным малолеткам, по виду не то рэкетирам, не то наркоманам, а скорее всего, сочетавшим первое со вторым.

— Что у тебя за любовь к подросткам? — раздраженно спрашивал он у жены, когда они жили вместе. — Это что, ностальгия по работе в школе?

Но на его язвительность она отвечала, что, во-первых, они всего-то на три-четыре года моложе нее, а во-вторых, с ними она чувствует себя спокойно, в обиду они ее на дадут. Кто собирается ее обижать? Никита понять так и не мог, а она объяснять не хотела.

И вот сейчас она стояла перед Никитой с двумя своими «телохранителями» и упрямо заявляла, что ей надо с ним поговорить.

— А эти молодые люди при чем? Они тоже хотят мне что-то сказать? — сухо спросил Никита.

— Мальчики нам не помешают, — быстро откликнулась Алла. — Они здесь побудут, даже в квартиру не войдут. Твой друг выгнал меня, и я подумала...

— Подумала, что мальчики уговорят его впустить тебя? — подхватил он.

Один из «мальчиков», неутомимо жуя резинку, презрительно хмыкнул, второй невозмутимо работал челюстями. Во избежание скандала, который мог произойти и вызвать на лестничную клетку соседей из ближайших квартир, Никита впустил настырную женщину, но при этом был так зол, что, игнорируя все традиции гостеприимства, не предложил ей даже раздеться. Она сама сняла меховую куртку и прошла в комнату.

— Ну? — нетерпеливо сказал Никита. — Что же ты хотела мне сказать? Хотя, по-моему, уже давно все сказано, и, честно говоря, я не понимаю твоего поведения.

Алла молчала, опустив глаза, и вдруг Никита уловил какое-то сопение, а потом всхлипывание. Она плакала. Он отвернулся и стал смотреть в окно, выходившее на припорошенную снегом лужайку, мечтая о той минуте, когда это представление закончится и они с Максом смогут выйти на прогулку. Он стоял спиной к ней и не видел, как она очутилась возле него, но уже в следующее мгновение ее руки обхватили его за шею, она стала как-то неестественно медленно сползать, цепляясь за него, трясясь в рыданиях, не в силах выговорить членораздельно ни одного слова, только: «Ты... люби... един... могу... тебя...».

Вот оно, подумал Никита, то самое страшное, что видел он в ночных кошмарах, когда она душит его своей любовью, а он, не в состоянии вырваться из ее цепких рук, начинает орать и просыпается. Теперь нечто подобное было наяву: она хватала его руками все ниже, ниже, ее заплаканное лицо в потеках косметики терлось о его одежду, и это вызвало у него такой жуткий приступ брезгливости, что он, оттолкнув ее, опрометью бросился в туалет, думая, что сейчас его стошнит. Алла же по-своему расценила его порыв, решив, что он не смог выдержать ее женских чар и трусливо бежал, чтобы им не поддаться. Поэтому она сделала вывод, что «лед тронулся», но в данном случае лучше «не дожать», чем «пережать», и, когда он вернулся в комнату, уже спокойно сидела в кресле и приводила себя в порядок, достав пудреницу и разложив на столе свои нехитрые принадлежности для восстановления женской привлекательности. Спектакль был окончен. От возмущения Никита потерял дар речи, смел одной рукой парфюмерию ей в сумку, другой схватил ее за плечо, подтащил к двери и вытолкнул на лестничную площадку, захлопнув дверь перед самым носом изумленных «мальчиков».

Однако напрасно он полагал, что этим поступком поставил все точки над «i» и продемонстрировал отвращение к ней. Плохо знал он свою бывшую жену! Алла вопреки всему осталась в уверенности, что Никита испугался своей мужской тяги к ней, поэтому и поступил так грубо и бестактно. Она считала, что за этой грубостью крылась элементарная похоть, в которой не всякий захочет признаться даже самому себе.

Вот так они в очередной раз не поняли друг друга и остались каждый при своем мнении: Никита считал, что оскорбленное женское самолюбие не позволит ей больше появиться у него, а она... Она хотела дать ему некоторое время для «охлаждения», чтобы затем снова пустить в ход свое обаяние и тем самым нанести ему удар, но уже такой сокрушительной силы, после которого он не смог бы оправиться и был бы согласен на все, как это и случилось в свое время, когда он женился на ней.

Полчаса спустя после скандальной сцены Никита вышел погулять с собакой, прихватив с собой «пушку», в полной уверенности, что «мальчики» все еще поджидают его, чтобы проучить за грубое обращение с их дамой. Каково же было его изумление, когда он увидел, что тех и след простыл. Никите так и не удалось постичь логику их поведения, ему и в голову не могло прийти то, что пришло его бывшей возлюбленной, причем не только пришло, но и засело там прочно и надолго.

Через неделю она пришла снова, уже без своих «мальчиков». Никита был очень огорчен тем, что ошибся в своих расчетах и что, имея за спиной два брака и многочисленные связи, так и не сумел понять изощренность женской психологии. Впрочем, успокаивал он себя, в данном случае следовало говорить, скорее, о патологии.

Она с порога заговорила о том, что оставила у него свою куртку. Когда в день ее последнего визита Никита вернулся с Максом с прогулки, он тут же досадой обнаружил эту куртку на меху, которую сам же привез ей в свое время из Германии, но, к сожалению, забыл вышвырнуть за дверь вслед за нею.

Первым его порывом было выбросить эту куртку на помойку, сжечь, растоптать: только бы не видеть ничего, что могло напомнить об этой женщине. Но он свой порыв укротил, решив, что она, конечно же, пришлет за курткой кого-то из знакомых, скорее всего Наташу, и, скомкав ненавистное меховое изделие, сунул его на антресоли. И вот она сама, как ни в чем не бывало, стоит на пороге, словно неделю назад он собственноручно ее из этой квартиры не вышвырнул. «Да-а, — пронеслось у него в голове, — тяжелый случай...»

Он достал куртку с антресолей и молча протянул ей. Она взяла и, робко заглядывая ему в глаза, тихо спросила:

— Никита, а где ты будешь встречать Новый год?

— В дурдоме, — буркнул он и захлопнул дверь перед ее носом.

Услышав за дверью ее удаляющиеся шаги, Никита приободрился, еще раз отметив, что главное — выбрать верную тактику поведения, пример чему подал ему еще Петр. «И что это она заговорила вдруг про Новый год? — удивился он, вспомнив ее дурацкий вопрос. — Совсем крыша у бабы поехала».

До Нового года оставалось еще недели две, а в январе Никите предстояло лететь в Каир. Он поймал себя на мысли, что с удовольствием думает об этой поездке, в основном потому, что там уж точно не увидит этих голубых, каких-то рыбьих глаз и этой долговязой фигуры с длинными, тонкими, как у цапли, ногами. Никита не понимал, как все это могло так нравиться ему прежде, и не просто нравиться, а даже приводить в трепет и восторг. Сейчас все, что относилось к Алле или как-то было связано с ней, вызывало у него лишь омерзение. «Замуж бы она вышла, что ли, — думал он. — Пусть хоть и за бритоголового...»

Вскоре она пришла снова, но Никита решил, что дверь не откроет, даже если Макс обезумеет от лая. К телефону он не подходил, но Алла знала, что он дома, поскольку светомаскировки Никита не устраивал. Она звонила в дверь так настырно, что ему захотелось сразу же после ее ухода перерезать провод, ведущий к звонку, все-таки долго стучать в дверь умаешься. После ее посещения Макс охрип и падал от усталости, но выжил.

Никита принял решение изменить традиции и в Новый год, который он всегда встречал в кругу друзей, поехать с Максом к родителям и пожить у них, если получится, несколько дней.

За два дня до Нового года, возвращаясь в квартиру Петра, он обнаружил в подъезде поджидавшую его Аллу. Он схватил ее за рукав шубы, втолкнул в лифт, молча доехал до нужного этажа и так же за рукав втянул в квартиру. Там, в прихожей, не раздеваясь и пытаясь только утихомирить Макса, сходившего с ума от радости, он крепко взял ее за плечи, как-то неловко, но сильно встряхнул и, глядя прямо в глаза, угрожающе воскликнул:

— Ну чего тебе, черт возьми, надо? Оставишь ты меня когда-нибудь в покое?

Видимо, взгляд его горел такой ненавистью, что она испугалась, в какой-то момент ей даже показалось, что он хочет ударить ее. Он действительно хотел, но не просто ударить, а уничтожить, прихлопнуть и растереть ее, как мерзкое насекомое.

Внезапно это показалось ему настолько реальным и заманчивым, что он сам испугался и, выталкивая ее, как и в прошлый раз, за дверь, грозно прошипел:

— Не доводи меня до греха! Уйди, и чтоб больше я тебя не видел! Слышишь?!

У родителей Никита тоже чувствовал себя неуютно. Мать постоянно затевала разговоры об его идиотском браке, о том, где были у него глаза и мозги, когда он женился, и почему не посоветовался с родителями. А бабушкину квартиру — такую квартиру! — бросил псу под хвост, мебель — дедушкину еще мебель! — отдал этой мерзавке, лимитчице.

— Вот, полюбуйся, — говорила она отцу, как бы вводя того в курс дела, — теперь эта проходимка живет в двухкомнатной в центре, а твой сын ютится в подвале на окраине!

— У меня третий этаж, — нехотя поправлял Никита.

Но мать не обращала внимания на его слова и продолжала, обращаясь к мужу:

— А теперь твой сын вынужден бежать из своего подвала к другу, потому что эта стерва и в подвале не дает ему покоя. Конечно, я понимаю, — заходилась она, всплескивая руками от негодования, — ей не хочется работать, а кому она нужна, алкоголичка, кикимора тощая, кто ее содержать-то будет? Такого простофилю, как твой сын, днем с огнем не сыщешь. Вот она и заметалась, и заметалась... — Мать в изнеможении падала в кресло, хваталась рукой за сердце, и отец бежал на кухню за корвалолом.

Никита не только понимал, но полностью разделял негодование матери, но мать, сама того не сознавая, лишь бередила открытую рану, не предлагая реального выхода из положения.

— Посадить ее в сумасшедший дом, где лечат алкоголиков, а квартиру по суду вернуть обратно, — заявляла вдруг она, и это казалось ей возможным и легко осуществимым.

— Кто же ее посадит туда, сама посуди, — резонно возражал отец. — Она не хочет лечиться, а преступления никакого не совершила.

— Вот-вот, — кипятилась мать, — у нее все еще впереди, это-то она еще успеет, когда совсем сопьется.

Отец предложил Никите пожить у них хотя бы до командировки.

— Уж сюда-то она вряд ли сунется, — говорил он.

— Пусть только попробует! — воинственно восклицала мать.

Никита наконец согласился, но только с твердым условием, чтобы подобных разговоров при нем не затевали. Родители клятвенно обещали не затевать, по телефону всем незнакомым отвечали, что он в командировке, и с Максом гуляли сами. Так что до отъезда Никита прожил, что называется, как у Христа за пазухой.

Когда он поглощал на завтрак мамины вкуснейшие оладьи, а на ужин — запеченную в тесте рыбу, ему невольно вспоминалось детство, когда мама казалась ему самой красивой и доброй, когда он любил ее больше всех на свете и собирался жениться на ней, как только подрастет.

Он вспоминал, как на даче ходили они с отцом рыбачить, и он, сидя в ожидании вечернего клева, мечтал стать таким же умным и сильным, как отец. Что же произошло, с горечью думал Никита. Почему эти самые близкие и любимые когда-то люди стали чужими? Кто в этом виноват?

Ему вспоминалась Татьяна. Только сейчас он понял, что относился к ней как к другу, видел в ней мать или сестру, но никогда не думал о ней как о любовнице. Порой их размеренная жизнь со стерильным бытом начинала казаться ему пресной и скучной, и он заводил интрижки на стороне, случайные и быстротечные, лопавшиеся, как мыльные пузыри, но приносившие ему временное облегчение, восполнявшие, видимо, недостаточность сексуального начала в его жизни с Татьяной.

Потому, наверное, и Аллу он выбрал не случайно. Алла казалась ему воплощенной женственностью, она была страстной любовницей, и в минуты высшего блаженства ему представлялось, что она самка какого-то животного, это приводило его в исступление. Но если правда то, что за все в этой жизни приходится платить, то Никита сполна сейчас расплачивался за былые ощущения, потому что самка оказалась из отряда хищников.

Живя у родителей в покое и неге, Никита размышлял о природе любви и пришел к выводу, что любимая женщина должна соединять в себе и любовницу, и мать, и сестру, и друга. Однако в ту пору это было лишь теоретическим умозаключением. Истинность же его Никите было дано проверить на практике, когда он встретил Ирину и полюбил ее.

Но до этой встречи оставалось еще долгих три месяца, ему предстояло побывать под жарким египетским солнцем.

Вернувшись в заснеженную столицу, он решил, что довольно глупо жить в квартире друга, если Алла ходит туда, как к себе домой, к тому же он надеялся, что при последней встрече перед Новым годом действительно напугал ее и она прекратит свои визиты. Когда он приехал в Черемушки и открыл дверь квартиры, то застыл на пороге: вся квартира была разгромлена — так рэкетиры громят заведения непослушных должников, не желающих платить им положенную дань.

Прибыла милиция, опросили соседей, которые, как выяснилось, ничего не видели и не слышали. В это трудно было поверить, потому что компьютер, телевизор и магнитофон были разбиты, а сделать это тихо вряд ли возможно.

— Да запросто, — пояснил сосед из квартиры напротив. Он был в одной майке и казался синим от бесчисленных наколок на груди и руках. — Подушку к кувалде привяжи — и хорош, и ни боже мой, ни хрена не услышишь, уж поверьте мне, гражданин начальник...

Участковый задумался над этим предположением, но Никита засомневался в доводах сведущего в подобных делах соседа и покосился на его синие руки. Однако подозревать соседа было бессмысленно, так как из квартиры ничего не пропало, ни одной ложки, ни одной видеокассеты. Ничего не пропало, но даже стены и потолок были исполосованы потеками черной краски, и квартира стала напоминать сарай или подвал для хранения ненужной рухляди.

Конечно же, Никита знал почти наверняка, что это дело рук Аллы, вернее, ее дебильных «мальчиков» в кожанках, но он с ужасом понимал, что ничего не докажешь, не нашлось даже ни одного свидетеля, который бы видел возле квартиры ее или этих подонков.

Через общих знакомых Никита разузнал ее телефон и позвонил, трясясь от возмущения и негодования.

Никита понимал, что звонить ей бесполезно и глупо, что разговор этот ничем, кроме оскорблений, закончиться не может, но остановить себя не мог, словно какой-то бес толкал его под руку и науськивал не сдерживать своей злобы, а излить ее хотя бы по телефону.

Алла, конечно, была удивлена, заявила, что знать ничего не знает, что две недели провела в пансионате на Клязьме и только вчера приехала. Потом она плакала, обидевшись, что он мог о ней так подумать, клялась, что она тут ни при чем.

— Теперь, значит, во всем я буду виновата? — говорила она сквозь рыдания. — А если бы у тебя деньги украли? Тоже я?

— В общем, так, — проговорил Никита, задыхаясь от бессильной ярости, — не надрывайся, твои актерские способности мне известны. Не считай меня за идиота, я уверен, что это твои штучки. И вот тебе мое последнее слово: если я еще раз увижу тебя или твоих дегенератов возле своей квартиры или квартиры Петра... я... убью тебя, клянусь, я не шучу, и передай это своим дебилам.

Никита решил не говорить родителям о погроме в квартире, зная отлично, каким ударом это будет для них и как отзовется на здоровье матери. Он нанял бригаду маляров, договорившись с ними на ближайшей стройке, и через неделю квартира приобрела божеский вид и сверкала как новенькая. Пришлось купить тарелки, рюмки и чашки с блюдцами, так как все, что можно было разбить, было педантично уничтожено. Больше всего горевал он, конечно, оттого, что попортили много книг и расколошматили компьютер.

Никита съехал с квартиры Петра и стал жить у себя, поставив стальную дверь с кодовыми замками. Он купил новый телевизор и, рыская по книжным магазинам, мечтал постепенно восстановить библиотеку. В общем, жизнь входила в колею, напряжение спадало, и понемногу он начал забывать, что где-то на Проспекте Мира проживает его бывшая жена, женщина мстительная и коварная, которая не прощает нанесенных ей обид и оскорблений.

В один из выходных дней февраля из командировки вернулся Петр, и Никита, взяв с собой Макса, чтобы тот не скучал в одиночестве, отправился навестить друга, которого не видел так давно. Когда Петруха выставил на стол бутылку их любимой «Лимонной», Никита растерялся: он совсем забыл о том, что друзей не встречают «на сухую», и приехал по привычке на машине.

— Оно и к лучшему, — обрадовался Петр, — заночуешь у меня. Ну что, блохастик, — обратился он к Максу, — остаешься?

Тот весело запрыгал, решив, что ему предложили гулять.

— Да понимаешь... — замялся Никита, — сигнализация что-то барахлит, Федя обещал только через неделю посмотреть.

Федя был их одноклассником, они вместе играли когда-то в футбол в сборной района. Теперь он работал главным механиком в «Автосервисе» и держал всех клиентов в черном теле, не разделяя на приятелей и незнакомых — это был Федин принцип, которым он гордился.

— Да ты под окна подгони, — предложил Петр, — смотри, сколько машин стоит, — и ничего. Уж одну-то ночь как-нибудь...

Никита так и сделал. Хотя квартира Петрухи была на шестом этаже и, если что, Никита, спустившись на лифте и обежав дом, не успел бы увидеть даже света от задних фар своей машины, все равно было как-то спокойнее от сознания, что вот она, под окнами, выгляни только — и увидишь.

Друзьям было что порассказать и послушать, сидели они долго, «Лимонную» сменил пятизвездочный армянский коньяк, потом выходили с Максом на прогулку, Никита проверил, хорошо ли закрыты дверцы машины. Вернувшись, они завалились спать.

Наутро слегка побаливала голова, и Петр предложил опохмелиться аспиринчиком. Запивая аспирин водой, Никита машинально посмотрел в окно, и его вдруг как током дернуло: машины не было.

Никита застыл со стаканом в руке, сердце забилось часто и неровно. Подскочил Петр, с громким криком потрясая кулаками, словно грозил кому-то в окно. Петра грызло чувство вины, что это он упросил друга оставить машину без сигнализации на волю случая, хотя разумнее всего было бы отвезти ее в гараж и приехать уже своим ходом. И вот, пожалуйста, расплата за их легкомыслие.

— Ты что, Петруха, ничего не понимаешь? — угрюмо спросил Никита.

— В каком смысле? — насторожился тот. — Чего не понимаю?

— Не понимаешь, чья это работа? — продолжал настаивать Никита.

— Ты думаешь, это... она? — дошло наконец до Петра.

— Не думаю, — ответил Никита, — а уверен на сто процентов. В нашем последнем разговоре она мне даже на что-то в этом роде намекала.

Накануне в ночной беседе Никита выложил Петру все, что случилось в его отсутствие, со всеми подробностями и в хронологическом порядке. И как это чудовище приходило с двумя гориллами и пыталось устроить тут театр одного актера, а он это чудовище ловко вышвырнул за дверь, и как эта мегера возвращалась за курткой и обрывала звонок у двери, и даже то, как он хотел убить ее, но, к сожалению, не убил.

— Не хватало еще, чтобы ты за этакую дрянь срок мотал, — волновался Петруха. — Дал бы ей раза, смазал бы по уху для острастки — и хорош.

— Да понимаешь, старик, — сказал Никита, — в том-то весь и кошмар, что, если б я смазал, то не смог бы уже остановиться, я бы обязательно прикончил ее. — И, как бы сам удивляясь своим словам, доверительно проговорил: — Не поверишь, в первый раз со мной такое... сам себя испугался.

Когда же Никита рассказал другу о разгроме квартиры, Петруха вскочил со стула, словно не в силах был переварить эту новость сидя, и нервно забегал по кухне, восклицая:

— Ни фига себе! Ну и ну! Вот сука!

— Помнишь наш разговор с тобой год назад? — остановил его Никита. — Ну, насчет развода? Я же тебе тогда еще сказал, что она сдвинутая и никакой развод не поможет.

Он пригорюнился и, подперев рукой подбородок, обреченно смотрел на Петра.

— Денег ей, что ли, дать? — задумчиво произнес он. — Может, ей жить не на что и оттого она так бесится? А? Как думаешь, Петруха?

— Ага. В валюте. Крупными купюрами. Ты что, сбрендил? — Петр постучал себя по лбу, затем по столу. — Ты только положи этой паскуде палец в рот, она всю руку оттяпает!

Никита встряхнулся, словно сбрасывая дрему, и бодро проговорил:

— Да, твоя правда, старик. Что это на меня нашло, не понимаю... дурь какая-то. — И, заглядывая другу в глаза, так же, как год назад, с отчаянием спросил: — Но что же мне делать, Петруха? Что?

Разрешить эту ситуацию оказалось настолько сложно, что Петруха сбегал в комнату и принес «заначку» — бутылку армянского коньяка. После нескольких рюмок друзьям пригрезилось, что они вот-вот найдут выход из положения, потому как безвыходных ситуаций не бывает, а разгром квартиры... что ж, это еще не самое страшное в жизни.

Петруха как-то притих, задумался, прикидывая так и этак, и наконец воскликнул:

— Эврика!

Никита с надеждой уставился на друга.

— Ее надо шантажировать! — радостно и громко кричал Петр. — С волками жить — по-волчьи выть!

— Погоди, погоди про волков, — остановил Никита. — Скажи толком: что ты имеешь в виду?

— Я тебе принцип нашел, — возбужденно, в упоении от собственного открытия, голосил друг. — Принцип, понимаешь? Таких сук нужно только шантажировать, иначе ее не остановишь.

— И как же мы будем ее шантажировать? — засомневался Никита. — То есть я хотел сказать — чем?

Петруха даже слегка рассердился на друга за непонятливость.

— Да это мы потом в деталях обсудим, но основной-то принцип — верный?

— Принцип-то, может, и верный, — согласился Никита. — Но ты же ее не принципом собираешься шантажировать.

И когда они стали перебирать, из чего в основном складывается жизнь любого человека — семья, дети, друзья, работа, собственность, деньги, — то поняли, что эта женщина абсолютна неуязвима для них. Никита практически не знал ее прошлого, не знал адреса родителей в Новосибирске, не видел никого из ее родственников даже на фотографии, детей у нее не было, денег и работы, скорее всего, тоже.

Но Петр все равно остался очень доволен своей идеей.

— Пойми, Ник, — утешал он друга, — такого не бывает, чтобы не за что было уцепиться. У каждого есть своя ахиллесова пята. Ну сейчас мы пока в горячке не можем ничего вспомнить, пока не знаем, но рано или поздно что-что всплывет, поверь мне, обяза-а-тельно всплывет...

Уже лежа под одеялом и не уставая удивляться своей находчивости, Петруха все еще бормотал:

— Шантаж, и только шантаж! Это, брат, великий принцип... С его помощью горы можно сдвинуть...

И вот наутро — машина! На этот раз у Никиты и в мыслях не было звонить Алле, он не в силах был слышать ее голос, теперь даже само слово «Алла» воспринималось им как ругательство, при сочетании этих звуков у него возникал образ чего-то отвратительного и липкого.

Заявив о пропаже машины, друзья вернулись к Петру, прихватив по дороге бутылку водки.

— Теперь я не за рулем, пей — не хочу, — горько пошутил Никита.

Но пить действительно не хотелось. С трудом протолкнув в себя две рюмки, Никита отправился с Максом в Черемушки.

Через три дня «Жигули» были найдены при входе в Лосиноостровский парк, недалеко от Ярославского шоссе. Из салона и из багажника ничего не пропало, но сама машина была в таком состоянии, что Федя, кряхтя и матерясь, обследовал ее около часа и наконец, выбравшись из смотровой ямы и вытирая грязные по локоть руки промасленными «концами», вынес свой приговор:

— Не, Никит, сливай воду, абзац твоему скакуну. Хана, отпрыгался.

2

Ирина старалась как можно торжественнее обставить первое знакомство с лучшим другом своего будущего мужа. Она выдвинула стол на середину комнаты, постелила самую лучшую скатерть и, приготовив три прибора, начала переодеваться. Выбрала свою любимую блузку из легкого золотистого шелка, соблазнительно облегавшую ее тонкую талию, и, конечно же, синие замшевые туфли, которые берегла как реликвию и надевала лишь в исключительных случаях.

Она посмотрелась в зеркало, осталась очень довольна своим нарядом и прической и, как ни старалась, никаких изъянов не обнаружила. Из зеркала на нее смотрела прелестная молодая женщина с сияющими карими глазами, чуть вздернутым носиком, что придавало лицу особую пикантность и оригинальность, и копной темных вьющихся волос, короной возвышавшихся надо лбом. Матовая кожа со слабым естественным румянцем на скулах, темные, почти черные ресницы и брови, яркие губы — казалось, она только-только вышла из косметического салона класса «люкс», где искусство макияжа ценится тем выше, чем менее заметен он на лице клиентки.

Но то, за что состоятельные дамы платят немалые деньги, Ирине дано было самой природой. Никита же, привыкнув к бесчисленным парфюмерным ухищрениям своей бывшей жены-манекенщицы, к ее бесконечным маскам и массажам, до встречи с Ириной считал, что все женщины раскрашивают себя кто более, а кто менее искусно. Поэтому в первое время его поражало, что Ирина, кроме духов, никакой косметикой вообще не пользуясь, так же красива и свежа утром после сна, как и вечером, когда они, например, шли в гости или в театр.

Раздался звонок. Макс, проживавший теперь у Ирины почти постоянно и столь же ревностно охранявший квартиру, которую тоже считал своей, звонко и заливисто залаял. На пороге стоял Никита, а рядом с ним — худощавый, невысокий человек в очках и с залысинами в рыжеватой шевелюре. Мужчины протянули Ирине розы, две бутылки шампанского и большую коробку с тортом. Она со смехом сказала, что всего ей не унести, взяла цветы, а остальное предложила поставить пока на тумбочку в прихожей.

— Вот, Ириша, познакомься, — торжественно начал Никита, — мой лучший друг Петруха, когда-то прекрасный вратарь и математик, а теперь... — он развел руками, — теперь разведчик недр и, можно сказать, кладоискатель.

— Очень рада, — с улыбкой проговорила Ирина. — Мне Никита так много рассказывал о вас, о школе, о футбольной команде...

— Представляю себе... — смущенно забормотал Петруха, переминаясь с ноги на ногу, и искоса посмотрел на друга.

Тот перехватил его взгляд и быстро заверил:

— Не боись, Петруха, кроме хорошего, я о тебе ничего не говорил, чес-слово, да и не мог бы сказать, если бы даже захотел.

— Даже так? — развеселился вдруг Петр. — Тогда позвольте представиться, — протянул он руку Ирине, — святой апостол Петр. Крылышки, правда, не успел из химчистки забрать, а нимб...

— Ладно, кончай, апостол, — добродушно прервал Никита раздурачившегося друга. — Во-первых, в твоем возрасте стыдно путать апостолов с ангелами, а во-вторых, разреши представить тебе мою благоверную, так сказать, вторую половину, причем, заметь, лучшую половину, мою Иринушку, мою любимую Золушку!

Услышав про Золушку Петр непонимающе посмотрел на Никиту.

— Не удивляйся, старик, — таинственно произнес тот, — все в свое время! Я специально не посвящал тебя в подробности нашего знакомства, чтобы рассказать и показать все в лицах...

Ирина, вспомнив сцену на эскалаторе, вдруг звонко расхохоталась, Никита, не удержавшись, рассмеялся вслед за нею, а Макс, желая разделить радость хозяев, встал на задние лапы и начал тоненько повизгивать.

— Ну, ребята, — изумился Петр, — прямо семейный цирковой подряд, честное слово! Может, объясните все-таки, в чем дело? Посмеяться всем охота.

* * *

Вечер удался на славу. Выслушав рассказ Ирина и Никиты об их встрече в метро, Петр долго смеялся.

Ирина попросила Петра рассказать о Байкале, это название было окутано для нее какой-то тайной и легендой, она всегда мечтала побывать там, но — увы! — «славное море» видела лишь на экране телевизора.

— Эх, ребята, — задумчиво улыбаясь, проговорил Петр, — о Байкале не расскажешь, его надо видеть...

И все же, понемногу увлекаясь, он заговорил да так ярко, что перед глазами действительно вставали причудливые уютные бухты, заливы и багровые закаты над озером, оставлявшие жемчужно-розовые полосы на его поверхности.

Затем Ирина взяла гитару, и они втроем, отчаянно фальшивя, но весело пропели несколько песен Окуджавы, после чего Никита предложил сдвинуть стол к стене и устроить танцы. Поскольку дама была одна, то мужчины приглашали ее в порядке строгой очередности. Наконец Ирина упала в кресло, заявив, что с места больше не двинется, потому что ни одна Золушка в мире не протанцевала бы так долго на таких высоченных каблуках.

— Предлагаю тост за сегодняшний бал Золушки! — радостно закричал Петр.

— Э, нет, старик, не торопись, — возразил Никита. — Сегодня только репетиция, а бал еще впереди, скорее всего, в Новый год.

И он объяснил другу, что на днях они с Ириной подадут заявление в ЗАГС, и им очень хочется, чтобы свадьба совпала с новогодним праздником.

— Надеюсь, ты не усвистишь к тому времени из Москвы? — строго спросил Никита, как бы заранее не принимая никаких отговорок.

Петр заверил, что пробудет дома по крайней мере до весны и с радостью посетит их бал хотя бы в качестве пажа.

— Эк хватил! — засмеялся Никита. — Ну какой из тебя паж? Скорее, министр бальных танцев. А паж у нас свой имеется, четырех лет от роду, у бабушки сейчас обретается.

До метро провожали Петра все вместе: Никита, Ирина и Макс. Никита чувствовал, что друг и невеста прониклись взаимной симпатией, и это очень радовало его. Неделю назад он представил будущую жену своим родителям, которые устроили по этому случаю торжественный прием и позвали даже тетю Нину, сестру матери, с мужем, ибо мать была в таком шоке от предыдущей невестки, что боялась, как она объяснила, «необъективности своего взгляда».

В тот вечер Ирина очаровала будущих родственников не только внешней привлекательностью и открытой улыбкой, но и своей приветливостью, безукоризненным тактом, и, конечно же, невооруженным глазом было видно, что она обожает Никиту. Родители и тетя Нина с дядей Колей были сражены наповал и смирились даже с наличием у такой молоденькой девочки, замужем ни разу не побывавшей, четырехлетнего ребенка.

— Мила, очень мила, — говорила Никите мать на следующий день по телефону, — и отцу понравилась, и Нине с Николаем. Ну, дай-то Бог, сынок, ты так натерпелся от своей мымры... Кстати, — встревожилась вдруг она, — о гадюке этой так ничего и не слышно?

Мать, говоря об Алле, каждый раз называла ее каким-нибудь новым ругательным словом, виртуозно ни разу не повторяясь, но Никита, естественно, сразу понимал, о ком речь.

— Да нет, ма, успокойся, — бодро ответил он. — Тишина. Нашла себе, наверное, какого-нибудь хахаля...

Действительно, с тех пор как Никита остался без машины, Алла исчезла с его горизонта, и вот уже месяцев восемь он ничего не слышал о ней и не знал, где она и что с ней происходит. И благодарил Бога. Он бы и совсем забыл о ее существовании, если бы мать время от времени не возвращалась к болезненному вопросу потери бабушкиной квартиры — этого она простить никак не могла.

Никита рассказывал Ирине про своих жен: о первой — ласково и с тихой грустью, о второй — распаляясь и приходя в неистовство. Но со временем злиться он стал на самого себя. Только себя обвинял он в этом необдуманном шаге и все не мог понять, где же действительно, как говорила мать, были его глаза и мозги, когда он женился на ней.

— Знаешь, — говорил он Ирине, — наверное, на меня какое-то помрачение ума нашло, ей-богу.

Ирина ревновала Никиту к его прошлому, особенно к Татьяне, с которой он наверняка был по-своему счастлив, к тому, что кто-то до нее, Ирины, заботился о нем, готовил ему еду, стирал белье.

— Да ты тогда еще под стол пешком ходила, — смеялся Никита. — Или в лучшем случае была членом пионерской организации.

Ирине казалось странным, что вот ведь, правда, она училась еще в пятом-шестом классе и посещала кружок вязания, а Никита в то время был взрослым женатым человеком и мог бы уже тогда иметь ребенка.

Брак же Никиты с длинноногой манекенщицей из Дома моделей был для Ирины загадкой, так это было не похоже на ее Никиту, того, каким она его знала, серьезного, вдумчивого человека.

— Но о чем же вы с ней разговаривали? — удивлялась она.

— Ну, ты не забывай, она все-таки университет заканчивала, — возражал Никита и задумывался. — Впрочем... Черт его знает, о чем мы говорили... Не помню... Да, наверное, ни о чем.

Ирина сначала не могла поверить в то, что разгром квартиры и угон машины были подстроены бывшей женой Никиты. Она привыкла видеть в людях прежде всего хорошее, подлость и жестокость ужасали ее чрезвычайно, но она доверяла Никите, его опыту и знанию людей, и, если он считал, что Алла могла все это сделать и сделала — что ж, ему, конечно, виднее. И образ монстра в обличье манекенщицы вставал перед нею грозно и отчетливо.

Ирина думала о том, как повел бы себя Игорь, отец Антона, если бы на ее месте оказалась Алла. Игорь был однокурсником Ирины, на первом курсе они дружили, потом дружба плавно перешла в любовные отношения. Когда в конце третьего курса Ирина обнаружила, что беременна, они твердо решили пожениться и перевестись на вечернее отделение, о чем поставили в известность и родителей Игоря, и мать Ирины. Родители Игоря были категорически против, считая, что им надо нормально закончить учебу и детей заводить рано, а следует как-то определиться в жизни. Мать Ирины, Юлия Михайловна, была в большой растерянности и тревоге. Она сама вырастила дочь без мужа и не хотела такой же судьбы для своей единственной дочери.

Но в итоге кончилось все именно тем, чего так боялась Юлия Михайловна: дочь стала матерью-одиночкой, а Игорь после окончания института женился на племяннице какого-то посла и получил работу за рубежом. Сына своего он ни разу не пожелал увидеть. Так в первый раз в своей жизни Ирина напрямую столкнулась с предательством, трусостью и подлостью. Если бы не поддержка матери, и моральная и материальная, она не представляла, как смогла бы не то что закончить институт, но и вообще выжить вместе с ребенком. В институте ей пошли навстречу и разрешили, в виде исключения, свободное посещение, и она была рада, что может теперь почти не встречаться с Игорем. А тот и сам как мог избегал ее, видимо, опасаясь возможных сцен с выяснением отношений и обвинениями в свой адрес. Но Ирина и не собиралась устраивать никаких сцен, она считала, что, если уж уместно говорить о чьей-то вине, то в появлении на свет ребенка виноваты они оба, и она несет свою долю ответственности, а Игорь... «Бог ему судья», — коротко сказала бабушка, и эти бабушкины слова запали ей в душу и окончательно определили ее отношение к отцу ребенка. Ирине и в голову не приходило, например, требовать у него денег на содержание младенца или вообще как-то мешать его спокойному и беззаботному существованию. Когда она узнала, что он собирается жениться, то поняла: это, скорее всего, ступенька в его карьере, но к тому моменту была уже спокойна и даже радовалась, что не связала по глупости судьбу с таким человеком.

Юлия Михайловна преподавала в техникуме математику, и, чтобы содержать дочь с внуком и дать Ирине возможность закончить институт, ей приходилось для приработка брать учеников, которые каждое воскресенье по очереди толклись в их тесном жилище. И Ирине ничего не оставалось, как на выходные дни уезжать с ребенком к бабушке. Бабушка жила в одиночестве в однокомнатной квартире в Марьиной Роще, съезжаться с дочерью и внучкой не желала, боясь, что те порушат старческий уклад ее жизни, которым она очень дорожила, а чтобы квартира не пропала, прописала к себе Ирину.

И после смерти бабушки Ирина очутилась в этой квартире в Марьиной Роще, где жила сначала вдвоем с Антошкой и где они так счастливы были теперь с Никитой.

* * *

Проводив Петра, они вернулись домой, и Ирина принялась за мытье посуды. Никита приносил ей из комнаты тарелки, рюмки и чашки. Макс, видя такое дело, подумал, что должен как-то поучаствовать в действиях хозяина, и тоже принес из комнаты свой резиновый мячик, получив одобрение за сообразительность.

Ирина сказала, что ей очень понравился Петр, он показался ей умным, тонким, интересным человеком, и вообще это, должно быть, большое счастье — пронести свою дружбу через столько лет.

— Жаль только, — добавила она, — он совсем одинокий.

— Ну уж нет, — возразил Никита, — мне бы жаль было только его жену, если б имелась. Его же по семь месяцев в году дома не бывает.

Он подошел к стоявшей у раковины Ирине и обнял ее.

— Представь, что я постоянно уезжаю на полгода и бросаю тебя.

Одно лишь его прикосновение действовало на нее как разряд тока, Ирина обхватила любимого за шею и прижалась к нему.

— Нетушки, — ласково сказала она, подражая Антону, — я бы за тобой всюду как хвостик следовала. Тебе от меня не избавиться.

— А я и не хочу избавляться, — дрогнувшим голосом ответил Никита, схватил ее на руки и понес в комнату.

Мягкий розовый свет торшера освещал комнату и постель, куда он осторожно положил свою драгоценную ношу. Ирина закрыла глаза и почувствовала прикосновение его больших горячих рук, которые, нежно поглаживая грудь и бедра, раздевали ее.

Движения были привычными, но каждый раз ее нагота, красота ее гибкого желанного тела, освобожденного от одежд, по-новому переживалась им, и он мог любоваться ею, не отрываясь.

Она открыла глаза и привстала, помогая раздеться своему возлюбленному и начиная дрожать от нетерпения, ее затопила теплая волна нежности и вожделения. Она смотрела в его потемневшие от страсти глаза и видела в них непреодолимое желание.

Время остановилось, вернее, просто перестало существовать для них. Казалось, что, если это продлится еще немного, сердце может не выдержать и разорвется от счастья, и в то же время хотелось, чтобы это длилось вечность.

Они слились в единое целое, не имея тайн и границ друг от друга, и ее последний вскрик, напоминавший предсмертный хрип раненного животного, возвестил об обновлении жизни, о том, что они, побывав на такой запредельной вершине блаженства и наслаждения, где понятия жизни и смерти, ада и рая путаются и меняются местами, вернулись на грешную землю, в эту комнату с ровным розовым светом, с тяжелыми кремовыми шторами на окне, за которым шел густой мокрый снег.

В ЗАГСе их бракосочетание (или, как говорил Никита, «бал Золушки») было назначено на тридцатое декабря. Счастливый жених бегал по Москве, заказывая зал для торжеств в ресторане «Прага», покупая обручальные кольца и договариваясь о венчании в церкви Всех Святых на Соколе. Как назло, «Москвич», который купил Никита три месяца назад у своего сослуживца, нуждался в мелком ремонте и находился на излечении у Феди как раз в самые горячие для новобрачных дни. Ирине же было поручено заниматься свадебным платьем и потихоньку подыскивать варианты обмена их квартир.

— Квартиру лучше всего в Сокольниках, — давал указания Никита, — платье — как в фильме «Золушка», у Жеймо, помнишь?

— С кринолином и стоячим воротником? — покатывалась со смеху Ирина.

Нервное напряжение приводило почти к ежевечерним ссорам по пустякам, за которыми следовали бурные и сладостные примирения. Никита хотел, чтобы платье Ирине шил самый лучший и модный в Москве портной, координаты которого раздобыл по этому случаю у своей секретарши, Ирина же считала, что сама сошьет себе ничуть не хуже, а на сэкономленные деньги разумнее купить Антошке новый велосипед.

— У тебя золушкино мышление, честное слово, — сердился Никита. — Ну при чем здесь велосипед? Велосипед мы и так купим, не экономя на платье.

Ирина обижалась, усмотрев в этом намек на то, что она бедная родственница, что нет в ней шика и блеска истинной женщины, которая, не задумываясь, сорит деньгами и не потрудится взять в руки иглу, если можно воспользоваться услугами портного. И слезы досады выступали у нее на глазах. Ей начинало казаться, что со своей убогой привычкой к экономии, со стремлением одеться модно, но подешевле, что-то самой сшить, связать, она действительно похожа на Золушку, замарашку, что Никиту страшно раздражает эта ее привычка и что целая пропасть разделяет их.

Но он по-своему, гораздо проще расценивал причину ее слез, считая, что обиделась она на недоверие к своему портняжному мастерству. Он подходил, обнимал ее, прижимал к себе, и в кольце его сильных больших рук все платья и все портные на свете переставали существовать для нее, и все проблемы, связанные с этим, начинали казаться мелкими и смешными.

В метро Никита случайно столкнулся как-то с Наташей, подругой Аллы по конкурсам красоты. И поскольку столкнулись они практически нос к носу, Никита не мог сделать вид, будто не узнал ее. Наташа отметила цветущий вид Никиты и сразу предположила, что он влюблен. Никита этого факта не отрицал и, так как Наташа сказала, что с Аллой давно не общается, даже сообщил, что женится прямо в канун Нового года. Оказалось, что Наташа живет рядом с метро «Рижская» и им почти по пути. Когда они вышли из метро, распрощались и Никита направился к троллейбусной остановке, какое-то непонятное ему самому нездоровое любопытство проснулось в нем, он догнал Наташу и торопливо спросил:

— Послушай, а ты не знаешь, что сейчас с Аллой? Чем она занимается, ну и... вообще?

Наташа ответила, что, по слухам, она весной провела три месяца в больнице Кащенко, а затем сдала квартиру и уехала в Новосибирск. У Никиты словно гора свалилась с плеч от такой новости, потому что хотя он старался забыть ее козни, но время от времени образ сумасшедшей предшественницы Ирины неумолимо вставал перед ним и тревожно маячил впереди, предвещая будущие беды, напасти и удары из-за угла. Порой ему казалось, что он полностью сможет расслабиться и успокоиться лишь тогда, когда будет знать, что его бывшей жены нет на свете. Но сообщение о том, что ее просто нет в Москве, тоже утешало.

Наконец за месяц до свадьбы все основные приготовления были закончены, была найдена, правда с солидной доплатой, прекрасная квартира на Преображенке, хозяева которой согласились подождать до Нового года, когда новые владельцы узаконят свои отношения и смогут начать оформление документов. Платье Ирина действительно сшила себе сама, и Никита только лишний раз подивился ее золотым рукам и фантазии. Голубовато-пепельный цвет шифона подчеркивал молочную матовость кожи, удивительно шел к ее темным глазам и волосам. Длинное до полу платье мягко облегало бедра и загадочными складками струилось по ногам. Оно было без кринолина и без стоячего воротника, но Никита считал, что в этом платье его Золушка будет самой красивой невестой в мире. Вопрос о туфлях даже не возникал: само собой разумелось, что Ирина будет в синих замшевых туфельках — тех самых.

После бракосочетания и венчания, встретив Новый год в кругу родных, молодожены собирались в свадебное путешествие на Кипр, отправив Антошку к бабушке, а Макса к родителям Никиты. В общем, все складывалось чудесно.

Но случилось так, что буквально через два дня после случайной встречи Никиты с Наташей ему в офис вдруг позвонила Алла. Узнав голос, который он никак не ожидал услышать и которого так боялся, Никита оторопел, хотя в первую секунду слабая надежда, что она звонит из Новосибирска, еще согревала его. Но — увы! — звонила она из Москвы, с Проспекта Мира, сообщила, что только вчера прилетела из родного города, где пробыла почти пять месяцев, и предложила встретиться, поскольку хочет сказать ему что-то очень важное. Никита понимал, что ничего важного эта женщина сказать не может, но, зная ее способность делать гадости и наносить удары в спину, испугался, однако испугался не за себя. Первой его мыслью было, что она подстроит какую-нибудь пакость Ирине. Какую пакость — он пока представить не мог, но в изобретательности Аллы по этой части не сомневался.

Потому, прокрутив эту мысль в голове, Никита решил в контры с ней не вступать, преодолеть свое отвращение и подавить раздражение и ради спокойствия их будущей жизни с Ириной на встречу согласился, чтобы уладить все проблемы возможно более мирным путем. Встретиться договорились вечером в Черемушках. Никита позвонил Ирине и сообщил о звонке Аллы и предстоящей встрече, сказал, что задержится, но, надеется, ненадолго. Ирина очень встревожилась, но с доводами Никиты, что лучше встречаться с врагом лицом к лицу, чем постоянно ждать удара в спину, спорить не стала. Когда Никита увидел Аллу, происшедшая в ней перемена за те восемь месяцев, что они не виделись, поразила его. Она очень поправилась и производила впечатление крупной женщины, лицо ее как-то припухло и приобрело нездоровую одутловатость, глаза поблекли и из голубых превратились в дымчато-серые. Заметив его удивленный взгляд, она объяснила, что это от лекарств, которыми ее пичкали в больнице, но теперь она за себя возьмется, придет в норму, вернется в Дом моделей и весной примет участие в конкурсе на лучшую манекенщицу года.

На вопрос Никиты, от чего ее лечили в этом богоугодном заведении, она не ответила, а только посмотрела на него долгим укоризненным взглядом, из которого явствовало, что ему-то это должно быть известно чуть ли не лучше других. Никиту насторожило, что изменился не только цвет ее глаз, но и сам взгляд стал каким-то странным, отстраненным, блуждающим, и заметно было, что сосредоточить его на чем-либо ей сложно. «Тоже, наверное, от лекарств», — подумал Никита.

Алла жаловалась, что работы, а следовательно, средств к существованию у нее нет и, пока она не придет в хорошую форму, не будет; что родители не пожелали понять ее сложностей и проблем и заставляли вернуться на ниву просвещения, а она еще молода и хочет жить по-человечески, как белые люди, хочет увидеть мир и показать, на что сама способна.

Никита понял, что жалобам ее не видно конца и, перебивая, сухо спросил:

— Ты собиралась сказать мне что-то важное, помнишь?

Она немного замялась и, как бы преодолев смущение, посвятила его в свой грандиозный план, который возник в ее больной голове еще в Новосибирске и который, как она считала, был продуман ею до тонкостей. Она хотела организовать невиданный по размаху конкурс красоты, победительнице которого будет присвоен титул «Мисс Сибирь», с многочисленными спонсорами и призами в виде машин, норковых шуб и всевозможных круизов. Поскольку, по ее подсчетам, для этого требовался начальный капитал всего лишь в двадцать тысяч долларов, то она предлагала Никите стать соучредителем конкурса, вложив эту небольшую сумму, а затем, привлекая богатых рекламодателей и спонсоров, получить чуть ли не втрое больше.

— Нам бы только начать, раскрутиться, а дальше все само пойдет, вот увидишь, — торопливо говорила она, и глаза ее загорались пугающе нездоровым блеском.

«Не долечили», — подумал Никита, но, изначально поставив перед собой задачу в конфликт с ней не вступать, не злить ее, поскольку больной человек в своих поступках непредсказуем, решил отказаться от предложения и сделать это как можно мягче.

— Видишь ли, Алла, — начал он, тщательно подбирая слова, — это, конечно, хорошо... ну, все, что ты придумала, но... у меня совсем нет денег.

Никита объяснил: да, у него были кое-какие сбережения, но все ушло на то, чтобы привести квартиру в божеский вид, на покупку новой техники и машины. Внутри у него все закипало от злости, что он вынужден рассказывать о своих убытках человеку, который все это и устроил, да при этом еще играть в ее игру, будто им обоим ничего про то неизвестно.

Алла сделала вид, что угон машины — неприятная для нее новость, даже сочувственно покачала головой, дескать, бывают же такие сволочи, охочие до чужого добра, а мы, порядочные граждане, постоянно страдаем от их бесчинств. Никиту мутило от ее лицемерия, но он сдерживался изо всех сил, понимая, что на карту поставлено счастье и спокойствие не только его самого, но и будущей жены и что с этой женщиной, которая сидит напротив и время от времени бросает на него мутноватый взгляд, ухо надо держать востро.

— Наталья сказала мне, ты скоро женишься? — неожиданно спросила она, как бы не доверяя подруге и желая получить информацию от самого Никиты.

Он невольно вздрогнул. «Черт меня дернул за язык!» — ругал он себя, потому что меньше всего на свете ему хотелось сообщать именно эту новость и именно ей. По его замешательству она, очевидно, поняла, что Наталья сказала правду.

— Наверное, немало денег уйдет на свадебные хлопоты? — неприязненно проговорила она.

Глаза ее вдруг сузились, стали похожи на две серые щелочки, губы задрожали, и все лицо исказила гримаса. «Ну, началось...» — с ужасом и отвращением подумал Никита, собираясь закруглить разговор и как можно скорее выпроводить ее и уехать к Ирине.

Но Алла, вопреки его ожиданиям, не зарыдала, а напротив, приняв воинственную позу, стала обвинять его в черствости и эгоизме, в том, что он не хочет поддержать ее в славном начинании и единственное его желание — затолкать ее в болото, в то время как сам он собирается беззаботно жить с новой женой и кататься по зарубежным командировкам. Речь ее становилась все более бессвязной, и наконец она договорилась до того, что он разбил ее сердце, потому что забыть их любовь она не может и в больницу попала из-за него, так как хотела свести счеты с жизнью, которая без Никиты ей совсем не мила.

Никита ничему не удивлялся, он ожидал от нее чего угодно, самой наглой и беспардонной лжи, на какую она способна, если ей это на руку. Он думал только о том, как следует вести себя в подобной ситуации, чтобы предотвратить начинавшуюся истерику и прийти хоть к какому-то компромиссу.

— Алла, выслушай меня спокойно, — сказал Никита, перебивая поток ее обвинений и призывая на помощь все самообладание, — давай рассуждать здраво. Вспомни, что почти два года назад мы расстались с тобой полюбовно, так сказать, по взаимной договоренности. — Ему очень трудно было держать себя в руках и напоминать обстоятельства развода этой особе, когда его единственным желанием было схватить ее за шиворот и вышвырнуть за дверь, чтобы никогда до конца жизни не видеть ее и не слышать о ней. — Так вот, по этой договоренности ты получила прекрасную квартиру и обещала оставить меня в покое и, главное, дала слово, что ноги твоей не будет даже близко. Помнишь?

— Да, я-то помню, ты вот только все забы-ы-ыл, — затряслась вдруг она в неудержимом плаче.

Никита встал и отошел подальше, вспомнив сцену в квартире Петра. Поэтому он не только отошел, но и старался не отвлекаться и не выпускать ее из поля зрения, следя за каждым движением, чтобы, если ей вдруг придет охота обниматься, тут же пресечь все попытки.

Но Алла, судя по всему, не собиралась кидаться на него с объятиями, равно как не собиралась и уходить, а сидела, обливаясь слезами и причитая о своей загубленной жизни и оплеванной любви. Никита молча наблюдал, как она размазывает по лицу потеки туши с ресниц, отчего вид у нее был потешный, карнавальный, но одновременно какой-то тревожащий и даже зловещий.

Не в силах больше выдержать этого воя, Никита, стараясь говорить как можно мягче, спросил:

— Чего же ты хочешь от меня, Алла? Я-то чем могу тебе помочь?

За последний год он задавал ей этот вопрос неоднократно, на разные лады и с различной интонацией, поднимаясь на вершины благородного пафоса и спускаясь в бездны фатальной обреченности, когда ему казалось, что нести ему этот крест всю оставшуюся жизнь.

Сейчас Никита говорил мягко, доверительно и проникновенно, ненавидя всей душой ее, а заодно презирая себя за свое лицемерие, утешаясь лишь мыслью, что лицемерие это вынужденное, так как перед ним человек не просто злой, а больной, вроде сумасшедшего с бритвою в руке.

Эта проникновенная интонация так подействовала на Аллу, что она заплакала еще пуще. Сквозь слезы она продолжала обвинять его в том, что он мог бы, да не хочет помочь ей с конкурсом, а это единственная ее возможность твердо встать на ноги.

— Я же сказал тебе, Алла, — настойчиво повторил Никита, — у меня совсем нет денег.

— Совести у тебя нет, а не денег, — взвыла она, — уж я-то знаю, сколько ты зарабатываешь...

Никита не хотел отвечать ей в том же базарном духе. Честно говоря, запас его выдержки уже иссякал, и ему стало казаться, что Алла нарочно провоцирует его, ждет, чтобы он сорвался, тем самым дав повод жестокой мести. С другой стороны, Никита прекрасно понимал, что таким людям, как она, никакого повода и не нужно, тормозов для них не существует, и он может расстелиться сейчас перед ней и даже клясться в вечной любви, но никогда не узнает, какой винт повернется в следующую секунду в ее больной голове.

В общем, Никита был совершенно обессилен и измочален, а до желанного компромисса было так же далеко, как и в начале разговора. Внезапно он отчетливо осознал, что напрасно питал какие-то надежды, соглашаясь на эту встречу, потому что никакой компромисс здесь невозможен в принципе.

Он понял вдруг, наконец-то понял, что ей нужно было от него. Не деньги, даже не квартира и, уж конечно, не его любовь, — нет, ей был нужен он сам, со всеми потрохами, чтобы мучить его, истязать своими претензиями, обвинениями и бесконечными жалобами. Западня захлопнулась, и он понимал, что освободиться сможет лишь в двух случаях: если она влюбится в кого-нибудь, кто ответит ей взаимностью, или если она умрет. Иными словами, надежды не было ровным счетом никакой. Мерзкий холодок от сознания собственной обреченности пополз по спине. «Я убью ее», — мелькнула вдруг спасительная мысль, но тут же вспомнились слова Петра, что совсем негоже мотать срок за этакую дрянь.

Она перехватила его взгляд именно в тот момент, когда он подумывал об убийстве, и от страха прекратила рыдания. Никита видел, что она испугалась, но не имел ни малейшего желания успокаивать ее.

— Ну вот что, — оставив доверительный тон, жестко сказал он, — мне кажется, мы все выяснили, денег у меня нет, и помочь тебе я, следовательно, ничем не могу. Предлагаю разойтись по домам.

Всерьез ли надеялась она, что Никита заинтересуется проектом конкурса красивых сибирячек и возьмет на себя роль спонсора, или просто использовала очередной повод встретиться с ним и выступить в своем обычном репертуаре, разобраться было трудно. Да Никита и не хотел забивать себе голову подобными пустяками, он считал, что и так достаточно натерпелся за сегодняшний вечер, причем, как выяснилось, совершенно напрасно.

Она почувствовала, что игра окончена, что тон Никиты резко изменился, а во взгляде просверкивает такая неприязнь, похожая на ненависть, как при их последней встрече, когда ей показалось, что он вот-вот ударит ее. Она сказала, что ей надо привести себя в порядок, поднялась со стула и пошла в ванную.

Сначала Никита слышал журчание воды, затем все стихло и замерло. Подождав минут пять, он окликнул ее. Ответа не было. Полная тишина в ванной пугала его, он знал «хобби» своей бывшей жены резать вены или заглатывать снотворное, чтобы, как она говорила, «свести счеты с жизнью». И, хотя еще совсем недавно Никита думал, что именно это поможет ему обрести свободу, тем не менее он не мог допустить, чтобы человек, даже такой гнусный, погиб в двух метрах от него, а он бы и пальцем не шевельнул для его спасения.

Никита стал отчаянно барабанить в дверь и собирался уже выбить ее, как дверь вдруг отворилась. На пороге, загадочно улыбаясь, стояла Алла, которая, по ее представлениям, привела себя в полный порядок. Никита обомлел. Она сделала себе даже не вечерний, а концертный макияж, какой делают актрисы, чтобы зрителю и с галерки видна была их красота.

У нее было преувеличенное представление о своем обаянии, свойственное всем недалеким и самовлюбленным женщинам, поэтому теперешнее замешательство Никиты, как в свое время и его отвращение, она приняла за мужской интерес.

— Ну? — спросила она с таким видом, будто демонстрировала сногсшибательную экстравагантную модель.

— Что «ну»? — не понял Никита.

— Я тебе нравлюсь?

«У нее, должно быть, серьезный диагноз», — озабоченно подумал Никита и промычал что-то невразумительное, действительно не находя слов. Он торопился к Ирине, но понимал, что без него Алла из квартиры не двинется, поэтому до метро придется идти вместе с ней.

По дороге она все пыталась ухватить его под руку и весело, будто не рыдала два часа кряду, рассказывала о том, что в Новосибирске познакомилась с человеком, который собирается издавать роскошный журнал, рекламирующий достижения в области современного парфюма. Он предложил ей стать его фотомоделью.

— Представляешь, он так и сказал: «Ваше лицо, Аллочка, это капитал, его надо беречь». Она все забегала вперед, словно желая увидеть реакцию Никиты на свой рассказ, а Никита, спрятав подбородок в воротник пальто, думал лишь о том, какого черта согласился на эту квартиру, которая, оказывается, так далеко от метро.

— Еще он сказал, — щебетала она в упоении от собственного успеха, — «знаете, Аллочка, на Западе балерины страхуют свои ноги, а я бы застраховал ваше лицо». Представляешь?

С сомнением посмотрев на яркое, как у клоуна, раскрашенное одутловатое лицо своей спутницы, Никита подумал, что у нее в голове, наверное, произошел какой-то заскок и что познакомилась она с будущим редактором журнала вовсе не в Новосибирске, а скорее, в больнице Кащенко.

Расстались они на удивление спокойно, и Никита с облегчением отметил, что она не задала ни одного вопроса по поводу его невесты и его нынешнего местожительства. Но ее короткое: «Ну, пока!» и кокетливый взмах рукой при прощании насторожили его: так обычно прощаются, когда уверены, что через день-другой встретятся вновь.

Он не ошибся.

Через день Алла снова позвонила ему в офис и радостно сообщила, что у нее появились кое-какие новости по поводу конкурса, которые она хотела бы с ним обсудить. У Никиты возникло непреодолимое желание закричать, затопать ногами, как-то грубо обругать ее, но, зная, что их разговор может услышать секретарша, он сдержался и, стиснув зубы, проскрежетал:

— Алла, мы все уже обсудили, я тебе все объяснил, так какого же черта... то есть я хотел сказать: прошу тебя, не звони мне больше. — И положил трубку.

Через минуту звонок раздался вновь.

— Так вот ты как со мной поступаешь? — завизжала она.

Не отвечая, Никита снова положил трубку и попросил секретаршу не соединять его больше, если позвонит та же женщина. Настроение было испорчено. А ведь день складывался так радостно и спокойно, и Никите в голову не приходило, что она может проявиться по прошествии всего суток после их утомительного разговора, в котором, как ему казалось, он четко и ясно дал ей понять, что спонсором выступать не собирается. Но в ее больной голове определенно все повернулось как-то по-другому.

Утром Никита отвел Антошку в детский сад, расположенный недалеко от дома, и отправился к Феде забирать своего нового «скакуна», которого тот довел до образцового состояния. Федя утверждал, что теперь его «Москвич» уступает разве только иномаркам, да и то не всем, и при должном обращении прослужит ему долгую и верную службу.

После работы Никита должен был заехать в издательство за Ириной и подвезти ее на Кутузовский проспект, где ей предстояло записаться в очередь к знаменитому на всю Москву дамскому парикмахеру Жоре на тридцатое декабря. Жора был так знаменит, что в очереди к нему дамы стояли по два месяца, но для брачующихся он делал послабление и разрешал запись за три-четыре недели. После этого Никита с Ириной планировали заехать в сад за Антоном, чтобы отвезти его на выходные к бабушке.

Возможность побыть наедине предоставлялась им нечасто, и, уложив Антона спать, они сидели вечером на кухне, вспоминая прошлое и строя планы на будущее. Из педагогических соображений, боясь, что вдруг Антон проснется, они и любовью вынуждены были заниматься в основном на кухне. Хотя кухня была большая и там стояла довольно широкая тахта, Никита шутил, что в новой квартире в спальне ему будет не хватать кафеля и газовой плиты для полноты ощущений.

Они мечтали побыть одни эти два дня, никуда не ходить и никого к себе не приглашать, не включать радио и телевизор и представить себе, что они на необитаемом острове. Это желание может показаться наивным и избитым лишь для непосвященных, им же, влюбленным, игра в необитаемый остров казалась наполненной великим смыслом и настолько оригинальной, будто до них никто и никогда в нее не играл. При одной лишь мысли об этой игре Никита улыбнулся, и хорошее, радостное настроение вернулось к нему. Он позвонил Ирине и сказал, что скоро выезжает.

Подвезя Ирину к салону Жоры, Никита решил не заходить туда, а подождать возле машины. Он обошел свой «Москвич» и протер лобовое стекло, мутноватое от снега с дождем. Взгляд его упал на припаркованный поблизости светло-бежевый джип, и мелькнула мысль, что он уже где-то видел эту машину. Его подозрение усилилось и окрепло, когда тот же джип оказался возле детского сада, откуда они забирали Антона. По дороге к Юлии Михайловне Никита тревожно посматривал в зеркало, но светлого джипа в хвосте не заметил. Он рассказал о своих подозрениях Ирине, и они решили, что ему лучше не подниматься в квартиру Юлии Михайловны, а побыть в машине.

По-зимнему резко стемнело, и не было уже никакой возможности определить точно, что за машины следуют за ними. Но при подъезде к дому Никита все же принял меры предосторожности и покружил по переулкам. Когда он ставил машину на стоянку недалеко от дома, то, внимательно оглядевшись по сторонам, понял, что от слежки, если таковая вообще имела место, удалось уйти, поскольку никаких машин в радиусе ста метров не было.

Ирина считала, что вся эта погоня Никите просто померещилась, что это болезненная игра его воображения, спровоцированная звонком Аллы.

— Дай Бог, чтобы ты оказалась права, — коротко ответил он.

На следующий день, выйдя в киоск за сигаретами, Никита обнаружил, что вчерашний джип припаркован у подъезда соседнего дома. В машине никого не было. Никита обошел джип со всех сторон и на всякий случай запомнил номер. Наличие машины успокоило его и развеяло вчерашние страхи. Скорее всего, хозяин джипа проживал в соседнем доме, у него был ребенок, ходивший в тот же садик, что и Антон, и за ним вчера тоже заезжали. Дома Никита рассказал об этом Ирине, и она, до конца не верившая в его опасения, все же вздохнула с облегчением.

Кроме того, игра в необитаемый остров так увлекла их, что вскоре они забыли не только о джипе и обо всех машинах на свете, но и о том, что совсем рядом, за окном квартиры, жила своей жизнью вполне обитаемая улица. По этой улице шли прохожие, дворник усердно скреб ее лопатой, а у подъезда соседнего дома два человека в кожаных куртках, сидя в светло-бежевом джипе и о чем-то переговариваясь, время от времени поглядывали на их окна.

Жизнь текла в обычном спокойном русле. Вечерами Никита любил возиться с Антоном, шутя учил его приемам карате, играл в войну, в разведчиков и инопланетян, а Ирина наблюдала за ними, с улыбкой отмечая, что Никита увлекается игрой немногим меньше сына, и шила Антошке карнавальный костюм пирата, в котором тот должен был выступить на новогоднем празднике в детском саду.

Неделю спустя Никите понадобилось поработать на компьютере, и он сказал, что останется ночевать в Черемушках. Ирина не любила, когда он оставлял ее одну, но, понимая, что это необходимо, и в предвкушении, что совсем скоро настанет то время, когда они смогут не разлучаться и Никита будет работать в своем кабинете на Преображенке, ничем не выразила своего неудовольствия и попросила только позвонить попозже.

Ирина возилась на кухне, а Антошка пытался нарисовать папу в костюме космонавта, как вдруг раздался звонок в дверь и вслед за ним — заливистый неудержимый лай Макса. Ирина подумала, что это соседка, которая частенько захаживала из-за отсутствия то хлеба, то спичек, то соли в своем хозяйстве. На пороге стояла высокая эффектная женщина в шубе, за ее спиной — два устрашающего вида молодых человека в кожанках и абсолютно лысые. Антон выбежал в прихожую с радостным криком: «Папа, папа пришел!», но, увидев незнакомых людей, остановился и вопросительно посмотрел на мать. По описанию Никиты Ирина сразу поняла, что это Алла со своими «телохранителями». Обворожительно улыбаясь, Алла сделала шаг навстречу Ирине и, проговорив: «Добрый вечер», махнула «мальчикам» рукой, чтобы те оставались за дверью и в квартиру не входили.

— Разрешите войти? — спросила она, скорее, для приличия, потому что стояла уже в прихожей. — Я только на минутку. Какой чудный ребенок! — воскликнула она, глядя на Антона. — Как тебя зовут, малыш?

Ирина, с трудом придя в себя от неожиданности, сухо спросила:

— Кто вы и что вам нужно?

Но Алла была не из тех, кого мог бы смутить неласковый прием.

— Я бывшая жена Никиты, — сказала она. — А вы, надо думать, будущая?

Ирина отметила, что взгляд у этой женщины действительно странный, какой-то мутноватый и бегающий, но говорила она так просто и приветливо, что Ирина не почувствовала ни малейшей опасности, и ей даже показалось, что Никита, возможно, ошибался, приписывая ей и разгром квартиры, и угон машины.

— Простите, не знаю вашего имени... — проговорила Алла.

Несмотря ни на что у Ирины все же не было ни малейшего желания знакомиться с этой женщиной, и, как бы пропустив ее вопрос мимо ушей, она торопливо заявила:

— Никиты нет дома. Вы ведь его хотели видеть?

Антон, наблюдавший эту сцену, вышел вдруг вперед и протянул гостье руку.

— Антон Савельев, — солидно представился он. — А маму зовут Ирина Петровна. — И, подумав, добавил: — тоже Савельева.

Гостья представилась Аллой, сказала, что Никита ей нужен по делу, но, если его нет, она хотела бы сказать два слова Ирине. Ирина выпроводила сына в комнату и предложила женщине пройти на кухню.

— Видите ли, Ирочка, — ласково начала Алла, когда они остались вдвоем, — я предложила Никите принять участие в одном выгодном мероприятии...

— Да, я в курсе, — быстро перебила Ирина, — он мне рассказал. Вы ведь имеете в виду конкурс красоты?

— Да, конкурс, но какой! — Алла сделала величественный жест рукой, словно приглашая многочисленных зрителей полюбоваться широтой и грандиозностью своих планов. — Никита получил бы значительную прибыль, если бы согласился вложить деньги. Но он уперся и твердит, что денег у него нет, а я вижу, вижу, что он просто не хочет помочь мне. — Она вздохнула и остановила взгляд на молчавшей Ирине. — Я представляю, Ирочка, что он мог наговорить вам про меня, — вдруг спохватилась она, — у него какие-то болезненные фантазии: и квартиру его я ограбила, и машину украла... Ну да ладно, я-то знаю, что совесть моя чиста.

— Так от меня-то вы что хотите? — не выдержала Ирина, плохо понимая, куда та клонит.

— Я думала, — слегка замялась та, — может, вы как-то повлияете на него, убедите... Ну, чтобы он согласился. Ведь деньги лишними не бывают, разве не так?

— Но эти вопросы Никита решает сам, — твердо сказала Ирина. — И я не считаю себя вправе вмешиваться, я в этом ничего не понимаю. Что же касается лишних денег... не знаю, нам хватает и того, что есть.

— Ну что ж, — вздохнула Алла и встала, собираясь уйти, так как по непреклонному тону и взгляду Ирины поняла, что та ей не помощница. — Очень жаль, что мы не поняли друг друга, очень жаль. А знаете, — сказала она, уже надевая в прихожей шубу, — я уверена, что не только вам хватает, но и его секретарше. — Поймав недоумевающий взгляд Ирины, она пояснила: — А вы и не знали? Да Никита содержит ее уже несколько лет, эта история еще до меня началась. Но вам он, конечно, скажет, что это не так, и я опять окажусь отрицательным персонажем в его очередном романе. А романов у него, Ирочка, было столько... — Она неопределенно махнула рукой и светски улыбнулась. — Извините за беспокойство, передавайте привет будущему супругу!

После ее визита у Ирины остался очень неприятный осадок в душе. Она понимала, что Алле, не получившей ее поддержки в столь важном для себя вопросе, очень захотелось сказать какую-нибудь гадость про Никиту, чтобы испортить Ирине настроение. И она добилась своего: и гадость сказала, и настроение испортила. Ирина знала, что это неправда, что Никита любит только ее одну и никаких других женщин у него нет, но червячок сомнения закопошился где-то внутри и не давал ей покоя. А ведь действительно, думала она, что ей известно о Никите, о его прежних привязанностях? Только то, что захотел или счел возможным сказать он сам. Но ведь он мог и не захотеть рассказать о каком-нибудь моменте своей жизни, и тогда получалось, что для Ирины этого момента как бы не существовало вовсе. А что секретарша? Неужели это правда? Да нет, сейчас наверняка никаких близких отношений у них нет. А раньше были? Были?..

Голова шла кругом. Ирина уложила Антона спать и, и не выдержав такого нервного напряжения, позвонила Никите в Черемушки. Она подробно рассказала ему о встрече с его бывшей женой, об их разговоре, а когда дошла до слов Аллы о секретарше, начала вдруг всхлипывать и, не в силах сдержаться, разревелась.

Час спустя Никита был в Марьиной Роще. Тесно обнявшись, они сидели на кухне на тахте, он шептал ей ласковые бессвязные слова, и его присутствие, сам звук его голоса действовали на нее успокаивающе.

Он приготовил хвойную ванну, Ирина сняла халат и послушно погрузилась в теплую воду.

Никита сел на край ванны и начал тихо и медленно поглаживать ее плечи и руки, постепенно спускаясь к груди и ниже... к животу... бедрам...

— Подводный массаж укрепляет нервную систему, — вымолвил он севшим от волнения голосом, зеленые глаза его потемнели, а крупный красивый нос и широкий лоб покрылись мелкими влажными бисеринками от духоты и возбуждения.

Горячая волна желания, взметнувшаяся в низу живота, быстро разлилась по всему телу, и Ирина почувствовала, что ей не выдержать этого массажа. Прикосновения вызывали такие острые, почти непереносимые ощущения, что она невольно тихо застонала.

— Иди ко мне, — прошептали ее губы, она села, согнув в коленях ноги и освобождая место для него.

Хвойный аромат дурманил и обволакивал, что-то исконное, первобытное таилось в нем, раскрепощая дремучие силы и желания, дразня и подбадривая. Он быстро разделся и оказался рядом с ней, стройный, как юноша, мускулистый, по-особому красивый в порыве страсти.

Вода плеснулась через край ванны, но они не замечали уже ничего.

На вопрос, как Алла узнала адрес Ирины, ответ мог быть только один: ее «мальчики» попросту выследили Никиту. Ему сразу вспомнился светло-бежевый джип, которого он больше, кстати, ни разу не встречал у соседнего дома, и Никита на всякий случай записал запомнившийся номер, чтобы, если понадобится, попытаться через Федю узнать в ГАИ координаты хозяина. Он умолял Ирину в его отсутствие дверь никому и ни под каким предлогом не открывать. Но та не нуждалась уже в предупреждениях, она и сама не стала бы открывать больше дверь на случайный звонок, до того неприятное ощущение осталось у нее от этой незваной гостьи.

Как-то днем Ирине позвонили с почты и попросили зайти за бандеролью. Незнакомый женский голос предупредил, чтобы она не забыла захватить с собой паспорт. На вопрос, откуда бандероль, женский голос ответил:

— Ой, девушка, придете — увидите, у меня тут и так народу полно.

Ирина подумала, что бандероль, должно быть, от родственников из Киева. «Какие-нибудь детские книги Антошке к дню рождения», — решила она.

Почта находилась недалеко от детского сада, и Ирина намеревалась зайти туда по дороге.

Когда она отправилась на почту, на улице было по-зимнему темно, хотя час был непоздний, дети играли во дворе, и прохожие деловито сновали туда-сюда по своим делам. На почте ей сказали, что произошла какая-то ошибка, что никто ей не звонил и звонить не мог, потому что в подобных случаях направляется извещение на имя получателя. Это не только удивило, но и насторожило ее, она хорошо помнила, что женский голос спросил: «Это Савельева Ирина Петровна, адрес такой-то?» Непонятно. Успокаивала лишь мысль о том, что скоро придет Никита и они вместе попробуют разгадать этот ребус.

Детский сад от почты отделял небольшой скверик, летом покрытый зеленью и уютный, а зимой, тем более такой слякотной и дождливой, как в этом году, угрюмый и неприветливый, весь в черных пятнах кустарника, в окружении темных, зловещих силуэтов деревьев. Ирине вдруг показалось, что по скверику за ней кто-то идет. Она оглянулась и, поскольку фонарей рядом не было, увидела только смутные очертания человека в кожаной куртке, лица которого ей, конечно, рассмотреть не удалось.

Неожиданно этот человек одним прыжком очутился рядом, выхватил из ее рук сумку и скрылся. Все произошло так внезапно и настолько быстро, что она не успела даже испугаться и заметить, куда именно тот побежал. Она огляделась по сторонам: никого не было. Может быть, он сидит за каким-нибудь кустом и выжидает, пока она уйдет? Ей стало страшно, и она бегом припустилась к детскому саду.

По дороге домой Антошка рассказывал, как у них в садике готовятся к новогоднему празднику, пропел все песни и прочел все стихи, какие успел выучить. Ирина рассеянно слушала сына, размышляя о случившемся и о возможной связи этого нападения с вызовом на почту. Но нет, никакой связи не получалось. Денег же в сумке у нее почти не было, так как она не собиралась заходить в магазины. И Ирина злорадно усмехнулась, представив, как вытянется физиономия грабителя, когда он обнаружит в этой сумке столь небогатый улов, что ему не хватит даже на бутылку водки.

Антон, шагая за руку рядом с матерью, с головой ушел в новогодние хлопоты, и больше всего его волновал вопрос, что же принесет ему Дед Мороз в своем мешке.

— Вот было бы здорово, если б велосипед! Да, мам? — дергал он за руку Ирину. — Двухколесный, как у Дениса, а сзади еще два маленьких колесика, да, мам?

Ирине пришлось согласиться, что это действительно было бы здорово, и прибавить, что Дед Мороз, видимо, так и поступит, если Антон будет хорошо себя вести.

Придя домой, они, не раздеваясь, взяли Макса и отправились втроем на улицу встречать Никиту. Макс все норовил приударить за своей подружкой болонкой из соседнего подъезда и увести ее пофлиртовать за угол дома, подальше от хозяйского глаза; Антон же, не учитывая любовных намерений пса, заставлял его прыгать через палку, как это делают ученые собачки в цирке. Ирина, встревоженная случившимся, не участвовала в их развлечениях, думая о своем и нервно посматривая на часы в ожидании Никиты.

Вскоре появился вишневый «Москвич», Никита, увидев свое семейство в сборе, весело помахал рукой и поехал ставить машину на стоянку.

Дома Ирина решила не начинать разговора о сегодняшнем происшествии при Антоне, но Никита почувствовал что-то неладное и озабоченно спросил:

— Иришка, что случилось? Ты сама не своя. Опять эта?..

— Нет-нет, все в порядке, — ответила она и показала взглядом на Антона, который, ничего не подозревая, уплетал котлету.

— Пап, — обратился тот к Никите, — а скажи, здорово было бы, если б Дед Мороз принес мне двухколесный велосипед, как у Дениса?

— А ты попроси хорошенько, — улыбнулся Никита, — он и принесет.

— Как это попроси? — удивился малыш. — Его же не видно.

— Ну вот, когда спать ложишься, закрой глаза и шепотом попроси, он услышит, — наставлял его Никита, вспомнив что именно так советовала ему в детстве его бабушка.

Затем Никите пришлось по просьбе Антона рисовать и Деда Мороза, и двухколесный велосипед, и самого Антона, разъезжающего на этом велосипеде. Когда малыш наконец угомонился и заснул, не забыв прошептать свое заветное желание, Никита вышел на кухню, сел на тахту и усадил рядом Ирину.

— Ну, теперь давай выкладывай, — проговорил он.

Ирина подробно рассказала ему о непонятном звонке с почты, о несуществующей бандероли и о нападении в сквере.

Никита долго молча курил, затем устало произнес:

— Это опять ее штучки...

— Кого? Аллы? — удивилась Ирина. — Да зачем ей понадобилась моя сумка?

— Денег, говоришь, там не было? — уточнил Никита. — Только ключи и паспорт? Вот это ей и нужно.

— Ключи... — забеспокоилась Ирина. — Но мы завтра же сменим замок. А паспорт ей зачем?

— Не понимаешь? — спросил Никита с отчаянием. — Ведь свадьба на носу, ей наверняка это от Натальи известно. За оставшиеся дни новый паспорт сделать практически нереально.

До Ирины наконец дошел коварный замысел Аллы. Глаза ее округлились от ужаса и стали наполняться слезами.

— Значит, свадьбы не будет?

Они долго сидели обнявшись и молчали. Заказанный зал и продуманное меню в ресторане «Прага», намеченное венчание, а главное — разосланные приглашения на банкет на красивых фирменных открытках с розами и двумя желтыми колечками посередине... и от всего этого приходится отказываться только из-за того, что маленькая книжечка в бордовом коленкоре оказалась в украденной сумке и сомнений не было, что организовала эту кражу безумная женщина, решившая безнаказанно отравлять жизнь Никите, раз уже собственная ее жизнь не задалась.

— Откладывать свадьбу? — сквозь слезы говорила Ирина. — Как же так?

В подобных ситуациях, казавшихся ему неразрешимыми, Никита всегда звонил другу, если тот был в Москве, и искал у него поддержки и совета. Так поступил он и на этот раз.

Петр был настолько возмущен этой подлостью, грозившей сорвать свадьбу, что действительно не мог найти слов и несколько минут выражался лишь междометиями и восклицаниями. Затем, немного придя в себя, успокоившись и трезво оценив ситуацию, вдруг зачастил:

— Постой-постой-постой... — И замолчал.

— Эй, Петруха, ты что, заснул? — окликнул в трубку Никита.

— Кой черт заснул! Думаю я, — ответил тот и снова завел: — Постой-постой-постой... Федя! — вдруг выкрикнул он. — Вот кто может помочь! У него наверняка связи не только в ГАИ, но и в милиции.

— Молодец, Петруха! — просиял Никита. — Верно мыслишь! Ведь Федина лавочка как раз в этом районе, и наверняка все начальство у него пасется. Только вот, знаешь... — Никита неожиданно сник и замялся. — Он ведь странный какой-то. Вдруг не захочет? Может, у него и здесь свой принцип?

— Да-а-а, — протянул Петруха и задумался. — Это конечно... Что касается принципов, Федя зверь. Скала Федя насчет принципов. Но попробовать надо.

Друзья договорились прямо с утра двинуть к Феде на работу и честно, ничего не утаивая, рассказать ему про Никитины злоключения, а там будь что будет.

Выяснилось, что Федя действительно был хорошо знаком не только с начальником нужного отделения милиции, которому чинил его старенькую «Волгу», но и с начальником паспортного стола, частенько попадавшим в мелкие аварии и приводившим к Феде свои «Жигули» на поправку. Но, к несчастью, как и опасались друзья, одним из железных Фединых принципов было ничего не просить от клиента не только в свою пользу, но и в пользу другого клиента. Федя вообще жил как бы в другом измерении и сидя, что называется, на «золотом дне», довольствовался скромный квартиркой на ВДНХ, старенькой «Ладой» и, видимо, самое главное — своими нерушимыми принципами.

Однако рассказ Никиты взял Федю за живое и разбередил его старые раны. Дело в том, что когда-то, лет восемь назад, он сам побывал в подобной ситуации, когда сильно влюбился, а первая жена не хотела давать развод и устраивала всякие подлянки Фединой возлюбленной.

— Вот стервь, ты смотри, — приговаривал он, слушая рассказ Никиты, — ну, курва, блин, шалава поганая, — говорил он в сердцах, перемежая эти довольно ласковые наименования менее цензурными. — Знаешь, Никит, я б таких потаскух убивал собственноручно, зря ты ее тогда еще не пристукнул суку.

Когда же Никита перешел к самому душещипательному моменту повествования, а именно к свадьбе, которая срывается из-за того, что эта «фря» выкрала паспорт у невесты, Федя зашелся сердцем, встал напротив друзей, снял с головы замасленную кепку с буквами «USA» на козырьке и, с силой бросив ее оземь, с чувством проговорил:

— Ну, Никит, бля буду, если через два дня не сделаю твоей новый паспорт. Веришь, нет?

Федя умел держать слово: за пять дней до свадьбы Ирина получила новый паспорт взамен похищенного и от страха, как бы он куда не пропал, хранила в секретере, запиравшемся на ключ. Федя, мастер на все руки, сам врезал им в дверь какой-то суперсекретный замок и «глазок», позволявший видеть практически все, что происходит на лестничной площадке. А чтобы обезопасить хозяев от посещений непрошеных гостей, он так ловко упрятал кнопку звонка под дерматиновую обивку двери, что отыскать его могли только свои.

— Пусть теперь, зараза, сунется, — грозил он кулаком кому-то за дверью, любовно оглядывая свою работу. — Накось выкуси.

— Ты бы еще автомат Калашникова поставил, — смеялся Петр, — а в «глазке» — оптический прицел.

— А что, — упрямился тот, — и поставлю, хорошая, блин, мысль. Да таких гадюк только отстреливать надо, — снова заходился он, вспоминая свои мытарства восьмилетней давности. — Подошла к двери — все, до встречи на кладбище.

Никита с Ириной пригласили Федю на свадьбу, тот долго отнекивался, краснея от неловкости и смущения.

— Ты что, старик, — кричал Никита, — да ты для нас такое сделал! Посаженым отцом у нас будешь!

Ирина тоже долго и настойчиво уговаривала его, и наконец Федя согласился, но сказал, что жена у него строгая и одного не отпустит.

— Какой разговор! — в один голос воскликнули будущие молодожены. — Конечно, с женой!

* * *

Когда на следующий день Никита вышел из офиса и направился к своей машине, чтобы ехать домой, он с ужасом заметил возле вишневого «Москвича» до зубной боли знакомую фигуру, явно поджидавшую его. У Никиты была только одна задача: не вступать с ней ни в какие переговоры, которые, конечно же, перейдут в перепалку, за коей последуют мордобой и, скорее всего, убийство. У него даже челюсти сводило от одного вида этой женщины, и руки чесались — так хотелось ей вмазать.

Он подошел к машине, словно не замечая ее, и открыл дверцу.

— Никита, постой, — подбежала Алла. — Одну минуту, мне надо сказать тебе кое-что...

Никита сел в машину и включил зажигание. Алла стучала в боковое стекло, жестами умоляя его открыть. Машина резко тронулась с места, а женщина в шубе осталась на дороге, посылая вслед проклятия и сжимая кулаки в бессильной ярости.

Рассказав Ирине об этой встрече, Никита получил похвалу от невесты за свою выдержку, за то, что не вступил с этой злодейкой в переговоры, а просто сделал вид, что не заметил ее, что перед ним пустое место.

— Представляю себе, как она злилась, — предположила Ирина.

— Ну нет, — возразил Никита, — скорее всего, она очень довольна, она ведь не знает, что у тебя новый паспорт и что свадьба все-таки состоится.

* * *

До свадьбы и до Нового года оставалось всего три дня, и они с Ириной решили проехаться по магазинам, а заодно купить велосипед «как у Дениса», чтобы Деду Морозу было чем порадовать Антона.

Они заехали в «Детский мир», но там им объяснили, что подобный товар поступает только в сезон, то есть лыжи, например, летом не купишь, а велосипед, соответственно, зимой. Ирина очень расстроилась, представив огорчение сына, когда тот узнает, что Дед Мороз не услышал его просьбу. Но Антон еще мал, и ему не понять, что по все еще действующим законам нашей торговли Деду Морозу остается приносить детям только лыжи да санки.

— Ничего, — сказал Никита, — это дело поправимое.

И они отправились в Сокольники к «Зениту», возле которого и купили у расторопного коммерсанта прекрасный двухколесный велосипед с «двумя маленькими колесиками сзади». Видимо, для Санта Клауса российский закон был не писан или, по крайней мере, на него не распространялся.

Затем они побывали еще в нескольких магазинах и напоследок заехали в салон для новобрачных на улице Вишневского. Несмотря на слякотную погоду и хлопья мокрого снега, падавшие из черной пустоты неба, настроение у них было отличное, они шутили, хохотали, и Никита настаивал, чтобы в каждом магазине Ирина что-нибудь обязательно выбрала для себя, потому что ему доставляло большое удовольствие оплачивать покупки своей будущей жены.

Переезжая от магазина к магазину и беззаботно веселясь, они и не подозревали, что на достаточном расстоянии, но, не выпуская из виду их «Москвич», за ними постоянно движется светло-бежевый джип. Люди, находившиеся в джипе, наблюдали счастливую парочку, которая если и была чем-то озабочена, то лишь своим счастьем, и которая ничего вокруг не замечала и замечать не хотела. Сразу было видно, что не за горами тот день, когда они станут единым и нерушимым целым под названием «семья».

Приехав домой и спрятав велосипед на антресоли, Никита решил сходить в сад за Антоном, пока Ирина готовит ужин. Подходя к скверику, расположенному между почтой и детским садом, тому самому, где Ирина лишилась своего паспорта, Никита услышал за спиной какой-то топот. Он оглянулся и увидел, что его догоняют трое: двое юношей в кожаных куртках и третий, постарше, в темном полупальто. Никита не сразу понял, что бегут именно за ним, но, когда осознал это, было уже поздно. Со словами: «Закурить у тебя, конечно, не найдется» они набросились на него, он получил сильнейший удар в солнечное сплетение и отлетел к скамейке. На секунду потерял сознание, а в себя пришел от резкой боли в затылке, которым ударился при падении, и от женского визга: «Ой, батюшки, убивают! Милиция! Милиция!»

Этот неожиданный крик, видимо, вызвал некоторое замешательство в стане нападавших, и Никита, воспользовавшись передышкой, собрав оставшиеся силы, в два приема уложил кожаные куртки на землю. Слышны были их стоны и проклятия. Старший, в полупальто, стоя в трех шагах от Никиты, готовился к прыжку. Он полез в карман, и Никита увидел, что в темноте что-то забелело в его руке. «Нож! — мелькнуло у Никиты. — Вот черт, как назло, «пушки» с собой нет».

Вдруг послышался истошный вой милицейской сирены, и человек в полупальто бросился расталкивать корчившихся на земле приятелей. Видимо, завывания сирены придали им сил, в считанные секунды они поднялись и бросились врассыпную. Никита кинулся за одним из них, который бежал как-то согнувшись, наверное, не вполне оправившись от удара. Неожиданно Никита споткнулся о какую-то корягу, растянулся во весь рост, а когда встал, потирая ушибленную ногу, убегавший уже исчез в темноте. Никита вернулся в сквер, но никакой милиции там не было, и тогда он, прихрамывая, направился в сторону детского сада.

Домой Никита явился в грязном пальто, с синяком под глазом.

— Мам, папа поскользнулся и упал, — с порога заявил Антон. — Ты не ругай его, знаешь, как на улице темно и скользко?

У Антона уже был горький опыт по части синяков и грязной одежды. Мама всегда ругала его и утверждала, что это — результат его плохого поведения. Но вот папа же хорошо себя ведет, рассуждал Антон, по лужам не скачет и под ноги себе смотрит, а все равно ведь упал, и пальто испачкал, и синяк у него под глазом. Все это опровергало мамину теорию, и Антон, жалея отца, тем не менее был доволен, пусть даже опровержение далось такой ценой.

Но мама и не думала ругаться, она была, напротив, очень испугана, и даже слезы выступили у нее на глазах.

— Никита, что случилось? — дрожащим голосом спросила она.

— Потом, потом... — отмахнулся тот и пошел в ванную.

— Я же говорю тебе: он упал, — повторил Антон, удивляясь такой реакции матери. Когда он сам приходил в грязной куртке, мама никогда не плакала. «Наверное, ей просто очень тяжело будет стирать папино пальто», — решил он про себя и успокоился.

Антону включили в комнате телевизор и разрешили там поужинать, что случалось крайне редко, в тех случаях, когда взрослым надо было срочно обсудить что-либо наедине.

Держа под глазом примочку, Никита рассказал Ирине о нападении в сквере,

— Жалко, этих сволочей рассмотреть не успел, — сказал он. — Но наверняка это те самые дебилы из ее свиты. С ними еще третий был, старше, помню только, вроде с усами. — Он задумался, вспоминая. — А может, без усов... может, тень так падала...

— Но они же совсем рядом были, — в отчаянии воскликнула Ирина, — как же ты не разглядел?

— Да уж, разглядишь тут, пожалуй, — вздохнул Никита. — Темень такая, ни одного фонаря вокруг. Да и быстро все получилось, в считанные минуты.

Ирина с ужасом подумала о том, что могло бы произойти, если бы милицейская сирена не спугнула бандитов. Ведь у них был нож, а Никита — безоружный.

— Сирена, конечно, вовремя подоспела, — сказал он. — Думаю, это, скорее всего, «неотложка» неподалеку проезжала, у них звук похожий.

Ирина была на грани истерики, но ей приходилось сдерживать себя ради сына, чтобы своим плачем не испугать и не расстроить ребенка. А Антон хотел еще раз примерить сшитый мамой костюм пирата, в котором завтра должен был появиться в детском саду на карнавале.

Затем Антона уложили спать, и Ирина наконец дала волю слезам. Она говорила, что если раньше у нее еще были какие-то сомнения по поводу Аллы, то теперь она сама не раз имела возможность убедиться, что это действительно злой, коварный и мстительный человек, а самое главное — определенно нездоровый, но нездоровье ее направлено почему-то против Никиты и, следовательно, против тех, кто его окружает.

Никита долго и терпеливо успокаивал ее, обещал постоянно носить с собой газовый пистолет и быть всегда начеку. Когда же он вспомнил о том, что давно пора было вывести Макса на прогулку, Ирина пожелала идти вместе с ним, решительно заявив, что одного его не отпустит.

Народу на улице почти не было, а освещение работало так, что из каждых десяти фонарей горел дай бог один. Ирина никогда раньше не обращала внимания на количество народа на улице и на плохую освещенность возле дома. Теперь же после двух нападений всего за одну неделю, после нападения на нее и главное на Никиту, она боялась темноты и безлюдья. Ей казалось, что за мокрым чахлым кустарником, росшим у подъезда, прячутся те самые бандиты в кожаных куртках, которые только выжидают момент, чтобы напасть на них с ножом. А ведь еще совсем недавно она подшучивала над Никитой, дескать, пуганая ворона куста боится. Сейчас Ирина сама напоминала ту ворону, и теперь ей было не до шуток.

Дома Никита позвонил Петру и рассказал ему о новом приключении. Петр выслушал друга молча и решительно произнес:

— Все, Ник, чаша терпения переполнена, с этим пора кончать.

— В каком смысле кончать? — не понял Никита.

— Ну, конечно, не в том, в каком ты подумал, то есть я не имею в виду кровопролитие, — сказал Петр. — Но надо что-то делать, принимать какие-то решительные меры...

— Какие же, например? — усмехнулся Никита.

— Ну, не знаю... — растерялся тот. — В милицию заявить, описать подробно все ее преступления... Потому что, согласись, разгром квартиры и угон машины — самые настоящие преступления.

Никита молчал.

— Извини, Ник, — спохватился Петруха, — что-то меня того... не туда понесло. Все понятно, конечно, милиция не поможет, доказательств никаких... Но я в отчаянии, Ник, — закричал он вдруг в бессильной злобе, — неужели мы, сильные, здоровые мужики, не в состоянии с ней справиться? Невозможно же подставляться постоянно!

— Да никто не подставляется, Петруха, — удрученно сказал Никита, — так само собой выходит. Слушай, у меня из головы не идет тот самый бежевый джип, помнишь, я тебе рассказывал?

— Ну?

— Как думаешь, можно будет через Федю узнать имя и адрес владельца? Номер у меня записан.

— А что, Ник, — обрадовался Петруха, — хорошая мысль! Так мы обязательно выйдем на кого-нибудь из их шайки. Если, конечно, номер не фальшивый, — добавил он.

Голос друга, искренне переживавшего за него, готового помочь и поддержать в трудную минуту, успокоил Никиту и вселил надежду, что не все еще потеряно и они сумеют найти способ остановить обезумевшую женщину и ее молодчиков.

— Слушай, Ириша, — обратился Никита к невесте, положив трубку, — может, Антона завтра в сад не водить, а сразу отвезти к Юлии Михайловне? А то опять пойдешь этим сквером в темноте...

— Что ты, что ты, Никита, — испуганно замахала руками Ирина, — об этом не может быть и речи! Завтра у них праздник, ты что, забыл? Он же так ждал его, так готовился! Нет-нет, завтра он пойдет обязательно.

— Да, действительно, — сказал Никита, — у меня как-то из головы вылетело, что он пират, извини. Ну, тогда послезавтра?

— Нет, у мамы послезавтра в техникуме новогодний вечер, — ответила Ирина. — Отвезем двадцать девятого, как договорились. Не лишать же маму удовольствия, у нее и так их слишком мало... — улыбнулась она. — Ну а я постараюсь не ходить этим треклятым сквером, пойду по улице, там всегда много народу.

Следующий вечер был посвящен бесконечным рассказам Антона о празднике в детском саду. Это был его первый праздник в кругу сверстников, поэтому впечатлений набралось намного больше, чем он мог выразить. Он то вспоминал, как напугал всех своим костюмом пирата, потому что многие поверили, что это настоящий разбойник с черной повязкой на глазу, то заговаривал про Деда Мороза, сомневаясь, что он всамделишный, поскольку на ногах его были не валенки, а такие же сапоги, как у папы.

Спать Антон не хотел ни в какую и согласился лечь в кровать только после того, как Никита намекнул, что Дед Мороз вряд ли захочет разносить велосипеды капризным детям, и после того, как Ирина пообещала взять его завтра из сада пораньше. Завтра Антона ожидало упоительное занятие: он сам будет наряжать дома елку, которая пока лежала связанной на балконе, а мама только немножко поможет ему. Потом родители отвезут его к бабушке, где он тоже будет наряжать елку, только маленькую и не такую настоящую, как у них. В общем, планов было много...

На следующий день после обеда Никите в офис позвонила Ирина. Она так рыдала, что вначале он не мог разобрать ни слова.

— Ирина, что случилось? — испугался Никита. — Ради Бога, успокойся и скажи членораздельно.

— Анто-он...

— Что — Антон? Ну?

— Антона похитили! — вдруг как-то хрипло, не своим голосом закричала она.

От этого сообщения у Никиты потемнело в глазах.

3

Младшая группа детского сада гуляла во дворе с воспитательницей. Антон размышлял, успеет ли мама забрать его до того, как их уложат спать. А спать днем он очень не любил, потому что боялся пропустить что-нибудь интересное: вдруг синица опять прилетит к кормушке или появится во дворе Шарик, большой добродушный пес, любимец всех детей, который часто после обеда подходит к дверям кухни и послушно ждет угощения.

— Дети, не разбегайтесь, скоро идем обедать! — громко сказала Анна Васильевна.

Вдруг Антон увидел за железными прутьями ограды женскую фигуру. Это была не мама, но звала она именно его:

— Антон!

Антон подошел ближе и узнал ту самую тетю, которая не так давно приходила к ним.

— Ты помнишь меня, Антон? — ласково спросила она.

— Да, помню, — ответил малыш.

— Твоя мама попросила забрать тебя пораньше, — сказала тетя. — А то они с папой на работе задерживаются и придут поздно.

— Здорово! — обрадовался Антон. — Значит, не нужно будет спать. Ура!

Увидев, что Антон Савельев разговаривает с кем-то за оградой, Анна Васильевна подошла выяснить, в чем дело.

Алла объяснила, что она друг семьи, что Ирина Петровна неожиданно позвонила ей и просила забрать сына, поскольку вынуждена задержаться на работе.

— Зачем же так рано? — удивилась Анна Васильевна. — Может, лучше после полдника?

Антон не на шутку испугался, что тетя сейчас уйдет, а ему придется ложиться спать, и кинулся спасать положение:

— Нет, Анна Васильевна, мне мама обещала, что рано заберет, мне елку надо наряжать!

— Ну, раз такое важное дело, — улыбнулась воспитательница, — тогда, конечно, иди.

Придя часа полтора спустя за сыном Ирина узнала, что Антона по ее просьбе забрала их знакомая, высокая, в шубе, с длинными каштановыми волосами.

— А вы разве не просили ее забрать Антошку? — встревожилась Анна Васильевна, заметив, как та напряглась и побледнела. — Да ведь он подтвердил, что знает ее, что она недавно к вам домой приходила... Ирина Петровна, что с вами? — спросила испуганная воспитательница.

Но Ирина, не говоря ни слова, кинулась к двери и побежала домой. Дома она принялась звонить Никите, но был обеденный перерыв, поэтому трубку никто не брал. Она заметалась по квартире, не зная, что предпринять, и внезапно смысл того, что произошло, со всей очевидностью дошел до нее, она поняла, что сын в руках этой сумасшедшей женщины, которая может сделать с ним, что угодно. Эта мысль была настолько непереносима, что ей показалось, сердце не выдержит и разорвется. Она упала без чувств.

Ирина не знала, сколько времени пролежала без сознания, а когда очнулась, спасительные слезы пришли к ней.

Через полчаса после ее звонка Никита был дома и, заставив ее выпить две таблетки элениума, из бессвязных восклицаний, сопровождавшихся истерическим плачем, пытался восстановить общую картину случившегося.

— Надо срочно звонить в милицию, — решил Никита, понимая, что сама Ирина сделать это была не в состоянии.

Когда он подошел к телефону, раздался звонок. Незнакомый мужской голос, низкий и хрипловатый, произнес:

— Ты отец, что ли?

— Чей? — оторопел Никита.

— Ладно, кончай придуриваться, — рассердился голос. — В общем, пацан ваш у меня.

Тут только до Никиты дошло, что говорит похититель. От волнения Никита охрип и еле выдавил из себя:

— Где Антон? Что с ним?

Услышав эти слова и поняв, с кем он говорит, Ирина подскочила к нему, потеряв контроль над собой и беснуясь, стала вырывать трубку и что-то кричать.

— Где мой сын? — рыдала она. — Что они с ним сделали?

— Мать, что ли, там орет? — недовольно проговорил голос. — Скажи, чтоб глохла, а то разговора у нас с тобой не будет.

Никита в двух словах передал Ирине эту угрозу, и от страха, что действительно может своими криками помешать узнать что-то об Антоне, она замолчала и уставилась на Никиту, силясь понять по выражению его лица и по взгляду, о чем говорит похититель.

— В общем, так, — продолжал голос, — гони тридцать тысяч баксов — получишь пацана. Если в ментовку успел стукнуть, заявление забери, скажи, все, мол, в порядке. Врубился?

Никита настолько не ожидал подобного поворота событий, что взмок от напряжения и волнения. Хотя он читал и слышал об участившихся случаях киднэппинга, все равно до самого последнего момента полагал, что такое происходит только в кино или в детективных романах.

— Понял? — угрожающе повторил голос.

— Да, — вымолвил Никита. — В милицию мы не заявляли.

— Ну, это я еще проверю, — пообещал незнакомец. — В общем, запомни одно: сынок твой жив до тех пор, пока менты ничего не знают. Все. Потом позвоню.

— А где... — начал было Никита, но на другом конце провода трубку повесили.

Приехал Петр. Ирина почти безостановочно рыдала, Никита время от времени впадал в прострацию и неподвижно сидел, уставясь в одну точку.

— Надо что-то делать, — засуетился Петр. — Нельзя же сидеть сложа руки.

Перво-наперво он вывел Макса на прогулку, так как понял, что хозяевам сейчас не до собаки. Когда же вернулся, то почувствовал, что атмосфера немного разрядилась: Ирина, видимо под благотворным воздействием лекарства, уже не рыдала, а только изредка тихо всхлипывала и спорила с Никитой о том, стоит ли сказать родителям. Она все рвалась позвонить матери, но Никита был категорически против, считая, что для Юлии Михайловны это будет страшным ударом, последствия которого, учитывая ее возраст, непредсказуемы.

— Так ты что, предлагаешь вообще ничего не говорить? — удивилась Ирина.

— Нет, Ириша, я предлагаю не говорить до тех пор, пока можно сохранять это в тайне, — объяснил Никита. — Сами разберемся с этими бандюгами, без милиции и родителей, так мы скорее вернем Антона.

— Я тоже считаю, так оно вернее, — поддержал Петр. — Сколько, ты сказал, они требуют?

— Тридцать тысяч.

— Да-а-а... У тебя есть столько? — с сомнением осведомился он.

— Конечно, нет, — ответил Никита. — У меня и половина-то вряд ли наберется.

— Что же делать? Я ведь, ты знаешь, — Петр развел руками, — в материальном смысле плохой помощник. Гол как сокол, даже сберкнижки нет.

— Что, что... — проворчал Никита. — Машину продам, компьютер, технику всякую, гори она огнем... Займу, в конце концов.

Петр вдруг спохватился:

— Да, ведь действительно можно что-то продать. — Он подумал немного и сказал: — Знаешь, у меня есть столовое серебро, ну, ложки там всякие, вилки от бабушки еще. Мне-то они на фиг не нужны, мне что алюминий, что серебро, абсолютно все равно, чем есть, было бы что. А стоит, наверное, дорого, а, Ник?

— Ладно, посмотрим, — сказал Никита. — Во всяком случае, спасибо.

Зазвонил телефон. Ирина дернулась, но Никита перехватил трубку.

— Ну? — раздался тот же низкий голос. — Приготовил зелененькие?

— Мы согласны на ваши условия, — сказал Никита. — Но столько у нас нет, надо продать кое-что, занять...

— Ну, смотри, даю тебе время до завтра. Жене скажи, чтоб языком не трепала, чтоб шито-крыто все было, не то... — В голосе прозвучала угроза.

— Но нам бы хотелось знать, что с Антоном, как он? — быстро проговорил Никита, боясь, что незнакомец повесит трубку.

— Да жив-здоров, сидит у меня на даче, — ответил тот. — Он мне и номер телефона сам сказал. Смышленый пацан. Ладно, завтра позвоню, и чтоб все готово было.

Никита повторил Ирине слова незнакомца.

— Боже мой, какая дача? — ужаснулась Ирина. — А откуда же этот тип звонил?

— Ну, не знаю, — ответил Никита. — Звонок обычный, ты слышала, не междугородный. Значит, этот в Москве для переговоров, а с Антоном кто-то еще.

— Да, уж наверняка он не один действует, — подтвердил Петр.

Ирина снова заплакала, представив, что Антон сидит голодный в какой-нибудь темной комнате и страдает. А он так хотел наряжать сегодня елку! Слезы лились у нее ручьем.

Снова раздался звонок. Никита, сидевший возле телефона, сразу поднял трубку. Ирина прекратила плакать и тревожно взглянула на него. Звонила воспитательница из детского сада.

— Алло!.. Здравствуйте, Анна Васильевна... Да, все нормально, он дома... Нет-нет, все в порядке, не волнуйтесь, вы ее неправильно поняли... Нет, завтра Антон не придет, он будет у бабушки... Спасибо, вас тоже с наступающим...

В данных обстоятельствах Никите очень трудно было не сбиться с нужного тона и убедительно произнести те слова, которые надо было произнести, поэтому, положив трубку, он громко выдохнул, будто удалось наконец снять с плеч тяжелую ношу.

Ирина удивленно смотрела на него.

— Как, и Анне Васильевне ты не хочешь сказать правду? — вдруг закричала она. — Значит, по-твоему, и в детском саду должны считать, что ничего не случилось?

Никита подошел к ней и обнял за плечи.

— Успокойся, Ириша, — ласково сказал он. — Разве ты не понимаешь, что будет, если они узнают? Они же решат, что мы безответственные родители, и первым делом позвонят в милицию. Ну, а дальше... дальше, думаю, объяснять не надо.

Ирина поняла, что он прав, и заплакала еще громче. Петр, в волнении ходивший из угла в угол, остановился и сурово заявил:

— Ну вот что, слезами горю не поможешь, надо наметить свой план спасения Антона и... и продумать все детали и варианты.

— Ты имеешь в виду выкуп? — спросил Никита.

— Я имею в виду все, все обстоятельства, — пояснил Петр. — Значит, во-первых, судя по словам воспитательницы, увела его эта... манекенщица?

— Да, — тихо ответил Никита. — Я, кстати, звонил уже на Проспект Мира, там, конечно, никто не отвечает.

— А если поехать туда и как-нибудь проникнуть в квартиру? — предложил Петр. — Может, она сидит там с Антоном, а телефон отключила.

— Так она дверь ни за что не откроет, если с Антоном, — уверенно сказал Никита.

— Ну ладно... — Петр задумался, потом решительно произнес: — Нет, все-таки это необходимо проверить. Теперь, во-вторых, — деловито сказал он. — Ты с Федей связывался, ну, по поводу того джипа, помнишь, сам мне рассказывал?

— Нет, — растерялся Никита, — честно говоря, замотался, совсем из головы вылетело.

— Так вот, — проговорил Петр со значением, — надо узнать адрес владельца, он наверняка из той же шайки... или как-то связан с ними...

— И Антон, может, в его квартире! — воскликнула Ирина.

— Вот-вот, к тому и веду, — пояснил Петр. — Значит, у нас уже два адреса, по которым следует прошвырнуться: на Проспект Мира и к хозяину джипа.

— Хозяина-то джипа пока адреса нет, — напомнил Никита.

— Ну так звони Феде, чего тянуть? — поторопил его Петр. — Думаю, для него это не проблема.

Разговор с Федей занял не больше десяти минут. Тот ужаснулся, по-русски увесисто и цветисто обложил мерзавку, еще раз выразил сожаление, что Никита в свое время ее не пристукнул, и сказал, что даже его бывшая до такого не додумалась бы. Как только Никита заговорил о джипе, Федя с полуслова понял, что от него требуется, и велел продиктовать номер.

— Как адрес выясню через кореша одного в ГАИ, — сказал он, — сразу к тебе. Вместе поедем этих козлов давить.

Продавать машину Федя не советовал, сказал, что есть у него один клиент, который ссужает деньги под проценты, и обещал свести с ним Никиту.

— Не дрейфь, старик, — ободрил он на прощание, — может, деньги и не понадобятся, может, мы им сами такой пенальти организуем, что они до конца жизни заикаться будут.

После разговора с Федей Никита взялся подсчитывать свои финансы. Проверив содержимое сберкнижек и наличные, вспомнив должников и пересчитав облигации, он поделил полученную сумму на курс доллара. Вышло без малого шестнадцать тысяч.

— Ого! — воскликнул Петр. — А ты, оказывается, Рокфеллер.

— Да это я с долгами вместе посчитал, — сказал Никита. — Мне должны пять тысяч, а поди собери их за один день.

— Ну уж должникам-то ты можешь объяснить, что случилось, — проговорила сквозь слезы Ирина. — Они-то не пойдут в милицию.

— Действительно, такое дело, — согласился Петр, — объясни, что обстоятельства, мол, исключительные, пусть перезаймут у кого-нибудь.

— Легко сказать... — вздохнул Никита. — А если ответят — нет денег, и все? Не могу же я из них, как из Буратин, вытряхивать.

Петру не сиделось на месте, он постоянно вскакивал, словно готовясь бежать куда-то, и начинал взволнованно ходить по комнате.

— Ладно, позже обзвонишь их и выяснишь, — сказал он. — Сейчас, думаю, надо сгонять на Проспект Мира и проверить, нет ли кого в квартире.

— А как же Федя? — спросила Ирина. — Вдруг он позвонит или приедет?

Никита объяснил, что так быстро выяснить адрес владельца не сможет даже Федя, что это наверняка займет минимум два-три часа.

Друзья собрались в путь. Ирина хотела поехать с ними, она боялась оставаться одна, боялась, что просто с ума сойдет от неизвестности.

— Нет, — твердо сказал Никита, — тебе никак нельзя. Надо же кому-то быть у телефона. Может позвонить не только Федя, но и этот... как его... Вдруг ему еще что-нибудь в голову придет.

— А как же насчет выкупа, Никита? — волновалась она. — Где брать другую половину?

Никита успокоил ее, сказав, что вечером обзвонит своих должников, но в любом случае воспользуется услугами Фединого ростовщика, потому что такую сумму все равно не собрать, даже если они, продав все, останутся с голыми стенами.

Строго-настрого запретив ей рассказывать кому-либо по телефону о случившемся и взяв с собой газовый пистолет, друзья отправились на Проспект Мира.

— Ник, а ты номер дома и квартиры помнишь? — уже в машине робко спросил Петр, хорошо зная, что тот никогда у Аллы не был.

Никита даже притормозил от неожиданности, в суматохе он как-то не подумал о том, куда же конкретно они направляются. Минуты три он вел машину молча.

— Когда мы разъезжались, — медленно начал он, — помню, она говорила Наталье по телефону, что в ее доме магазин какой-то... постой-постой... «Подарки». Да, точно «Подарки», она так и сказала. А номер квартиры... — Он опять замолчал и задумался.

Дело в том, что всей практической стороной размена квартиры в Сокольниках и разъезда занималась Алла, и Никита вспоминал то время, как в тумане, он пребывал тогда в блаженном тревожном состоянии: с одной стороны, сбывались его надежды на освобождение от этой женщины, с другой — он никак не мог до конца поверить своему счастью и постоянно ждал от нее какого-нибудь подвоха. Ее координаты, естественно, никогда не интересовали Никиту, ему и в голову не приходило спросить у нее, например, номер новой квартиры, поэтому сейчас он пребывал в замешательстве, постепенно перераставшем в панику.

— Ну, в конце концов, номер и в ЖЭКе можно выяснить, — ободрил Петр, видя, что друг совсем скис. — Давай сначала этот магазин разыщем.

Петр, словно забыв на минуту о причине, погнавшей их на Проспект Мира, принялся, как Антошка, фантазировать вслух, что было бы здорово, если б они могли, как Маргарита у Булгакова, летать на помеле и просто заглядывать всем в окна, уж тогда они сразу нашли бы нужную квартиру и увидели все, что требуется. Петр вообще был большим романтиком.

— Гениально! — закричал вдруг Никита. — Ты гений, Петруха! Ну конечно же, Булгаков!

Петр оставил фантазии, спустился на землю и был очень взволнован: ему показалось, что друг от отчаяния просто лишился рассудка. Он с тревогой взглянул на Никиту.

— Пятьдесят! — продолжал бессвязно выкрикивать тот, но, заметив изумление Петра, наконец объяснил: — У нее квартира номер пятьдесят, понимаешь, я вспомнил, она говорила кому-то из знакомых: «У меня прямо булгаковский вариант».

— Надо же, — облегченно вздохнул Петр.

Чувство юмора вернулось к нему, и он ядовито проговорил: — Она, оказывается, читала «Мастера и Маргариту»? Никогда бы не подумал.

Дом, в котором находился магазин «Подарки», производил солидное впечатление своими размерами и серой каменной облицовкой. Они въехали под арку и оказались в огромном внутреннем дворе, куда выходили двери всех подъездов. Квартира номер пятьдесят располагалась во втором подъезде. Друзья поднялись на четвертый этаж, долго звонили, но, как они и предполагали, безрезультатно. Приложив ухо к замочной скважине, Петр прислушался, потом сказал:

— Похоже, радио работает. Или телевизор. Но во что бы то ни стало надо попасть туда и своими глазами увидеть, что там его точно нет.

— Неужели ты думаешь, что, если бы Антон был там, мы его бы не услышали? — усомнился Никита. — Да он своим криком любой шум перекроет.

— А вдруг... — Петр понизил голос до шепота, — вдруг ему кляп в рот засунули или вообще усыпили, и он без сознания... А что, от них всего можно ожидать...

Никита представил себе маленькое беспомощное существо, которое находится сейчас в руках бандитов, действительно способных ради денег на любую подлость, и у него перехватило дыхание от бессильной ярости.

— Что же делать? — Петр заметался по лестничной площадке.

— Пойдем! — решительно сказал Никита и потянул друга к лифту. — Надо проверить балконы.

Петр, не догадываясь, в чем состоит план Никиты, но не сомневаясь, что какой-то план у него уже созрел, послушно пошел. На улице они, прикинув расположение квартир, поняли, что балкон нужной им квартиры граничит с балконом соседей по лестничной клетке, причем разделяет их тонкая перегородка, немногим толще обычной фанеры.

— Балконы не застеклены, очень хорошо, — отметил Никита.

— А ты что, собираешься лезть через балкон? — удивился Петр.

— Как же иначе попасть в квартиру? Не дверь же ломать, — ответил Никита и стал собирать мокрые ветки, валявшиеся под ногами.

Когда они снова вошли в подъезд, он шепотом рассказал другу о спектакле, который они должны будут разыграть, чтобы попасть в квартиру через балкон соседей. Петр, внимательно выслушав, сценарий одобрил, но предложил проверить, дома ли кто из соседей.

— А то мы только зря будем атмосферу задымлять, — сказал он.

Но Никита ответил, что, пока тот прикладывался к замочной скважине, он ясно слышал доносившийся из соседней квартиры женский голос.

В начале лестничного пролета, на верхних ступенях, Никита поджег мокрые черные ветки, которые гореть не хотели, но дымили страшно. Вскоре вся лестничная площадка заполнилась дымом. Друзья позвонили в соседнюю квартиру. Дверь открыла пожилая женщина и сразу запричитала:

— Что? Пожар? Где горит? Срочно пожарных!

Никита с Петром принялись наперебой успокаивать ее и объяснили, что они друзья Аллы, ее соседки, она пригласила их сегодня и время назначила, а они вышли из лифта — все в дыму, звонят в квартиру — она не открывает. Они боятся: вдруг в квартире что-то горит, а ей недавно подарили маленького котенка, так тот может задохнуться от дыма.

— Что же делать? — в отчаянии закричала женщина, которая, услышав про котенка, была готова на все, даже на взлом соседской двери.

Но Никита предложил более приемлемый вариант: он с балкона женщины попытается перелезть на балкон Аллы, посмотрит, что делается у той в квартире, и спасет котенка. Если действительно понадобится, вызовет пожарных. Доверчивая женщина больше всего была озабочена судьбой несчастного животного, поэтому с готовностью согласилась, к тому же жизненный опыт подсказывал ей, что, в отличие от той публики, которая ошивается постоянно у ее соседки, это вполне приличные, порядочные люди, которые явно не способны на вульгарное ограбление.

Никита ловко перелез на балкон Аллы. Балконная дверь, к счастью, оказалась приоткрытой, и вскоре он очутился в логове похитительницы.

Его поразил страшный беспорядок: разбросанные повсюду вещи, тарелки с остатками пищи, грязные стаканы и рюмки, косметика, какие-то журналы. Создавалось впечатление, словно это не жилище одинокой молодой женщины, а самый настоящий притон: везде валялись колоды карт, использованные шприцы и пустые бутылки из-под крепких импортных напитков. Чувство гадливости охватило Никиту, будто он прикоснулся к чему-то заразному или давно не мытому. «Да она еще и наркоманка!» — подумал он, вспомнив ее нездоровый блуждающий взгляд.

На кухне действительно работал радиоприемник, но в квартире никого не было. Никита осмотрел шкафы, заглянул даже в ванную и туалет, но никаких следов пребывания здесь Антона не обнаружил. В дверь уже звонила взволнованная соседка. Никита открыл и впустил ее в квартиру.

— Нашли котенка? — прямо с порога спросила она.

— Да нет, вы знаете, везде смотрел, — доверительно произнес Никита. — Скорее всего, Алла его с собой забрала. Но я все проверил, здесь ничего не горит.

Они вышли из квартиры и захлопнули за собой дверь. Подскочил Петр и возмущенно закричал:

— Да тут какой-то кретин пытался устроить костер на лестнице! Огня нет, а дыму на весь подъезд!

— Я знаю, кто это сделал, — поджав губы и скорбно посмотрев на друзей, проговорила женщина. У тех, как у нашкодивших подростков, душа ушла в пятки. — Это Рудик из сорок пятой квартиры. Все не может мне простить, что я рассказала его родителям, как он курит потихоньку возле лифта.

С облегчением вздохнув, друзья попрощались и отправились домой. На улице уже стемнело, редкий снежок кружился в воздухе, как бы раздумывая, падать ли ему на землю или еще попорхать.

Дома они рассказали Ирине о своей блестяще проведенной операции «Дымовая завеса» и о том, что, судя по всему, Антона в ту квартиру не привозили. В другое время она весело посмеялась бы вместе с ними над доверчивой соседкой и над их детскими фантазиями, но сейчас всем было не до смеха.

Никита заварил пустырник, накапал в чашку с водой валокордин и понес в комнату Ирине. Петр возился на кухне, пытаясь хоть что-то приготовить на обед. Ирина сказала, что от запахов ее просто мутит, а друзьям необходимо было подкрепиться, им предстояло еще выехать по адресу, который раздобудет Федя.

На вопрос, были ли какие звонки, Ирина ответила, что звонила только мать Никиты и интересовалась, подарить ли им к свадьбе хрустальную люстру или лучше просто дать денег, чтобы они сами выбрали, какая им больше понравится. Ирина хотела объяснить, что ни о какой свадьбе не может быть и речи, но, вспомнив строгий наказ Никиты никому, особенно родителям, о случившемся не говорить, вовремя сдержалась и сказала только, что им все равно.

Мать успокоилась и пообещала купить люстру на свой вкус, чтобы новая квартира сразу приобрела красивый и обжитой вид.

Этот разговор ранил Ирину в самое сердце, потому что она представила, как действительно все могло бы быть отлично, не случись такая беда с сыном. Но сейчас никакие проблемы не волновали ее, она хотела лишь, чтобы Антон вернулся к ней живым и невредимым.

Вскоре приехал Федя и привез адрес владельца светло-бежевого джипа, который был зарегистрирован на имя Морозовского Степана Аркадьевича, 1932 года рождения. Проживал Степан Аркадьевич на Ярославском шоссе, причем, судя по номеру дома, совсем недалеко от кольцевой дороги. Дата рождения владельца смутила Никиту.

— Да это уже пожилой человек, — сказал он. — А тем подонкам в кожанках наверняка нет и тридцати. И тому, который постарше, ну, в сквере, лет сорок-сорок пять, не больше.

— Но владелец мог и не участвовать, — возразил Петр. — Может, это сынок его по доверенности раскатывает, а тот ни сном ни духом и не подозревает...

Позвонила Юлия Михайловна. Никита, выхватив трубку у Ирины, сообщил, что Антона привезти к ней не удастся, так как тот немного приболел, правда, температуры нет, но они боятся все-таки выводить его на улицу, хотят подлечить, чтобы к Новому году совсем не разболелся.

Ирина опять заплакала, но сил рыдать больше не было, поэтому слезы просто тихо катились у нее по щекам. Федя сказал, что надо немедленно ехать на Ярославское шоссе, однако Петр предложил сначала все хорошенько обдумать.

— Ну вот прикинь, — начал он, — приезжаем мы втроем, заваливаемся в квартиру. «Вы такой-то?» — «Я». — «Вы владелец?» — «Я владелец». И что дальше? «А сын у вас лысый такой, в кожаной куртке?»

Друзья решили перекусить и выработать четкий план действий, учитывая возможно большее число вариантов. Ирина от еды отказалась, объяснив, что не только сама не может есть, но даже смотреть, как едят другие, не в состоянии, и ушла в комнату.

— Постой, Никит, — вспомнил вдруг Федя, — а как насчет выкупа? Деньги-то нужны? А то я говорил о тебе с тем земляком, он согласен. Ты позвони ему и договорись. Скажешь от меня.

— Да, действительно, этот подонок может прямо с утра позвонить, — сказал Никита. — Надо, чтобы деньги наготове были.

— Хотя вот что я тебе скажу, пока хозяйки твоей здесь нет, — проговорил Федя, понизив голос. — Конечно, деньги деньгами, а пацана нам надо, кровь из носу, самим вызволять.

Друзья вопросительно уставились на него, а Федя, перейдя на шепот, чтобы не услышала Ирина, пояснил:

— Такое дело... они деньги-то могут взять, а пацана все равно... того...

— Что значит — того? — испугался Никита. — А деньги?

— Да мне уже такой случай рассказывали, клиент один, про своего друга... Тоже пацана умыкнули, правда, постарше тот был, дескать, бабки гоните, туда-сюда, деньги взяли, а пацана... в общем, нашли через три месяца в речке с камнем на шее, случайно, ныряльщик какой-то.

— А почему? — не унимался Никита. — Почему не вернуть ребенка, раз выкуп заплатили?

— Ребенок-то не грудной, — догадался Петр. — Говорить умеет.

— Во-во! — подтвердил Федя. — Оказалось, наводчиком там был знакомый отца, пацан хорошо его знал.

— Э-э, постой, — возразил Никита, — так тот боялся, что ребенок его выдаст, это понятно. Но мы-то и без Антона знаем, кто увел его из сада.

— Что значит — знаем?! — закричал Петр, и друзья зашикали на него, чтобы говорил тише. — Мы-то знаем, — повторил тот шепотом, — а она скажет, что довела его до подъезда и оставила во дворе. Или что вообще не брала и что воспитательница с кем-то ее спутала, а ее вовсе в Москве не было в тот день.

— Как это — оставила во дворе? — возмутился Федя. — Зачем же тогда брала?

— Нет, Федь, Петруха прав, — удрученно вздохнул Никита. — Эта вывернется и сухой из воды выйдет, скажет, хотела ему к Новому году игрушку подарить и погулять с ним, ну, подарила, а потом вдруг увидела машину, похожую на мою, испугалась и ушла... Да все что угодно, она такого наплетет...

— Эх, все-таки зря ты эту сучару тогда не ухлопал, Никит, — крякнув от сожаления, сказал Федя.

— У меня еще будет такая возможность, — сухо проговорил тот.

Дверь кухни отворилась, и вошла бледная как мел Ирина. Все поняли, что она слышала их разговор, но никому и в голову не пришло напомнить ей, что подслушивать под дверью нехорошо.

— Нет, Никита, убивать не надо, — тихо сказала она, поняв последние слова Никиты слишком буквально. — Они будут мстить. Надо как-нибудь так ей пригрозить, чтобы она испугалась этого даже больше смерти... чтобы сама готова была отдать Антона...

— Точно, — поддержал Петр, — я уже Нику как-то говорил, ну, вот, когда машину угнали, ее только шантажом остановишь.

— Да ты вспомни, — занервничал Никита, — мы ж с тобой все перебрали, ни одной зацепки, чем эту ведьму достать. Она же, черт побери, просто неуязвима...

— Не, так не бывает, — решительно возразил Федя, — достать кого хошь можно. Ну вот, к примеру, что для нее всего дороже в жизни?

— Конечно, конкурсы ее идиотские, — с готовностью ответил Никита, — и вообще внешность, хоть она сейчас и расползлась, как квашня... лицо... Во, точно, лицо! — воскликнул он, вспомнив их последний разговор по дороге к метро «Черемушки». — Какой-то маньяк сказал ей даже, что якобы ее лицо — капитал, предложил стать фотомоделью, ну и прочая чушь... Не знаю только, что нам это дает.

Ирина слушала очень внимательно, задумалась о чем-то, а потом медленно проговорила:

— Значит, лицо для нее — все? Так? Тогда больше всего на свете она должна бояться, как бы это самое лицо не испортить...

— Как же ей испортишь? — спросил Федя. — Порезать, что ли? Хотя это, блин, можно... ну, я имею в виду пригрозить...

— Зачем резать? — сказала Ирина. — Например, плеснуть раствор соляной кислоты... Глаза не пострадают, а вот лицу уже ни одна пластическая операция не поможет. — Заметив растерянный взгляд Петра, пораженного ее кровожадностью, она пояснила: — Я тоже имею в виду только напугать, пригрозить, например, что, если не отдаст Антона, останется на всю жизнь квазимодой. Но если с ним что-то случится, — сказала Ирина, и губы ее задрожали, — клянусь, я так и сделаю! И мне наплевать, что кто-то обвинит меня в жестокости! — И она с плачем выбежала из кухни.

— Дело за малым, — насмешливо произнес Петр, — остается только узнать, где она, потому что мы сначала должны ее найти, чтоб было кого пугать.

Никита взял у Феди номер телефона и пошел звонить ростовщику. Минут через пять он вернулся расстроенный.

— Уперся мужик, никак, говорит, сегодня не могу, только завтра с утра, — сказал он. — Надо, говорит, к нотариусу, то да се. В общем, встречаемся с ним в десять утра на Новослободской.

— Ну и нормалек, — успокоил Федя. — А если придурок этот позвонит раньше, скажешь, так, мол, и так, деньги-то немалые, еду занимать. Так что пусть подождет. И вообще, ребят, мое мнение — потянуть надо с выкупом, пока мы сами это дело не раскрутим.

Обговорив как можно детальнее план предстоящего визита, друзья собрались в путь. Ирина настаивала, чтобы ее тоже взяли, и с такой мольбой заглядывала Никите в глаза, так жалобно просила, что он не выдержал и дал ей пять минут на сборы.

Оставив «Москвич» Никиты на стоянке, решили поехать все вместе на Фединой машине. Они ехали по предпраздничным улицам, украшенным сверкающими разноцветными фонарями и елочными игрушками, видели озабоченные предновогодними хлопотами лица прохожих, но их собственная озабоченность была совсем другого рода и не имела отношения ни к Новому году, ни к намечавшейся свадьбе. «Вот тебе и новогодний бал Золушки!» — с горечью и досадой думал Никита, наблюдая предновогоднее оживление на улицах и в то же время с ужасом представляя себе, что творится сейчас в душе его любимой.

Подъехав к дому на Ярославском шоссе и найдя нужную квартиру, друзья притаились у лифта, а разговаривать с хозяином должен был по их плану Федя, назвавшись слесарем-водопроводчиком из ЖЭКа. Чтобы это выглядело как можно убедительнее, ему пришлось накинуть грязную спецовку, которую он обнаружил в своем багажнике, и прихватить оттуда же сумку с кое-какими инструментами. В общем, смотрелся Федя вполне достоверно. Главное, чтобы хозяин ничего не заподозрил и открыл дверь, а после вошли бы остальные и, припугнув, если придется, газовой «пушкой», заставили его разговориться и по поводу джипа, и о том, кому он давал доверенность на машину. В конце концов, решили друзья, если мужик попадается нормальный, можно будет ввести его в курс дела и рассказать о похищении ребенка.

Федя долго звонил и стучал в квартиру, но за дверью стояла гробовая тишина. Услышав шум, выглянула соседка из двери напротив.

— Вы к Степану Аркадьевичу? — спросила она.

— К Морозовскому я, — ответил Федя. — Не знаете, где он?

— Да он на дачу вчера уехал, — сообщила соседка. — Взял отгулы, поеду, говорит, Новый год на печке встречать, кости старые прогреть надо, ревматизм замучил.

— А где у него дача, случайно не в курсе? — поинтересовался Федя.

— Знаю только, что в Валентиновке, по нашей дороге, а адреса, нет, не знаю. — Наконец, присмотревшись к замасленной спецовке и обшарпанному виду Феди, она подозрительно спросила: — А вы откуда будете? По какому-то делу?

— Да он просил ему частным путем мойку на кухне сменить, — не растерялся Федя, — слесарь я. Хотел вот размеры снять, у него нестандарт какой-то, думал, к празднику поставлю.

— А-а, — успокоенно протянула соседка, — теперь только после второго приходите, раньше он не приедет.

— А сын? — рискнул спросить Федя.

— Сын... — вздохнула та. — Это горе и наказание господне, а не сын. Да он и дома-то почти не живет, все где-то ошивается... Вчера вон только отец из дома — так он бабу какую-то приволок. Да, не повезло Степану Аркадьевичу, сын совсем непутевый.

Федя оглянулся по сторонам, подошел совсем близко к соседке и доверительно зашептал:

— Знаете, у меня друг есть, он большой человек, тут недалеко живет, так он жаловался, будто жена путается с парнем из вашего дома... Уж не с сынком ли Морозовского? Она такая интересная из себя женщина, знаете...

— Да что вы говорите? — Глаза соседки оживленно заблестели. — Может, вчера она и была: высокая такая, волосы длинные, до пояса, в хвост завязаны, в шубе дорогой, красивая, как артистка...

— Во-во, ага, это точно она, я приятелю так и передам, пусть застукает паразитку, — сказал Федя, и они расстались очень довольные беседой.

Друзья молча вышли из дома и, лишь сев в машину, принялись на все лады расхваливать Федин артистизм.

— Ну ты даешь, Федор! — восхищался Никита. — Да как ловко, прямо по Станиславскому в образ вошел, скажи, Петруха?

— А что удивляться? — откликнулся тот. — Я еще в школе говорил, ему в театральное надо, вспомни, как он всех учителей пародировал. Загубил талант на корню.

— Почему загубил? — возразила Ирина. — Когда потребовалось, талант и пригодился.

Федя сидел красный как рак и крутил головой с редкой шевелюрой.

— Да ладно... в натуре... — бормотал он. Поскольку друзья не все смогли расслышать из его разговора с соседкой, Федя вкратце пересказал содержание их беседы.

— Наверняка это именно она была вчера с сынком Морозовского, — задумчиво проговорил Никита.

— Ну, так что делать будем, ребята? — спросил Федя. — Какие предложения?

— Думаю, надо подождать хотя бы до полуночи, — сказал Петр. — Может, они снова появятся. Ты как, Федь, жену-то предупредил?

— Да я своей все как есть рассказал, она слезой изошла от жалости, у нас ведь дочка, на будущий год в школу пойдет. Так что я жене сразу сказал: может, всю ночь не приду, как получится. Она не против, понимает.

— Спасибо вам, Федя, — прочувственно сказала Ирина, и слезы опять заблестели у нее на глазах.

— Потом спасибо скажешь, — добродушно пробурчал тот, — когда пацан твой вот в этой машине сидеть будет.

— Ник, так ты же не позвонил должникам! — вспомнил вдруг Петр. — Как же завтра будешь договариваться?

— Да ладно, — отмахнулся Никита. — Значит, возьму двадцать, а долги все на проценты пойдут. Да и вообще, знаешь... тяжело объяснять всем, что случилось, язык как-то не поворачивается.

Ирина достала из сумки термос с кофе и бутерброды.

Мужчины были приятно удивлены.

— Вот это предусмотрительность! — воскликнул Петр. — Что значит женский склад ума!

— Когда же ты успела? — спросил Никита.

— Ты мне сам дал пять минут на сборы, — сказала Ирина, — а вы еще целых полчаса обсуждали план действий. Ну, я и подумала... — Минут пять молча жевали бутерброды и потягивали кофе.

— Никит, ты помнишь, где твои «Жигули» тогда нашли? — спросил Федя.

— У Лосиноостровского парка, — ответил тот.

— Так это ж в двух шагах отсюда! — сказал Федя. — Вот он, парк-то. — Федя махнул рукой куда-то в сторону темневшего за домами лесного массива.

— Это лишнее подтверждение, что мы на верном пути, — оживился Петр. — Сын Морозовского наверняка и в угоне машины участвовал, и... В общем, одна банда.

Ждать им пришлось долго, часа два. У дома было бы совсем темно, если бы не желтовато-розовый свет с шоссе, который позволял вести наблюдение за подъездом и видеть всех, кто входит и выходит, довольно отчетливо. Сбоку, между домами, находилась огороженная автостоянка, с которой Федя не сводил глаз, внимательно вглядываясь в каждую машину, подъезжавшую к изгороди. Наконец он привскочил от нетерпения и долгого ожидания и сдавленно произнес:

— Смотри, ребят, джип подвалил! Цвета точно не вижу, но вроде светлый. Давай выходи по одному.

Дальше они действовали по плану. Войдя в подъезд, все поднялись этажом выше, а Федя остался с пистолетом наготове у нужной квартиры, спрятавшись за выступом стены. Прошло минут десять, которые показались всем вечностью. Наконец послышался шум лифта, дверца открылась, и на площадке показалась Алла, скорее всего, с Морозовским-младшим. Они о чем-то тихо, озабоченно переговаривались, направляясь к квартире. Федя бесшумно выскользнул из укрытия и, направив на них пистолет, вполголоса, но четко произнес:

— Лицом ко мне, не двигаться и не орать! Один звук — и вам крышка! Руки поднять!

Увидев перед собой незнакомого коренастого мужчину с пистолетом, направленным на них, парочка растерялась. Затем Морозовский-младший дернулся, чтобы выбить пистолет, но Федя ловко отскочил в сторону, а сверху по лестнице уже спускались остальные.

— Открывай дверь! Быстро! — скомандовал Никита.

Парень трясущимися руками открыл замок, и все вошли в квартиру. В первой же комнате, куда они попали, было много книг и различных фотографий в рамочках на стенах, мебель была не модная, но добротная и удобная. Вспомнив квартиру Аллы на Проспекте Мира, Никита подумал, что если жилище действительно отражает не только вкусы и пристрастия хозяев, но их характеры и образ жизни, то можно с уверенностью сказать, что здесь живут честные, хорошие люди.

Петр пошел в ванную и разыскал там толстую бельевую веревку. Вдвоем с Никитой они связали парня и прикрутили его к стулу. Все это делалось молча, никто не произнес еще ни слова с того момента, как они переступили порог квартиры. Наконец Алла пришла в себя и весьма натурально разыграла изумление.

— Никита, может, ты объяснишь, что происходит? — спросила она.

— Щас я те объясню, — разъярился Федя, потрясая пистолетом, — вот двину разок по кумполу, мало не покажется.

— А это что за человек? — продолжала изумляться она.

Никита, закончив связывать ее подельника, сел и устало проговорил:

— Ты вот что, кончай разыгрывать дешевый спектакль и рассказывай, где Антон и что с ним.

— Ах вот в чем дело! — воскликнула она, будто только сейчас поняв причину появления этих людей в квартире приятеля.

Она тут же пустила слезу и, визгливо приговаривая: «Я так и знала, так и знала, что ты меня обвинишь во всем», — упала в кресло и закрыла лицо руками. И рассказала историю, где события развивались почти так, как предполагал Никита, когда демонстрировал друзьям буйные, но нездоровые фантазии бывшей жены.

Оказалось, что после визита к Ирине она никак не могла забыть этого чудного малыша, а поскольку понимала, что пообщаться с Антоном ей, конечно, не дадут, то решилась на маленький обман, который не принес бы никому никакого вреда. Она хотела только свозить малыша в парк Горького и покатать на всяких экзотических каруселях, а потом привезти обратно домой. Но недалеко от парка рядом с ними притормозила вдруг какая-то машина, кажется, светлая «Волга», номера она не запомнила, дверца распахнулась, Антона выхватили и запихнули в машину. Все это произошло так внезапно, что она долго не могла прийти в себя, но сообщить об этом Никите побоялась, так как людей в машине тоже не видела и помочь ничем не смогла бы.

— Я так и знала, что ты на меня подумаешь, — снова заплакала она, — да ты и сейчас мне не веришь, я же вижу.

— Правильно видишь, — сухо подтвердил Никита. — Ни одному слову, кроме, конечно, того, что ты действительно увела Антона из сада.

Ирина сидела на диване, не в силах пошевелиться или вымолвить хоть слово, смотрела на нее, и глаза ее горели ненавистью. Федя подошел к Алле вплотную и поднял пистолет.

— Ну вот что, фря, кончай тут горбатого лепить! — сквозь зубы проговорил он. — Или скажешь, где пацан, или дырка в тыкве твоей образуется. Выбирай!

Она неотрывно с ужасом смотрела в черное смертоносное дуло, страх на минуту парализовал ее, потом перевела взгляд на Никиту.

— Никита, неужели ты позволишь убить невинного человека? — жалобно спросила она. — И кроме того, это вам ничего не даст и не поможет найти ребенка. — Вдруг взгляд ее, только что беспомощный и умоляющий, сделался холодным и даже нагловатым. — Учти, убьете нас — и Антону конец.

— А-а, наконец-то проговорилась, сука! — злорадно закричал Федя. — Ну че, Никит, ногу ей, что ли, отстрелить?

— Не надо ногу, — проговорила вдруг Ирина и встала с дивана. — У меня есть кое-что получше. — Она достала из сумки флакон с какой-то жидкостью и подошла к Алле. — Что нога? Ногу вылечить можно, а вот от соляной кислоты не отмоешься вовек, — зловеще произнесла она и плеснула той в лицо из флакона.

Раздался дикий, нечеловеческий крик, Алла заметалась по комнате, закрывая лицо руками и натыкаясь на мебель, и помчалась в ванную. Все ошарашенно уставились на Ирину.

— Да не волнуйтесь, все в порядке, — усмехнулась та. — Это обычная вода, аш-два-о называется. Я решила проверить реакцию.

— Реакция что надо, — прокомментировал Петр, облегченно вздохнув.

Через минуту, вытирая лицо полотенцем, на пороге комнаты появилась Алла.

— А вы, Ирочка, шутница, — ядовито сказала она. — Я вообще-то тоже пошутить люблю.

— Это не шутка, — ответила Ирина, — а просто репетиция. — Она достала из сумки другой флакон, с запечатанным сургучом горлышком, с солидной этикеткой на боку. Жидкость в нем была слегка желтоватого цвета. — А вот это уже настоящая кислота, видите надпись — аш-хлор. Это сильнодействующая, техническая, сосед с завода принес, там этой кислотой поверхность металлов очищают. Так вот, слушай меня внимательно, — обращаясь к Алле, твердо проговорила она, — сейчас ты поедешь с нами и покажешь, где Антон. А затем и ты, и твои дружки забудут все наши адреса и телефоны, и ты будешь каждый день молить Бога о том, чтобы ни с кем из нас ничего не случилось, потому что... — У Ирины перехватило дыхание, она сделала секундную паузу и продолжала: — Потому что, если с нами или с нашими близкими хоть что-то произойдет, мы в первую очередь вспомним о тебе, и тогда... — Она тряхнула флаконом перед самым носом Аллы. — Конечно, мы не станем тебя убивать, но после этого тебе самой вряд ли захочется жить. И учти, — зловеще предупредила Ирина, — у нас много друзей, и все они в курсе, и все знают твои координаты, и каждому я дала точно такой же флакон... На всякий случай. Так что ни один телохранитель тебя от этого не спасет.

Никита был потрясен: его невеста из кроткой голубки вдруг превратилась в хищную тигрицу, готовую когтями и зубами разорвать каждого, кто приблизится к ее детенышу, чтобы причинить тому вред. На щеках ее горел яркий румянец, глаза из карих стали почти черными и сверкали ненавистью и гневом. Угроза Ирины прозвучала настолько убедительно, что ни у кого не возникло ни малейшего сомнения: эта женщина отвечает за каждое сказанное слово, и все будет именно так, как она говорит. Главное же, что не возникло сомнений у Аллы, которая, завороженно глядя на флакон с желтоватой жидкостью, несущей ей погибель лютую, хуже всякой смерти, вдруг превратилась, напротив, из хищницы в ручную пташку и принялась щебетать, что, конечно же, она готова помочь, что она не хотела, но ее заставили, Витек заставил, старший брат Фили, приятеля Морозовского. А Витек страшный тип, сидел за грабеж, но его почему-то раньше времени освободили, как-то условно-досрочно, что ли, называется... Морозовский, до того момента молчавший, теперь не выдержал и подал голос.

— Ну и гнида же ты, Алка, гадина ползучая! Сама же всех подбила, а теперь на Витька валишь? — злобно закричал он. — Не верьте ей, врет она, Витек только три куска должен был получить, ну и мы с Филей по малости, а остальное все ей, тварюге ненасытной! Своих же давить? Западло! — орал он, извиваясь в веревках, и казалось, развяжи его сейчас, он вцепится ей в волосы и будет мотать из стороны в сторону, пока не выдерет хотя бы половину. — Ну ничего, теперь ты дело с Витьком иметь будешь, — злорадно сказал он, — уж он-то из тебя свои три куска вытряхнет, будь уверена!

— Ошибаешься, приятель, — сказал Никита, — теперь она не с Витьком, а с милицией дело будет иметь. Как, впрочем, и сам Витек, да и вы с Филей.

Морозовский притих и как-то заскучал. Петр взял со стола полотняную салфетку, аккуратно свернул и засунул тому в рот. Федя подошел, проверил веревки и, выходя из комнаты, сказал:

— Отдыхай, парень, нам с твоей дамочкой надо по делу прошвырнуться.

— Ну, куда ехать? — спросил Никита притихшую Аллу. — Говори!

— В Валентиновку, — коротко ответила та.

До Валентиновки вышло не больше получаса езды. Сначала показались огоньки на улицах темного, вымершего дачного поселка, затем замелькали деревенские избы с освещенными окнами. Проселочная дорога была ухабистой и неровной, один раз даже застряли в колдобине, пришлось выходить и толкать машину. За всю дорогу Ирина не проронила ни слова. Судорожно вцепившись в сумку, она страстно ждала и боялась момента встречи с сыном, сердце неровными толчками бухало у нее в груди. Что они с ним сделали? А вдруг?.. Федя рассказывал, она слышала за дверью про то, как... Господи, только бы Антон был жив и здоров, только бы с ним ничего не случилось. Она шептала про себя слова молитвы, придуманной тут же, идущей от самого сердца и настолько искренней, что Создатель не мог бы остаться равнодушным к ее мольбам.

Наконец Алла сказала: «Здесь!», и Федя затормозил. Она попросила разрешения остаться в машине, но просьба ее показалась всем более чем странной.

— Разговаривай тут еще! — грубо прикрикнул на нее Федя. — Вытряхивайся и шагай вперед! Постучишь, скажешь своим, что приехала одна. И чтоб без фортелей!

Она послушно вышла и повела всех заснеженной тропкой к бревенчатому дому, над крышей которого вился дымок. В свете, падавшем из окон, все увидели небольшую елочку, которая росла рядом с террасой. Елочка была по всем правилам подготовлена к встрече Нового года: на пушистых ветках висели разноцветные шары и хлопушки, ветерок слегка колыхал серебристую мишуру, обвивавшую деревце с макушки до самой земли.

Вслед за Аллой шел Федя с «пушкой» наготове, затем — Никита и Петр. Немного отставшая Ирина не удержалась, подошла к освещенному окну и, встав на цыпочки, заглянула в дом. В комнате за круглым столом, накрытым скатертью, сидел седой усатый человек в очках и, держа в руках книгу, шевелил губами, а рядом в своей любимой позе — с ногами на стуле, доверчиво прильнув к его плечу и внимательно слушая, — сидел Антошка.

Хотя роль пожилого усатого человека во всей этой истории была неизвестна, но идиллическая сценка, которую увидела Ирина, свидетельствовала о самом главном — о том, что Антон жив и невредим, и это помогло снять то нечеловеческое напряжение, в котором находилась она уже много часов подряд. Ноги подкосились, и, чтобы не упасть, она привалилась боком к бревенчатой стене дома.

Дверь оказалась открытой, вся компания ввалилась в дом, и Федя, чтобы не испугать ребенка, сунул пистолет в карман куртки. Увидев так много народу, Антон удивился, но, заметив Никиту, вскочил со стула и радостно побежал к нему.

— Папа приехал! — звонко закричал он. — А дедушка Степа говорил, что ты только завтра приедешь. А мама где? Мы сейчас домой поедем? К маме?

Никита схватил малыша на руки и крепко прижал к себе. Он вдруг почувствовал, как защипало в носу и вся комната словно подернулась туманом.

— Пап, почему ты плачешь? — спросил Антон. — Без мамы скучаешь? Так мы же сейчас к ней поедем. Да вот же мама, смотри! — Антон освободился из объятий Никиты и подбежал к вошедшей в дом Ирине. — Мама тоже приехала! Ура!

Ирина прямо у порога присела на корточки, и Антон обвил ее шею ручонками.

— Мамочка, ты тоже плачешь? — удивленно спросил он.

— Нет-нет, сынок, это не слезы, — успокоила она, — просто на улице мокрый снег идет.

Под мокрый снег, видимо, попали все друзья: Федя, отвернувшись, провел кулаком по глазам, а Петр, стоя у двери, опустил голову и усердно протирал очки. Только сидевший за столом хозяин не понимал, что происходит и почему в его маленьком домике скопилось столько незнакомых людей.

— Как же так, Аллочка! — недоумевал он. — Вы сказали — завтра... Мы с Антошей спать уже собрались, время позднее.

— А вы, папаша, простите, кто будете? — строго спросил Федя, подойдя к столу.

— То есть как это — кто? — растерялся тот, но быстро пришел в себя и с достоинством проговорил: — Я хозяин этого дома, Морозовский Степан Аркадьевич. А вот кто вы, позвольте узнать?

— Мы друзья родителей Антона, — вмешался Петр, понимая, что этот человек, скорее всего, не имеет никакого отношения к похищению. — Дело в том... — Он оглянулся на Антона и, не желая, чтобы разговор их шел при ребенке, предложил: — Давайте пройдем в другую комнату, я вам все объясню.

— Мам, ты видела елку на улице? Видел, пап? — захлебывался от восторга Антон. — Это я, я сам ее нарядил, а дедушка Степа только игрушки держал и мишуру вешал. Красиво, да? А дома я тоже сам наряжать буду, я уже умею.

Минут через десять в комнату вернулись хозяин и Петр.

— Алла, это правда? — спросил потрясенный Степан Аркадьевич. — Вы действительно могли решиться на такое?

Ирина одела Антона и вышла с ним на улицу, чтобы он не присутствовал при этом разговоре и чтобы даже слово «похищение» не коснулось его уха. Пусть ничто не потревожит покой сына, решила она, и он будет считать, что тетя Алла с двумя незнакомыми дядями просто отвезли его в гости к дедушке Степе, с которым он наряжал елку и который читал ему «Айболита». Дедушка Степа научил Антона топить печку и вырезать из бумаги самолетики.

Как и предполагал Петр, Степана Аркадьевича до глубины души потрясло сообщение о том, что Антон был похищен и за него назначен солидный выкуп. Он сказал, что сын его, к сожалению, не оправдал отцовских надежд, но что такого святотатства не ожидал даже от него. Алла представила старику Антона своим дальним родственником, сказала, что у него умерла бабушка, а родители, чтобы не травмировать ребенка, просили на время похорон забрать его. Но поскольку в квартире самой Аллы полным ходом идет ремонт, то Олег предложил отвезти малыша на пару дней к своему отцу на дачу, чтобы и тому не так скучно было проводить предпраздничные дни.

— Мне и в голову ничего подобного не приходило, — огорченно сказал Степан Аркадьевич, — да и как я мог такое подумать? Сам Антон объяснил, что папа с мамой на работе задержались, я думал, взрослые так договорились, чтобы ребенок не узнал о смерти... Фу ты, Господи... Алла, — скорбно произнес он, — для вас нет ничего святого! Я дожил до седин и, убейте меня, не понимаю, что мы с женой делали не так и где наша ошибка. Почему наш сын стал таким? — Он беспомощно развел руками и взглядом указал на детские книжки, разбросанные по столу. — Вот на этих же книжках он рос, тоже любил «Айболита» и «Буратино»... Жена хранила здесь на чердаке все его игрушки и книги... — Он с тоской посмотрел на друзей. — Антоша вернул мне то счастливое время, когда мы точно так же сидели вечерами с Олегом и читали...

«Вот ведь как бывает...» — подумал Никита. Ему-то казалось, что эти лысые дебилы в кожанках либо выросли в детском доме, либо у них были такие родители, каких и врагу не пожелаешь. А все, оказывается, не так просто, и им с Ириной предстоит серьезно поразмышлять о судьбе Антона, а может быть, и будущих детей, постараться не потерять взаимопонимания с ними, чтобы к концу жизни не разводить беспомощно руками, недоумевая, как из твоего любимого чада выросло чудовище.

— Что же теперь будет? — обреченно спросил Степан Аркадьевич, готовый к любому наказанию для своего непутевого сына.

— В милицию мы еще не заявляли, — сказал Никита, — так уж нас запугал этот, который звонил насчет выкупа... как я теперь понимаю, скорее всего, Витек. Но это никогда не поздно сделать, а пока... Пока Алла Сергеевна сядет и в присутствии свидетелей напишет подробно про все свои художества, что и как, кто ее подельники и как договаривались поделить выкуп.

— Ничего я писать не буду! — зло закричала та. — Вы получили ребенка, значит, все, мы квиты, ничего не случилось.

— Ага, размечталась, стерва, — возмутился Федя, — все, значит, шито-крыто? Хочешь, блин, легко отмазаться? Щас я Ирку с улицы позову, она те красоту-то подправит!

Алла, вспомнив про жуткий флакон в сумке Ирины, вздрогнула и села к столу.

— Ладно уж, — понимая, что выхода нет, недовольно пробурчала она. — Что писать?

Степан Аркадьевич принес бумагу и ручку, а Никита начал диктовать:

— «Начальнику отделения милиции номер...», Федь, как зовут начальника?

Тот, порывшись в записной книжке, сообщил фамилию и, вспомнив, что Ирина с Антоном все еще на улице и, поди, совсем замерзли, вышел открыть им машину.

— Слушай, зачем начальнику? — попыталась возразить Алла.

— А кому же? Мне, что ли? — усмехнулся Никита. — Мы это оформим как явку с повинной, ты сама подпишешься, и мы все, в качестве свидетелей, что признание твое добровольное.

— Как же, добровольное,— мрачно хмыкнула она, но тем не менее послушно начала писать.

— Ник, думаю, младшему Морозовскому тоже не мешало бы состряпать такую бумажку, — сказал Петр.

— Правильно, — согласился тот, — мы по дороге к нему заедем, заодно и развяжем его.

Перехватив удивленный взгляд Степана Аркадьевича, Никита объяснил, что это была вынужденная мера предосторожности, чтобы тот не сумел предупредить своих дружков, зато теперь пусть посидит в одиночестве и на досуге подумает, как жить дальше.

— Во всяком случае, — добавил он, — ему ясно уже, что собой представляет эта женщина, и вряд ли он захочет иметь с ней какие-то дела, а тем более водить дружбу.

Степан Аркадьевич тоже засобирался вместе с ними в Москву.

— Раз такое дело, — сказал он, — не могу же я спокойно здесь отсиживаться и встречать Новый год, когда... Что же теперь будет? Что будет? — горестно восклицал он, собираясь в дорогу. Первым делом надо было потушить огонь в печке и закрыть с улицы ставни на окнах, затем по-хозяйски осмотреть сарай и все пристройки и тоже запереть их на ключ.

Наконец и Алла, и Степан Аркадьевич закончили каждый свой труд, все присутствующие поставили свои подписи под заявлением и вышли на улицу. В машине на переднем сиденье расположилась Ирина со спящим Антоном на коленях, на заднем же предстояло разместиться Степану Аркадьевичу вместе с Никитой и Петром.

— А я как же? — растерянно проговорила Алла.

— А ты ноженками до станции дотопочешь, — ответил Федя. — Ничего с тобой не случится, электрички еще ходят.

— И в самом деле, — поддержал его Степан Аркадьевич, — здесь до станции рукой подать, во-он огоньки светятся. Хулиганов нет, кроме Виктора, нет, но вас-то он не тронет, вы, как я понял, хорошо с ним знакомы.

— Во-во! — засмеялся Федя. — Особенно, если тот выскочит щас на дорогу и потребует свои три куска.

— Какие куски? — удивился Степан Аркадьевич.

— Ну, три тысячи, его доля от выкупа, — пояснил тот.

— Ладно, Федь, трогай, — скомандовал Петр. — Пусть они сами в своих долях разбираются.

Несмотря на поздний час и страшную усталость, настроение у друзей было бодрое. Петр рассказал про дымовую завесу, которую пришлось им с Никитой устроить на лестничной клетке, чтобы проникнуть в квартиру на Проспекте Мира, вспомнили, как мастерски Федя провел беседу с соседкой Степана Аркадьевича и как ловко Ирина придумала напугать Аллу.

— А кстати, — поинтересовался Никита, — у тебя там что, действительно соляная кислота?

— Ты думал, я шучу? — усмехнулась Ирина. — Самая настоящая, солоней не бывает.

— Да-да, Ник, вот это шантаж так шантаж, — сказал Петр, вспомнив, как та дрожала от ужаса, слушая угрозы Ирины. — Нет, согласись, это могло прийти в голову только женщине, причем разъяренной женщине. Все заявления на свете, с подписями и печатями, меркнут перед страхом потерять свою красоту.

— И она ее потеряет, если хотя бы близко подойдет к нашему дому! — воскликнула Ирина, вспомнив все, что вытерпела из-за этой женщины. — Это не шутка!

Степан Аркадьевич, сидя у окна, понимал далеко не все из того, о чем говорили эти люди, но он видел и чувствовал только одно: они любят друг друга, они настоящие друзья и готовы пойти в огонь и в воду, если кто-то из них окажется в беде.

Прибыв в квартиру на Ярославском шоссе, друзья первым делом освободили из веревочного плена младшего Морозовского и заставили его написать такое же заявление-признание, какое чуть раньше получили от его подруги.

— А позвольте узнать, — робко поинтересовался Степан Аркадьевич, — что вы намерены делать с этими заявлениями?

— Еще не решили, — весело ответил Никита. — Думаю, последнее слово за матерью Антона: как она скажет — так и будет.

— Запишите на всякий случай мой телефон, — предложил Степан Аркадьевич, — вдруг что понадобится...

— Ваши координаты у нас есть, — сказал Федя и похлопал себя по карману, где лежала записная книжка, — получены прямо из ГАИ, поскольку мы искали владельца джипа. Но я бы на вашем месте, папаша, не доверял такому сынку машину.

Степан Аркадьевич с мнением Феди согласился и сообщил, что срок доверенности как раз через неделю истекает и он ни за что теперь не продлит его.

— Да я вообще продам эту чертову машину! — разгорячился Степан Аркадьевич, хотя, конечно же, понимал, что это не решит его проблем с сыном. — Вот завтра же и продам!

— Если вправду надумаете — обращайтесь ко мне, помогу найти хорошего покупателя, — сказал Федя и черкнул ему свой рабочий телефон. — А машина классная, смотрите не прогадайте.

Распрощавшись со Степаном Аркадьевичем и пожелав ему в наступающем году здоровья, друзья отправились в Марьину Рощу. Никита предложил взять спящего Антона к себе на заднее сиденье, но Ирина не могла расстаться ни на миг со своим сокровищем и, несмотря на то что ноги уже затекли и потеряли чувствительность, крепко прижимала к себе сына, словно опасаясь, что тот опять куда-то исчезнет.

Когда подъехали к дому, Федя подняться в квартиру отказался, объяснив, что жена наверняка не спит и поджидает его.

— Да и я уже почти сутки своих девчат не видел, — сказал он, имея в виду жену и дочь, — а я всегда страсть как по ним скучаю...

— Ну что ж, — согласился Никита, хорошо понимая Федины чувства, — тогда послезавтра, как уговорились, ждем тебя на свадьбе, старик. Вместе с женой.

— Не послезавтра, а завтра, — уточнил Петр, посмотрев на часы, — наступило уже двадцать девятое декабря, ребята, пока мы тут с вами катались.

— Ну чё, Петрухан, давай домчу тебя до хаты, — предложил Федя.

— Нет-нет-нет, — запротестовал Никита, — пусть хоть Петруха останется, а то как-то сразу все вдруг... Иришка наверняка скоро отключится, а мне даже не с кем будет посидеть, покалякать... Спать что-то совсем не хочется...

Простились до тридцатого. В квартире их ждал с виноватым видом Макс, который из-за долгого отсутствия хозяев успел напустить небольшую лужу в прихожей. Он, конечно же, понимал, что делать этого нельзя, поэтому ожидал выволочки, но, к его удивлению, хозяева были настроены так благодушно, что не только посмеялись под его поступком, но даже ласково потрепали за уши, выразив сочувствие его долготерпению.

Петр был отправлен с Максом на улицу, Ирина понесла в кровать спящего Антона, а Никите предстояло соорудить на кухне что-то среднее между ужином и завтраком.

Когда Ирина и Петр, закончив свои дела по выгулу собак и укладыванию детей, появились на кухне, их встретил сияющий Никита, который жестом радушного хозяина пригласил всех к столу. На столе уже дымились пельмени и красовалась бутылка коньяку. Он коньяка Ирина сразу отказалась, тогда Никита достал из шкафчика початую бутылочку финского ликера и налил ей в крохотную рюмку. Затем он разлил коньяк, все трое торжественно встали с рюмками в руках вокруг стола, и Никита с чувством произнес:

— Ну что ж, друзья мои, у нас сегодня только один тост: за нашу победу!

— За победу! — улыбаясь во весь рот, повторил Петр.

— За победу! — эхом отозвалась Ирина, и слезы снова выступили у нее на глазах.

Сидя за поздней трапезой, зная, что за стеной в своей кроватке спокойно спит Антон, друзья в который раз вспоминали перипетии теперь уже вчерашнего дня и гордились тем, что сами, без помощи милиции, смогли справиться с таким нелегким делом.

— И вообще... пока мы вместе, Ник, им нас не одолеть, — сказал захмелевший от коньяка и от радости Петр.

Говоря «им», он не имел в виду Аллу, или Морозовского-младшего, или Филю с Витьком, он подразумевал под этим все темные силы вообще, все беды и несчастья, какие обрушиваются на человека в этой жизни, с которыми так трудно справиться в одиночку, и только дружба помогает выстоять и победить.

Ирина собралась спать, она с ног валилась от усталости и перенесенного потрясения.

— Погоди, Ириш, — остановил ее Никита, — расскажи нам все-таки про соляную кислоту. Где ты ее раздобыла? Что за сосед принес?

Ирина пошла в прихожую, где лежала ее сумка, и вернулась с тем самым зловещим флаконом, который произвел на Аллу столь неизгладимое впечатление.

— Вот, микстура от кашля, — сказала она, демонстрируя флакон, — Антошке врач как-то выписал, да я его травами сама вылечила. А при Степане Аркадьевиче не хотелось объяснять... кто его знает, вдруг он случайно проговорится сыну...

Никита с Петром от души расхохотались, передавая друг другу флакон, на наклейке которого поверх мудреных латинских терминов было жирно выведено фломастером от руки: НС_1.

— Ай да Иришка! — восхищался Никита. — Всех перехитрила!

— Да, мобилизация смекалки исключительная, — весело подтвердил Петр.

Ирина ушла, а друзья долго еще сидели на кухне за коньяком, болтая о всякой всячине, вспоминая турпоходы с одноклассниками и бессонные ночи у костра.

— Кстати, о бессонных ночах, — встрепенулся Петр. — Знаешь, спать тебе сейчас лечь не удастся.

— Почему это? — удивился Никита.

— У тебя ж встреча утром назначена, — напомнил тот, — ну, на Новослободской, с тем мужиком, что деньги обещал.

— Вот черт, — поморщился Никита, — совсем из головы вон. Хорошо хоть ты вспомнил.

— Так если мы сейчас завалимся, ни один будильник в мире нас не поднимет, — сказал Петр. — Придется куковать до того часа, когда принято звонить приличным людям.

— Ну, не знаю, насколько этот мужик приличный... — зевая, возразил Никита. — Такие проценты дерет... А вот Федя вроде говорил, что там аппарат с автоответчиком. Ну-ка, сейчас и проверим. Если пошлет — значит, Федя что-то напутал, — сказал он и направился в прихожую к телефону.

Через минуту вернулся и довольно проговорил:

— Действительно, Петруха, как в лучших домах Европы, оставьте, говорит, ваше сообщение. Ну, я и оставил. Так что давай, старик, на боковую, завтра дел много. Вернее, уже сегодня...

* * *

Утром, выйдя на кухню, Антон застал такую картину: посредине тахты, раскинувшись на спине, храпел папа, а с краю, уцепившись за него, словно боясь упасть на пол, спал дядя, папин друг, почему-то в очках, которые съехали набок. В ногах у них, свернувшись калачиком, дремал Макс. Антон подошел к дяде, осторожно, чтобы не разбудить, снял очки и положил на стол.

Спать Антону уже не хотелось, но он понимал, что играть или смотреть телевизор еще нельзя, и решил тихо посидеть и полистать свои книжки с картинками, пока взрослые не проснутся. Макс спрыгнул с тахты и поплелся за ним в комнату.

Приоткрыв глаза, Ирина увидела, что сын сидит в кресле и, показывая Максу картинку, шепотом объясняет:

— А это доктор Айболит, смотри, он не только собак, а даже обезьян и волков лечит...

Макс, понимающе навостряя то одно, то другое ухо, внимательно слушал.

День пролетел незаметно. Петр с Никитой уехали по делам, Ирина, настрадавшись накануне без сына, решила не отвозить его к бабушке, а весь день провести вместе с ним. Они побывали на ВДНХ, где Антон катался в красивой тележке, запряженной маленькими нарядными лошадками с бубенчиками на шее. Лошадки, плавно перебирая ногами, все бегали по кругу, и Антон подумал, что такой способ передвижения вряд ли уступит двухколесному велосипеду.

Дома Ирина пекла пирог, а Никита, вернувшись с работы пораньше, наряжал с Антоном елку.

— Пап, а вдруг Дед Мороз не услышит, что я велосипед у него прошу? — волновался малыш. — Я ведь тихо-тихо говорю, шепотом.

— Хочешь, открою тебе один секрет? — заговорщически спросил Никита и наклонился к его уху. — Я точно знаю, что он тебе велосипед уже приготовил.

— Откуда ты знаешь? — оторопел Антон, посмотрев на отца широко раскрытыми глазами.

— Да узнал случайно, — ответил Никита. — Но откуда — сказать не могу, это о-очень большая тайна.

— И даже маме нельзя говорить? — прошептал Антон.

— Ну, маме-то можно, — разрешил Никита. И Антон, бросив украшать елку, с криком:

«Мама! Мама! Что я тебе скажу!» — помчался на кухню.

Вечером Никита подъехал к Рижскому рынку, чтобы купить цветы для предстоящего торжества. Выбирая белые и темно-красные розы, он услышал вдруг, как женский голос за его спиной проговорил:

— Возьми лучше белые орхидеи, это самые подходящие цветы для невесты.

Он оглянулся и увидел Наташу. Она, весело улыбаясь, принялась поздравлять его с завтрашним событием. В самой их встрече ничего удивительного не было, так как Никита знал, что живет она в двух шагах от рынка. Его поразила собственная реакция на эту встречу. В прошлый раз ему неприятно было видеть ее, потому что она напоминала об Алле; ему хотелось куда-то спрятаться, чтобы она не заметила его и прошла мимо. Он и сейчас понимал, что Наташа ее подруга, но все, связанное с Аллой, показалось ему сегодня каким-то сном, наваждением, которое теперь растаяло, исчезло, как мираж, и никогда не вернется. Ему даже любопытно было, известно ли ей что-нибудь о похищении. Сам он об этом, естественно, не заговаривал, а только спросил:

— Как Алла?

— Ой, тут такие дела, не поверишь! — оживилась Наташа. — Знаешь, Алкин режиссер вдруг объявился, два дня ее разыскивал, вчера наконец нашел.

По словам Наташи, той срочно потребовались деньги, три тысячи долларов, она обзванивала по этому поводу всех знакомых и была в отчаянии, что достать так и не смогла. А вчера вечером — бах! — как снег на голову свалился из Америки режиссер, приехал, говорит, за тобой, собирайся.

— Представляешь? Прямо новогодняя сказка! — восторгалась Наташа. — На коленях умолял, прощения просил, год, говорит, мучился и понял, что ни жить, ни работать без тебя не могу... Через неделю уезжают.

— Надолго? — поинтересовался Никита.

— Говорит, на год точно, а там посмотрит. Квартиру мне сдать поручила.

Заявившись домой с экзотическими белыми орхидеями, Никита рассказал Ирине о встрече на Рижском рынке.

— Слава богу! — обрадовалась Ирина.

— Как?! Разве ты не хочешь, чтобы мы возбудили дело? — спросил Никита. — У нас же в руках ее добровольное признание.

— Если мы отдадим это заявление в милицию, ее из страны не выпустят, — сказала она. — Ну уж нет! Пусть катится, и чем дальше, тем для нас лучше.

— И то правда! — согласился Никита. — У нас сейчас другие заботы.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ирина, уловив шаловливые нотки в его голосе.

— Ну, Золушка должна думать не только о предстоящем бале, — пояснил он. — Но и, например, о мебели для замка на Преображенке, и о том...

— И о том, как накормить своего принца, — закончила за него Ирина. — Иди, принц, ужин на кухне.

— Не просто накормить, но и приласкать, — добавил Никита.

После ужина Ирина еще раз примеряла голубое платье, в котором завтра должна была предстать не только перед гостями, но и перед своим супругом. Никита и Антон с восторгом смотрели на нее, вдруг Никита, спохватившись, полез в шкаф, достал коробку с фирменным знаком и буквами «Le Monti» на крышке, осторожно, словно они действительно были из хрусталя, вынул туфельки и, присев, надел их на ноги своей Золушке.

Накануне Нового года, тридцатого декабря, неожиданно подморозило, выпал снег и накрыл землю белым пушистым одеялом, и легкие новогодние снежинки весело и беззаботно порхали в воздухе.

Антону сказали, что мама с папой сегодня женятся, но он плохо представлял себе, что это такое и какие изменения произойдут в его жизни. Правда, мама говорила, что скоро они переедут в большую квартиру, где такой длинный коридор, что Антону разрешат кататься там на велосипеде. «Конечно, — рассуждал он, — обязательно надо тренироваться, а то летом Денис меня точно обгонит».

А еще Антону объяснили, что на свадьбу детей и животных не пускают, поэтому они с Максом остались дома под присмотром тети Марины, бабушкиной подруги. Но им и без свадьбы было весело. На улице они с тетей Мариной лепили снежную бабу, а Макс то старался допрыгнуть до морковки, которая изображала нос, то начинал гоняться за белыми мухами, плавно кружившими в воздухе.

Дома читали сказку про Золушку, и Антон пытался нарисовать туфельку, которую та потеряла, но туфелька почему-то получалась похожей то на машину, то на танк.

— А у моей мамы такое платье красивое есть, как у принцессы, — рассказывал он тете Марине. — Она сегодня в нем пошла... ну, с папой жениться.

И Антон нарисовал маму в голубом платье, а рядом — папу, в темном костюме, с улыбкой от уха до уха. Вскоре малыш начал клевать носом, и тетя Марина уложила его спать.

Поздно ночью на такси вернулись домой молодожены. Тихо, на цыпочках зайдя в комнату, Ирина обнаружила, что горит ночник и тетя Марина спит на ее диване. Повесив в шкаф голубое платье и сняв туфли, она подошла к кроватке сына и осторожно поцеловала малыша в лоб. Сонный Макс вылез из-под кресла, вяло поприветствовал хозяйку и отправился досыпать обратно.

На кухне молодоженов ждали подарки от тети Марины: в вазе на столе стояли белые розы, а на тахте в упаковке лежал комплект постельного белья.

— Вот это кстати! — обрадовалась Ирина и тут же расстелила простыню с красными розочками и сердечками по бледно-голубому полю.

Но они так были измучены свадебной суетой, шумным застольем и тревожными событиями накануне, что игривая расцветка белья не вызвала у них, кроме улыбки, никаких дополнительных эмоций. К тому же присутствие в квартире постороннего человека несколько смущало их, и они решили перенести забавы «первой» брачной ночи на завтра. У Ирины не было сил даже рассортировать подаренные на свадьбу цветы, она просто свалила их охапкой в ванну и залила водой. Когда новобрачная вернулась на кухню, глаза ее слипались от усталости, а новоиспеченный муж, отчаянно борясь со сном, откинул одеяло в розочках и сердечках, протянул к ней руки и принял ее в свои объятия.

Вскоре вся квартира в Марьиной Роще была охвачена безмятежным сном: на кухне, обнявшись, словно боясь потерять друг друга, крепко спали молодожены, в комнате, на Иринином диване, горой возвышалась величественная во сне тетя Марина, Антон мирно посапывал, уткнувшись в подушку и свесив руку с кроватки, на коврике под креслом, свернувшись клубочком, дремал Макс, а рядом с креслом стояли забытые хозяйкой замшевые туфельки. Одна из них чуть наклонилась набок, и при тусклом свете с улицы можно было разобрать четкие золотые буквы внутри: «Le Monti».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Мария Лебедева
Туфельки от «Ле Монти»

1

2

3