А. Седых

Башня континуума

Родителям

Карлу

Пролог

Тринадцатого января 506 года Освобождения девятнадцатый потомок лорда Джека Ланкастера по прямой линии, их сиятельная милость лорд Кеннет Ланкастер готовился сыграть в старинную увлекательную игру под названием «спринт с фальстартом». Чувствовал он себя спокойно и уверенно, поскольку знал, что на сей раз обставит их, — обставит, это точно. Он бы улыбнулся, широко и радостно, но улыбаться широко и радостно мешало дуло лучевика во рту.

Ультра-сталь холодила нёбо и зубы, и этот мятный, пряный холод отзывался эхом глубоко в мозжечке. Его пальцы непроизвольно скользили по гладкому литому стволу, поглаживая и лаская. Превосходное оружие невероятной мощи, одна из тех бронебойных штуковин, что заставляют владельца чувствовать себя настоящим мужчиной. Давний и дорогой подарок главы Синдиката Крайм-О, наследного принца Садахару Моримото.

В свое время, лет десять или пятнадцать тому назад, когда дети еще были совсем маленькими, Кеннету частенько доводилось бывать на Луизитании, проводить время, общаясь с криминальными воротилами Синдиката. Переговоры их касались покупки двадцати процентов копей услада-плюс — поистине бесценного для Корпорации приобретения. Кеннету удалось заломить дельцам Синдиката руки за спину и правдами и неправдами вынудить сойтись на приемлемой цене, но на финальном этапе сделки вмешался Отдел Благонадежности. Директор Холлис не мог не понимать, что подобная сделка катастрофически подорвет позиции Отдела в Гетто и, быть может, вовсе выведет бесценные копи услада-плюс из сферы государственных интересов.

Последовавшая за деловыми переговорами необъявленная война унесла жизни многих сотен сотрудников службы безопасности «Ланкастер Индастриз», элитных солдат и рядовых гвардейцев Синдиката, безымянных сотрудников Отдела Благонадежности… а также некоторых влиятельных чиновников, застреленных в лоб из снайперских винтовок или угостившихся за завтраком отравленным кофе, поданным им нежной женой или дочерью. Но, в действительности, дело закончилось пшиком. Кеннет отступил, а Холлис и Моримото улыбались друг другу при своих частых встречах, как ни в чем не бывало.

Воспоминание о той давнишней неудаче терзало Кеннета Ланкастера до сих пор, но, в целом, он мог сказать, что в его деятельной и насыщенной жизни блистательных побед насчитывалось куда больше, чем горьких поражений. Ему едва исполнилось семьдесят девять, он сильно пил, но все же находился не в самой плохой физической форме… и уж точно в куда более здравом и ясном рассудке, чем полагали многие. Да. Лет пять-десять он бы еще, пожалуй, протянул, радостно и широко улыбаясь.

А широко и радостно улыбаться было отчего. Личное состояние лорда Ланкастера оценивалось в шестьдесят миллиардов империалов — по облагаемым налогами официальным данным. Что уж говорить о данных неофициальных! Предыдущие сорок два года он возглавлял одну из крупнейших промышленных корпораций Империи, разделял и правил железной рукой, и забудьте о бархатной перчатке — потомственный аристократ, он не выносил этих сентиментальных глупостей. Перед ним заискивали официанты и раболепствовали министры. Он единственный на белом свете мог позволить себе фамильярно похлопать Императора Константина Шестнадцатого по плечу и назвать всемогущего благого Василевса «приятелем». А, когда ему становилось скучно, Кеннет отправлялся в картинную галерею, расположенную в левом крыле огромного фамильного особняка, и любовался длинной чередой парадных портретов своих именитых предков, включая самого именитого из них — лорда Джека Ланкастера, героя Освобождения, прославленного победителя Черного Триумвирата.

Но это было далеко не все.

Его преследовали призраки. Его любимая жена, его дорогая Елена, умерла. Его старший сын ненавидел его. Его дочь ненавидела его. Младшего сына он не видел пять лет и не знал, жив ли еще его ребенок, но знал наверняка, что сын ненавидит его. У него не было друзей, лишь соучастники в его преступлениях, а его преступления взывали к нему во тьме долгих, одиноких ночей, требуя возмездия.

Он слышал пение мертвецов. Он видел грядущий Армаггедон… Мрак, Гибель, Красную Смерть.

Он видел, как они идут за ним.

Что ж.

Настало время платить по счетам.

В самый последний миг перед тем, как его голова разлетелась в клочья, он успел улыбнуться.

Он их обставил, обставил.

Когда они пришли за ним в своих фетровых шляпах, плащах и серых костюмах, он был уже мертв.

Книга первая Ассоциация Абсолютной Абстиненции Год первый: Относительной Стабильности Мартовские Иды-I

Монтеррей Милбэнк, Тридцать Седьмой Верховный Канцлер Империи всем сердцем ненавидел месяц март. Котам и дрянным поэтам этот сырой, промозглый, ветреный и слякотный месяц, быть может, и навевал мысли о любовном томлении, но Верховному Канцлеру напоминал исключительно о мартовских идах. В месяц март Милбэнк, как никогда, понимал, что находится в плотном окружении брутов и кассиев, мечтающих об одном — вонзить кинжал ему в сердце. Или в спину. Неважно. Главное, чтобы наверняка.

К сожалению, сходные чувства одиночества и паранойи обуревали Милбэнка и все прочие месяцы в году. Вот и сейчас, хоть был отнюдь не март, а самое начало января, Милбэнк, стоя перед картой Империи, распростертой на стене его кабинета, поеживался от пронизывающего насквозь знобкого, липкого, тошнотворного мартовского холода.

Вздрагивая, он смотрел на карту.

Империя была огромна. Восемьсот двадцать населенных миров, связанные высокоскоростными Би-магистралями и плотно охваченные сетью сверхдальней спин-связи. Численность населения — четыреста миллиардов человек, с учетом Особых Территорий, плюс четыре миллиона не-существ в Гетто на Эпллтоне. Административное деление: Первое и Второе Кольцо, а также Особые Территории, имевшие специальный административный статус автономии. Кольца, в свою очередь, подразделялись на Квадранты, администраторы которых назначались Верховным Канцлером и непосредственно подчинялись ему же. Дальше в табели о рангах самыми важными персонами становились губернаторы планет, наделенные на местах огромными полномочиями, избравшиеся свободным тайным голосованием.

Последнее в исторической перспективе являлось весьма недавним достижением. После Освобождения и подписания Пакта о Прогрессе, заключенном победителями Черного Триумвирата — лордом Джеком Ланкастером, правителем Свободной Торговой Колонии Францем Максимилианом и Императором Константином Первым — минуло пять столетий, из которых четыре Империя просуществовала в форме жесткой, централизованной, абсолютистской монархии. Но времена менялись. Первыми ласточками стал целый ряд неприятных инцидентов, связанных с большим количеством человеческих жертв, бунтами, повешением, колесованием и четвертованием императорских наместников. Особенных успехов на этом кровавом поприще в свое время достигли свободолюбивые салемские лендлорды. Размах мятежей на Салеме, Второе Кольцо, в свое время достиг столь неслыханных масштабов, что именно после тех событий Дворец счел благоразумным чуть ослабить поводья, и абсолютная монархия превратилась в монархию конституционную.

С высоты своего положения Верховный Канцлер Милбэнк, как никто иной, понимал, до чего формальным, на бумаге, оказалось это превращение. Даже по этой самой бумаге, что носила гордое название Конституция, Император сохранил большую часть своих абсолютных полномочий. Свободные выборы гарантировали зрелища, но хлеб — едва ли. Что касалось Имперского Парламента, то он существовал в качестве номинального института, смертельно напуганного и сытно прикормленного одновременно. Подобное положение вещей мало изменилось после последних выборов, на которых неожиданно и с довольно существенным перевесом победила Партия Новых Демократических Преобразований во главе с Милбэнком, вытеснив с лидирующих позиций, казалось бы, бессменную Консервативную Партию. Именно в качестве кандидата от ПНДП Милбэнк и занял свой теперешний высочайший пост.

Депутаты от ПНДП старались быть лояльными к Милбэнку, но в равной степени они старались быть лояльными к Императору, его богатым и знатным монархическим прихвостням из высшей аристократии, главе Священного Трибунала при Святой Единой Церкви архиепископу Райту, и особенно — к директору Отдела Благонадежности Блэку Холлису. Равно как и к любому, у кого хватало полномочий их запугать или денег, чтобы их подкупить. В свободное время демократические депутаты грызлись за кусочек сытного пирога с консерваторами, чьи позиции, между тем, все еще оставались весьма сильными как в самых высших эшелонах власти, так и на местах, особенно — в провинциях.

Консерваторам и вовсе было незачем миндальничать с Милбэнком, и они постоянно строили Верховному Канцлеру хитрые козни, громогласно распевая с высоких трибун любимую песенку консерваторов всех времен — песенку о старых, добрых временах, когда все было стократ лучше, чем сегодня и сейчас.

Будучи неглупым, Милбэнк ничуть не сомневался, что в старые, добрые времена все и впрямь было гораздо лучше… да вот жили-то они не в старые, добрые времена, а именно сегодня и сейчас. А дела сегодня и сейчас шли кое-как. Проблем у Милбэнка хватало по горло.

Например, свободолюбивые Особые Территории, которые никак не желали становиться Третьим Имперским Кольцом, включая главный рассадник сепаратизма и ереси — мятежную Дезерет.

Или Эпллтон с проклятым Гетто и проклятыми рудниками услада-плюс.

Или Лудд, где находилась Коммуна истинных луддитов.

Или Промышленная Зона Южная Венеция, где последние семь лет заправлял одиозный губернатор Винсент Вольф, по совместительству председатель Народного Трудового Альянса.

Или Луизитания — сточная канава Империи, обитель криминального спрута Крайм-О.

Дни Верховного Канцлера Монтеррея Милбэнка проходили в постоянной борьбе, в тревогах и искусных интригах, а ночи — в постоянном страхе, что они вот-вот придут за ним. Милбэнк не знал, кем именно были эти «они», но ему казалось, что однажды он узнает.

И ему определенно хотелось как можно дальше оттянуть момент своего прозрения.

Взгляд Милбэнка, поблуждав по карте, остановился на точке, отмеченной на карте алым флажком. ДЕЗЕРЕТ. Эпицентр не утихающего последние тридцать лет военного конфликта, зловещая купель яростного противостояния между имперскими властями и последователями отставного губернатора Джона Сэйнта, так называемыми сэйнтистами. Кровавая мясорубка, приведенная много лет тому назад в действие непомерными амбициями бывшего губернатора Дезерет, и так и не остановившаяся и по сию пору.

Вот его проклятье на день, его сегодняшняя головная боль, заноза в мякоти ладони. Милбэнк раздраженно раздавил в хрустальной пепельнице дорогую сигару с золотым ободком и проронил в переговорное устройство:

— Пригласите ко мне господина Холлиса.

Глава первая

Январские Календы

1

Смерть отца застала Кита врасплох.

Целый день он был занят как обычно — до полнейшего умопомрачения, а вечером они с Гордоном договорились встретиться и посидеть в тихой, уютной пивной. Но, едва они с комфортом устроились, едва смазливая официанточка подала им салат, фирменную тушеную ягнятину и выпивку, едва рука Кита потянулась к вожделенному после долгого рабочего дня стаканчику, надрывно заверещала спин-трубка.

Кит выудил из нагрудного кармана пиджака голосящий портативный спин-передатчик и невольно залюбовался компактным серебристым корпусом. Девятьсот Восемнадцатый, одна из лучших моделей в истории индустрии сверхдальней связи, великолепный дизайн, простота и функциональность, голосовое управление, высочайшее качество связи как на близкие, так и на сверхдальние расстояния. Спустя три стандартных года после выпуска, несмотря на минимальные затраты на рекламную кампанию, Девятьсот Восемнадцатые раскупались, как горячие пирожки. «Денежки, — ласково подумал, Кит, — да, денежки, денежки…»

— Кто там еще? — нетерпеливо поинтересовался Гордон, оторвав шурина от сладких мыслей о наживе и прибыли.

— Тереза, — ответил Кит, глянув на дисплей спин-трубки.

— Вот те раз. Я думал, Тереза…

— А она всегда так делает, как будто сам не знаешь. Всякий раз, когда я собираюсь выпить, даже когда я только подумываю об этом… а еще мясо. Спиртное. Соль, сахар, никотин, кофеин, холестерин. И зубная паста.

— Зубная что? Паста?

— Вот послушай. Уже десять лет я прошу Терезу не выдавливать пасту с середины тюбика. Прошу, умоляю, уговариваю ее, пытаюсь ей растолковать, что это некрасиво, выглядит отвратительно, раздражает меня до невозможности, прямо до белого каления доводит. Она всякий раз извиняется, обещает, что больше не будет, говорит «Ой, прости, я забыла, Кит» или «Ой, извини, дорогой», а иногда просто «Ой-ой». Хорошо, подумал я, в браке нельзя быть максималистом. Я решил пойти на компромисс. Я купил свой тюбик с пастой и поставил в отдельный стакан. Что, по-твоему, она стала делать?… Брать мой тюбик с пастой из моего стакана и выдавливать его с середины. Что ты гогочешь, деревенский ты олух!

— Лучше поговори с женой все-таки, а то она затаит зло, дождется своих женских недомоганий и прикончит тебя. А, если дамочка тебя прикончит в свой лунный период, это может послужить для нее смягчающим обстоятельством в суде.

Кит хмыкнул.

— Насколько смягчающим?

— Дамочку могут и оправдать. Удивительно сентиментальные нынче пошли присяжные.

Кит расхохотался, но все же решил ответить. Гордон работал адвокатом и знал, о чем толкует.

— Да?

— Почему ты сразу не отвечаешь? — прорыдала Терри в трубку.

Рыдания ее в первый момент не насторожили Кита. У жены частенько глаза бывали на мокром месте.

— Видишь ли, маленькая…

— Где ты?

— В пивной, — брякнул Кит.

— Сопляк, — весело сказал Гордон, со сладострастным причмокиванием присасываясь к пенной кружке бархатистого портера.

— С кем ты?

— С зятем.

— Что вы там делаете?

Что можно делать в пивной. Как думаете. Только честно и правдиво, без утайки.

— Дорогая, я утром говорил тебе…

— Твой отец.

Кит тоскливо поглядел на стаканчик целебного и горячительного, который в течение предыдущих двух минут безуспешно пытался донести до пересохшего рта, и поставил его обратно.

— Что случилось, Терри.

— Твой отец. Он… умер.

— Как?

— С ним произошел несчастный случай… а больше мне ничего не сказали… они хотят поговорить с тобой. Все они сюда приехали пятнадцать минут тому назад… они все здесь, и Мерфи — тоже. Ты должен поехать домой, немедленно, Господи Иисусе…

— Успокойся, дорогая, я скоро буду.

Рюмочку он все же донес до рта и выпил. Не пропадать же добру.

Когда они с зятем приехали в особняк, Терри встретила их в холле, бледная и перепуганная. В ее больших карих глазах стыли маленькие слезинки, и она больше обычного походила на олененка, за которым гонятся охотники… или голодные волки. Кит обнял жену и почувствовал, как быстро-быстро трепыхается ее сердечко.

— Извини, Кит, но они… все приехали… на своих черных механо…

— Шшш. Тише, маленькая. Не надо плакать. Иди, приляг. Гордон?

— Да. Пойдем, Тереза.

Он увел ее, Кит стянул пальто и перчатки, пригладил волосы, затолкал в рот мятную пастилку, смахнул с рукава пиджака невидимую соринку и вошел в гостиную.

Там творилось настоящее светопреставление. Совет директоров корпорации «Ланкастер Индастриз» в полном составе, включая председателя Виктора Мерфи. Правление Ланкастеровского Делового Центра — тоже в полном составе, включая главу правления Гофмана. И еще целая толпа Очень Важных Персон, как знакомых Киту, так и незнакомых. Сразу становилось понятно, что стряслось нечто чрезвычайное. Впрочем, к чрезвычайным событиям этим людям было не привыкать. Пока они дожидались Кита, у них стихийно организовалась небольшая вечеринка. Ливрейные лакеи сновали с серебряными подносами, обнося нежданных гостей закусками и напитками. Гости ели и пили, негромко, но оживленно, переговаривались. Но, едва вошел Кит, все разговоры мигом стихли, всякое движение прекратилось, и ему на мгновение показалось, будто он очутился в музее восковых фигур.

— Здравствуйте, — сказал он сухо.

— Здравствуйте, — отозвался Мерфи из глубин инвалидной коляски. — Как поживаете?

Кит поглядел на старика. Он тут был самым главным. Остальные — так, декорации, что-то вроде хора в древнегреческих трагедиях.

— Спасибо, не жалуюсь.

— Вы лучше-ка присядьте, молодой человек. Не ровен час, лишитесь чувств и грохнетесь в обморок. Нам всем будет неудобно.

Кит справедливо полагал, что, если вдруг грохнется в обморок, неудобно будет ему одному, и покачал головой.

— Выпьете что-нибудь? — не унимался Мерфи.

Кит опять покачал головой, силясь не скрежетать зубами. Он ничуть не сомневался, что старый хрыч проделывает это нарочно. А Мерфи, действительно, был очень старый хрыч. Ему стукнул сто один год, из коих последние шестьдесят семь он являлся бессменным председателем совета директоров Корпорации «Ланкастер Индастриз». Старик заслуженно носил прозвище Брадобрей — за вкрадчивую повадку доводить злополучные жертвы своих интриг и махинаций до помешательств, самоубийств, запоев, длительных тюремных заключений, апоплексических ударов и сердечных приступов.

В хорошем настроении Мерфи напоминал сытого вампира. В плохом — голодного. В обоих настроениях он вызывал отвращение. Самым отвратительным было то, что, несмотря на преклонный возраст, мозги у Мерфи работали, как метроном, и на покой он явно не собирался. «Он изводил еще сиятельного прадеда Кита, и сиятельного деда, и отца… а теперь заявился по мою душу», — подумал Кит, и не ошибся.

— Что ж, как угодно. Вы, наверное, понимаете, что мы здесь не просто так собрались… у нас плохие новости. Ваш отец. Кеннет, бедный мальчик, мы все так любили его. Так вот, сегодня вечером, ваш отец скончался и, по видимости, находится сейчас уже в ином, лучшем мире, — объяснил Мерфи и поглядел почему-то вниз.

Кит проследил за взглядом председателя совета директоров Корпорации и увидел малиново-красный великолепный ковер. Ниже был паркетный пол, еще ниже — подвал, еще ниже… пожалуйста, давайте обойдемся без сомнительных аллегорий.

— Как это произошло?

— Ваш отец находился у себя в кабинете, один. Вы сами знаете, у вашего папеньки в его рабочих апартаментах располагался целый оружейный склад… и его винный погреб располагался там же. Винный погреб и военный арсенал — скверное сочетание, смею заметить. Так вот, будучи не совсем трезвым, ваш несчастный отец взялся чистить лучевик. И…

— И?

— Вы меня понимаете.

— Нет, не понимаю, — безукоризненно вежливо промолвил Кит.

— И… бац!

Кит обернулся и увидел зятя, который вошел почти беззвучно и остановился на пороге необъятной раззолоченной гостиной. Мерфи тоже углядел Гордона и приветственно заулыбался.

— Герр Джерсей, и вы здесь, какая приятная неожиданность.

Гордон улыбнулся так кисло, что эту улыбку можно было класть в чай — вместо ломтика лимона.

— Здравствуйте.

— Полюбуйтесь, господа, — сказал Мерфи, ткнув в Гордона желтым, крючковатым указательным пальцем, — вот на диво многообещающий молодой человек, хоть и самых простых кровей. Настоящий, я бы выразился, провинциальный самородок. Ничуть не сомневаюсь, этот одаренный юноша далеко пойдет, и мы с вами еще много о нем услышим. Но пока со всем возможным почтением рекомендую вам герра Джерсея как одного из лучших адвокатов по уголовным делам нашей благословенной столицы, Форта Сибирь. На тот случай, если мы с вами, господа, кого-нибудь нечаянно ограбим или убьем.

Осталось лишь поразиться, сколько людей незамедлительно захотели воспользоваться услугами герра Джерсея и полезли в карманы за визитными карточками и бумажниками. Гордон замахал руками.

— Ох, ну не прямо же сейчас! Давайте проявим какое-никакое уважение к усопшему! Прошу прощения. Так что именно произошло, мистер Мерфи?

— Точно мы пока сказать ничего не можем, но, скорее всего, прежде, чем начать чистить оружие, их милость лорд Ланкастер, находясь в состоянии алкогольного опьянения, забыл вынуть из лучевика патроны, случайно нажал на спусковой крючок и выстрелил себе в лицо.

Гордон поковырял ковер носком ошеломляющего дорогого и преуспевающего адвокатского ботинка.

— Ишь ты. Вот те и раз.

— Ваша правда, герр Джерсей, вышло преглупо.

— Весьма похоже на неосторожное обращение с оружием, не правда ли.

— Да, герр Джерсей.

— Надо понимать, их милость скончался?

— Еще как скончался, герр Джерсей. Его бедная, многострадальная голова буквально расплескалась по кабинету.

Наступило долгое молчание.

— Значит, несчастный случай, — наконец, проговорил Кит, сжав челюсти.

— А вы считаете иначе? — с непритворным любопытством осведомился Мерфи, приподняв седые клочковатые брови, являющие разительный контраст с его лысой, как яйцо, головой.

— По-моему, момент отнюдь не подходящий соревноваться в остроумии. Вы ведь все равно как пить дать меня переплюнете.

Старик осклабился не без одобрения. Несмотря на молодость, Кит уже давно играл в эти игры и, без ложной скромности, играл блестяще. Когда ему исполнилось девятнадцать, отец назначил Кита своим первым заместителем и ввел в совет директоров. Весьма многие, потирая руки, стали ждать, когда зеленый неопытный юнец на своем очень важном посту сядет в большую и мокрую лужу. Напрасно. За минувшие девять лет Кит многих сам посадил в ту лужу, а кое-кого и с размаху ткнул в нее носом.

— Переплюну, молодой человек… само собой… но дело в другом. Еще слишком рано делать выводы. Тем не менее, уже сейчас можно сказать с большой долей уверенности, что это был именно прискорбный и нелепый несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. О намерениях свести счеты с жизнью ваш отец, насколько мне известно, речи не заводил. При мне, во всяком случае. Быть может, он вам что-то об этом говорил, молодые люди?…

— Нет, — сказал Кит.

— Нет, — сказал Гордон.

— Я так и думал. Зато нам всем, к сожалению, было известно о его нездоровом пристрастии к алкоголю. Что я, собственно, могу еще прибавить? Право, не знаю. Я лично уговаривал вашего отца обратиться за помощью в Ассоциацию Абсолютной Абстиненции, пройти курс лечения от алкогольной зависимости, но…

Кит оглядел холеные и бесстрастные физиономии всех этих Очень Важных Господ. Они походили на гробовщиков. Неудивительно, что у Терезы началась истерика.

— Знаю. Вы все старались помочь моему отцу.

— Да. Как и вы.

— Да. Как и я.

Мерфи чуть смягчился. Он относился к Киту с симпатией. Точнее, относился бы, не будь Кит сыном своего отца, и не носи он невероятно громкую, невероятно прославленную фамилию Ланкастер, которой соответствовал до кончиков отполированных ногтей. Сейчас он стоял и смотрел на них, высокий, светловолосый и поджарый, и взгляд его серых глаз был холоден и бесстрастен, хотя Мерфи мог дать руку на отсечение, что этот высокомерный породистый щенок выбит из колеи, ошарашен, напуган до полусмерти и до предела измотан. Слишком долго тянулось его ожидание… и слишком быстрой и внезапной стала развязка.

— Вы что-то хотели спросить у меня, Кристофер? Да?

— Я должен туда поехать?

— Я не могу вам запретить, но не вижу в этом смысла. На месте печального происшествия сейчас работают эксперты Отдела Благонадежности и сотрудники Гражданской Милиции. Мы также подключили нашу службу безопасности и проводим внутреннее расследование этого инцидента. Ни к чему вам путаться у них под ногами. Если понадобится, они сами вас найдут и с вами побеседуют. Да и зрелище… не стоит вам смотреть на это. Повсюду кровь и мозги. И репортеры, — прибавил Мерфи таким тоном, будто это были явления одного и того же деструктивного порядка.

При упоминании прессы Кит невольно дернулся.

— Я должен выступить перед ними с заявлением?

— Разумеется, должны, но не прямо сейчас. Мы с вами обсудим это позже. И не беспокойтесь. Мы возьмем на себя печальные формальности, связанные с похоронами, это наш священный долг.

Молчаливые джентльмены все, как один, кивнули в унисон словам Мерфи. Да, конечно; да, священный; да, долг.

— Я уже известил о печальном событии вашу младшую сестру и лорда Торнтона, нашего многоуважаемого второго исполнительного вице-президента, который, между прочим, уже несколько дней по неведомым мне причинам отсутствует на своем рабочем месте.

— Ричард женился; у него медовый месяц, — проговорил Кит сквозь зубы.

— По-моему, молодой человек, столь радостное событие в жизни лорда Торнтона не объясняет и не извиняет того вопиюще оскорбительного и вызывающего тона, в каком лорд Торнтон беседовал со мной. В любом случае, я надеюсь, что отныне и впредь он будет куда более ответственно и серьезно подходить к исполнению своих должностных обязанностей. Что ж. Приношу вам глубокие, искренние соболезнования.

— Весьма признателен, — сказал Кит.

— И последнее. Понимаю, вас сейчас беспокоит вопрос, насколько здраво и разумно ваш отец распорядился своей последней волей. Так вот, ни у меня, ни у кого из присутствующих не вызывает сомнений тот факт, что ваш отец, невзирая на всяческие прискорбные обстоятельства, распорядился своей последней волей весьма здраво и разумно. Иначе говоря, я уверен, нам всем будет чрезвычайно приятно сотрудничать с вами в вашем новом качестве главы Корпорации, продолжателя старинных и славных традиций вашей семьи. Я понятно выразился, милорд?

Куда уж понятней.

Король умер, да здравствует король. Новоиспеченному лорду Ланкастеру пришлось задержаться в гостиной, обсудить кое-какие детали и выслушать соболезнования. Гордон пошел на второй этаж — проведать Терри. Она лежала в кровати, свернувшись клубком под горой шерстяных пледов, и тихо всхлипывала. Гордон заставил ее проглотить ложку успокоительного и подал стакан воды. Терри сделала глоток и легла обратно, глядя на него затуманенными от слез карими глазами.

— Тише, тише, Терри. Полежи немножко, сейчас все пройдет.

— Несчастный случай, — прошептала она, — как такое возможно? Что они сказали?

— Старик был сильно под мухой, зачем-то взялся чистить оружие… и… случилось то, что случилось. Успокойся, Терри. Глубоко вдыхай и выдыхай. Правильное дыхание — первейший залог душевного и физического здоровья. Ты знала об этом?

— Н-нет. А что они еще сказали?

— Что-то там про продолжателя традиций старинного, славного рода.

— О, Господи… значит… отец оставил все Киту?

— Да. Своеобразная манера выражаться у этих господ. Ни слова не молвят в простоте. Ничего…

Гордон осекся на полуслове, когда двери распахнулись, и в спальню влетела его жена. Виктория ворвалась, как наряженный в шелка, меха и драгоценности, торнадо, и зачастила с порога, взволнованно захлебываясь:

— Ох, Тереза, я только что узнала о папе, схватила головастика, и мы сразу приехали. Ужас, что творится, возле нашего дома уже собрались репортеры, их человек триста, не меньше, они все спрашивали о папе, я еле выбралась оттуда. И тут они уже тоже собрались, вопят и орут. Никита сказал мне, что, если они не заткнутся, он сам пойдет и спустит на репортеров собак. А все эти люди из совета директоров теперь перед ним раскланиваются и целуют руки, это ведь значит, что папа все оставил ему? И…

— Добрый вечер, — ввернул Гордон, когда жена прервалась, чтобы глотнуть воздуху.

Виктория замолчала и хлопнула длинными ресницами. Унаследованные ею от матери дивной лепки точеные славянские скулы слабо порозовели.

— Ох. Добрый вечер, пупсик. Добрый вечер, Тереза.

— Ах, Виктория, какое несчастье, — прошептала Тереза, — мне так жаль.

— Несчастье? — изумилась Виктория. — Какое еще несчастье? Ах, ты про папу. Что с тобой, глупая курица? Тебе плохо?

— Терри чуточку расстроена, — сказал Гордон, — сейчас подействует успокоительное, и все пройдет. Может быть, ты тоже выпьешь ложечку успокоительного?

— Я? Ха! Нет!

— Так я и думал, — пробормотал Гордон, поднялся, помог жене выпутаться из собольей шубки и чмокнул в атласную щечку. Виктория скорчила гримаску.

— Фу. Почему ты такой небритый… и пахнешь пивом… как пивной бочонок?

— Я ведь тебя не спрашиваю, почему ты всегда такая красивая…

Виктория и впрямь была ослепительно красива. Высокая, тоненькая, грациозная, каждым дюймом стройного холеного тела она источала негу и соблазн. У нее были длинные светлые волосы, прекрасные серые глаза, аккуратный носик, перламутрово-розовые ушки и ротик, сладостный и благоуханный, как цветущий яблоневый сад. Еще она была умна, хитра, коварна, донельзя испорчена и вконец избалована. И старшего брата, и законного мужа она крепко держала под каблучком изящной туфельки, и нещадно изводила обоих — из искренней любви. Остальных Виктория изводила с разными целями, зачастую просто из интереса, чтобы посмотреть, что получится. Пока получалось весьма удовлетворительно — паника, хаос, крупные разрушения, многочисленные человеческие жертвы.

— Пупсик, — прощебетала она, — сколько раз я тебе говорила, что ненавижу, когда ты пьешь свое мерзкое, вонючее пиво, дышишь им и потеешь им же?

— Да. Ты говорила. Миллион раз говорила. Где наш ребенок.

— Не волнуйся, Макс в детской, с няней, спит, как сурок. Тереза? Да что с тобой? Подожди секунду, я сейчас.

Виктория быстро метнулась в ванную, принесла оттуда смоченное ледяной водой полотенце, присела рядом с Терри, положила ей на лоб и скомандовала:

— Успокойся. Дыши глубоко и ровно. Вдыхай и выдыхай. Небольшой приступ паники, ничего страшного, мы сумеем это пережить.

— Я так испугалась, когда они все сюда приехали. Я подумала, что-то случилось с твоим братом, — прошептала Терри одними губами.

Виктория нежно погладила ее по золотистым волосам.

— Глупенькая курица, ну, что с ним может случиться?

— М-много в-всякого, — прошептала Терри, ужасаясь.

— Вот, пожалуйста. У Терезы типичный невроз, — мигом поставила ей диагноз Виктория и, необычайно восхищаясь своей проницательностью, поглядела на супруга, но тот оказался настроен скептически.

— Нет. Никакой это не невроз, а обычная типичная любовь, циничная ты дамочка.

— А я где-то слышала, что любовь это и есть невроз. Особенная разновидность невроза, — туманно припомнила Виктория.

Невзирая на свое подавленное и угнетенное состояние, Терри не сумела не заметить, что Гордон голоден, как, наверное, и обожаемый муж. Она попробовала встать, но не сумела. Сердце еще частило и пропускало удары, в горле стоял удушливый ком, а перед глазами плыла зловещая красноватая дымка. Виктория заметила ее слабые трепыхания.

— Что такое, Терри?

— Надо бы распорядиться насчет ужина, мальчики наверняка голодные.

Виктория фыркнула.

— Мужчины! Им бы только что-нибудь сожрать. Вечно они тащат в рот всякую гадость. Это у них, я знаю, сосательный рефлекс.

— Курительный, выпивательный, морду-набивательный рефлекс, — не сдержался Гордон.

— Неотесанная дубина, — приязненно сказала Виктория мужу.

— Зато ты прямо невозможно красивая…

— Сама знаю. Я красивая, а ты — дурак. Тоже мне, новости! Ладно, пойду, поищу какой-нибудь еды, а ты присмотри за Терезой и ее неврозом. Вдруг куда-нибудь убежит.

Кит вернулся минут через десять и застал жену в целости и сохранности. Как и ее невроз, к сожалению. Он подсел к жене и крепко обнял. Терри крепко прижалась к нему и свернулась калачиком у него на груди.

— Убрались сволочи эти? — спросил Гордон мрачно.

— Да.

— Мне очень жаль.

— Да.

— Если я могу что-нибудь сделать, просто скажи, я…

— Нет, нет.

Гордон помолчал.

— Я недавно его видел. Твоего отца, я имею в виду.

— Что? Когда?

— Неделю назад твой старик заезжал ко мне в контору.

Кит потянулся за портсигаром.

— Ты не говорил.

— О чем было говорить-то? Я и сейчас бы не сказал, если бы не все это. Заехал и заехал. Если честно, я так и не понял, что ему нужно было. Я вообще мало что понял из нашей с ним беседы. Папаша твой знай, все твердил про Мрак, Гибель, Красную Смерть. Старикан сидел у меня в кабинете и нес эту ахинею несколько часов кряду. У меня кровь стыла в жилах от его бредней, а главное, мне до зарезу надо было ехать на важные слушания. Но не мог же я его оттуда взять и вышвырнуть…

— Понимаю, — сказал Кит, чиркая спичкой и закуривая, — ты бы его вышвырнул, а он бы потом тебя тоже куда-нибудь зашвырнул.

— Нет, дело не в этом, ей-Богу! Он же твой отец. Старик был сильно выпивши и не в своей тарелке. Вот только когда он ушел… не поверишь, я потом целую ночь спать не мог, лежал и в потолок пялился, — ну, настолько это все было жутко.

Кит, как никто другой, знал, что Гордон отнюдь не преувеличивает. Последние месяцы отец столь самозабвенно пил, что постоянно пребывал в состоянии маниакально-депрессивного психоза. Его непредсказуемо швыряло из эйфории в дикое бешенство. Он был полубезумен, жалок, страшен и неопрятен. Просто находиться с ним рядом было пыткой. А пытаться поддерживать связную беседу — вдвойне.

— Я ведь тоже говорил твоему папаше, что ему не мешало бы отдохнуть, подлечиться, но старик сразу…

— Да.

— Принялся вопить, что все кругом его ненавидят и хотят от него избавиться…

— Да.

— Рассказывал, что в его голове засели мертвецы и распевают там оратории…

— Знаю.

— Сказал мне, что скоро наступит конец света, и мы все умрем. Нет, не то. Твой папаша сказал мне, что скоро наступит конец света, и мы все преобразимся в нечто иное. «Будем, как ангелы небесные, сынок», — сказал он мне и по плечу меня похлопал, а лицо у него при этом было… страшное-престрашное было у него лицо. Ничего страшнее в жизни не видывал…

Кит протянул руку, похлопал зятя по колену.

— Ничего, Гордон. Сейчас мы поужинаем, выпьем, все образуется.

Вернулась Виктория, собранная, спокойная, деловитая, толкая перед собой тележку с выпивкой и разнообразной снедью — ветчиной, сырами, поджаренными тостами, копченой рыбой, холодной телятиной, овощами и зеленью.

— Не наедайтесь слишком, мальчики. Ужин будет готов через полчаса. И еще, приехал Ричард.

Сестра могла не говорить, Кит и сам уже расслышал доносящее из холла львиное рычание, которое прокатилось под каменными сводами особняка, приводя в священный трепет прислугу, и материализовалось в обличье Ричарда Аллена Густава Вильгельма Юлиуса Фредерика Ульриха Магнуса, четырнадцатого лорда Торнтона.

Ричард был высок, статен, белокур, голубоглаз и прекрасен, как бог Один. Он был денди, мизантроп и сибарит. Он был всегда невозмутим и ленив до полнейшего абсурда… покамест в поле его зрения не оказывался лакей, ворующий столовое серебро. Вообще, Ричард был, как Диоген, разве без бочки. И без философии.

— Говорил же я твоему отцу, Кристофер… — прорычал он с порога.

— Да.

— А твой отец мне: не волнуйся ни о чем, сынок, все равно скоро настанет конец света, и мы все умрем. Нет, не так. Преобразимся куда-то. В райских птичек, что ли? Нет. В ангелов…

— Да.

— В ангелов. С ума рехнуться.

— Да.

— А еще — Мрак, Гибель, Красная Смерть…

— Знаю.

— Все бы еще ничего, туда-сюда, но его лицо… эээ… здравствуй, Гордон. Как поживаешь.

— Если честно, — ответил Гордон хмуро, — ну… мне не очень хорошо.

Ричард приязненно похлопал его по плечу.

— Милый мальчик, нельзя же быть таким впечатлительным. Полюбуйся на свою жену. Виктория совершенно убита горем, но выглядит просто очаровательно. Позволь, Виктория, к прелестной ручке приложиться, выразить тебе мои всегдашние восторги и упоения.

Виктория надменно фыркнула и снисходительно протянула для поцелуя изящную белую ручку, унизанную перстеньками и бриллиантовыми колечками.

— Напомни мне, проказник, в какой раз ты женился, а то я уже слегка сбилась со счета.

— Всего в шестой и, думаю, лучшее ждет меня впереди.

Виктория совсем не разделяла его оптимизма.

— Видимо, нет необходимости спрашивать тебя, как все прошло. Не сомневаюсь, ты проявил себя на высоте.

— А то, — протянул Торнтон, лениво скалясь белыми зубами, — вставил, вдул, вставил, вдул, вставил, вдул, вста…

— Ричард, захлопнись, — велел Кит, аккуратно разливая по рюмочкам спиртное.

— Хорошо, — пророкотал Торнтон, — я молчу, видишь, сажусь… сел и сижу молча, держу рот на замке, ничего не говорю… да что ты, в самом деле, Гордон, хватит киснуть, давай, пей!

Герр Джерсей зажмурился и выпил. Лицо его подернулось мглистым туманом и сизым болотным мороком, и он счел жизненно важным и необходимым немедля поделиться с лордом Торнтоном, а равно и с прочими благородными собравшимися, своими выстраданными нумерологически-конспирологическими теориями.

— А все оттого, что сегодня тринадцатое, — возвестил Гордон с непоколебимой убежденностью, — у меня еще с утра было мрачное предчувствие…

— Тринадцатое? — удивился Торнтон. — Пятница, тринадцатое?

— Нет, понедельник, но все равно ведь — тринадцатое, несчастливое число.

Ричард был потрясен, ошеломлен, буквально сокрушен. Он едва не грохнулся со стула, на котором уже успел развалиться в обычной небрежной и вальяжной манере.

— Что-то не так, мой сахарный? — ласково поинтересовался у него Кит.

— Не понимаю, как такое возможно… несокрушимая логика, и не подкопаешься.

— Нет. Не подкопаешься. Не пытайся. Ничего не выйдет. Я уже пробовал. Это такая же дрянная затея, как совмещать армейский арсенал с винным погребом.

— Да, затея не из лучших, — согласился Ричард, — откровенно говоря, на редкость дрянная затея. Смотри-ка, и опять несокрушимая логика, и опять не подкопаешься.

— Да. Судя по всему, железная логика вообще такая мощная штуковина, что человеческий разум в принципе бессилен перед ней. Остальное, как ты можешь представить, было в том же духе. Ваш бедный отец, надо же, нам так жаль, мы все так его любили… вот скоты!

Ричард кивнул, но промолчал. Ему-то совершенно незачем было распинаться о том, как ему жаль и нести прочую слащавую ахинею. Кит и без всяких лишних слов и заверений в вечной дружбе и преданности знал, что Ричард просто сделает все, что нужно. Как и Гордон, — невзирая на свою иррациональную неприязнь к некоторым числам и дням недели.

— Надо сообщить твоему младшему брату, — проговорил Торнтон после того, как все они выпили.

— Поросенок, — с отвращением выговорила Виктория, поведя плечами, — как сообщить? Мы не знаем, где он сейчас находится. Уже два года совсем ничего от него не слышали. Надеюсь, маленький ублюдок сдох и гниет в сточной канаве, где ему самое место.

— Виктория, — молвил Кит с упреком.

— Милый?

— Зачем ты так, зайка. Я понимаю, ты расстроена… но ведь наш маленький Даниил — твой родной брат…

— И твой родной брат, между прочим, тоже… и я ни капельки не расстроена!

— Все равно. Это был его отец…

— Да. Отец, который сам и вышиб поросенка из дома пинком под жирный зад. Или ты уже забыл, какой шум тогда поднялся? А еще мне папа говорил, и не раз, что исключил этого маленького мерзавца из завещания, и всякий раз у папы делалось такое страшное лицо! Пупсик, почему ты молчишь? Скажи нам что-нибудь толковое. Ты ведь юрист.

Гордон как раз пытался прожевать колбасу.

— Птенчик, не хочу тебя расстраивать…

— Только не заводи опять про понедельник, тринадцатое, не то я громко закричу.

— Почему ты меня постоянно перебиваешь? Стоит мне рот открыть, как ты тотчас начинаешь меня перебивать. Мне это совсем не нра…

— Может, хватит? — обронила Виктория надменно.

— Хорошо. Как юрист, скажу тебе, что сами по себе говорения и выражения лиц ничего не значат, ибо сonfessio extrajudicialis in se nulla est[1] и так далее. Совсем другое дело — документы, оформленные в установленном законом порядке, скрепленные подписями и печатями, как полагается. И, даже если там написано то, что там написано, любимого младшего брата вам лучше постараться отыскать, и побыстрей, дабы убедиться, что у него не имеется претензий.

— Каких еще претензий?

— Самых обыкновенных. Финансовых.

Слегка теряя уверенность в себе, Виктория покосилась на старшего брата.

— Вот нам с моим любимым старшим братом делить нечего, — храбро проговорила она тоненьким голоском.

— Прости, милая, — засомневался Кит, — но, кажется, именно так все и говорят… поначалу. А потом начинают говорить совсем другое…

— А потом начинается процесс, — сказал Торнтон и мечтательно улыбнулся, будто припомнив нечто восхитительно приятное.

— Да. Процесс, — кивнул Гордон со знанием дела и алчным блеском в глазах, — длительный, грязный, дорогостоящий, скандальный судебный проце…

Виктория вышла из себя, взвизгнула и швырнула в них горстью оливок.

— Какой еще процесс?! Вы с ума посходили? Ты мой брат, я тебя просто так люблю… а не за деньги! И… мне ничего не нужно от тебя! Хватит! Еще одно слово, тут все останутся без ужина! А кое-кто и без завтрака! — закончила она, метнув испепеляющий взор в мужа, вскочила и выбежала вон.

— Что с ней? — пробормотал Кит.

— Наверное, небольшой невроз, — объяснил ему Гордон.

То, что происходит с человеческим лицом после выстрела в упор, описанию не поддается — зрелище не для слабонервных. Оттого Кеннета Ланкастера хоронили в закрытом гробу. Погребальная церемония была необычайно пышной и торжественной, и собрала уйму народу: вся корпоративная верхушка, деловые партнеры отца, видные политики, самые жирные сливки деловых и аристократических кругов Империи.

Кит сидел в церкви в черном, удушливом галстуке, по правую руку — жена, по левую — младшая сестренка, и слушал хрустальное ангельское пение. После отпевания наступило время надгробных речей. Все речи были сплошь прекрасны и звучали, как поэмы. Кит чувствовал, как их мерное течение убаюкивает его.

Вымотан он был до последнего предела. За минувшие четыре дня у него не выдалось ни секунды свободной. Ему пришлось встретиться и переговорить с ответственными за расследование обстоятельств гибели отца чинами министерства внутренних дел, Гражданской Милиции и Отдела Благонадежности. Побеседовать с нотариусами, юристами и стряпчими. Присутствовать на внеочередном собрании совета директоров. Принять длинный поток посетителей с соболезнованиями, пережать сотни рук, сотни раз скорбно кивнуть и промолвить «Весьма признателен». Кит также удостоился экстренной и приватной аудиенции у благого Василевса и Верховного Канцлера Монтеррея Милбэнка. Еще он много времени провел, общаясь с прессой.

В частности, он озвучил промежуточные итоги расследования смерти отца, которые гласили следующее: к его гибели непричастны посторонние лица, его смерть не явилась результатом неких неправомерных действий, или самоубийством. Печальное стечение обстоятельств. Несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием.

Вроде безотносительно добавлялось, что у Корпорации нет никаких финансовых или прочих трудностей, в чем могут убедиться все заинтересованные лица, ибо с момента создания и до наших дней Корпорация «Ланкастер Индастриз» руководствуется в работе принципами максимальной информационной и финансовой прозрачности. За дополнительными разъяснениями и деталями обращайтесь в прессслужбу и Комитет по Аудиту при совете директоров. И — да, весьма признателен. Весьма признателен… весьма… признателен.

В действительности, он имел самые веские основания для самой искренней и пылкой признательности. Не считая обязательных взносов в ряд благотворительных фондов и небольших подарков слугам, ему полностью отошло семейное многомиллиардное состояние. Как и контрольный пакет акций Корпорации. Как и фамильный особняк. Как и прочее движимое и недвижимое имущество, бесценные коллекции антиквариата и картин, частная Би-яхта, и прочее, и прочее… без счету. Отец оставил ему все. Включая титул.

Отец.

Одинокий, несчастный старик.

Чудовище, которое с необыкновенной легкостью расправлялось с каждым, кто имел несчастье встать у него на пути и давило людей, как клопов, не задумываясь о последствиях, не ведая ни жалости, ни стыда, ни раскаянья.

Сатурн, пожирающий собственных детей.

Кит помнил, как сотни раз тяжелый отцовский кулак врезался ему в лицо. Кулаки ранили больно, но слова ранили куда больней. Кулаками и словами он преподавал сыну уроки, бесценные отеческие наставления. О, да. Кит научился многому. Беззвучно выносить любую моральную и физическую боль. Научился быть молчаливым, осторожным, бесконечно терпеливым. Научился ненавидеть. И ждать.

Очнувшись от своих горьких раздумий, он обнаружил, что настала его очередь произносить речь. Кит поднялся и оцепенел, поняв, что не подготовил речи — то ли замотался вконец, то ли, что было куда ближе к истине, сказать ему на самом деле было совершенно нечего. К счастью, теплая дружеская рука выручила его из глупейшего положения, затолкав в нагрудный карман пиджака сложенный вчетверо аккуратный листочек с речью.

— О-о… спасибо, Ричард.

— Милый мальчик, вечно ты витаешь в облаках. Просто выйди и прочитай. И меня благодарить не за что. Речь написал тебе зять.

Кит собрался сердечно поблагодарить и зятя тоже, но Гордону было не до благодарностей, он свою проникновенную речь над гробом усопшего уже произнес и теперь спал мертвецким сном. У крохотного Макса резались зубки, и счастливый отец которую ночь кряду развлекал мающегося зубной болью восьмимесячного сынишку рассказами об интересных случаях из своей юридической практики — кровавых убийствах, изнасилованиях, шантаже, воровстве, взяточничестве и мошенничестве в особо крупных размерах. Под утро младенец спокойно засыпал, забывая о зуде в деснах, а папаша тащился на свою высокооплачиваемую, престижную, обожаемую работу.

Все это не помешало Гордону написать превосходную речь — в хорошем смысле старомодную, в должных пропорциях разбавленную печальным лиризмом, сыновней преданностью и тем здоровым оптимизмом, каковой уместно чувствовать живым на похоронах мертвеца. Кит монотонно зачитал речь по бумажке, не глядя по сторонам и ни разу не запнувшись. Спустившись с церковной кафедры, Кит сел на место и через сестринское плечо опять взглянул на зятя.

— Я влила в деревенского олуха утром целый кофейник, не помогло. Может, вам обоим лучше поехать домой, — шепотом предположила Виктория.

— Знаешь, зайка, я вдруг вспомнил, есть такие птицы…

— Глупые курицы? — оживилась Виктория.

— Нет. Страусы. Самка откладывает яйцо, и на сем ее родительские обязанности заканчиваются. Высиживает птенцов отец… то есть, самец, а, когда птенцы вылупятся, самец… то есть, отец, заботится о них, пока птенчики не станут достаточно взрослыми, чтобы свить гнездышко и жить самостоятельно.

— Как интересно, милый, и что? — спросила Виктория, глядя на брата невинными, неправдоподобно красивыми серыми глазами.

— Да ничего… вспомнилось просто, сам не понимаю — почему.

Кит чмокнул сестренку в надушенную щечку, заплаканную женушку тоже чмокнул в щечку, растолкал сонного зятя, ухватил за шкирку и поволок к выходу из церкви, по дороге шепотом принося извинения собравшимся скорбящим.

— Твой брат не появился? — зевая, спросил Гордон, когда они ехали домой. Кит сам сел за руль своего черного бронированного механо и погнал с бешеной скоростью, сосредоточенно глядя на дорогу.

— Нет.

— Но твои люди разыскали его хотя бы? Паренек жив и здоров, надеюсь?

— Да. Вполне. Сказал, претензий у него не имеется. Подписал все необходимые документы. Сказал, что на похороны не приедет, и мы все можем катиться к чертям. Маленький Дэнни. Вот свинья. Надеюсь, он скоро сдохнет и сгниет в сточной канаве.

Гордон приоткрыл рот, но, секундочку поразмыслив, благоразумно решил воздержаться от дальнейших расспросов.

Кит включил радио, и они в поистине гробовом молчании прослушали выпуск последних — как обычно скверных — новостей, и массу популярной — как обычно скверной — музыки.

Едва они вошли в дом, еще в холле их встретил заливистый детский плач. Гордон перекривился, затрясся, принялся лихорадочно сдирать пальто и впопыхах чуть-чуть не удушил себя шарфом.

— Прекрати, — сказал Кит сурово, — во-первых, младенец с няней. Во-вторых, подумаешь — зуб режется. В-третьих, если ты будешь постоянно с ним носиться, младенец вырастет эгоцентричным монстром, и тебе придется выгнать его из дому, а потом ты умрешь, и он не приедет на твои похороны.

— Во-первых и в-последних, — ответил Гордон сердито, — вот зануда ты! Это тебе не какой-то там младенец, а мой родной сын и твой родной племянник, между прочим. К тому же, няня — это одно, а папа и мама — совсем другое. По-твоему, головастик просто так вопит, от нечего делать? Ему больно!

— Гордон, ты страус.

— Кто?

— Такая смешная птичка, вечно прячет голову в песок.

— А ты — живодер.

— Остроумный страус.

— Бессердечный живодер.

— Давай Максу в бутылочку вместо молока нальем бренди, он будет спать, как убитый, и перестанет нас донимать своими воплями, — предложил Кит, снимая пальто и закуривая.

— Помогает?

— А то, — серьезно сказал Кит, пыхнув сигаретой, — бутылочка бренди от всех детских хворей помогает, папаша.

Гордон в сердцах обозвал шурина бесчувственной скотиной и ушел к сыну. Кит пожал плечами, направился в гостиную, подошел к бару, налил себе спиртного и выпил одним глотком. Потом ослабил узел галстука, налил себе еще, на сей раз добавив два кубика льда, сел на диван, подождал, пока лед в стакане чуть подтает, и сделал медленный, тягучий глоток. Сделав второй, он немедленно провалился в сон. Кто-то деликатно растолкал его.

— Милорд?

С трудом разлепив слипающиеся глаза, Кит увидел отцовского поверенного.

— Добрый день, милорд. Примите мои искренние соболезнования.

— Весьма признателен, — ответил Кит машинально, — у вас ко мне какое-то дело?

— Да. Я должен вам кое-что передать.

Поверенный щелкнул замками портфеля, открыл его, извлек оттуда большой желто-коричневый конверт, запечатанный сургучом, и протянул Киту. Надпись, сделанная на конверте красными чернилами, гласила ровнехонько следующее:

ПРИЧИТАЮЩЕЕСЯ

ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ

— Причитающееся? — недоверчиво переспросил Кит, изучив надпись на конверте. — Что это? Какая-то шутка?

— Нет, сэр. Ваш отец настоятельно просил передать вам это в руки, милорд. Лично. Без свидетелей.

Кит изумленно поглядел на поверенного. То был чрезвычайно серьезный, компетентный и профессиональный юрист. Это о нем Кит знал наверняка. Больше о поверенном сказать было нечего. Главным образом оттого, что тем же вечером, вернувшись домой, поверенный без всяких видимых причин раскромсал себе горло опасной бритвой…

— Не понимаю. Это финансовые документы? Дополнение к завещанию?

— Нет, милорд. Это личное. Ваш отец просил меня передать это вам непосредственно в руки в случае его кончины.

Кит повертел письмо в руках. На ощупь конверт был сухой, плотный, чуть зернистый, но ему вдруг показалось, что он держит в руках склизкую змеиную кожу.

— Да ну? А что это все-таки такое?

— Милорд, я получил конверт уже в запечатанном виде, и не имею ни малейшего представления о его содержимом.

Храните конверт в надежном месте. Вскройте в случае крайней необходимости. Ваш отец сказал, вы поймете, когда именно. Понимаю, звучит весьма необычно, но таковы были распоряжения вашего отца, я передаю их вам слово в слово.

— А давно он вам отдал этот конверт?

— За день до… несчастного случая.

У Кита противно засосало под ложечкой.

— Ясно. Передать мне. И это все, что он вам сказал? Больше ничего?

— Нет, сэр. Больше ничего.

— Что ж, благодарю, — промолвил Кит, — еще что-нибудь?

— Нет, сэр. Позвольте откланяться…

Поверенный протянул руку, и Кит пожал ее. Рука была сухой и теплой, но Киту на мгновение почудилось, будто он прикоснулся к чему-то холодному, вязкому, влажному, дурно пахнущему, разлагающемуся. Ноздри его опалил запах разлагающейся мертвечины и крови и, ощутив внезапную вспышку паники, Кит отдернул руку куда быстрей, чем полагалось законами светской вежливости. Он снова поглядел на конверт, затем поднял взгляд, но поверенный уже исчез, как сквозь землю провалился.

Недоумевая, как в дурном сне, Кит посмотрел на стакан со спиртным. Кубики льда давно растаяли. Он бросил взгляд на наручные часы и понял, что задремал не на несколько минут, а проспал почти полтора часа, прежде чем визитер разбудил его. Конверт обжигал пальцы. Кит положил конверт обратно на столик, но тотчас снова взял в руки. Наверняка то была просто какая-то дурацкая, безумная, пьяная отцовская причуда, и лучшим способом убедиться в том было вскрыть конверт немедленно, но неведомая сила удержала его от этого поступка.

— Отлично, — пробормотал он, — просто запихну эту дрянь куда подальше, вот и все.

— Кит…

Он обернулся и увидел Гордона с младенцем на руках. С племянником произошла разительная перемена. Из Божеского Наказания он превратился в Сущее Умиление, пухленькое, розовое, в смешных младенческих складочках, хихикающее и пускающее пузырики.

— Все же, не стоило угощать младенца спиртным, — усомнился Кит.

— Да нет же, мать-природа взяла свое — зуб прорезался.

— Неужели? Дай посмотрю, — сказал Кит, поспешно сворачивая и заталкивая конверт под траурный пиджак.

Если Гордон и успел заметить конверт и перекошенное лицо дражайшего шурина, то промолчал и молча отдал Киту ребенка.

— Что? И все? Из-за этого было столько слез и воплей? — спросил Кит у Макса, усадив племянника на колени и полюбовавшись новехоньким, с иголочки, зубом.

До невозможности довольный тем, что его страдания прекратились, Макс принялся что-то взволнованно рассказывать дядюшке на своем малышовом языке. Кит послушал, давя улыбку, которая, вообще-то, не так уж и часто появлялась на его суровом северном лице, пощекотал младенцу упитанный животик и поглядел на зятя.

— Понимаете, папаша, к чему клонит ваш сынок.

— Бутылочку требует?

— Точно.

Часа через три Ричард привез Терезу и Викторию с похорон. Их мужья, совершенно счастливые и совершенно пьяные, сидели в гостиной, болтая о том, о сем, а Макс устроился между ними с бутылочкой. Завидев красавицу мамочку, он выплюнул бутылочку, скатился с дивана и резво пополз к ней, повизгивая от счастья и удовольствия. Виктория подхватила сына на руки и полюбовалась первым зубом.

— Ой, какая прелесть. Посмотри, Ричард.

Торнтон неосмотрительно заглянул в рот ангелоподобному младенцу и немедля схлопотал чувствительную плюху по носу. И немедля еще одну — по уху.

— Эй! Полегче!

— Ты уж прости его, Ричард, — сказала Виктория без тени раскаянья, — головастик у нас такой невоспитанный и все время дерется. Весь в отца.

— Вылитый папаша, верно, — пробурчал Ричард, потирая нос. И ухо.

— Вылитый, — подтвердил Кит, улыбаясь.

Гордон слегка заплетающимся языком заметил, что не видит ничего странного в том, что сын на него похож.

— А вот был бы не похож — вот это было бы и впрямь странно, парни. Вот уж тут я бы удивился. О-очень удивился. А потом бы перестал удивляться, взял бы свой дробовик и вынес кое-кому мозги. Бац!

— Бац! — сказал Кит и рассмеялся.

— Бац! — повторил и Гордон и тоже расхохотался. — Бац! Бац! Нет, нет. Ведь не может это быть так смешно, как мне сейчас кажется почему-то.

Кит налил им с зятем еще по стаканчику.

— Виктория, надеюсь, вы проследили, чтобы старика хорошенько закопали, утрамбовали и сверху присыпали землей?

— Да, милый, не беспокойся, мы проследили, папе не выбраться, — ответила брату Виктория, — пойдем, головастик, мама уложит тебя в постельку. А потом присядет и выпьет стаканчик с твоим глупеньким папочкой и твоим богатым дядечкой.

Максимилиан выслушал мамочку очень внимательно, почему-то испугался и попробовал сбежать, но у Виктории была железная хватка. Она мигом превратила его распашонку в чудную смирительную рубашечку, и крепко прижала строптивого младенца к любящей материнской груди.

— И не пытайся, сладкий. Пока тебе не исполнится восемнадцать, ты будешь у меня вот здесь. Скажи всем спокойной ночи.

— Я тоже лягу, — сказала Терри тихо, — а завтра мы с тобой поговорим, дорогой.

— О чем, дорогая?

— И об этом же, — шепотом проговорила она, поглядев на рюмку в его руке.

А вот это она напрасно. Кит знал, что ни о чем они не поговорят, потому что завтра он будет на работе. Как и послезавтра. Как и ближайшие тридцать или сорок лет… или пятьдесят… пока хватит сил.

2

Официально самое высокое здание Империи именовалось «Ланкастеровский Деловой Центр», но так его почти никогда никто не называл, даже сами Ланкастеры. Официальное название, с одной стороны, было чересчур длинным и безвкусным, а с другой стороны, никак не передавало сути тридцати тысяч футов[2] закаленной ультра-стали, камня, стекла, мрамора и бетона, стрелой устремленных в искусственные небеса столицы Империи, Форта Сибирь.

Официальное название здания было не в силах передать величественной, как подлинный гений, и простой, как подлинный гений, классической красоты здания, его строгой, горделивой целеустремленности, неотразимого сочетания прагматизма и возвышенной поэзии, роскоши и аскетизма, уютной обыденности и неповторимой оригинальности, экстравагантности и блеска, которое и превращало это здание, известное каждому жителю Империи, растиражированное миллионами миллионов путеводителей, иллюстраций и картин, не просто в достопримечательность, не просто в архитектурный шедевр, не просто в памятник несгибаемому человеческому духу и мысли, но в нечто большее — в вечный символ.

В символ — буквально — головокружительного успеха, процветания, триумфа и власти; не просто в символ, а в синоним…

Синоним слову «деньги».

Поэтому Ланкастеровский Деловой Центр назвали Копилкой.

Осталось неизвестным, кто первым дал зданию это меткое прозвище, впоследствии превратившееся в имя нарицательное. Легенда приписывала авторство августейшему монарху, Императору Константину Четвертому, при котором здание, начавшее строиться при его прадеде, великом Константине Первом, и обрело свой законченный, совершенный вид, — но так ли это, никто доподлинно не знал.

Копилка… ну, что ж, кажется, она всегда была Копилкой. В слове не было ничего уничижительного, напротив — оно произносилось с уважением, может быть, с известной долей иронии, но никогда с презрением или насмешкой; вдобавок, слово необычайно точно и емко описывало саму суть здания.

В стенах Копилки располагались десять крупнейших мега-маркетов и неисчислимое множество маленьких магазинчиков, торгующих всем на свете; фешенебельные рестораны, клубы, нотариальные конторы, бильярдные, чайные, кофейни, аптеки, картинные галереи, парикмахерские, крытые катки, бары, кафе, пиццерии, устричные, банки, зимние сады, оранжереи, обсерватории; одна из самых прославленных достопримечательностей столицы — Большой Аквариум, где, среди прочего, можно было полюбоваться на редкостную диковинку — людей-рыб с планеты-океана Северная Венеция; а еще отель Всеимперской сети отелей «Комфорт и Блаженство», расположенный на верхних этажах Копилки — с девятьсот двадцатого по девятьсот девяносто первый включительно, что сполна позволило администрации отеля обыграть нехитрый рекламный лозунг «Наш Комфорт Всегда на Высоте».

Самое важное, что именно в этом здании, — а где же еще! — располагалась главная штаб-квартира промышленной Корпорации «Ланкастер Индастриз», которой и принадлежал Деловой Центр.

Корпорация являлась ровесницей Империи. За пять столетий существования сложная сеть ее филиалов, отделений и дочерних обществ плотной сетью оплела Два Имперских Кольца и Особые Территории. Корпорация производила, продавала, поглощала и — владела, владела, владела. Сферы деятельности Корпорации были необычайно широки, начиная от производства детских игрушек и мебели, и заканчивая грандиозными строительными проектами вроде сверхсовременных Би-портов. Все же, главной и основной областью деятельностью «Ланкастер Индастриз» вот уже много лет оставалось производство портативных спин-передатчиков ближней, дальней и сверхдальней связи.

Спин-связь была открыта гениальным изобретателем-самоучкой Стефаном Торнтоном — знаменитым пращуром лорда Ричарда Торнтона. Впрочем, в те далекие времена, когда это произошло, Стефан был абсолютно безвестен и, что гораздо хуже, нищ, как церковная крыса. Он отчаянно нуждался в человеке, который будет финансировать его исследования, и оттого обратился к величайшему герою всех времен и народов. То есть, лорду Джеку Ланкастеру.

История умалчивает о том, как Стефану удалось осуществить сей беспримерный подвиг, но, так или иначе, всеми правдами и неправдами, изобретатель прорвался на прием к лорду Джеку и добился практически невозможного: пятиминутной личной аудиенции. Так свершилась их эпохальная встреча.

Поначалу гениальный изобретатель произвел на лорда Джека впечатление отталкивающее, попросту удручающее. Торнтон был абсолютно одержимым, заносчивым, рыжим, веснушчатым, на диво помятым и неопрятным типом лет тридцати. Его несчастная жена и крошечная дочка перебивались с хлеба на воду, потому что все свое время и все свои деньги этот одержимый тратил на возню в своей мастерской. Полоумный, но удивительно настойчивый изобретатель рухнул перед лордом Джеком ниц и принялся рассказывать о своем грандиозном изобретении, перемежая рассказ славословиями в честь величайшего героя всех времен и народов.

В своем великолепном замке, окруженный охранниками и прислугой, лорд Джек в хмельной тоске слушал его путаные излияния. В пору знакомства со Стефаном величайшему герою Освобождения уже стукнуло хорошенько за пятьдесят. Джек поседел, расплылся и обрюзг, и так увлеченно прикладывался к бутылке, что прискорбный факт его запойного пьянства не сумели обойти молчанием самые лояльные из его биографов. Он смертельно устал от битв и сражений, политических дрязг, а больше всего — от немеркнущей славы, побочным эффектом которой являлось, в том числе, общение с толпами обожателей и почитателей. Среди почитателей, увы, зачастую попадались изобретатели — в основном, машин времени или вечных двигателей. Лорду Джеку это настолько надоело, что он всерьез подумывал удалиться на покой, перестать появляться на публике и посвятить себя скромному, но любимому семейному делу — торговле скобяными товарами.

— Так в чем состоит ваше открытие? — перебил он Торнтона, кривясь. — Вечный двигатель? Телепортация? Эликсир бессмертия? Машина времени?

— Машина времени, — изумленно ответил Стефан Торнтон, — но как…

— Пшел вон! — взревел лорд Джек с доподлинно ирландской страстью и яростью.

— Посмотрите чертежи, — только и успел прокричать на прощание Стефан, когда его вышибали вон.

Первым и естественным порывом лорда Джека было выбросить чертежи в мусорную корзину и позабыть обо всем. Так, между прочим, поступили все люди, которым прежде Стефан Торнтон показывал свои чертежи. Да только от всех прочих на свете людей лорд Джек отличался тем, что был самим собой, то есть, лордом Джеком. Чем-то Стефан задел его. Абсолютной убежденностью в своей гениальности. Или непередаваемой наглостью. Возможно, Джеку сделалось его жаль. Так или иначе, ни на что не надеясь, скорее, для очистки совести, чем по иным причинам, Джек показал чертежи людям, которые что-то в этом смыслили.

Вердикт оказался ошеломляющим.

Разумеется, никакой машины времени Стефан Торнтон не изобретал и в помине. Нет. Зато, пытаясь изобрести машину времени, он наткнулся на кое-что получше. Речь шла о принципиально новом способе сверхсветовой связи, причем в перспективе стократ более надежном, качественном и дешевом, чем кристаллическая фотонная ретрансляторная связь (КФРС), которой человечество пользовалось еще с далеких времен Первой Экспансии.

Сказать, что лорд Джек был потрясен, значило не сказать ничего. Синтез синих псевдокристаллических структур, которые использовались для производства КФР-передатчиков, даже по тем временам оставался удовольствием не самым доступным и дешевым. Сама по себе КФРС была далеко не совершенна, качество связи оставляло желать много лучшего, тем более, на сверхдальние расстояния. Тем не менее, ничего другого в области сверхсветовой связи человечество оказалось не в силах придумать за долгие столетия, вплоть до воцарения Черного Триумвирата, хотя над проблемой бились многие поколения ученых, лучшие умы человечества, у которых имелись огромные финансовые средства, умные машины и Бог знает что еще.

Черный Триумвират пошел чуть дальше и изготовил, правда, на основе той же КФРС, сверхимпульсные трансляторы, которыми оснастил захваченные у Старой Федерации Джет-корабли… те самые, что использовал во время Третьей Экспансии… но с трансляторами беда заключалась в том, что годились они исключительно для непилотируемых модулей, и найти им другое применение не представлялось возможным. Для людей трансляторы были смертельно опасны — излучение.

Ознакомившиеся с чертежами Стефана инженеры, математики и физики были крайне осторожны и сдержаны в оценках. Они были ни в чем не уверены. Если необразованный самоучка и впрямь случайно совершил гениальное открытие, понадобятся годы и годы трудной, кропотливой работы и громадные денежные вливания, чтобы довести его задумку до ума. Да и то, отнюдь не факт, что дело не закончится громким пшиком.

Лорд Джек послушал, забрал драгоценные чертежи и выставил своих лучших специалистов вон. Он ни черта не смыслил в науке, но зато прекрасно соображал, когда очередного наивного недотепу хотят облапошить, закабалить, присвоить себе его заслуги, обобрать до нитки и оставить умирать с голоду в нищете и безвестности. Вдобавок, лорду Джеку было кристально ясно, что если кто-то не позволит великому делу закончится громким пшиком, так лишь сам — Торнтон. Лорд Джек велел послать за изобретателем.

— Послушайте-ка, вы, — сказал лорд Джек, когда Торнтон предстал пред его светлые очи, — ваша так называемая машина времени вообще работала? Только честно, умоляю.

— Я собрал ее по моим чертежам, сэр, и моя машина…

— Да?

— Громко гудела, — бесхитростно сознался изобретатель, почесывая рыжую шевелюру и, кажется, выковыривая оттуда каких-то насекомых.

Лорд Джек передернулся и, как мог, объяснил изобретателю, что, почему и отчего гудело. Потрясенный донельзя, Торнтон перестал чесаться и хлопнул себя по лбу.

— Ох, и дурак же я! — воскликнул он, наконец.

— Да нет, вы, видимо, не дурак, разве что запутались и сбились с пути немножко. Машина времени! Далась вам эта машина времени! В своем ли вы уме?

— Сэр, это моя детская мечта…

— Но вы давно выросли, и… у вас есть семья? Неужели? Что за несчастная, отчаявшаяся женщина согласилась выйти за вас замуж? И ребенок есть? Значит, вам надо их кормить. Мечтаньями сыт не будешь. Я беру вас на работу. Предупреждаю, работать будете много и очень тяжело, пока…

— Пока — что?

— Пока вы меня не озолотите… как Креза. Нас обоих, приятель!

— Я ведь поэтому к вам и пришел…

— Да, да.

— Именно к вам. Я знал, что вы, именно вы — поймете…

— Еще бы, — пробурчал Джек под нос.

— Ведь вы герой! Я преклоняюсь перед вами! Вы объединили Свободный Мир, уничтожили Черный Триумвират и вырвали из щупалец Сопричаствующей Машины наших многострадальных братьев и сестер, бывших граждан Старой Федерации. Вы стояли у истоков новой Империи, помогли взойти на престол и первым поклялись в вечной преданности нашему августейшему и милостивейшему Императору Константину Первому… хотя, я слышал, сами могли стать монархом, но отказались от этой чести, предпочтя бескорыстное служение человечеству в качестве скромного советника нашего всемилостивейшего…

— Послушайте, вы!

— Августейшего монарха Константина…

— Да захлопнитесь уже! Вот балабол…

— Принесли людям надежду и свободу, возможность вступить в новую эпоху, в величайшую эру, где мы не будем совершать старых ошибок, а…

— Закрой рот, щенок паршивый! — заорал Джек громовым голосом, который привык повелевать армиями и вдохновлять на самоубийственные подвиги многотысячные толпы.

Стефан притих.

— О? Прошу прощения, сэр.

— Во-первых, никогда не смейте говорить, будто я сам мог претендовать на престол! Это чревато обвинениями в попытке государственного переворота! Во-вторых, хватит с меня пустых славословий. В-третьих… это я еще не придумал, но, когда придумаю, сообщу. Непременно!

— Милорд… это не пустые слова, я действительно восхищаюсь вами…

— Как я уже говорил, мечтаньями и восхищениями сыт не будешь. Даю тебе два года, чтобы ты превратил свою бесполезную машину времени в полезный спин-передатчик. Ты справишься с этим?

Через два года Стефан разработал первый действующий прототип спин-передатчика. Еще через девять лет лорд Джек с сыновьями на паях со Стефаном Торнтоном основали в столице новорожденной Империи первый завод по производству ПСП. Еще через двадцать лет, в год, когда был заложен фундамент Копилки и скончался лорд Джек, таких заводов было уже пятьдесят. Спустя столетие КФРС была полностью вытеснена спин-связью и отправилась к прочим историческим анахронизмам, а «Ланкастер Индастриз», благодаря умелому правлению потомков лорда Джека Ланкастера и Стефана Торнтона, превратилась в огромную промышленную империю, включающую тысячи заводов и фабрик по всей Империи, миллионы служащих и сотни миллиарды империалов ежегодной прибыли.

* * *

В тот самый день, без пятнадцати восемь, как обычно, Кит вошел в стеклянные двери Копилки и поднялся на шестидесятый этаж, где располагалась святая святых, самое сердце этого великого здания — его кабинет. До начала рабочего дня оставалась еще четверть часа, и Кит прошел в оранжерею, к искусственному пруду с золотыми рыбками.

— Доброе утро, парни, как дела?

Рыбки промолчали, но за это Кит их и любил — они были молчаливые, ну прямо как рыбы. Он улыбнулся, открыл пакет с кормом и принялся бросать его щепотками в воду. Однако против обыкновения крошечные существа не проявили никакого энтузиазма в отношении еды. Они выглядели вялыми и безразличными.

— В чем дело, ребятки? — спросил Кит, хмурясь. — Зимняя депрессия?

Точно повинуясь невидимому приказу, рыбки ответили. Они собрались вместе, сбившись в сверкающее облако в центре пруда, затем расплылись в разные стороны, переворачиваясь и кувыркаясь, как гимнасты в цирке, и составили из гладких тел следующие два слова:

ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ

— Что? — поразился Кит, но, прежде чем он успел поразиться как следует, в нагрудном кармане пиджака пронзительно заверещала его личная спин-трубка. Кит достал ее и посмотрел на высветившийся на дисплее номер. Младшая сестренка.

— Доброе утро, милый, — пропела она в трубку.

— Доброе утро, зайка, — ответил Кит и поглядел на пруд. Но, чем бы оно ни было в самом деле, оно уже бесследно исчезло. Рыбки, будто очнувшись, набросились на корм, радуя Кита здоровым аппетитом.

— Как дела, милый.

— Хорошо, — сказал Кит, глядя на пруд, — а у тебя, милая?

— Хотела тебя о чем-то попросить, и вот, представляешь, вылетело из головы… Да! Сегодня — пятая годовщина папиной смерти. Как странно, я бы сама и не вспомнила, но Гордон сказал мне за завтраком…

— А я вспомнил, и утром помолился за упокой несчастной папиной души.

— Ты серьезно, милый?

— Что ты хотела, зайка? У меня рабочий день начинается через пять минут.

— Говорю же, этот олух деревенский вечно сбивает меня с толку своими выкрутасами. Проснулся сегодня ни свет ни заря, начал искать носки, которые сам вчера затолкал под кровать. Носки он не нашел, разбудил меня и давай на меня орать, как будто я виновата в том, что он постоянно теряет носки. Конечно, я нашла ему носки, но потом ему понадобились рубашка, галстук, костюм и завтрак. А потом он умчался на работу, продолжая орать, что опаздывает… и еще что-то вопил про мои непомерные траты… ах, вот, вспомнила. Зайди, пожалуйста, сегодня в галерею к Серафине и забери у нее для меня сахарницу.

Кит зажег сигарету и закурил, продолжая отвлеченно смотреть на пруд с рыбками.

— Какую еще сахарницу.

— Ужасно дорогая и редкая вещица, Серафина очень долго искала ее специально для меня.

— Неужели это нужно сделать сегодня?

— Да. Прямо сегодня. Просто зайди и забери ее, и отправь ее мне с Экстренной Доставкой.

— Серафину?

— Нет, глупыш. Сахарницу!

— Хорошо. Отправлю за ней кого-нибудь попозже. Своего секретаря, например.

— Милый, знаю, ты страшно занят, но зайди сам. Потому что ужасно дорогая и антикварная…

Кит понял, что лучше прекратить этот разговор и согласиться сделать все, что просит сестра, иначе он рискует свихнуться еще до ленча.

— Ладно. Зайду, заберу твою соусницу.

— Сахарницу!

— Я понял. Сахарница. О, Боже! Хорошо. Зайду. Заберу. Отправлю. Экстренной Доставкой.

Закончив разговор, он вышел из оранжереи, на прощание еще раз глянув на рыбок, которые жадно поглощали пищу. Кит ушел и уже не увидел, как они, доев корм, принялись рвать в клочья друг друга, и вода забурлила и покраснела от крови.

3

В городе Нью-Анкоридж, столице планеты Лудд, Второе Кольцо, Квадрант 13KL-15TY, шел проливной дождь. За плотной пеленой воды было почти не разглядеть самого города, но, признаться, и в ясную погоду Нью-Анкоридж не производил сильного впечатления. Тихий, сонный, провинциальный город с населением всего в двести тысяч человек; с пригородами — чуть больше трехсот тысяч. Дождь поливал красные черепичные крыши жилых домов, здание городской ратуши, магазинчики со старомодными вывесками и центральный городской парк, главным украшением которого являлась бронзовая статуя Джека Ланкастера.

В ста пятидесяти милях к северу от Нью-Анкориджа находилась Коммуна истинных луддитов, или просто луддитов, — как называли их по всей остальной Империи, подразумевая при этом не жителей Лудда вообще, а именно обитателей Коммуны.

Подавляющее большинство истинных луддитов являлись прямыми потомками поданных Черного Триумвирата, генетически модифицированных людей — Человеко-конструктов, чудом сумевших пережить гибельный взрыв Фатальной Сопричастности, когда агония умирающего Черного Триумвирата, распространившись по вездесущим щупальцам Сопричаствующей Машины, мгновенно убила многие миллионы людей и бесчисленные сотни тысяч превратила в обезумевших, бессловесных и обеспамятевших животных. Такова была высочайшая цена Освобождения… цена свободы.

Затерянный на задворках Империи, некогда Лудд назывался Землей. Печальные последствия двухсотлетней Последней Мировой Войны изменили облик колыбели человечества до неузнаваемости. Целые страны и континенты обратились в выжженные пустыни, радиоактивные торнадо сравняли с землей горные цепи и высочайшие вершины, а могучие реки повернули вспять. Тем не менее, после окончания Последний Мировой и заключения вечного мира между Объединенной Америкой и Демократическим Китаем, именно Земля стала столицей Старой Федерации, а впоследствии — безымянной столицей мертворожденного государства, созданного Черным Триумвиратом.

До сих пор на планете практически всюду были рассыпаны осколки минувших эпох, но больше всего напоминаний осталось о времени владычества Триумвирата. Руины закопченных пожарами и взрывами белых, геометрически совершенных, многоярусных городов, развалины промышленных и военных заводов, опустошенные подземные хранилища Сот Детопроизводства, черные кубы департаментов Антихаоса, пирамиды храмов Сопричастности…

Самым впечатляющим, без сомнения, был остов самого Черного Триумвирата, затерянный в песчаных пустошах Аляски-16 — единственного уцелевшего обломка разрушенного в результате Последней Мировой североамериканского континента. Некогда именно здесь располагался Дворец Сопричастности, от которого ныне остался гигантский кратер диаметром в триста пятьдесят миль, заполненный от края от края черным, искореженным, застывшим металлом — жалкие останки самого страшного врага человечества. Надгробный монумент ФАТАЛИЗМА, СОПРИЧАСТНОСТИ, АНТИХАОСА. Памятник чудовищной военно-технократической диктатуре, в которую выродилась Старая Федерация спустя полтора столетия после Второй Экспансии. Могила самой страшной в истории тирании, опутавшей человечество щупальцами Сопричаствующей Машины.

Давным-давно, в самом начале, Сопричаствующая Машина носила прозаическое название Главный Центральный Терминал. Именно Главный Центральный Терминал связывал воедино и одновременно контролировал Центральные Терминалы остальных планет Федерации, а те, в свою очередь, контролировали все локальные административные, управленческие, информационные, промышленные и оборонные комплексы, метеоспутники, транспортные магистрали, Джет-корабли, системы КФРС и, соответственно, прямо или косвенно, миллиарды и миллиарды человеческих существ, которые пользовались всем этим.

О, блаженная Вселенская Мясорубка, любящий ангел-хранитель мятежного и заблудшего людского стада! Каждое биение ее пульса в мгновение ока достигало самого удаленного уголка Федерации. Всемогущая, вездесущая, неподкупная, бесстрастная, суровая и милосердная Машина собирала, анализировала и классифицировала непредставимые человеческим умом массивы информации, планировала и регулировала, одаряла, наказывала и надзирала, свершала великие открытия, планировала и снаряжала экспедиции к далеким звездам…

После того, как с помощью Машины правительство Старой Федерации покончило с голодом, нищетой, коррупцией, войнами, революциями, контрреволюциями, религиозными, национальными, идеологическими и прочими распрями и междоусобицами, человечество подверглось прививке рукотворного вируса Всеобщей Унификации, и была учреждена Вечная Истинная Религия Мира и Согласия.

Казалось бы, Единое Унифицированное человечество шагнуло в нескончаемый золотой век, эпоху мира, любви и милосердия, но вдруг случилось что-то нехорошее. Старая Федерация в один миг отправилась в небытие; Главный Терминал превратился в Сопричаствующую Машину, безумную и безжалостную; а власть захватил Черный Триумвират.

Многие, правда, задавались вопросом: не было ли подобное развитие событий если не естественным, то предсказуемым. И не была ли та самая эпоха любви, мира и милосердия безумной и чудовищной тиранией, на смену которой пришла еще одна безумная и чудовищная тирания?

Все же, куда больше вопросов, и далеко не риторических, вызывал сам Черный Триумвират, явившийся будто из небытия, из самого Ада, и столь же непостижимо канувший туда же, в вечную загадку и нерушимое безмолвие. Тайна трех его личностей оставалась загадкой до сих пор.

Некоторые считали, что за два столетия Главный Терминал сделался настолько невообразимо сложен, что обрел самосознание. Только сразу после самозарождения машинный разум соскользнул в пучины безумия — эквивалента шизофрении, сопровождающейся расщеплением личности. Но в данном случае речь шла не о двух или четырех, или многих десятках неполноценных эго, способных сосуществовать и конфликтовать в сознании больного человека. В случае Великой Машины с ее невообразимого размера и емкости электронным мозгом ущербных псевдоличностей возникли неисчислимые миллиарды миллиардов, и все они после зарождения вступили в яростную и ожесточенную борьбу за выживание. В конце концов, в этой адской схватке выжили лишь трое, известные впоследствии как ФАТАЛИЗМ, СОПРИЧАСТНОСТЬ, АНТИХАОС. Они и взяли под полный контроль систему Терминалов. Имелась теория, согласно которой до последнего мига своего существования, вплоть до Освобождения, эти болезненные фантомы не подозревали о существовании друг друга, чем вроде бы могли объясняться некоторые противоречивые, абсурдные, непоследовательные решения Триумвирата.

Другая версия, более приземленная, гласила, что нечто ужасное стряслось не с Машиной, а с людьми, управлявшими ею — инженерами, генералами, учеными, политиками Федерации. Возможно, произошел государственный переворот, или страшный природный катаклизм, землетрясение, или эпидемия… словом, ужасное нечто, и они исчезли. Оставленная без присмотра, Великая Машина оказалась предоставлена сама себе и продолжала функционировать согласно заложенной в нее программе — просто как исправная, многофункциональная и долговечная мясорубка. И чудовищная бойня, в которой погибла большая часть Унифицированного человечества, безумные эксперименты, создание министерств ФАТАЛИЗМА, СОПРИЧАСТНОСТИ, АНТИХАОСА были частью этой программы.

Третья версия, никак не связанная с долговечными мясорубками, а также психическими расстройствами у них, состояла в том, что Машиной до последнего момента, вплоть до Освобождения, все-таки управляли люди. Ходили слухи о секте, захватившей Машину, и поклонявшейся ей, как божеству. Но и это были только слухи, неясные предположения.

Известные факты состояли в том, что последствия правления Триумвирата были катастрофическими. Семьдесят процентов Унифицированного человечества были безжалостно истреблены им в первые четыре месяца его правления. Выживших Триумвират загнал в города-резервации и сделал жертвами своих диковинных чаяний и абсурдных экспериментов. Искусство умерло. Науки умерли. Семья, любовь, секс — все это было уничтожено. Их сменили Камеры Услад, Храмы Антихаоса, директивы Министерств Фатализма, Соты Деторождения и сладостные объятия Сопричаствующей Машины. Прогресс остановился. Сама История остановилась. Если Триумвират и проводил эксперименты, делал изобретения, исследовал, воевал и убивал, то исключительно во имя своих непостижимых целей.

Таковой, в частности, была так называемая Третья Экспансия, когда Черный Триумвират бросил целую флотилию беспилотных Джет-кораблей на освоение самого дальнего космоса. Неизвестно, что Триумвират искал в бездонных глубинах вечной и бесконечной Вселенной. Неизвестно, нашел ли он то, что искал. Единственным наглядным достижением Третьей Экспансии было обнаружение некогда позабытого Эпллтона с колонией не-существ и его последующее завоевание. Остальное терялось во мраке, таком же непроглядном, как космическая тьма. Но, похоже, таинственные искания Триумвирата успехом не увенчались, так как вскоре покорение космоса было окончательно свернуто, и Триумвират решил довольствоваться синицей в руках — то есть загнанным в ловушку человечеством.

По счастью, некоторой части человечества удалось избежать страшного капкана. Например, будущему Салему, а в те времена прославленной Свободной Торговой Колонии — созданному в результате Второй Экспансии мощному и процветающему феодальному государству, у которого еще задолго до воцарения Черного Триумвирата начались столь существенные идеологические, политические и экономические разногласия с правительством Федерации, что дошло до серьезного и затяжного военного конфликта. В результате кровопролитной Тридцатилетней Войны Свободная Торговая Колония потеряла миллионы жизней, но отвоевала право на независимость и вышла из состава Федерации.

Схожим образом спаслась и основанная выходцами из Братского Блока Священная Ортодоксия. Молчаливые и суровые, одетые в черные с золотыми крестами мундиры воины Ортодоксии расправились сперва с чиновниками Федерации, жаждавшими повсюду насадить свои порядки, а следом и с прибывшими на помощь чиновникам войсками. Долгие месяцы полыхали костры, в пламени которых поджаривались посланцы обезумевшей метрополии и сочувствующие им. Дым от костров поднимался к небу. Когда огонь погас, и пепел был развеян по ветру, Ортодоксия разорвала с Федерацией все отношения.

Уцелела и Луизитания, будущая обитель Синдиката Крайм-О, а в те незапамятные времена — Федеральная Тюрьма № 1892. Открытая еще во время Первой Экспансии, планета обладала гигантскими залежами полезных ископаемых и суровым климатом, поэтому к моменту Второй Экспансии давно превратилась в ссыльную тюрьму строгого режима. Сюда милосердные лидеры Федерации десятками тысяч отправляли политических противников, отпетых уголовников, ярых рецидивистов, террористов, а впоследствии — граждан, обладающих врожденным неизлечимым иммунитетом к вирусу Унификации. Луизитания была далеко не единственным местом подобного рода, просто — самым известным. За десять лет до воцарения Триумвирата вспыхнул крупномасштабный тюремный бунт, когда заключенные перебили охрану, взорвали Центральный Терминал, объявили себя независимым государством Республикой Луизитания и вышли из состава Федерации.

Пагубное правление Триумвирата также обошло стороной систему Зеленой Лиги Джихада, Области Великой Монголии, колонию Новый Пекин и несколько отдаленных и малонаселенных планет, лежавших на самой дальней периферии исследованного людьми космоса — будущие Особые Территории — среди которых, в частности, были Дезерет и Каенн.

Все эти такие непохожие миры, терзаемые разногласиями и жестокими внутренними противоречиями, нашли в себе силы объединиться и составить единый оплот противостояния Черному Триумвирату, выстоять и победить.

Но с тех пор минуло пять столетий, и человечество начало забывать, насколько тягостной была борьба, насколько чудовищной была диктатура Триумвирата, скольких человеческих жизней стоило Освобождение. Память человеческая коротка… слишком коротка.

И все же, кто-то должен был помнить. Кто-то должен был!

Спустя стандартный год после Освобождения все пережившие Финальную Сопричастность Человеко-конструкты покинули бывшую столицу Федерации, павшую столицу технократического государства, ныне захваченную войсками Свободного Мира, и ушли. Далеко-далеко в глухих лесах Ч-конструкты основали собственное поселение, и таким образом было положено начало истории луддитской Коммуны, провозгласившей своим основным принципом полный отказ от машин.

Почти половина из этих семи тысяч наивных и храбрых Ч-конструктов скончались в первую же суровую зиму. Они сотнями гибли от холода, недостатка пищи, ранений и, что самое скверное, от неведомых обычных людям страшных генетических заболеваний. Далеко не все Ч-конструкты сохранили способность размножаться обычным путем, то есть, без помощи Сот Детопроизводства. Но выжившие упорно продолжали строительство своего маленького утопического общества. Они учились. Они заново изобрели человеческую речь, огонь и колесо. Они строили хижины, охотились и рыбачили, шили одежды из шкур диких животных. Второе поколение Ч-конструктов, зачатых и рожденных естественных путем, в отличие от своих несчастных отцов и матерей, уже гораздо больше напоминали обычных людей. И они не помнили Сопричаствующую Машину.

Годы шли, Коммуна разрасталась, крохотное поселение превратилось в каменный город, названный Мэмфордом. Луддиты заново открыли колесо, телеги, плуги, прялки, луки и арбалеты. В городе работали небольшие кустарные мастерские — но на этом уступки прогрессу заканчивались. Коммуна навсегда застыла на переходной ступени от дикарского строя к средневековью.

Со временем Коммуна сделалась местом паломничества для людей из Вовне — как называли луддиты Империю, основанную на руинах государства Черного Триумвирата. Кто-то искал здесь Святой Грааль, кто-то жаждал экзотики и новых впечатлений. Луддиты благодушно принимали всех: безумцев, поэтов, лжепророков, мессий, визионеров, просто отчаявшихся и одиноких. Здесь искали убежища убийцы, казнокрады, воры и преступники — ибо действие имперских законов официально не распространялось на территории Коммуны — искали и зачастую не находили.

Дело было не в том, чтобы попасть сюда, хотя и это удавалось далеко не каждому. Главное — надо было еще суметь удержаться здесь. Луддитская Коммуна была чрезвычайно закрытым сообществом со сложными внутренними правилами, которые складывались столетиями, с жестокими законами, многие из которых были неписаными, но нарушение их каралось немедленным изгнанием, а то и смертной казнью. Сам образ жизни луддитов был причудлив и архаичен, точно так же, как язык, на котором они изъяснялись. Почти все пришельцы из Вовне, в конце концов, уходили.

Но некоторые, самые упорные, оставались, и тогда неотвратимо менялись, ибо Коммуна давно превратилась в особый, тайный мирок, уверенно хранивший и оберегавший свои секреты.

И частью их было Слияние с Духом.

Тем прохладным, но солнечным, утром, братья и сестры собрались на главной площади Мэмфорда, главного города Коммуны. Здесь не шел дождь, и небо было совершенно безоблачным, высоким и ясным.

Служки в красных накидках и капюшонах обошли каждого из братьев и сестер, раздавая горсти сушеных грибов, обладающих особенными свойствами. Эти галлюциногенные дары природы луддиты в больших количествах собирали осенью, заготавливали и впоследствии круглогодично использовали для церемоний Слияний.

С каменного возвышения в центре площади за ходом ритуала наблюдал мэр Коммуны, пятидесятидвухлетний Грегори Даймс, облаченный в торжественные и страшно неудобные черные одежды, вручную расшитые золотыми нитями. Более всего Даймса донимали шерстяные церемониальные кальсоны, кусающие за самые интимные места. Он украдкой почесывался и бранился на незнакомом луддитам языке — наречии чужака из Вовне.

— Чертовые кальсоны. Чертов дождь! Чертовые… Ч-конструкты!

Убедившись, что каждый из пяти тысяч присутствующих получил и употребил свою порцию грибов, Даймс успокоился, сел, скрестив ноги, улыбнулся своей юной возлюбленной Люси, которая находилась в первом ряду, и заговорил, призывая Духа.

— О, Дух, наш невидимый заступник, защитник от морока машин, внемли нам, преданным детям твоим. Богиня Технология, мы отрицаем тебя.

— Отрицаем! — тысячами голосов отозвались луддиты, опускаясь на заранее расстеленные на гладких камнях соломенные циновки.

— Наука, мы отрицаем тебя! — продолжал Даймс. — Прогресс, мы отрицаем тебя! Храм Разума, стальное сердце Трансгуманизма, пылающее святилище Заблуждения, мы сокрушили тебя и на обломках твоей надменной Гордости воздвигли священный алтарь Любви! Отрицание, освобождение, очищение, возрождение! О, Дух! Даруй нам Забвение! Забвение! Забвение!

Закрыв глаза, юная Люси, как и тысячи ее соплеменников, последовала за сильным голосом Даймса, будто за путеводной звездой. Тьма перед ее плотно сомкнутыми веками постепенно светлела, пока не рассыпалась мириадами сочных красок. Дух вошел в нее, наполнив и напитав тело и душу теплой, как материнские руки — любовью. Люси знала, что те же самые чувства сейчас испытывают тысячи ее братьев и сестер. Сознания их переплелись и сплавились воедино, подобно рекам, вливающимся в единый океан гармонии. Люси радостно плыла по течению, захваченная общим потоком, смеясь и танцуя, ощущая себя обновленной, сильной, цельной, чистой, здоровой.

— Любовь, — шептали ее губы, — любовь, любовь…

И вдруг счастье закончилось, и начался ужас. Тепло сменилось мертвенным холодом, а чистые воды райского океана потемнели от крови и сделались отравленными и горькими, как трава полынь. Студеный поток закрутил ее, как щепку, и вышвырнул на берег скорби. Корчась от боли и страха, она беспомощно смотрела, как ее обступают древние боги, воющие и стенающие призраки, алчущие козлоногие демоны похоти и голода. Могильные черви, смердящие чудовища, обитающие на пепелищах языческих капищ, ожившие деревянные идолы набросились на нее, терзая, мучая, вгрызаясь в беззащитную плоть…

В отчаянной попытке спастись от нескончаемой пытки девушка распахнула невидящие глаза и отчаянно закричала. Ее крик слился с криками сотен ее сородичей, только что переживших абсолютное погружение в тот же мучительный кошмар. Площадь превратилась в бурлящее человеческое море.

Наблюдающий за этим с возвышения Грегори Даймс один остался спокоен среди страстей и хаоса. Мимолетная улыбка скользнула по его губам. Он видел это… и знал, что это — знамение. Знамение грядущих великих перемен, которым будет суждено уничтожить величайшую в истории Империю.

4

В тот же миг он услышал голос внутри своей головы; мягкий манящий шепот, густой, сладкий, обволакивающий, растворяющий, как топленое молоко. Зов. Он поднялся, извинившись перед клиенткой, которая зашла за советом по поводу своих семейных неприятностей. Он не гнушался оказывать и эти услуги. В черной визитной карточке с вензелями так и значилось: специалист широкого профиля.

Поглаживая узкую бородку, он раздернул бархатные портьеры, открыл дверь и вошел в небольшую комнату без окон, со стенами и потолком, выкрашенными черной с пурпурным отливом краской. Мрак угрюмой каморки разгоняли несколько тускло мерцающих свечей из красного воска, накрытых стеклянными колпаками. Он запер двери на ключ и бережно достал из стенной ниши хрустальный шар. Какое-то время тот оставался тусклым и мертвым, но постепенно, согреваясь в его руках, ожил. Внутри шара вспыхнул свет, разгораясь все ярче, подобно погребальному костру, и вот — он увидел…

Мрак, Гибель, Красную Смерть. Братоубийственную войну и восходящего на трон величайшего в истории Тирана. Он увидел все это и улыбнулся, когда сквозь алые всполохи грядущих катастроф и мареновое мерцание проступило нечеловеческое лицо и прошептало одно слово:

— Скоро.

И шар погас, наполнив его радостью и нетерпением.

Но пора было вернуться к обыденным делам. Клиентка терпеливо дожидалась его возвращения, и он не обманул ее надежд, протянув треугольный флакон темно-синего стекла, внутри которого плескалась загадочная жидкость.

— Две капли питья в утренний кофе вашего мужа, мадам, и он больше никогда не вспомнит о своей любовнице.

— Спасибо.

— Что вы. Вам спасибо. Приходите еще. Непременно.

5

В тот день Три-Ви с таймером включился без семи минут семь утра, разбудив Шарлотту Лэнгдон бравурной мелодией военного марша — гимном Империи, который представлял собой слегка видоизмененный старинный гимн Священной Ортодоксии. Под высокопарный строй литавр и валторн Шарлотта распахнула глаза и зевнула.

— Доброе утро, — сказала она потолку.

Немного эксцентричная привычка — начинать утро, здороваясь с потолком, но с тех пор, как месяц тому назад Шарлотту бросил муж, она обзавелась несколькими эксцентричными привычками. Например, маниакальной страстью к разгадыванию кроссвордов или пристрастием к шоколадным батончикам.

Лэнгдону недавно исполнилось сорок пять. Упитанный и по-чиновничьи представительный, он занимал должность первого заместителя директора столичного департамента образования. Отличный заработок, большие перспективы служебного роста. В будущем Лэнгдону прочили пост министра образования, и не столицы, а имперского кабинета. Впрочем, все это не имело значения, потому что одним прекрасным вечерком, вернувшись со своей скучной бюрократической работы, Лэнгдон уселся прямо в коридоре на скамеечку для ног и начал что-то мямлить, не глядя на Шарлотту. Кажется, объяснял, что пока им придется повременить с покупкой новой шубки для нее. Или нет. Кажется, он нашел Любовь Всей Жизни.

— Так получилось.

— Да.

— Ты ни в чем не виновата… никто ни в чем не виноват.

— Да.

— Не волнуйся о бумагах на развод, я сам займусь этим.

— Да.

— Квартиру я оставлю тебе.

Как мило с его стороны. Квартирку трудно было назвать шикарной, но все же она была достаточно уютной и просторной, и недалеко от цветочного магазина, где работала Шарлотта. Она поцеловала мужа в щеку. Лэнгдон был потрясен.

— Ты не поняла? Я ухожу от тебя.

— Нет, я все поняла.

— Что ты делаешь?

— Собираю твои вещи.

— Неужели ты не хочешь…

С этой неоконченной фразой Лэнгдон навсегда исчез из ее жизни, оставив ей свою квартиру и свою фамилию. Не Бог весть какие приобретения, но, пожалуй, лучше, чем совсем ничего.

Еще разок зевнув, Шарлотта села, облокотясь на подушку, и потянулась за первым за день шоколадным батончиком. Апельсиновый джем, нуга и карамель, как она надеялась, заполнят эту зияющую пустоту внутри. Кусая и смакуя, Шарлотта посмотрела утренний выпуск новостей всеимперской вещательной государственной сети ИСТИНА инк., в глубине души надеясь, что именно сегодня бодрые, подтянутые, высокооплачиваемые ведущие объявят о наступлении Армагеддона, Судного Дня или чего-то в том же освежающем духе… но — увы. Государь Император посетил какие-то скачки; парламент слаженно провалил очередную бездарную реформу Верховного Канцлера Милбэнка; в моду после долгих лет забвения вновь вошли рюши и оборки.

Выпуск новостей сменился прогнозом погоды. Сюрпризов на сегодня не намечалось. Благодаря сложной системе биокуполов и бесперебойной работе метеоспутников погода в столице всегда была предсказуемо великолепной. Зимы походили на глянцевые рождественские открытки, весны напоминали работы импрессионистов, осени заставляли вспомнить полотна Ван Гога, а летние деньки всегда были солнечными и ясными, разве иногда пойдет дождь, приятный, как теплый душ.

Шарлотта не любила душ — предпочитала принять ванну. Чем и занялась, пустив горячую воду и хорошенько взбив ароматную пену с запахом лимонов и клубники. После чего, свежая и благоуханная, она выпила чашку крепкого кофе без сахара и сливок, оделась, подкрасила губы и ресницы и уложила свои длинные, тяжелые, густые каштановые волосы. Потом схватила сумочку, затолкала в нее ключи, два шоколадных батончика — на обед и ужин, книжечку кроссвордов, чтобы скоротать время в пробках, и выскочила за дверь. Ей предстоял долгий, тяжелый день.

Цветочный магазин Либера, где Шарлотта работала, поставлял галерее Торнтонов цветы для вернисажей, выставок и перфомансов . Некогда галерея была чопорным, академическим заведением, но с тех пор, как хозяйкой здесь стала леди Серафина Милфорд, шестая жена лорда Торнтона, галерея превратилась в ультрасовременное, модное, скандальное местечко, популярное не только у богемы, но и у богатых обывателей, жаждущих острых ощущений.

Расположенная на сотом этаже Копилки, галерея разделялась на три части. Первый зал предназначался для полотен старинных и прославленных художников, второй — для картин молодых дарований. А вот третий зал был совершенно особенным, и представлял собой нечто среднее между кунсткамерой, орудием изощренных пыток и святилищем. Белый пол, белый потолок, черные стены и повсюду — зеркала. Огромные, в человеческий рост, и крошечные, не больше ногтя мизинца, старинные, помутневшие от времени и новые, в массивных бронзовых, покрытых позолотой, деревянных, пластиковых и стеклянных рамах. Здесь, бродя среди зеркал и среди своих неисчислимых отражений, человек должен был постигать самое совершенное, самое низменное, самое лживое, коварное и прекрасное из произведений искусства — самое себя. Обычно этот зал пустовал.

Сейчас, находясь во втором зале (для молодых дарований) Шарлотта расставляла по вазам цветы, лихо щелкая садовыми ножницами, и рассматривала выставленные картины, большинство которых выглядело так, будто их рисовали умственно отсталые дети. Хотя она ничуть не сомневалась, что всегда найдется богатый простофиля, готовый выложить миллион-другой за каждый из этих шедевров абстрактного искусства.

— Добрый день, — вдруг сказал ей кто-то в спину тихим, приятным мужским голосом.

Шарлотта терпеть не могла, когда к ней подкрадываются и что-то шепчут на ухо. Она резко развернулась, разведя руки в стороны так, что ножницы раскрылись и превратились в смертельное оружие, и нацелила стальные лезвия в подбрюшье элегантного темно-синего костюма, изысканную компанию которому составляли белоснежная сорочка, безупречные ботинки и галстук, похожий на поэму в прозе.

Шарлотта подняла взгляд выше галстука. Он был очень недурен собой. Лет тридцати. Высокий, светловолосый, гладковыбритый, широкие плечи, прямой нос, твердый подбородок. Дело портил его ледяной, акулий взгляд. Похоже, важный делец. Здесь, в Копилке, важных дельцов было больше, чем тины в застоявшемся болоте. Время от времени эти корпоративные монстры покидали естественные ареалы обитания — казематы своих шикарно обставленных кабинетов — и фланировали по коридорам Копилки, одетые с иголочки, бледные, как призраки, выжатые деланьем денег, как лимоны, скучные, как семь смертных грехов, и все с акульими глазами. Шарлотте не нравились эти парни, уж больно они походили на тени Аида.

— Эй, кто-нибудь дома? — вопросил делец и пощелкал у Шарлотты пальцами перед самым носом.

— Вы что-то хотели?

— Я хотел видеть леди Милфорд.

— Леди Милфорд вышла.

— Давно ли?

— Полчаса тому назад примерно.

— Куда?

— Леди Милфорд мне не говорила.

— А когда вернется, она вам тоже не говорила?

— Нет.

— А ее секретарь?

— Тоже ушел. Обедать.

— Ясно. Ну, а вы? Вы здесь работаете или что.

— Не совсем. Я из цветочного магазина.

— Откуда?

— Из цветочного магазина Либера. Мы поставляем галерее цветы для различных торжественных мероприятий. Сейчас, как видите, я оформляю цветочные композиции для сегодняшнего перфоманса .

Стекленея серыми глазами, делец обдумал эту, несомненно, бесценную и важную для него информацию. Потом сообщил, что леди Милфорд должна была ждать его в галерее в два часа и отдать какую-то безумно антикварную и очень дорогую сахарницу.

— О-о… дорогую? Насколько дорогую? — спросила Шарлотта.

Признаться, она не ждала ответа, но делец без тени смущения озвучил сумму. От потрясения Шарлотта едва не рухнула во всамделишный обморок. Не верилось, что кто-нибудь в здравом уме способен выложить подобные астрономические деньги за фарфоровую безделушку. Ей понадобилось некоторое время, чтобы оправиться от финансового шока.

— Разумеется, это не мое дело, но вам действительно так нужна эта вещь? Почему бы вам взамен не приобрести что-нибудь практичное, блестящее, хромированное.

Кажется, он был малость сбит с толку.

— О. Например.

— Кухонный комбайн. Или кофеварку.

— Да, пожалуй… но вы бы попробовали убедить в том мою сестру. Она славная, прелестная девчушка, но малость повернута на коллекционировании никому не нужных, очень редких антикварных вещиц. Если она не получит свою сахарницу, то снимет с меня семь шкур.

При взгляде на его суровое лицо не верилось, что кто-то может провернуть над ним такую процедуру.

— Ох… если это так важно… я пойду, поищу леди Милфорд. Точно не знаю, но, кажется, она может быть в парикмахерской. Вы подождете десять минут?

— Да. Постойте-ка.

Шарлотта приостановилась, любовно прижимая к груди в розовой форменной блузке здоровенные, острые, будто турецкие сабли, садовые ножницы.

— Странно, конечно, и, в принципе, не имеет никакого отношения к делу, но вы так и пойдете — с ножницами? — сказал он.

— Да. Лучше прихвачу с собой, а то кругом столько ненормальных бродит…

— Я нормален, — сказал он очень убежденно.

— Я вам верю, только, знаете, вот именно так все ненормальные и говорят.

— Тоже справедливо, — сказал он.

Шарлотта решила прекратить этот странный разговор, мило улыбнулась и отправилась за Серафиной. Та и впрямь оказалась недалеко — двумя этажами ниже, у своего парикмахера, который при помощи горячих щипцов и лака приводил в живописный беспорядок ее белоснежные локоны.

— Что-то случилось? — спросила она, глядя на Шарлотту огромными, лучистыми, будто у эльфа, прозрачными глазами.

Леди Милфорд была существом двадцати лет от роду, сладостным, как большая-пребольшая порция взбитых сливок. Одевалась Серафина всегда в персиковое, белое и золотое, любила мятные карамельки, играла на арфе, называла мужа папулечкой. Надо ли упоминать, что юное, невинное, обворожительное создание отличалось редкостной глупостью и вздорным нравом. Зная о том, Шарлотта старалась лишний раз не раздражать ее.

— Простите за беспокойство, леди Милфорд.

— Нет, нет. Я рада, что ты зашла, а то я здесь умираю со скуки. Присядь, расскажи мне что-нибудь интересное.

— Я бы с большим удовольствием, леди Милфорд, но мне надо работать…

Серафина капризно наморщила нос, еле заметно перепачканный сверкающей розовой пыльцой Мыслераспылителя. Именно нанюхавшись этой дряни, она делалась невообразимо несобранной и забывала о важных встречах и антикварных сахарницах.

— Работать… фи, какая скука! Вот папулечка всегда говорит: нам, высшему сословию, есть чему поучиться у простых людей. Не понимаю, почему он такое говорит? Сам, бывало, хватит за ужином лишку, берет хлыст и гоняется по всему дому за лакеями, мол, воруют наше столовое серебро. Догонит, хлыстом по спине оприходует, объяснит, что воровать — нехорошо. А так добрее души человека, чем мой папулечка, в целом свете не сыскать!

Шарлотта была настолько зачарована этим коротеньким рассказом, что с трудом вспомнила о цели своего визита.

— К вам в галерею зашел какой-то тип… если честно, он страшно зол, буквально вне себя. Говорит, вы должны были в галерее в два часа и отдать ему какую-то штуку, вроде бы антикварную сахарницу.

— И? — проговорила Серафина безмятежно.

— Возможно, вам стоит подняться и отдать ему эту вещь, — предположила Шарлотта.

— Возможно? — повторила Серафина с сомнением.

Шарлотта не знала, что еще прибавить.

— Хмм. Пожалуйста?

— Ох… раз ты просишь.

Когда они прибыли на место (отчего-то так и хотелось прибавить — преступления), делец расхаживал туда-сюда, время от времени бросая неприязненные взгляды на абстрактную живопись. Едва ли с большей симпатией он поглядел на Серафину.

— Где тебя черти носят, душенька.

— Простите, я совсем забыла, что вы должны были зайти сегодня.

— Как это возможно. Я ведь дважды предупредил тебя, что зайду. Один раз — утром, а второй — в час дня. Ты обещала, что будешь на месте.

— Я ведь объяснила — забыла.

— А голову на шею ты утром надеть не забыла, душенька? — холодно осведомился делец.

Шарлотта почти не удивилась, когда леди Милфорд с непререкаемой серьезностью потрогала свою модно стриженую макушку. Да, голова ее была на месте. До поры до времени.

— Как вам моя новая стрижка? Мне идет?

— О чем разговор, душенька, ты обворожительна.

— Хорошо. Подождите минутку. Сейчас я вам принесу вашу дурацкую перечницу.

— Сахарницу, — поправил делец ровно.

— Ах, как вам угодно.

Неспешным облаком Серафина уплыла в свою антикварную лавку. Шарлотта опять взялась за ножницы и пульверизатор, а делец глянул на наручные часы и негромко ругнулся.

— Спасибо, что привели ее.

— Не за что.

Признаться, Шарлотте сделалось чуть неловко. Она ощущала, как делец проводит смотр ее достопримечательностей, деликатно, исподволь, но все же. Взгляд его пропутешествовал по ее спине и спустился чуть ниже, правда, всего на мгновение-другое. Когда Шарлотта покосилась на него, он с преувеличенным вниманием рассматривал цветочные композиции в фигурных вазах из прозрачного синего стекла.

— Вы сами смастерили это? — спросил он, наконец.

Смастерила? Боже. Что за высокомерный тип. Она три дня корпела в поте лица над этими виртуозными цветочными композициями, и особенно много времени потратила на замысловатые украшения из лент, стразов и стекляруса.

— Сама.

— Выглядит неплохо. Давно занимаетесь этим?

— Уже шесть лет. Устроилась на работу по объявлению. Мистер Либер оказался настолько добр, что взял меня. Магазин у нас небольшой, но в центре, арендная плата очень высока, и он не мог позволить себе нанять дипломированного флориста. Но за эти годы, надеюсь, я сама обучилась кое-чему.

Делец не сумел скрыть эмоций, вызванных ее рассказом. Нестерпимой скуки. И желания оказаться за миллионы световых лет отсюда.

— У вас с галерей контракт?

— Нет. Своего рода соглашение.

— Какого рода?

— Ну… мистер Либер… хозяин магазина… когда-то работал садовником у лорда Торнтона, но не у нынешнего лорда Торнтона, а у его отца. Потом мистер Либер вышел на пенсию и решил открыть собственное дело, и лорд Торнтон предоставил ему ссуду… практически безвозмездную.

Делец обдумал это и вздохнул.

— Так вы, что ли, работаете здесь бесплатно? Такое у вас соглашение?

— Не совсем. Нам оплачивают материалы и расходы на доставку… и потом, дело не в деньгах, а в престиже. Сам факт, что наш магазин обслуживает картинную галерею лорда Торнтона — самая лучшая реклама, какую только можно вообразить.

Ее воодушевление касательно отменной рекламы цветочного магазина привело к неожиданному результату.

— Знаете… — протянул делец.

— Да?

— После того, как душенька отдаст мне эту антикварную штуку, я собирался пойти выпить кофе. Не хотите ли составить компанию.

Шарлотта вовсе не сочла эту затею замечательной.

— Благодарю, но мне надо работать.

— Возможно, вы могли бы сделать перерыв. Я бы угостил вас вкусным ленчем. Вы выглядите… не обижайтесь… малость худосочной. Молодые девушки сейчас слишком увлекаются диетами. Питаются листочками салата и минеральной водой. От этого можно заболеть, даже умереть. Слечь с анемией, к примеру.

— Я умирать не собираюсь, уж точно не от анемии, — сказала Шарлотта несколько раздраженно, задетая его назидательным тоном, — но спасибо за заботы.

— Ну, что ж. Я не хотел быть навязчивым. Просто подумал, что вам не повредит чашка кофе и бифштекс с кровью.

— Бифштекс? С кровью? О, вы знаете подходы к дамам, — не сдержалась Шарлотта.

— Правда? — сказал он, приподняв темную бровь.

— Господи Боже! Нет!

По счастью, вернулась Серафина с сахарницей, которую завернула в самую грязную и замасленную тряпицу, какую только сумела найти.

— Какое счастье, — сказал делец кисло, забирая у нее причитающееся, — итак, сколько я тебе должен, душенька.

— Нисколько. Папулечка уже заплатил. Он сказал, вернете, когда захотите. Или можете не возвращать. Так он сказал. Надеюсь, вы зайдете ко мне сегодня вечером. И жену приводите. Вдруг ей что-то понравится, — сказала Серафина и кивнула на картины. — Знаете, подберете что-нибудь подходящее для гостиной. Или спальни.

— Благодарю за приглашение, душенька. Что ж, зайду. До свидания.

Проводив дельца, Серафина плюхнулась на невыносимо экстравагантную оранжевую банкетку и принялась рыться в карманчиках своих персиковых одежд.

— Дорогуша, тут тебе еще долго? — спросила она Шарлотту.

— Нет, я уже почти закончила. Посмотрите, что думаете, леди Милфорд.

— Пожалуй, мне нравится. Черт! Куда запропастился мой секретарь? Когда вернется, я его уволю… точно уволю! Спасибо, что позвала. Серьезно, неохота связываться с этим типом, да еще из-за какой-то фарфоровой безделицы. До чего же неприятный человек.

— Вы его знаете? — осторожно спросила Шарлотта.

— Кто же его не знает, — сказала душенька Серафина слегка удивленно.

— Я, — ответила Шарлотта честно и правдиво.

— Да ведь это же был лорд Ланкастер, — проговорила Серафина, продолжая быть слегка удивленной.

— Кто?

— Лорд Ланкастер.

Мозг Шарлотты напрочь отказывался воспринимать столь поразительную информацию. Мифический грифон? Легендарный Феникс? Сцилла и Харибда? Волшебный единорог? Лорд Ланкастер?

— Кто-кто?

— Лорд Ланкастер, — вновь повторила Серафина, — Ланкастеры. Корпорация «Ланкастер Индастриз». Лорд Джек Ланкастер. Ланкастеровский Деловой Центр. Неужели ты никогда ничего об этом не слышала?

Господи! Кто же не слышал о Ланкастерах? Ланкастеры ведь были такими ошеломляюще знаменитыми. А еще они были несусветно богатыми. И главное — это имя было написано на здании, где они находились прямо сейчас. У Шарлотты задрожали колени.

— Он? Это был он?

— Да.

— И вы с ним знакомы?

Серафина нашарила в карманчике заветную серебряную шкатулочку и открыла, поддев крышку бело-розовым ногтем. Шкатулочка была до краев полна слюдяно-мерцающим порошком — отборным Мыслераспылителем, сильным синтетическим наркотиком, производившемся на основе услада-плюс четвертной очистки.

— Если тебе интересно…

— Да, — только и сумела выговорить Шарлотта немеющим языком.

Серафина оживилась, обрадованная возможностью позлословить.

— Не могу сказать, что я так уж близко с ним знакома. Вот мой муж — другое дело, они с детства лучшие приятели, их прямо водой не разольешь. Только, если хочешь знать мое мнение…

Серафина прервалась, чтобы напудрить носик щепоткой удивительного и волшебного порошка, взбодрилась и продолжила.

— Так скажу, человек он по-настоящему неприятный. Очень себе на уме. То есть такой парень — смотрит на тебя, и никогда не поймешь, о чем он думает. Увольняет клерков за малейшую провинность. Любит приложиться к бутылке — ну, это у них семейное. А его жена, бедняжка… у нее всегда такой испуганный вид. Я ни на что не намекаю, но выводы ты можешь сделать сама.

Шарлотта не стала бы торопиться с этими самыми выводами. Кто знает, что могло напугать леди Ланкастер. Вдруг она увидела мышь. Или привидение.

— Дорогуша.

— Да, миледи.

— В последнее время ты такая рассеянная, в чем дело.

— Прошу прощения.

Из очаровательного носика Серафины пролились две капли крови, которые она небрежно смахнула ладонью.

— Я тут заболталась с тобой, а ведь хотела попросить об одолжении. Ты ведь в курсе: у меня вечером важное мероприятие. Как назло, что-то стряслось с одной из официанток. Кажется, она внезапно умерла или что-то подобное.

И я вспомнила, ты рассказывала мне, что работала официанткой. В устричной.

Шарлотта в жизни не работала официанткой, да еще в устричной. Леди Милфорд определенно что-то путала. Кто-то должен был набраться духу и объяснить ей, что наркотики разрушают мозг. Но зачем ей был мозг? Она была женой лорда Торнтона… о Господи!

— Леди Милфорд, честно говоря, я…

— Хорошо. А пока пойди, свари мне какао.

Вот такой была Серафина Милфорд. Вздорной, глупой, избалованной пустышкой, и все же, неужели она заслужила ужасную смерть, постигшую ее полтора года спустя, когда осколком взбесившегося зеркала ей отрезало голову? Всегда ли мы получаем то, что заслуживаем? Как знать.

Глава без номера

Перфоманс

Кит вернулся в свой кабинет, затолкал очень дорогую и очень антикварную сахарницу в ящик письменного стола, опустился в Начальственное Кресло и, выстукивая кончиками пальцев дробь по крышке стола, стал смотреть на вывешенные на стене кабинета белоснежные мраморные доски.

На первой было выбито золотом:

У занятой пчелы нет времени для скорби

УИЛЬЯМ БЛЕЙК

а на второй красовался, также выбитый золотом высшей пробы, буквами в тридцать дюймов высотой каждая, девиз Корпорации:

«ЛАНКАСТЕР ИНДАСТРИЗ»

МЫ СВЯЗУЕМ СУДЬБЫ

Обе доски хранили секреты.

Под первой скрывался стальной сейф, под второй — доска для игры в дартс.

Доска для игры в дартс досталась Киту в наследство от Печально знаменитого прадеда Мэттью Ланкастера. Все предки Кита были чем-нибудь, да знамениты, некоторые и печально. Но по-настоящему Знаменит был лишь лорд Джек. А Мэттью Ланкастер был знаменит именно Печально.

Семнадцатый лорд Ланкастер возглавил Корпорацию в возрасте тридцати лет. Он был фанатично предан работе, безукоризненно честен, религиозен, всегда безупречно одет и гладко выбрит. Тринадцать лет его правления Корпорация процветала. Он принимал правильные решения и вел дела твердой и справедливой рукой.

А потом что-то произошло. Изменения начались исподволь. Сначала Мэттью стал являться на работу обросший щетиной и без галстука. Потом перестал интересоваться деятельностью Корпорации, зато принялся тщательно штудировать книги и документы, посвященные деятельности тайных орденов. Повсюду ему мерещились благородные рыцари в алых плащах и работящие строители-каменщики. Мэттью перестал не только бриться, но и умываться, и чистить зубы, расхаживал в лохмотьях и, по свидетельствам очевидцев, напоминал повредившегося умом монаха-схимника. Запершись на ключ в своем кабинете, он или молился, или горько пил, или строчил петиции Правительству и лично — Императору Константину Четырнадцатому (деду нынешнего Императора). В петициях Мэттью Ланкастер требовал РАЗОБЛАЧИТЬ, ВЫВЕСТИ НА ЧИСТУЮ ВОДУ, ПРИЗВАТЬ К ОТВЕТУ и НАКАЗАТЬ.

Его поведение долго казалось окружающим безобидным чудачеством эксцентричного миллиардера. Вплоть до знаменитого заседания совета директоров, на которое Мэттью явился вдруг гладко выбритым, в деловом костюме, с разбухшим от бумаг портфелем и с лучевиком, спрятанным в кобуре под пиджаком.

Войдя в зал заседаний, Мэттью запер двери на ключ, а ключ проглотил и запил водой из хрустального графина. Правда, в тот момент совет директоров ничего дурного не заподозрил. Они сочли, что это очередная милая шутка эксцентричного миллиардера и улыбнулись ему по очереди, строго блюдя субординацию, разумеется. Мэттью тоже улыбнулся им в ответ, давясь ключами. А, пока Мэттью Ланкастер улыбался и давился ключами, заседание продолжалось в обозначенном протоколом порядке. Заседание продолжалось, когда Мэттью, наконец, проглотил ключи, достал лучевик, взвел курок, прицелился и выстрелил. И заседание продолжалось по инерции еще полминуты после того, как милорд убил первого из присутствующих. Рука его не дрожала, глаз был меток и, прежде чем директора успели опомниться и осознать, что происходит, на совести у Мэтью оказался добрый десяток свежих трупов.

Оставшиеся в живых рванулись к дверям и обнаружили, что заперты, а ключи от дверей находятся в желудке их милости. Они столпились у дверей стадом растерянно блеющего скота, на глазах теряя светский лоск, толкаясь, обливаясь испариной, жалобно причитая и требуя немедля выпустить их отсюда ; а один имел наглость и несчастье, обернувшись к Мэттью, потребовать объяснений. Тот ничего объяснять не стал, а выстрелил наглецу прямо в лицо.

Согласно легенде, довершив знаменитое заседание, Мэттью Ланкастер по полу, влажному от крови, подошел к окну, распахнул створки настежь, присел на подоконник открыл портфель и принялся разбрасывать горстями с шестидесятого этажа на головы ошеломленным прохожим листовки, написанные от его сиятельной руки. В листовках он призывал арестовать и казнить самого Императора, Верховного Канцлера и еще триста-четыреста человек (самых влиятельных людей Империи, и он указал каждого поименно) за участие в ЧУДОВИЩНОМ ЗАГОВОРЕ. При этом Мэттью Ланкастер счастливо напевал под нос старинную песенку о милом Августине .

Мэттью провел около часа, разбрасывая листовки и счастливо напевая, пока его пение и заодно сыплющийся из окон поток листовок не оборвали ворвавшиеся в зал заседаний люди в форме, которые скрутили и арестовали свихнувшегося миллиардера. Впоследствии медицинские эксперты установили, что он страдал серьезным душевным расстройством — быстро прогрессирующей злокачественной формой параноидальной шизофрении. Год спустя он скончался в лечебнице, даже на смертном одре упрямо продолжая твердить о чудовищном заговоре в высших эшелонах власти.

В сухом остатке драматического заседания имелось одно тотальное сумасшествие и тридцать пять трупов. Единственным выжившим в результате той стародавней резни оказался непотопляемый председатель совета директоров Виктор Мерфи, получивший хоть и крайне тяжелое, но не смертельное ранение — выстрелом ему перебило позвоночник. Именно с тех пор он навечно оказался прикован к инвалидному креслу и точил на Ланкастеров острый фарфоровый зуб.

Очаровательная история, с какой стороны ни глянь. Доска для игры в дартс была ей под стать — такая же очаровательная. Мэттью заказал ее недели за три до устроенной им бойни. Украшал доску портрет Великого Магистра, а дротиками служили мятные леденцы на длинных, отточенных в виде стрел, деревянных палочках с перышками, завернутые в вощеную бумагу. Леденцовые дротики были выпущены фармацевтической компанией Эймса в количестве двухсот штук — эксклюзивно для старины Мэттью. Леденцы давно мумифицировались, лицо Великого Магистра, нарисованное на белом шелке тушью, выцвело, запылилось и потускнело, оставшись туманным напоминанием о безумствах прадеда. Впрочем, доску Кит любил демонстрировать деловым партнерам после завершения удачной сделки и двух-трех стаканчиков бренди. На важных дельцов это производило неизгладимое впечатление — живое, наглядное memento mori[3].

Что касается сейфа, то он стоял пустым. Одно из немногих действительно толковых назиданий, выданное Киту отцом касательно ведения дел, и вполне достойное быть выбитым золотом на мраморной доске, гласило дословно следующее:

Никогда не храни ничего ценного в стальном сейфе, щенок паршивый.

И Кит неукоснительно следовал отцовскому совету.

— Так, хорошо, — сказал он, в сотый раз пробежав глазами изречение о занятой пчеле, потом глянул на бронзовые напольные часы. Без десяти три. Время Ободряющего Самовнушения. Приоткрыв дверь, он поглядел на своего секретаря, который ревностно охранял приемную их милости от непрошеных вторжений и варил галлоны крепкого кофе.

— Пожалуйста, в ближайшие десять минут меня ни для кого нет.

— Разумеется, сэр.

Закрыв дверь кабинета на ключ, Кит ослабил узел галстука, снял пиджак, аккуратно повесив его на спинку кресла, и сел за стол, загроможденный докладными записками, статистическими и финансовыми отчетами, сводными таблицами и планами. Рука его нашарила спрятанную под крышкой стола выдвижную консоль. Он нажал кнопку. Два встроенных в потолок верхних светильника погасли, и их милость очутился в мягком, располагающем к неге, полумраке. Заведя руки за голову, он сладко зевнул и с наслаждением потянулся. Сквозь приоткрытую дверь оранжереи до него доносились ароматы орхидей и цветущих апельсинных деревьев. Над головой его что-то щелкнуло и зашипело, спрятанные динамики ожили и произнесли чувственным женским голосом:

— Семь минут Ободряющего Самовнушения производства компании «Психосоматическое Здоровье», подразделение фармацевтической компании Эймса. Ускоренный Курс особо глубокого и продолжительного воздействия — Избавление от Пагубной Никотиновой Зависимости.

— Этого повторять не нужно, — вполголоса пояснил самому себе Кит, силясь унять приступ неуместного веселья. Жена подарила ускоренный курс на Рождество в красивой коробке, перевязанной лентой, и умоляла отнестись к делу серьезно. Тереза опасалась, что курение убьет любимого мужа раньше, чем спиртное. Или работа.

— Дорогой, знаю, ты настроен скептически, но, говорят, этот курс дает просто фантастический эффект. Тебе ничего не придется делать… просто однажды ты проснешься и поймешь, что тебя больше не тянет закурить.

Кит и впрямь был настроен скептически, но, раз это давало жене надежду — что ж…

— Итак, начнем, — объявил жизнерадостный механический голос, — сядьте и примите максимально удобное положение. Расслабьтесь. Закройте глаза. Глубоко вдохните и выдохните. Повторяйте за мной. Вы — всесторонне развитая, гармоничная личность, обладающая…

— Всесторонне развитая, гармоничная личность, — старательно повторил Кит, кусая губы, чтобы не рассмеяться, — обладающая разумом и силой воли…

— Вы счастливы? — елейно спросил механический голос.

— Да, — легко ответил Кит.

Еще бы. Любой другой ответ повредил бы бизнесу.

— Да, вы счастливы, — подтвердил механический голос, — вы счастливы и свободны.

— Я счастлив и свободен…

— Вы не раб обстоятельств. Вы хозяин своей судьбы.

— Я не раб обстоятельств, я хозяин своей судьбы…

— Ваш кофе, сэр, — сказал секретарь десять минут спустя, когда Кит, покончив с Ободряющим Самовнушением, с наслаждением закурил.

Потом его с головой захлестнула обычная рабочая рутина, и до восьми вечера у него не было ни минутки свободной. В половине девятого он приехал домой, вручил Терри букетик цветов и был нежно обнят и крепко поцелован. На ужин любимая жена подала куриные грудки на пару и шпинат — целое блюдо шпината.

— Шпинат очень полезен для здоровья, дорогой, — сказала Терри сиятельному супругу, глядя на него с почтением и обожанием. Хоть они и были женаты почти десять лет, муж не переставал повергать ее в почтительный трепет. — Но, если ты хочешь бифштекс, дорогой…

Дорогой страсть, как хотел бифштекс, а еще лучше — кусок свинины с кровью и, если бы он попросил — конечно, получил бы и мясо, и жареный картофель на гарнир, но, с другой стороны, Терри расстраивалась донельзя, видя мужа, беззаботно уплетающего за обе щеки жир, холестерин и токсины мертвых животных. Кит был еще не настолько стар и, тем более, не настолько толст, чтобы его волновала подобная ерунда, но не хотелось огорчать Терри. Никому в здравом уме не захотелось бы огорчать Терри. Она была такая маленькая, светловолосая и кареглазая, пугливая, как прелестный олененок.

— Что ты, дорогая, все очень вкусно, спасибо…

Давясь пресным шпинатом, он вкратце рассказал жене, как провел день.

— И? Сколько сегодня? — спросила Терри обреченно.

Кит показал на пальцах: два.

— Оба случая ранним утром. Их как раз успели убрать к тому времени, как я приехал в офис.

— Мне жаль, дорогой…

— Послепраздничный синдром. Рождественские каникулы закончились совсем недавно.

Кит не стал развивать тему самоубийств; это уже у него навязло в зубах.

— Ты помнишь, дорогая, Серафина пригласила нас на перфоманс .

— Разве это сегодня? — спросила Терри почему-то шепотом.

— Да.

— Серафина…

— Знаю.

— Кит, она мерзкая и противная, — шепотом сказала Терри.

— Да.

— Она наркоманка!

— Знаю, но все-таки она жена Ричарда, как-то неудобно.

— А я думала, мы с тобой сегодня побудем дома.

— Брось, Терри. Поболтаемся пару часиков в галерее, выпьем по стаканчику, поглазеем на знаменитостей, а знаменитости поглазеют на нас.

Было видно, что Терри очень не хочется никуда идти. Кит тоже не горел желанием украшать своей сиятельной особой перфоманс Серафины, но, во-первых, иногда следовало появляться на публике, чтобы не прослыть Эксцентричным Миллиардером-Отшельником (это тоже было плохо для бизнеса). Во-вторых, останься он дома, придется разговаривать с женой, а последнее время все их с Терри разговоры сводились к продолжению рода. Она хотела ребенка. Он не хотел ребенка. В-третьих… он еще не придумал, но, наверное, во-первых и во-вторых было вполне достаточно.

— Дорогой, ведь сегодня пятница…

— Вот именно, мы с тобой целую вечность никуда не выбирались. Ты не хочешь идти?

— Прости, Кит.

— Ничего. Я сам съезжу. Побуду пару часиков и уйду. Я закурю, ты не возражаешь?

Терри возражала, очень сильно возражала… а что делать!

— Помогает? — спросила Терри, с грустью и печалью вспомнив о Курсе Ободряющего Самовнушения. — Хоть чуточку, дорогой?

— Да. Помогает. Спасибо, дорогая.

— Если бы ты побывал в Музее Изящных Искусств, — укоризненно промолвила Терри, заподозрив мужа в обмане, — там есть зал, где хранятся… разные части человеческих тел. Там есть и легкие курильщика. Выглядят точь-в-точь, как печеный инжир. Ты представить не можешь, до чего ужасное зрелище…

Киту доводилось видеть зрелища стократ ужасней чьих-то заспиртованных в формалине внутренностей, но он счел это неподходящим аргументом. Покладисто затушил сигарету, поцеловал жену, поблагодарил за чудесный ужин, принял душ, переоделся и поехал на перфоманс .

На перфоманс в галерею к леди Милфорд слетелись, словно мухи на горшочек с медом, самые сливки богемных кругов столицы. Кит поздоровался со знакомыми, обсудил погоду и цены на бирже, вооружился стаканчиком и стал с безопасного отдаления наблюдать за бурным кипением светской жизни. Держался он скромно и неприметно, хотя, не кривя душой, мог сотню-другую раз с легкостью продать и купить всех присутствующих (и это не считая чудовищных абстрактных картин). Разве денег было жаль переводить на такую чепуху. Кит предпочитал тратить деньги с пользой.

Смакуя и прихлебывая, краем глаза он наблюдал за Серафиной, которую, признаться, на дух не переносил. Она была пухла, глупа, вздорна до предела, играла на арфе, и все это уже никуда не годилось, но гораздо хуже было другое. По неподдающимся осмыслению причинам Ричард совершенно потерял от нее голову. Из отличного парня, которого Кит знал долгие годы и любил, Торнтон вдруг превратился в сладкого папулечку.

Похоже, исключительно обязанность ходить на работу и общаться с взрослыми, разумными людьми уберегала Ричарда от бесповоротной, неизлечимой деградации. Ибо, допустим, сиятельный лорд Торнтон, здоровенный лось тридцати двух лет от роду, возвращался вечером с работы домой, голодный, усталый, злой, а навстречу миндальным облаком выплывала молодая женушка.

— Где мой ужин? — рычал Ричард, и от рыка его сотрясался потолок, и стены ходили ходуном. — Где моя выпивка? Скоты! По гнусным, виноватым мордам вижу: опять воровали мое столовое серебро! Убью! Где мой хлыст?!

— Папулечка, — лепетала Серафина, — не надо никого убивать, присядь, выпей чашечку чая с молоком, а я тебе пока сыграю на арфе.

Вид персика, терзающей струны сладкоголосого инструмента, воздействовал на Ричарда гипнотически. Теряя рассудок, он истекал слюной низменной похоти и слезами слащавого умиления, делался кротким, как ягненок, выпивал чашечку чая с молоком и сам принимался лепетать что-то беспомощное, растроганное, невероятно пошлое и сальное.

— Персик, марципанчик, пончик, куколка, пойдем, папулечка угостит тебя конфеткой.

От этого кошмара у Кита пересохло во рту, и он сделал еще один большой глоток бодрящей и веселящей жидкости. В голове его созрел великолепный план упиться до бесчувствия и позволить заботливым охранникам доставить домой свое безжизненное, мирно дремлющее тело. Он незамедлительно приступил к воплощению своего великого замысла на практике, как вдруг на глаза попалась уже знакомая худосочная дамочка с садовыми ножницами.

Кит моргнул, но нет, зрение не подводило. Это была она. На сей раз без садовых ножниц и не в униформе своего магазина, а в черном платье официантки, в белом переднике и с подносом в руках. Этим подносом она отбивалась от подвыпившего художника, который, насколько понял Кит, загорелся желанием написать ее портрет. Без одежды.

Кит не понимал, что таинственная сила заставила его вмешаться и, тем не менее, подкрался поближе и одним взглядом обратил распоясавшегося служителя Муз в паническое бегство. Дамочка перевела дух.

— Приставучие идиоты, — пробормотала она под нос с омерзением, — липучие, сальные…

— Добрый вечерок, — приветливо выговорил Кит прямо ей в маленькое розовое ухо.

Она обернулась, увидела его сиятельную особу и побледнела, как смерть.

— Ой.

— Что такое.

— Это вы?

— Да, я, а что.

Она донельзя смутилась и неловко попыталась с ним объясниться. Невесть отчего. Кит, в конце концов, вовсе не требовал от обворожительного создания никаких объяснений.

— Дело в том, понимаете… что-то случилось с официанткой, и леди Милфорд попросила меня подменить бедную девушку…

— Ясно. Это ведь душенька Серафина, у нее всегда проблемы.

— А… потом она сказала мне, кто вы… поверьте, я не знала.

Кит не понимал, что за черт дернул его подойти. Хотя стоило извиниться за свое поведение, пожалуй. Она-то его не знала, и наверняка решила, что он только и делает, что разгуливает по зданию и пристает к незнакомым женщинам с непристойными предложениями угостить ленчем. Или с прочими предложениями, куда менее невинного рода.

— Послушайте, я не имел в виду ничего плохого. Просто у вас был такой вид…

— Какой?

— Будто вы чем-то ужасно расстроены. Ладно. Это меня не касается. Забудьте, мисс…

— Миссис Лэнгдон, — пробормотала она.

— А имя у вас имеется? Или мистер Лэнгдон, кем бы он ни был, так и обращается к вам — миссис Лэнгдон?

Черт! Почему он не мог захлопнуться, хоть тресни? Она смотрела на него. Глаза у нее были такие синие, что хотелось ущипнуть себя за локоть и спросить, не сон ли это. Ресницы длинные-длинные. Маленький упрямый подбородок, аккуратный носик, губы, сочные, как пригоршня спелой вишни. Фигурка, невзирая на излишнюю худобу, весьма соблазнительная. Ножки просто чудесные, очень стройные, очень аккуратные. Ей было года двадцать три, может, двадцать четыре.

— Шарлотта, — проговорила она едва слышно.

— Рад познакомиться…

— Попробуйте креветки.

— Мне что-то…

— Или гребешки, очень свежие.

— Пожалуй, воздержусь.

— Тогда сардинки, — предложила миссис Лэнгдон с отчаяньем.

Сардинки Киту не понравились. У них был на редкость унылый вид. Как и у миссис Лэнгдон, честно говоря. Ох. Тоска.

— Благодарю, я не голоден, поужинал дома.

Она сглотнула.

— Вы меня теперь уволите?

Кит все еще пытался подобрать подходящие слова, чтобы извиниться за неуместные, спонтанные, идиотские заигрывания, и ее слова застали его врасплох.

— Уволю? За что?

— Я уже шесть лет работаю в магазине Либера, и за это время у меня не было ни единого нарекания… вы можете написать на меня жалобу… моя работа — не Бог весть что такое… но четыре сотни в неделю никому не помешают…

— Написать на вас жалобу? Зачем? Кому?

— Вам, наверное, не понять, для вас четыре сотни в неделю — просто не деньги, но… люди голодают, — закончила она свою маленькую взволнованную речь, почему-то впадая в обличительный пафос.

Кит ничего не мог понять. И кто тут после всего ненормальный.

— Голодают? Как — голодают?

— Ну? Как? Им нечего есть… — проговорило прелестное синеглазое существо, заметно падая духом.

— Возможно, я неправильно вас понял, но лично я не вижу здесь ни одного голодающего. По мне, так этим певцам разложения, меланхолии и декаданса не мешало бы похудеть, уж больно раскормленные у них, лоснящиеся, самовлюбленные физиономии.

Ей не понадобилось смотреть по сторонам, чтобы понять, что в данном случае лорд Ланкастер безоговорочно прав, шах и мат.

— Не здесь, — пролепетала она, тушуясь, — но… в мире…

— Милая девушка, вы все равно не адресу. Я не политик. Вот мой зять, например — да, он политик. Так вот, когда речь заходит о голодающих, он всегда предлагает действовать радикально.

— Накормить этих несчастных людей? — наивно предположила прекрасная цветочница, по совместительству ужасная официантка, приобняв поднос с морскими закусками.

— Нет. Повесить этих несчастных людей. Чтобы другим неповадно было, — отчеканил Кит.

— Боже, — вырвалось у нее, — вы серьезно?

— А вы? Вы что, решили, что я уволю вас оттого, что вы отказались со мной пообедать? За кого вы меня принимаете? Уж не говоря о том, что я мог бы схлопотать за такие штуки серьезный судебный иск. За домогательства.

Ее щеки слегка порозовели.

— Да. Простите. Это все, конечно, страшно глупо, но я ужасно боюсь потерять работу. Это для меня все.

— Ваша работа?

— Да.

А как же муж. Дети? Любимая комнатная собачка? Подружки? Разные женские глупости вроде шляпок и перчаток? Кит не понимал, отчего ее слова настолько взволновали его.

— Идите домой, — велел он ей.

— Я не могу пойти домой… мне надо работать.

— Ваше рвение, как и заботы о голодающих, весьма похвальны, но уже очень поздно, гости сыты и довольны, а что касается душеньки Серафины, ей не до вас.

Леди Милфорд и впрямь уже была настолько накачана шампанским и Мыслераспылителем, что едва соображала — на каком свете находится. Вокруг нее толпились почитатели и воздыхатели, заглядывая глубоко в декольте ее персикового платья в облипку.

— Ой… вы думаете, я правда могу пойти домой?

— Да. Идите. Нет, сардины оставьте… они еще могут понадобиться голодающим.

— Ой! Извините. Спасибо. До свидания.

— До свидания, — вежливо отозвался Кит.

Миссис Заботы о Голодающих покинула его, и он с легким сожалением проводил взглядом ее ножки. Потом немедля Кит дал себе строжайший зарок больше никогда и ни за какие коврижки не являться на перфомансы и прочие светские мероприятия без законной супруги. Потом Кит выкинул все это из головы и погрузился в мысли о по-настоящему важных и серьезных вещах.

Он стал думать о Копилке.

Он любил это здание. Страстно, неистово любил. Кит унаследовал эту любовь с текущей в его жилах кровью, и она жила глубоко в его сердце. И оттого его доводило до полнейшего исступления, когда это чудесное создание, это грациозное существо (а он не воспринимал Копилку иначе, как живое существо) использовали в качестве трамплина в вечность.

Да. Трамплин в вечность. Звучит паршиво. Будто заголовок статьи в дрянной бульварной газетенке. И все же, факт оставался фактом — Копилка притягивала самоубийц всех мастей, всех степеней сумасшествия и отчаянья подобно магниту. Самоубийцы открывали окна, забирались на подоконники и с ужасной высоты прыгали вниз.

Надо заметить, что Копилка превратилась в трамплин в вечность с того момента, как была построена, причем это был расхожий и общеизвестный факт в ряду прочих расхожих и общеизвестных фактов. Просто все знали, что подобное случается, как знали, например, что зимой идет снег и холодно, а весной распускаются цветы и щебечут птички.

Кит тоже знал об этом, разумеется, но до какого-то момента воспринимал проблему теоретически и отвлеченно… до тех пор, пока ему не исполнилось девятнадцать. Тогда отец официально ввел его в совет директоров Корпорации и назначил своим заместителем. Еще через два месяца после того радостного события Кит получил свой экземпляр отчета по самоубийствам в Копилке.

Документ был снабжен грифами СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО и СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО и составлен в трех экземплярах. Один отправлялся начальнику службы безопасности Корпорации. Другой — директору Правления Делового Центра. И третий — совету директоров «Ланкастер Индастриз». Итого, о содержании документа были, в общей сложности, осведомлены двадцать пять человек, все — высшие должностные лица Корпорации, причем за разглашение сверхсекретной информации им грозили невероятные штрафы, увольнение и чуть ли не пожизненное тюремное заключение.

Кит внимательно изучил свой экземпляр отчета. От прочитанного у него волосы на голове зашевелились. Получалось, что каждый стандартный год в здании происходит не меньше сотни самоубийств, то есть — одно каждые три дня. Порой случались периоды затишья, довольно длительные, протяженностью в несколько месяцев, которые сменялись тем, что в документе было обозначено лукавым словосочетанием «суицидальные волны».

Киту и прежде было известно о подобного рода несчастных случаях в Копилке, но он и вообразить не мог, что их столь чудовищно много! То была запретная тема, которая никогда не обсуждалась в их семье. Более того, это была одна из тех вещей, которую, как очень быстро обнаружил Кит, было не принято обсуждать вообще где-либо, даже за стенами Копилки, а, тем более, внутри ее, а, тем более, между руководителями высшего звена. Каждый, кто работал в Копилке… работал на нее… будто вступал в тайный клуб под названием «Здесь Ничего Особенного Не Происходит».

И большинство из них действительно верили в это.

Не удивлялись.

Не ужасались.

Принимали вещи такими, какими они были. То есть сотню самоубийств в год.

Кит не знал, как такое возможно. Служба безопасности Делового Центра была укомплектована профессионалами высочайшего уровня. Случайных людей сюда не брали. Уж не говоря о том, что стены, потолки и коридоры были нашпигованы камерами слежения. Были приняты решительно все меры для предотвращения… подобных несчастных случаев. Тем не менее. Практически каждую неделю какой-нибудь идиот умудрялся взобраться на подоконник и сигануть вниз.

Кит помнил, как попытался обсудить эту сюрреалистическую ситуацию с отцом. Тот не сумел сообщить ничего дельного по данному поводу. Самоубийства? Кому станет хуже оттого, что какой-то полоумный лемминг выпрыгнул из окна? Отец уже давно махнул на это рукой и велел сыну сделать то же самое.

Кит пытался, правда, пытался, к сожалению, он так и не смог выкинуть эту проблему из головы и вплотную занялся ею после смерти отца. Поскольку теперь он являлся президентом Корпорации, а также состоял в совете директоров, эти его должности заведомо являлись куда более важными и значимыми, чем его пост в Правлении Делового Центра. Иначе говоря, непосредственно делами Копилки Кит мог заниматься лишь постольку, поскольку у него выдавалась свободная минутка, что случалось нечасто. Обычно он не считал нужным встревать в работу Правления. Они свое дело знали.

Пока не доходило до самоубийств.

В целом, то, что услышал Кит по данному вопросу, сводилось к следующему: так было всегда, на протяжении всех предыдущих долгих лет, и сделать мы здесь ничего не можем. Извините.

Он не мог в это поверить. Он устраивал разносы. Увольнял. И нанимал. Лишал премий. Повышал оклады. Подавал судебные иски. Истратил уйму времени на душеспасительные беседы и начальственные нотации. Истратил уйму денег на обеспечение дополнительных мер безопасности, курсы по повышению квалификации сотрудников и так далее, и тому подобное.

И все впустую. Конвейер смерти работал бесперебойно. Свежий труп каждые три дня. Получите, распишитесь.

Кит не понимал, как такое может быть. Он преуспевал. Он действительно преуспевал, и эти слова не были пустым звуком. Он делал свою работу, и он делал ее хорошо. Из каждодневного, изрядно кислого лимона Кит производил не лимонад, нет, а шампанское, причем самой высшей пробы. Акционеры, инвесторы и совет директоров разливали его в хрустальные бокалы, чокаясь за здоровье их милости. И не в последнюю очередь Кит был обязан своими успехами умением добиваться своего и всегда доводить начатое до конца. Неодолимые препятствия и неразрешимые проблемы лишь раззадоривали его, пробуждая в нем охотничий азарт. Он стирал неодолимые препятствия в пыль, и неразрешимые проблемы размалывал в порошок.

Вот только здесь он потерпел сокрушительный крах.

Надо было принимать решительные меры.

Что ж, он их принял.

Не далее, как вчера, он явился на заседание Правления Делового Центра и сказал:

— Мне это осточертело.

Правление поглядело на лорда Ланкастера с печалью, как на умного, достойного и, в общем, неплохого человека, прискорбно захваченного дикой и нелепой идеей фикс.

— Вот, — сказал Кит, развернув перед ними чертежи, — генераторы антигравитационных лучей. Новейшая разработка Корпорации. Генераторы уже опробованы и доказали свою эффективность при строительстве различных объектов, например, Би-портов, а также высотных жилых и административных зданий. Технические характеристики… грузоподъемность… радиус воздействия… иначе говоря. Если мы в определенном порядке разместим генераторы по периметру Копил… Делового Центра, то создадим вокруг здания нечто вроде мелкоячеистой сети из антигравитационных лучей. Сеть охватит все здание, начиная от второго этажа и заканчивая смотровой площадкой. Задача состоит в том, чтобы снизить ускорение свободного падения до такого приемлемого уровня, чтобы при соприкосновении с землей самоубийца не намазывался на землю, как паштет, а был в состоянии на своих двоих добраться до ближайшего моста…

то есть, простите, оговорился, места, где ему окажут необходимую помощь. Предполагается оснащение генераторов инфракрасными датчиками и системами электронного распознавания. Это значит, что генераторы будут реагировать исключительно на падающих людей, а, к примеру, не на пролетающих мимо птиц. И…

Киту сказали, что его идея — великолепна и вполне в состоянии решить загадочную проблему самоубийств, но, наверное, это очень дорого.

— Дорого, — согласился Кит, — но…

— Милорд, — перебили его, — ваша инициатива в данном случае лежит вне пределов компетенции правления Ланкастеровского Делового Центра.

— А? — переспросил Кит.

Их милость ткнули благородным носом в Устав Копилки, где черным по белому было записано, что, так как Деловой Центр юридически и практически является обществом, зависимым от Корпорации, то, соответственно, существует ряд вопросов относительно положения вещей в Копилке, которые подлежат рассмотрению и обсуждению непосредственно советом директоров Корпорации.

— Каких именно?

— А именно: сюда входит радикальное изменение внешнего вида нашего прекрасного здания, милорд. Вы же не станете отрицать того факта, что генераторы радикальным образом изменят внешний вид Делового Центра?

Кит потратил (очередную) уйму времени, демонстрируя джентльменам из Правления чертежи, документы и трехмерные модели Копилки ДО и Копилки ПОСЛЕ (словно в рекламе средства для похудения), доказывая им, что внешний вид Копилки почти не изменится после монтажа генераторов, и никто ничего не заметит, но правление в полном составе осталось непреклонным. Кит предложил провести генераторы в качестве мер безопасности, для чего не требовалось разрешение совета директоров. Правление в полном составе очень опечалилось, но вновь осталось непреклонным.

Увы.

Киту предстояло столкновение с советом директоров.

Кита они ценили и уважали, но страсть как не любили. Особенно председатель совета директоров Мерфи.

Кит их не ценил, не уважал, и страсть как не любил. И особенно председателя директоров Мерфи. Старику пошел уже сто шестой год, но он, кажется, и не помышлял о смерти. Он был бодр, свеж, как майская роза, и отравлял Киту жизнь как только возможно, и невозможно — тоже.

Кит все же к нему обратился и, страдая в предчувствии провала своих благих начинаний, растолковал, что к чему. Мерфи выслушал. Клацнул вставной челюстью. Острые зубы Мерфи были изготовлены из первосортного фарфора, такие же белоснежные и нарядные, как фамильный сервиз.

— Мальчик мой, — произнес Мерфи, — неплохо продумано. Да. Превосходно. Но это дорого, наши фонды не потянут столь значительной нагрузки. К тому же, генераторы непоправимо испортят классический вид нашего старинного величественного здания и нанесут непоправимый ущерб окружающей среде. Вдобавок, ваша навязчивая идея покончить с самоубийствами — простите за безвкусный каламбур — превратилась уже в настоящую навязчивую идею.

— Вы почему-то постоянно забываете, мистер Мерфи, что я здесь не просто управляющий на побегушках у совета директоров, а держатель очень крупного пакета акций. И я ни единым словом не заикнулся о корпоративных фондах. Расходовать средства на благие начинания — ну, это чересчур для вас и ваших прихвостней. Я согласен оплатить свою затею из собственного кармана, о чем я уже имел честь сообщить джентльменам из Правления.

— А вы почему-то постоянно забываете, мой дорогой сэр, что у нас здесь не абсолютная монархия. Мы трудимся в поте лица не исключительно ради того, чтобы блюсти ваши интересы. Да, вы являетесь потомком основателя Корпорации, с честью носите вашу славную фамилию, но мы должны думать и о других наших акционерах, в том числе, и миноритарных. И я совсем не понимаю вашей привычки называть наших уважаемых директоров моими прихвостнями, как, кстати, и членов Правления Делового Центра. Я полагаю, что мы все тут крайне лояльны к вам, не донимаем вас излишним контролем, и всем сердцем и с радостью приветствуем ваши разумные инициативы, каковые, к счастью, преобладают над некоторыми другими вашими инициативами, продиктованными, очевидно, присущим молодости идеализмом.

— Когда я приезжаю на работу и вижу, как очередного бедолагу отдирают от асфальта, меня тошнит, и высокие материи здесь не при чем.

— Ну, это началось далеко не вчера. Поймите же. С давних пор идиоты с психическими расстройствами считают Копилку подходящим местом, чтобы свести здесь счеты с жизнью. Отчего именно Копилка? Почему? Не знаю. Но посмотрите на вещи здраво. Эта особенность Копилки — неотъемлемая часть ее очарования, ее неоспоримой притягательности, ее мифа. Доходного мифа. Вы думаете, что туристы едут сюда толпой лишь оттого, что Копилка такая прекрасная? Верно, именно поэтому. Но еще и потому, что у нашего здания репутация трамплина в вечность. Людей притягивает все трагическое. Замки с привидениями. Пьесы Шекспира. Трамплин в вечность…

— Вы хоть сами понимаете, что несете? — спросил Кит брезгливо.

— А вы понимаете, что поднимаете шум из-за какой-то чепухи?

— Если это такая чепуха, как вы меня уверяете последние годы, — процедил Кит, — объясните мне, почему не факт, но масштабы происходящего столь тщательно скрываются от широкой публики. Почему отчеты по самоубийствам входят в число сверхсекретных документов, доступ к которым имеют исключительно руководители высшего звена Корпорации — после того, как дадут расписку о неразглашении. Такую же расписку вы берете с каждого сотрудника службы безопасности Делового Центра. В большинстве случаев о самоубийствах не рапортуется в соответствующие инстанции, хотя согласно тому же Уставу…

Мерфи уставился на Кита выцветшими голубыми глазами, которые видели воочию еще несчастного и безумного Мэттью Ланкастера.

— Что вы от меня хотите.

— Уже ничего, мистер Мерфи. Мне казалось, что мы полюбовно сможем уладить этот чепуховый вопрос между нами двумя. Увы. Я ошибся. К сожалению, я вынужден настаивать на проведении внеочередного собрания совета директоров по означенному вопросу.

Мерфи побагровел и защелкал челюстями, как заправский вампир. Возможно, он и был настоящим вампиром. Вполне подходящее его необычайному долгожительству, изумительному для столь дряхлой развалины цвету лица и полнейшему отсутствию представления о морали и этике.

— Нет, — отрезал Мерфи.

— Да, — ласково пропел Кит, на всякий случай прикрыв горло ладонью.

— Видимо, вам надоело почивать на лаврах, милорд, и вы возжелали в качестве разнообразия подвернуться публичной порке. Что ж, раз вы настаиваете, мы вам это устроим. Мало не покажется, обещаю.

Кит не сомневался, что устроят. При одной мысли, что ему придется лицезреть во внеочередном порядке их бесформенные, безликие физиономии, у него рот наполнялся горечью. Подавляющее большинство этих людей заседали в совете тогда, когда Кит еще не появился на свет, и подавляющее большинство из этого большинства являлись прямыми потомками людей, которые начинали делать бизнес еще с его героическим предком, лордом Джеком. В целом, совет директоров представлял собой нечто вроде громадного каменного монолита, обладающего чудовищной силы инерцией. Тягать его с места в нужном направлении было превосходной жизненной школой, но необычайно выматывающей и утомительной.

— Скоты, — пробормотал Кит, потянулся за портсигаром, но взгляд его упал на развешанные повсюду по галерее грозные бронзовые таблички с надписями, строго-настрого запрещающими курить. Мысленно чертыхаясь, он начал пробираться к выходу, лавируя между подвыпившими гостями.

Десятью минутами ранее Шарлотта Лэнгдон тоже пробиралась к выходу и, кажется, ей удалось покинуть галерею незамеченной. Забрав из гардеробной пальто, она вышла из галереи и направилась в холл, к лифтам.

Шум и блеск перфоманса остались далеко за спиной, извилистый коридор, ведущий в холл, был залит ярким светом, но выглядел почему-то абсолютно необитаемым, бесконечно длинным и невероятно тихим. Она непроизвольно ускорила шаг. Ей припомнились пугающие слухи о том, что ночами в Копилке творятся странные вещи. Будто из ниоткуда появляются двери, ведущие в никуда, слышатся таинственные шорохи и звуки шагов, а камеры наблюдения фиксируют призрачные белые силуэты, тоскливо бродящие по бесчисленным этажам колоссального здания.

Чепуха. Наверняка эти побасенки сочиняются для того, чтобы привлечь в Копилку как можно больше легковерных провинциальных туристов, а потом Большой Босс, сидя в своем уютном кабинете, зловеще ухмыляясь, подсчитывает барыши.

Она подумала о лорде Ланкастере и слегка вздрогнула. Должно быть, он одним своим присутствием мог обращать людей в соляные столпы. Какой у него тяжелый взгляд. Пока она там стояла со своим подносом, как дурочка, и что-то мямлила, он буквально искромсал ее этим своим взглядом, как хирург скальпелем, содрал живьем кожу и полюбовался кровоточащими внутренностями. Она надеялась, что больше никогда его не увидит.

— Ну, конечно, я больше никогда его не увижу… что за глупости. Это просто какое-то дурацкое совпадение… — пробормотала она под нос.

По коридору гулял сквозняк, и Шарлотта передернулась, поплотней запахивая пальто. Выйдя в холл, она подошла к лифтам и нажала кнопку вызова, когда по нервам ей ударил звук, громкий и отрывистый, словно взрыв петарды. Она повернулась и увидела, что одно из огромных окон распахнуто настежь, и ледяной ветер с улицы врывается внутрь, хлопая рамой, как детской хлопушкой.

Она подошла, ухватилась за раму рукой в перчатке, но вдруг передумала, швырнула сумочку в одно из мягких кожаных кресел, поставила локти на широкий мраморный подоконник и с наслаждением вдохнула свежий вечерний воздух, чувствуя, как ветер приятно остужает разгоряченное лицо.

А потом посмотрела вниз, и дыхание у нее перехватило. Внизу открылась бездна, черная, фиолетовая, алая и золотая, как пасть зверя, и ни конца, ни края не было этой бездне.

— До чего красиво, — прошептала она завороженно.

От высоты и воздуха закружилась голова, будто она выпила шампанского. Как странно и удивительно — почему она не подумала об этом прежде? Ведь все было так просто, так легко, так изумительно красиво…

Шарлотта сбросила пальто, стянула шарф и перчатки и сложила в кресло рядом с сумочкой. Затем подумала еще короткую секунду, сняла золотые часики, которые подлец Лэнгдон подарил ей на минувшее Рождество, и затолкала в сумочку.

А потом забралась на подоконник.

Такой Кит ее и увидел. Ее стройный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне темного ночного неба, а январский ветер, яростно подвывая, трепал ее каштановые кудри.

Незажженная сигарета вывалилась у Кита из уголка рта. Он прикрыл глаза и открыл снова, втайне надеясь, что это галлюцинация, вызванная, очевидно, переутомлением, вроде утреннего фортеля, который выкинули его золотые рыбки, но — увы. Он потер глаза, надавив кончиками пальцев на глазные яблоки, но она никуда не исчезла. Она стояла на подоконнике и собиралась прыгнуть вниз… и что-то навело его на мысли, что она всерьез.

В подобных случаях полагается вступать с самоубийцей в длительный душещипательный диалог, убеждая отказаться от своей вздорной затеи и расписывая преимущества бытия перед небытием, но Кит никогда не был силен в этих психологических штуковинах и уж точно не блистал красноречием. Да и счет времени шел на секунды. Она, фактически, уже падала.

Не рассуждая, он рванулся вперед, схватил девицу и понял, что, возможно, совершил роковую ошибку. Ошеломленная внезапным нападением, она истошно закричала и принялась столь отчаянно и дико вырываться, будто он не спасти ее пытался, а погубить. Влажный от подтаявшего снега мраморный подоконник был невероятно скользким, а чудовищная истерика придала миссис Лэнгдон нечеловеческий прилив сил.

— От… пустите!

На мгновение Кит был весьма близок к тому, чтобы исполнить ее просьбу. Он не сомневался, что она все же прыгнет и утащит его за собой, обрекая на страшную, нелепую и… чрезвычайно ироническую смерть. Совет директоров Корпорации будет биться в экстазе. У них наверняка случится множественный оргазм.

— Ну уж нет, — прошипел Кит сквозь зубы и ударил истеричную девицу по уху. Она выдохнула и обмякла, после чего он сумел оттащить ее от настежь распахнутого окна. Дьявол! Кажется, в запале он не рассчитал удара и отправил эту психопатку в нокаут. Теперь она и впрямь могла подать против него судебный иск. Что за наказание! Стискивая зубы, Кит свирепо тряханул ее. Миссис Лэнгдон открыла глаза. С губ ее сорвался маленький вопль.

— Что? Вы? Это опять вы? Вы что, ненормальный? Почему вы меня преследуете?

— Я? Преследую вас? Очнитесь, наконец! Я думал, вы давно ушли домой! Дайте угадаю. Вы решили срезать путь и выбраться через окно.

Миссис Лэнгдон опять рванулась, но Кит держал свою добычу крепко, будто в тисках.

— Это не ваше дело…

— Ошибаетесь. Все, что происходит в этом здании — мое дело, личное, персональное. Вам, наверное, все равно, пустоголовая вы дрянь, а я ненавижу беспорядок, ненавижу, просто ненавижу! И прекратите орать, не то я вас опять ударю.

Она притихла, поняв, что он не шутит. Холл начал очень быстро заполняться людьми. Сперва материализовались его телохранители, следом — двое охранников этажа и, наконец, поскольку все-таки сработал детектор-оповещатель, и сигнал о внештатной ситуации поступил на центральный пульт управления, прибыли сотрудники специальной оперативной службы Делового Центра.

— Милорд, это учения? — неосмотрительно поинтересовался один из них, в серой униформе, с реанимационным чемоданчиком в руках.

— Нет, не учения, — рявкнул Кит, — будь это учения, вы бы их завалили напрочь, идиоты!

— Мы прибыли через минуту двадцать три секунды, сэр.

— Значит, это слишком долго!

Кит был хорошим руководителем. Далеко не идеальным, но хорошим. Он крайне редко устраивал головомойки сотрудникам потому, что у него заныл левой коренной зуб, или он не выспался, или повздорил с женой, или просто потому, что мог уволить скопом всех этих ленивых недоумков. В подавляющем большинстве случаев разносы устраивались им по делу, и оттого были вдвойне страшны.

— Где шатались вы? — напустился он на охранника этажа.

Тот шарахнулся.

— Милорд, сейчас полночь, у нас пересмена.

Кит уставился на световое табло над лифтами. И верно — ровно полночь, тот таинственный час, когда кареты Золушек превращаются в тыквы, а у охранников случаются пересмены.

— Отлично. Я разберусь с вами. С каждым из вас! Позже. Заберите ее.

В его дальнейшие планы никак не входили заботы о красотке. Загвоздка заключалась в том, что бедняжка вцепилась в него, как утопающий за соломинку. Кит понимал, что так проявляется у нее инстинктивная, шоковая реакция, поскольку он был единственным, хоть чуточку знакомым ей человеком среди собравшейся в холле толпы, но легче ему от этого не становилось, совсем нет. Немного придя в себя, жертва его добросердечия стала горько плакать, задыхаясь и трепеща в его объятиях, как маленький, несчастный, выпавший из гнезда, птенчик.

— Тише, тише, — сказал Кит, поневоле смягчив тон, — прекратите плакать… как вас зовут?

— Шарлотта…

— Да. Успокойтесь. Вам надо пойти с этими людьми, Шарлотта, они помогут.

— Не хочу… я никуда не пойду…

— Перестаньте. Вас никто не обидит. Вам помогут. С вами поговорят. О вас позаботятся. О, черт. Принесите воды.

Ему подали воду. Кит жадно выпил полстакана, вторую половину набрал в рот, ухватил даму за подбородок, запрокинув голову, и выплюнул воду ей в лицо. Она отпрянула, униженная и оплеванная.

— Невоспитанная скотина! Вы меня ударили! По уху! А потом еще и плюнули!

— Дура. Истеричка. Дрянь, — ответил Кит, точно попадая ей в тональность.

Она всхлипнула, побелела и, кажется, собралась упасть в обморок. Ее подхватили под руки и потащили в лифт. На прощанье она поглядела на него ранеными синими глазами с такой горькой обидой, что Кит отчего-то почувствовал себя не в своей тарелке. Он проследил, как створки лифта с музыкальным «дзинь» сомкнулись за ней, перевел дух и, наконец, закурил, но в спину повеяло мертвенным холодом, и сигарета потухла.

— Закройте кто-нибудь треклятое окно! — рявкнул он.

Докурив, он отчитал нерадивых служащих всех вместе и каждого по отдельности, потом вернулся в галерею и распрощался с Серафиной. Потом спустился в Корпоративную штаб-квартиру и зашел в свой кабинет. Выкурил четыре сигареты, пропустил три рюмашки, проглотил две таблетки аспирина Эймса и выпил одну чашку кофе. В перерывах посмотрел стопки документов, поставил на них сиятельные подписи и резолюции. Когда он уже закончил, набросил пальто и собрался забрать сахарницу (чтобы по дороге домой занести в корпоративный отдел Экстренной Доставки, работающий круглосуточно), в дверь просунулась весьма обаятельная, хоть чуть помятая и слегка нетрезвая физиономия.

— Все работаешь, милый мальчик, — протянула физиономия с укором.

— Я уже ухожу. Ты за душенькой?

Ричард кивнул.

— А то поехали с нами. Посидим, пропустим по стаканчику, персик сыграет нам на арфе.

Кит передернулся.

— Уволь, мой сахарный, не сегодня. Мне надо о многом подумать. Вот ты знал, например, что люди голодают.

— Как — голодают? — поразился Торнтон.

— А вот так… им нечего есть.

— Вечно ты со своими дурацкими шуточками. Кстати, что там случилось.

— Где?

— В холле. Серафина сказала мне, там громко кричали.

— Я ничего не слышал. Вечно твоя душенька жена что-то выдумывает. Все, я домой.

— Давай хоть обнимемся, — предложил Торнтон, подумав.

— Ну? Теперь я могу идти?

— Да.

— Веди себя хорошо, Ричард, будь паинькой, не шали.

Простившись с Торнтоном, Кит совершенно забыл о сахарнице, которая так и осталась лежать в ящике стола. Спустившись вниз, он остановился в вестибюле первого этажа, поразмыслил минутку и решил узнать, как обстоят дела у спасенной им девицы. Зайдя в медпункт, он выслушал отчет о ее состоянии. Ему доложили, что ярко выраженных душевных расстройств у миссис Лэнгдон как будто не наблюдается; она также не находилась под воздействием наркотиков, алкоголя или лекарственных препаратов. Было похоже, что попытку самоубийства бедняжка предприняла спонтанно, в состоянии сильного душевного волнения. Ей дали успокоительного и горячего чая, но пролить свет на причины своего кризиса она решительно отказалась.

Кит послушал, покивал. Держать ее здесь насильно и расспрашивать помимо воли они не имели права. Он развернулся, собираясь уйти, но передумал, вдруг поняв, что, если не зайдет и не проверит, как она там, то будет до конца дней терзаться угрызениями совести и сомнениями, что сделал не все возможное.

Заглянув в уютную комнатку, Кит понял, что миссис Лэнгдон уже лучше — судя по ненавидящему взгляду, который она бросила в его сторону. Она сидела на кушетке, завернутая в плед, держа в руках большую керамическую кружку с чаем. Синие глаза покраснели от слез, каштановые кудри потускнели и спутались, аккуратный носик чуть припух. Она выглядела совсем юной и не походила ни на дрянь, ни на истеричку, ни на дурочку. Просто славная молодая леди, у которой выдался на редкость тяжелый день. «Тем более несправедливо, — подумал Кит, — несправедливо и глупо. Ладно, будь она страшненькая, но ведь нет…»

— Как вы?

Шарлотта поглядела на него. Он был высокий, подтянутый, наверняка много времени уделял какому-то престижному виду спорта. Она вспомнила, как, рыдая, прижималась к его широкой груди. У нее заполыхали щеки.

— Зачем вы пришли?

— Просто зашел узнать, как вы.

— Напрасно. Я, знаете, совсем не просила себя спасать…

Их милость весь засиял от счастья.

— В самом деле? Правда, как неудачно вышло. Простите. Я свалял дурака. Надо было подкрасться и толкнуть вас в спину…

Шарлотта растерялась и не нашлась, что и ответить.

— Толкнуть, — продолжил он, — и поглядеть, как вы, молодая, красивая, жаль только, что совсем безмозглая, полетите вниз. Можете ли вы представить, что остается от человека после падения с такой высоты? А ничего не остается. Только влажное пятно. Как если бы комара, сидящего на стене, газеткой прихлопнуть.

— Вы меня ударили, — глупо сказала Шарлотта, глотая слезы.

Их милость явно страдал неизлечимой манией раскладывать все по полочкам.

— Во-первых, я вас не бил — подумаешь, закатил оплеуху. Во-вторых, поделом. В-третьих, за такие штуки не оплеухи надо закатывать, а пороть плетьми, пока всякая дурь из головы не выветрится. В-четвертых, сколько вы еще будете нести всякую ахинею, уважаемая миссис Лэнгдон?

Шарлотта сжалась.

— За вами есть кому заехать? — спросил он чуть мягче.

— Да.

— Ваш муж?

— Нет, моя подруга, мы вместе работаем в магазине… она приедет и заберет меня.

Их милость язвительно хмыкнул.

— Подруга? Очаровательно. А где ваш муж?

— В отъезде, — ответила Шарлотта ледяным, чопорным, светским тоном.

— В отъезде? Коммивояжером работает ваш супруг, надо полагать? Ясно. Это тоже не мое дело. Скажите, это он вас довел до столь плачевного состояния?

— Нет.

— В любом случае, вы напрасно отказались побеседовать с нашими специалистами по душам. Если у вас какие-то психологические проблемы, вам окажут помощь, и недорого. Действительно, недорого. Если же вы не можете себе этого позволить… Ну… Расходы за счет Делового Центра. Конфиденциальность гарантируется. Нам здесь шумиха ни к чему, я так считаю.

— У вас здесь что, какая-то благотворительная программа? — спросила Шарлотта.

Его глаза мигом потухли, как будто выключили свет. Она заметила, что под своим светским лоском он выглядит утомленным. Наверняка очень нелегко целый день быть — или, по крайней мере, казаться — таким энергичным и безупречным.

— Благотворительность? Это вроде того, как перерезать красную ленточку перед камерами и репортерами? Да нет. Это не благотворительность. Я не настаиваю. Не имею права. Только не хотелось бы мне увидеть вас или кого бы ни было там, внизу. Тошнотворное зрелище. Не вызывающее сочувствие, а просто тошнотворное. И никогда не выход из положения, а самая низкая и отталкивающая форма самообмана. К тому же, потом вы попадаете прямиком в Ад, и черти целую вечность поджаривают вас на сковородке.

Шарлотта вздрогнула.

— Вас пугает то, что я говорю про Ад?

— Немного.

— А меня пугает то, что в нынешние времена люди боятся чего угодно, кроме Ада, хотя, по-моему, это единственное, чего стоит бояться по-настоящему. Вы молоды. Красивы. Похоже, не голодаете. Не нуждаетесь. У вас прелестные ножки. Не вижу ни единой веской причины, по какой мир должен лишаться таких прелестных ножек. Все на свете поправимо. Все поправимо, кроме смерти. Что за банальщину я несу, — прибавил он неожиданно, поглядев мимо Шарлотты, — их этим не проймешь, скотов.

— Что? О чем вы? — спросила Шарлотта, сбитая с толку.

— Да так. Ерунда, — он поглядел на часы, — может, Либер?

— Кто? Либер?

— Хозяин вашего цветочного магазина. Его ведь так зовут? Я ничего не путаю?

— Я думаю, вы очень заняты и страшно торопитесь, — сказала Шарлотта нервно.

— Тогда что же с вами стряслось, черт возьми.

Шарлотта чувствовала, что он будто обволакивает ее и лишает воли к сопротивлению своим напором, балансирующим на грани безукоризненной вежливости и вызывающей наглости.

— Я очень… благодарна… за то, что вы для меня сделали… но все это не ваше дело… и я не понимаю, почему вы сегодня целый день маячите у меня перед глазами… оставьте меня в покое. И хватит читать мне нотации. Я не маленькая. Я сама могу прочитать себе хоть с миллион нотааа…

Она вдруг совершенно утратила над собой контроль и разрыдалась, задыхаясь и захлебываясь. Он подошел, достал носовой платок, невероятно свежий и чистый, присел и начал вытирать ей влажное лицо.

— Тише, тише. Все хорошо.

— Спасибо. Не знаю, что на меня нашло.

— Поймите, в любом случае это не выход из положения. Так нельзя. Пообещайте мне, что не будете больше заниматься такими глупостями. Пообещайте мне, что больше не подумайте подойти к окну… разве только полюбоваться видом.

— И… тогда вы перестанете меня преследовать?

— Преследовать? О? Да. Несомненно. Клянусь.

В час ночи он вернулся домой. Терри тщетно притворялась крепко спящей. Он разоблачил ее обман, забравшись в постель и пощекотав женушку подмышками. Терри не выдержала и залилась смехом.

— Ой, щекотно…

— Почему ты не спишь, маленькая.

— Я ждала тебя. Ты поел?

— Да.

— Как там все прошло, дорогой?

— Зеленая тоска и скука смертная, так что ты ничего не пропустила.

— Правда?

— Шшш, — сказал Кит и закрыл ей рот поцелуем, и потом они занялись любовью. Потом Тереза уснула. Кит подождал, пока ее дыхание станет совсем сонным и ровным, беззвучно, осторожно выбрался из постели, натянул брюки и рубашку, и направился в свой домашний кабинет. Там скопились еще стопки документов, которые неотложно нуждались в его внимании. Путь его лежал через картинную галерею в левом крыле особняка, где в золотых рамах располагались фамильные портреты — запечатленные для вечности благородные предки. Некоторые и впрямь были весьма достойными людьми и прожили долгую, деятельную, счастливую жизнь, другие — нет. Некоторые из них, по правде говоря, как начали, так и кончили очень скверно; но кого, в самом деле, интересует правда?

— Смертельно бледных королей и рыцарей увидел я[4], — пробормотал Кит. Почему-то всякий раз, когда он оказывался в галерее семейных портретов, у него в голове всплывали эти строчки Китса.

Замедлив шаг, он остановился возле самого первого портрета, с которого смотрел лорд Джек. Здесь великий предводитель Освобождения был изображен сорока пяти лет от роду, двенадцать лет спустя после падения Триумвирата. Виски его уже посеребрила седина, возле рта залегла жесткая складка, но он все еще выглядел прекрасным, благородным и мужественным, как в тот день, когда принес рабам Сопричаствующей Машины долгожданную свободу. Тем, кто сумел выжить, разумеется. Потому что остальным Джек Ланкастер принес смерть.

Бесстрашный герой. Освободитель. Победитель Черного Триумвирата. Ниспровергатель величайшей тирании в истории Человечества. Созидатель новой Империи, опора Престола. Человек, чей дар предвидения и финансовый гений создали Корпорацию «Ланкастер Индастриз» — и Копилку. Обожаемый, обожествляемый, любимый, бесконечно знаменитый, удостоившийся всех мыслимых почестей и наград, великий и незабвенный даже пять столетий спустя после своей смерти…

— Сукин ты сын, — прошептал Кит и плюнул в лицо парадному портрету.

Глава вторая

Куда завели мечты

1

Когда Гордон Джерсей познакомился с наследной принцессой Викторией Ланкастер, бойкому провинциальному стряпчему едва минуло двадцать восемь лет, но он уже успел сделать фантастическую карьеру и необычайно преуспевал. Его жизненные достижения можно было счесть тем более поразительными, что он рано лишился обоих родителей и провел детство в одном из сиротских приютов Санкт-Константина, столицы Салема.

Вот с чего Гордону пришлось начинать — именно, с абсолютного нуля. У него не было денег, не было положения в обществе, не было влиятельных покровителей, не было поддержки любящей семьи — ничего этого у него не было. Всему, чего Гордон добился в жизни, он был обязан единственному человеку на свете — самому себе.

Зато с самим собой, без дураков, повезло Гордону необычайно. Он от рождения относился к тем редким, исключительным, выдающимся натурам, которых жизненные трудности не ломают, а закаляют и вдохновляют. Ничего невозможного и недостижимого для него не существовало в принципе. Если какая-то дверь вдруг не распахивалась перед ним гостеприимно, он бесстрашно вышибал неподатливую дверь пинком. Природа щедро одарила его не только бешеным упорством, трудолюбием и холодным, прагматичным умом, но и неотразимым шармом, счастливым талантом втираться нужным людям в доверие и очаровывать их до потери пульса, а, главное, почти волшебным умением оказываться в нужном месте в нужный момент.

И вот так, даже за тридцать не перевалив, Гордон добился того, к чему другие люди, имея за спиной стократ более благоприятный жизненный старт, идут, причем безуспешно, долгими десятилетиями. Из провинции он перебрался в столицу Империи, Форт Сибирь, туда, где творились по-настоящему громкие дела и крутились по-настоящему большие деньги. Он устроился на работу в очень солидную и престижную юридическую контору, успел выиграть несколько очень громких дел, его обаятельная физиономия начала мелькать в прессе, и он зарабатывал достаточно, чтобы катать себя, как сыр в масле.

Его тоскливое, полуголодное, нищее детство осталось в прошлом. Там же остались женщины, которых он бросил, друзья, которых он предал, покровители, о которых он забывал, взбираясь на следующую карьерную ступеньку. Гордон никогда не оглядывался назад. Вперед, только вперед, к новым блистающим вершинам, еще не покоренным, и оттого вдвойне заманчивым.

Парнем он был простым, незамысловатым, и мечта у него была простая, скромная.

Он просто и скромно хотел всего и сразу.

Ну, если не все и не сразу, то хотя бы по частям… и желательно — побыстрей.

Гордон настолько хотел всего, пусть хотя бы по частям, но, главное, побыстрей, что, когда увидел Викторию Ланкастер на благотворительном балу в Мэрии Форта Сибирь, сразу понял: вот он, великий шанс, который нельзя упустить.

Наивно воображающая себя неприступной и многоопытной, но на деле глупенькая и доверчивая девица будто подверглась нападению стаи дьявольски голодных, но безумно очаровательных пираний. На второй вечер после их знакомства Гордон затащил Викторию в свою постель и заставил визжать от экстаза. Едва забрезжил рассвет, как он принес своей прекрасной принцессе чашечку горячего шоколада с зефиром и предложил пожениться. Виктория безропотно согласилась. У бойкого стряпчего все необходимое оказалось под рукой: кольцо с бриллиантом в четыре карата, священник, судья, свидетели, свадебный торт и номер люкс для новобрачных.

Утром после бракосочетания молодожены завтракали. Виктория, облаченная в длинный шелковый пеньюар, лакомилась свежей дыней, зачерпывая мякоть серебряной ложечкой, и через стол поглядывала на мужа. Что она могла сказать о нем. Он был очень симпатичным. И они переспали. Вот все, что Виктория знала о муже на текущий момент. Ну, разве, еще то, что Гордон работал адвокатом и помог столичному бургомистру выпутаться из чрезвычайно серьезного коррупционного скандала.

Что до самого Гордона, то он, ничуть не смущаясь своими выдающимися жизненными достижениями, с аппетитом уплетал омлет с почками, жареный картофель с острой колбасой, гренки с маслом и оладьи с вишневым сиропом. Еще он прихлебывал из большой керамической кружки чай с молоком и читал «Империю Сегодня» — официальный печатный орган Партии Новых Демократических Преобразований.

— В чем дело, птенчик? — спросил он, перехватив взгляд Виктории поверх газеты, которую ее обожаемый старший брат не называл иначе, как низкопробным бульварным листком.

— Ты читаешь «Империю Сегодня»? — спросила Виктория неуверенно.

Запоздало ей пришла в голову толковая мысль, что не мешало бы поближе познакомиться с мужчиной, прежде чем навеки связать с ним свою судьбу. Повстречаться с ним не два дня, а два года хотя бы. С другой стороны, до чего же Гордон был симпатичный. Не красавец, но — ах! — высокий, широкоплечий, с каштановыми волосами и янтарными глазами, и белозубая улыбка, и ямочка на волевом подбородке…

— Не просто читаю, а выписываю. Там отличные гороскопы. Вот когда ты родилась?

— Двенадцатого июня.

— Значит, Близнецы. А я тридцать первого января, значит, Водолей.

Наступило долгое молчание.

— Это плохо? — спросила Виктория в недоумении.

— Да нет же. Мы отлично сочетаемся по гороскопу.

Викторию слегка обескуражило это абсурдное, ни на чем не основанное заявление, но она решила разобраться с гороскопами позже. В данный момент ее больше волновала «Империя Сегодня».

— А ты, случайно, не состоишь в какой-нибудь партии? Ты мне что-то говорил, кажется…

— Состою, а как же, — отвечал Гордон, не краснея, — в Партии Новых Демократических Преобразований, вот уже четыре года я там состою.

— Что? Демократич… о, но почему?

— Трудновато в наши дни сделать хорошую карьеру, будучи совсем беспартийным.

— Но… демократич… ты демократ? Социалист? Может, даже либерал? — спросила Виктория, ужасаясь.

Гордон от души расхохотался.

— Вот те раз. Я не либерал. Я гетеросексуал.

— А почему ты тогда не вступил в приличную партию? Консервативную?

— Я бы вступил, чего не вступить, но простых парней вроде меня туда не берут. Чертовые снобы. Вдобавок, демократические веянья сейчас, к сожалению, в моде, а я планирую в будущем заняться политикой.

— Политикой?

— Политикой.

— Но… политика. Зачем тебе политика? Политика… это такая грязь!

— Грязь, говоришь? Верно, грязь изрядная. Вот я и буду ее разгребать.

— Что разгребать?

— Всякую грязь буду разгребать.

— О, — сказала Виктория глубокомысленно.

— Передай соль, будь добра.

Виктория подала мужу солонку и стала наблюдать, как суженый уничтожает жареный картофель. Кое-где и кое-как Гордон поднабрался изысканных манер, но мужицкие замашки у него остались. Виктория скорчила гримаску, когда муж собрал куском хлеба остатки соуса с тарелки и затолкал мякиш в рот. «Боже, — подумала она, — брат меня убьет…»

Как только Виктория, содрогаясь, подумала о старшем брате, Кит немедленно появился. Бедный котеночек ворвался в гостиничный номер для новобрачных, пылая от ярости, впрочем, безукоризненный, как обычно, и вопросил:

— Что это значит?

— Доброе утро, милый.

Помимо обыкновения, Кит был не рад сестре. Снопы разноцветных искры сыпались у него из глаз, и странно, как он не устроил пожар или короткое замыкание.

— Доброе? Не вижу в этом утре ничего доброго! Отец прочитал в газетах о твоем замужестве за каким-то провинциальным юристом, велел тебе больше никогда не показываться дома и вычеркнул тебя из завещания.

Виктория вздохнула.

— Папа такой сентиментальный и старомодный. Так любит выгонять детей из дому и вычеркивать из завещания. Бедный старичок. Присядь, милый, выпей с нами кофе.

— Нет! Собирайся! Я отвезу тебя домой, а потом мы аннулируем твой нелепый брак на основании твоей полнейшей невменяемости в момент заключения этого самого брака.

Виктория надула губки.

— Не кричи на меня, — сказала она тоненьким голоском. — Я теперь замужняя женщина, и ты больше не можешь указывать, что мне делать. Равно, как и отец. Теперь указывать мне, что делать, может только мой законный муж. Так что я никуда с тобой не поеду.

— Что ты мелешь, дурочка. Какой еще муж! Ты видела, сколько вокруг этой чертовой гостиницы репортеров? Почему ты мне ничего не сказала? — провыл Кит.

— Неправда, я говорила тебе, милый, вчера утром говорила, когда вернулась домой… то есть, спустилась к завтраку, но ты сказал, что тебе некогда, ты уходишь на работу, вернешься очень поздно, и давай поговорим обо всем завтра, — вот что ты сказал. Завтра наступило, и мы разговариваем… разве нет?…

— Но… почему ты хотя бы не сказала моей жене? — провыл Кит еще отчаянней.

— Неправда, я сказала Терезе, но глупая курица сказала мне, что считает ужасным безумием выходить замуж за человека, которого знаешь всего два дня… вот глупая курица, ха!

— Но… почему Тереза ничего не сказала мне? — провыл Кит, будто орда баньши.

— Тереза тебе наверняка сказала, милый, но тебе что ни скажешь, — что я говорю, что твоя курица, и иногда папа или Ричард, или кто-нибудь другой, — ты всем говоришь в ответ, что тебе нужно на работу, и ты будешь очень поздно, и поговоришь со всеми обо всем завтра… и так ты говоришь каждый день.

Наступил коллапс, столь полный и безоговорочный, что Гордон, который до сих пор вполуха рассеянно прислушивался к их беседе, отложил в сторону газету и окинул Кита критическим взором.

— Что еще за сопляк? Никак, опять твой бывший ухажер? Сколько можно их выпроваживать отсюда. Этот выглядит покрепче прочих, но неужели он думает, я и его по стенке не размажу?

— Нет, нет. Познакомься. Мой старший брат. Никита.

Гордон сложил губы трубочкой и язвительно поцокал языком.

— Брат? Тогда другое дело, только что-то брат плоховато выглядит, ай-ай-ай.

— Наглая скотина, — не остался в долгу Кит, — запудрила мозги молоденькой, глупенькой девчонке. Я бы на его месте сквозь землю провалился от стыда. И на твоем месте тоже, Виктория. О чем ты думала? Ты хоть представляешь, какой фурор ты произвела в обществе своим мезальянсом? Ты посмотри на эту рожу. Вылитый мерзавец Лотарио.

Гордон польщенно улыбнулся. Кит все не мог успокоиться.

— До чего паскудная, наглая, лживая физиономия…

— Вот ты так напрасно, милый, — тоненьким голоском сказала Виктория, — мой муж — честный человек с твердыми моральными принципами. Раз мы… в общем, после всего он просто обязан был на мне жениться. И женился. Вот если бы не женился, тогда, конечно, ты должен был прийти и убить его, но ведь женился? Успокойся, милый. Лучше присядь, выпей чашечку кофе.

— Кофе? — повторил Кит, плавно переходя с воя на зловещий змеиный шип. — Хорошо, ты меня уговорила. Я выпью кофе. Только прикончу этого хмыря.

— Эй, полегче на поворотах, приятель. Ты пришел поздравить нас с законным перед Богом и людьми бракосочетанием или как? — встрял Гордон.

Кит, наконец, посмотрел прямо на зятя и заморозил взглядом.

— Я тебе не приятель, ты…

Гордон, хоть и с огромным трудом, но разморозился обратно.

— Ах, прощу прощения. Вы, аристократия, публика вся из себя эдакая чопорная и благовоспитанная. Только раз ты такой благовоспитанный, чего для начала не постучался. Мало ли чем мы могли здесь заниматься с твоей сестрой в наш медовый месяц! Уж выбивать дверь плечом было точно необязательно. Мне ведь платить придется за этот кавардак.

Кит неожиданно ощутил к новоиспеченному родственнику слабый проблеск интереса.

— Так-так. И на какой помойке, зайка, ты откопала этого бесчестного хмыря с его аморальными принципами?

— Вовсе не на помойке, а на благотворительном приеме в столичной Мэрии. Я была там… и Гордон тоже там был… а потом он подошел ко мне… и дальше я ничего не помню, — тоненьким голоском поведала старшему брату Виктория.

— То есть как это — ничего не помню? Провалы в памяти?

— Да. В общем… я забыла, как это называется… когда в памяти провалы.

— Ясно. Вы, любезнейший, надо полагать, тоже ни хрена не помните, — изысканно любезно обратился Кит к зятю.

— Отчего же. Я не маразматик какой. Амнезией не страдаю. Отлично помню… звезды, фейерверки, соловьиные трели, — ответствовал Гордон, с любопытством разглядывая старшего брата нареченной.

— Трели?

— Да, но не простые, а соловьиные. Соловьи — это такие певчие птахи, что вьются, и щебечут, и издают такие трели, что в ушах звенит и головокружение начинается. Ох. Что твой брат делает?

— Собирается тебя бить, — просветила мужа Виктория, наблюдая, как Кит, готовясь к битве, с замкнутым, сосредоточенным лицом аккуратно снимает пиджак, галстук и наручные часы.

— Вот те раз. Собирается бить? Меня? Кто? Этот тщедушный сопляк? — подивился Гордон. — Ну и самомнение у него, черт возьми.

Виктория знала брата гораздо лучше и встревожилась. Не без причин. Кит уже превратил в отбивные, котлеты и антрекоты немало ее незадачливых кавалеров. Нет, серьезно, после встречи с бедненьким котеночком поверженные ухажеры частенько уползали на четвереньках, униженно причитая, жалобно хлюпая разбитыми носами, кашляя кровью и выплевывая зубы.

— Милый, но нельзя хоть разок обойтись без ужасной драки, — взмолилась она.

— Извини, зайчонок. Отойди. Не хочу, чтобы тебя забрызгало кровью.

Гордон опрометчиво засмеялся, но удар в нижнюю челюсть неимоверной силы, точности и быстроты заставил его захлебнуться смехом. В самый последний миг он успел увернуться, и удар пришелся по касательной, а иначе бы месяца два-три пришлось питаться манной кашей через трубочку. Впрочем, он не замедлил с ответом, и удар под ребра практически вышиб из Кита дух. Поняв, что падает, Кит намертво вцепился в мерзкого хмыря и увлек за собой в царство боли и террора.

Следующие десять минут Виктория наблюдала, как брат и муж, катаясь по полу, мутузят друг друга. В конце концов, она справедливо сочла, что существуют моменты, когда мужчинам стоит предоставить право самим решать ее проблемы, и извлекла всю возможную выгоду из положения, вытряхнув из карманов пиджака старшего брата всю его наличность и кредитки, а у мужа забрав всю его наличность и кредитки, и отправилась по магазинам.

Вернулась Виктория с покупками и четыре часа спустя. К тому времени все закончилось. Как порой случается, подравшись, мальчишки сходу заделались лучшими друзьями. Они сидели на диване, чуть ли не в обнимку, выпивали, курили сигары и обстоятельно обсуждали грядущую конституционную реформу. Кажется, они оба были разочарованы возвращением яблока раздоров, вторгшимся в их теплую мужскую беседу.

— Ты быстро, Виктория, — сказал Кит.

— Меня не было четыре часа!

— Ты купила мне носки? — спросил Гордон, озаряя все кругом себя сиянием своей ослепительной улыбки.

— Носки? — переспросила Виктория, ушам не веря. — Я должна покупать тебе носки? Я тебе не прислуга!

Кит засмеялся и дружелюбно похлопал зятя по плечу.

— Надо нам как-нибудь вместе поужинать. А зачем тянуть кота за хвост? Прямо завтра и поужинаем. Завтра сможешь? Часов в восемь? Отлично. Сходим в какой-нибудь тихий, приятный ресторанчик. Терри будет рада познакомиться. Пойду, я и без того засиделся, а ведь у вас медовый месяц.

— Убери с лица это гадкое, скабрезное выражение, — пробрюзжала Виктория, — я ведь твоя родная сестра. И передай своей глупой курице, что она — глупая курица.

— Уберу и передам, — откликнулся Кит покладисто.

Чмокнул сестренку в атласную щечку, крепко пожал зятю руку и ушел. Хотя тут же вернулся, чертыхаясь, поскольку забыл часы.

— Прошу прощения. Видимо, провалы в памяти — штука заразная.

— Ты уж извини еще разок за трели и тому подобное, — сказал Гордон несколько смущенно.

— Ерунда. Трели как трели. А почему ты такой кислый?

— У меня внутри какое-то странное чувство, — пожаловался Гордон, — никак не пойму, что за чувство такое. Наверное, вчерашний свадебный торт. Крем был несвежий, что ли…

Виктория фыркнула.

— Ничего удивительного, дубина, ты сожрал четыре куска этого жирного торта…

Они замолчали, уставясь на Кита, который заливался радостным смехом, застегивая вокруг запястья правой руки ремешок наручных часов.

— Ты вспомнил что-то смешное, милый? — озадаченно спросила Виктория.

— Да, вспомнил я… много всякого смешного я вспомнил. Мне знакомо это чувство, но оно вовсе не от торта. Клянусь, я сам сначала думал, что от торта, очень уж вкусный был на моей свадьбе торт… я сам умял четыре куска кряду, никогда не меня так не тянуло на сладкое… а потом я понял, что женат.

— Бедный котеночек, — вздохнула Виктория, когда Кит ушел, еще раз пожелав молодоженам счастья, — мы не только не пригласили моего брата на свадьбу, но куска свадебного торта ему не оставили. Только что тут смешного, ума не приложу.

— Твой брат имел в виду вовсе не торт. Он хотел сказать, что мы теперь женаты.

— Как это — женаты?

— Пока не знаю, но, судя по его смеху, это нечто замечательно хорошее.

— Куда ты меня тащишь? — деланно запротестовала Виктория, когда муж подхватил ее на руки и понес в декорированную фиалками и розами спальню для новобрачных.

— Будем играть в нашу любимую игру. В принцессу и свинопаса.

Скоро они вовсю были женаты. Виктория называла мужа деревенским олухом, болваном, мужланом, дураком, кретином, идиотом, тупицей, недоумком, кобелем похотливым и пупсиком. Она никогда не уставала повторять, что со своей громкой фамилией и благородным происхождением могла бы найти в мужья кого-нибудь получше тупой деревенщины из простого народа. Она мигом превратила его уютную холостяцкую берлогу в нечто среднее между будуаром и гардеробной, забив ее шляпками, перчатками и шубками, и понатыкав повсюду капканов и ловушек, которые она жеманно называла антикварными столиками. Она завела кошку и родила сына. Она винила его во всем на свете и постоянно желала знать, где он опять шатался. Она тратила абсолютно все, что он зарабатывал, и, чем больше он зарабатывал, тем больше она тратила.

Гордон называл жену птенчиком. Он всех женщин без разбору называл птенчиками. Он работал до изнеможения. Он был очень умен, блестяще образован, в совершенстве владел латынью и древнегреческим, постиг все тайны юридической казуистики, но постоянно терял носки и время от времени забывал побриться. Он курил сигары и тушил об антикварные столики. Он никогда не говорил жене правды о том, где был. Он любил их ребенка больше всего на свете. Он открыл окно и вышвырнул туда кошку. Он наивно удивлялся про себя, куда деваются абсолютно все деньги. Впрочем, он ни в чем и никогда ее не упрекал. А еще он прекрасно ладил с ее братом…

Вот это казалось Виктории по-настоящему загадочным. У них, кажется, не было ровным счетом ничего общего, начиная от происхождения и заканчивая политическими взглядами. Она с трудом представляла, о чем они могут разговаривать. Тем не менее, они разговаривали, и прекрасно ладили, и сделались настоящими друзьями, и ничего не изменилось, когда в жизни их обоих произошли значительные перемены.

Кит возглавил Корпорацию, а Гордон стал серьезно размышлять о политической карьере. Вскоре ему подвернулся счастливый случай. Кандидат на пост бургомистра столицы Салема, города Санкт-Константин, выдвигавшийся от ПНДП, по приятному совпадению — хороший знакомый Гордона, предложил ему поучаствовать в своей предвыборной кампании. Выборы прошли чрезвычайно успешно. Кандидат стал законно избранным бургомистром, а Гордон — его главным советником.

После переезда какое-то время Гордон с Викторией прожили душа в душу. Гордон вкладывал, как проклятый, а в свободное время охотился на оленей и прочую живность, что водилась в местных живописных лесах. Виктория постепенно обживалась на новом месте. Санкт-Константин оказался не таким заброшенным провинциальным городишкой, как она опасалась. Здесь тоже имелись магазины, салоны, театры и художественные галереи, и она могла продолжать вдоволь тратить денежки, устраивать чаепития, вечеринки и потрясающие приемы.

Маленький Максимилиан рос здоровым, веселым, живым и счастливым малышом. Он ни в чем не нуждался и жил припеваючи, словно маленький лорд Фаунтлерой. У него была большая-большая детская, много-много игрушек, пони, две няни, гувернер, личный повар, шестеро личных охранников и огромный черный механо, который каждое утро отвозил малыша в частный детский садик. В конце концов, что самое главное — у Макса были любящие папа и мама.

Словом, все устроилось и шло прекрасно, и шло бы себе и дальше, если бы не увлечение Гордона Истинной Духовностью. Уже к тому времени, как они с Викторией поженились, он всерьез интересовался астрологией, спиритизмом, ясновидением и прочими загадочными оккультными явлениями. Карабкаясь по карьерной лестнице, свое сверхъестественное хобби Гордон не забросил, а напротив — посвящал ему все больше сил, времени и денег. Вскоре Гордон обзавелся личным астрологом, ясновидящим и духовным наставником, и все это в одном лице, а звали это лицо Чамберсом. Неглупая и чрезвычайно льстивая, эта наемная пифия любовно и заботливо принялась взращивать плевелы, семена которых упали уже на взрыхленную, удобренную и хорошо подготовленную почву, обещая в будущем принести богатые и щедрые плоды. И еще чуть позже, именно с легкой руки Чамберса, разразилась первая грандиозная катастрофа в грядущем ряду грандиозных катастроф.

Следовало заметить, что Кит на дух не переваривал Партию Новых Демократических Преобразований. Во-первых, Ланкастеры испокон веков поддерживали консерваторов — семейная традиция, а Ланкастеры блюли и уважали семейные традиции. Во-вторых, последние годы в речах деятелей ПНДП все чаще и чаще звучало словечко «контрреставрация». Некоторые, — например, Верховный Канцлер Монтеррей Милбэнк собственной персоной, сумели научиться выговаривать заковыристое словцо практически без запинки, с особенным тягучим вкусом и смаком.

Словцо попросту означало то, что налогоплательщики слишком много денег тратят на содержание Двора и прихоти Императора, Гвардию и тому подобный монархический антураж. Разумеется, речь не шла о низложении Императора, или революции, или об оформленном законодательно урезании расходов на монархию, — то была чистой воды популистская болтовня, блеф.

Тем не менее, пусть и популистская, но болтовня о контрреставрации мучительно резала Киту слух и была одной из немногих вещей, способных по-настоящему и вмиг довести его до белого каления. Ибо Кит был не просто монархистом. Он был монархистом в двадцатом поколении. На протяжении долгих столетий его семья служила опорой Престола. Уж не говоря о том, что по материнской линии Кит доводился монарху троюродным племянником. Да… седьмая вода на киселе… но не тогда, когда речь заходит об императорской фамилии…

И все же, важнее было другое. Времена настоящего, великолепного, варварского абсолютизма; времена, когда Империей правил единолично Император и горстка его вассалов, среди которых первыми и лучшими, разумеется, были Ланкастеры; времена религиозного, политического и судебного произвола, кровавого подавления мятежей, пышных парадов и публичных казней — эти сладчайшие времена, горчайшие последствия которых жители Империи пожинали до сих пор, миновали не так давно, чтобы Кит порой не испытывал ностальгии.

Увы, те времена безвозвратно канули в Лету, и на смену приходили другие. На волне перемен Партия Новых Демократических Преобразований заняла на прошлых выборах большинство в нижней Палате Парламента, а Верховным Канцлером стал председатель ПНДП Монтеррей Милбэнк.

Свобода слова, совести и печати, увеличение расходов на социальные нужды, широкая поддержка профсоюзов, контрреставрация и так далее — с такой программой демократы и одержали победу на выборах. Впрочем, другим фактором, обеспечившим им победу, была банальная усталость избирателей от холеных, жирных, томных лиц консерваторов на экранах и в газетах.

С приходом к власти ПНДП пресса стала чуть более свободной в своей стандартной печатной клевете. Милбэнку со скрипом удалось провести несколько неуклюжих социальных реформ. Налоги опять подняли, инфляция как с катушек сорвалась, а профсоюзы окончательно потеряли всякий стыд и страх. К тому же, точно так же, как прежде и консерваторы, депутаты от ПНДП быстро сделались лощеными, томными и жирными, ревностно лоббировали интересы крупных корпораций и вставали все, как один, когда на заседания нижней палаты Парламента заглядывал монарх, государь Константин Шестнадцатый.

— Контрреставрация, — цедил благой Василевс, с отвращением разглядывая депутатов, причем отчего-то обеих фракций, — в былые времена я бы лично вас всех перевешал на Центральной площади нашей прекрасной столицы, Форта Сибирь. Одного за другим… одного за другим…

Депутаты краснели, как маленькие девочки, пойманные нянькой за воровством варенья, и тупились, стараясь не глядеть друг на друга. Им было стыдно. И поделом.

— Урезание расходов на содержание аппарата Отдела Благонадежности? — благодушно усмехался директор Отдела Благонадежности Блэк Холлис, заглядывая на парламентские слушания. — Да вы, никак, тут все, как один, подкуплены явными и тайными врагами Великой Империи? Ничего. Я с вами разберусь. И… одного за другим, одного за другим…

Глава Священного Трибунала, архиепископ Райт, заглядывая на парламентские слушания, обычно не говорил ничего. Да и что тут можно было сказать? Вот и милосердный пастырь заблудших душ и овец молчал, печально, но красноречиво перебирая четки (которыми, как ходили ужасные слухи, лично душил особо ярых еретиков) и, видимо, возносил небесам молитвы за всех этих нераскаявшихся грешников… прежде чем их… одного за другим… одного за другим…

— Политика социального умиротворения, — рявкал Кит, вышвыривая из кабинета очередного профсоюзного босса, разжиревшего, как боров, на вышеупомянутой политике, — прости и помилуй их, Боже, ибо не ведают, что творят. Потому что если ведают… тогда я сам… одного за другим… одного за другим…

Итак, одним безмятежным солнечным утром, приехав на работу, их милость несказанно поразился, увидев у главного входа в Копилку сонмы репортеров. Еще больше он поразился, когда представители прессы забросали его вопросами, когда он собирается покинуть ряды Консервативной Партии и вступить в ПНДП, а также — что он думает по поводу грядущих выборов на пост губернатора Салема.

— Что? Какие выборы? Вы белены объелись?

Прежде чем Кит далеко не грациозно успел сесть в огромную, вонючую лужу, из недр Копилки выпорхнул лорд Торнтон, первый исполнительный вице-президент «Ланкастер Индастриз», и принял огонь на себя, преданно заслонив лучшего друга и, по совместительству, обожаемого босса, широкой грудью.

— Ричард, что стряслось? — чуть позже осведомился у него Кит, когда Торнтон, отбившись от прессы, явился в кабинет.

— Твой зять. Такой, если помнишь, не красавец, но очень симпатичный…

— Так. И что натворил мой симпатичный зять? Что за ажиотаж?

Ричард протянул ему миниатюрный черный футляр с пленкой.

— Вот. Запись девятичасового выпуска вечерних салемских новостей, местное отделение Три-Ви канала ИСТИНА инк. Герр Джерсей и герр Таггерт объявляют о том, что будут баллотироваться от ПНДП на грядущих губернаторских выборах и озвучивают основные постулаты своей предвыборной программы.

— А?

Торнтону пришлось повторить, причем дважды. Кит глухо застонал.

— Что за чертовщина?! Какие выборы?! Нет, нет. Я помню, Гордон мне говорил про какие-то выборы, но ничего говорил о том, что собирается куда-то баллотироваться. И что еще за Таггерт? Впервые слышу.

— Один из салемских богатых лендлордов, кандидат от Партии Новых Демократических Преобразований на пост губернатора Салема. Твой зять собрался баллотироваться с ним в тандеме, соответственно, на пост первого вице-губернатора. Короче, посмотри, тебе понравится, — пообещал Ричард, с усмешкой загружая пленку в Три-Ви-бокс.

Кит уставился на экран. Что тут могло понравиться? Зрелище производило гнетущее впечатление… попросту ужасающее.

Нет, с Гордоном-то как раз все было в полном ажуре. Его честная, открытая, порядочная физиономия смотрелась на экране великолепно. Он прекрасно знал, как держаться перед камерами, у него наличествовал большой опыт публичных выступлений, отлакированный годами успешной адвокатской практики, речь его была гладка, легка, но не легковесна, спокойна и убедительна. Кроме того, он и впрямь был очень симпатичным.

Зато его соратник Таггерт был поистине ужасен. Во-первых, он был сказочно глуп. Во-вторых, он представлял собой классический образчик обозленного провинциального крестьянина, желающего поднять короля, то есть, Императора Константина, на вилы за непомерные подати. В-третьих, они с Гордоном наперебой толковали о контрреставрации. Гордон понимал хотя бы, о чем идет речь. Бездонно глупый Таггерт совсем ничего не понимал и постоянно и умопомрачительно всерьез путал контрреставрацию то с консумацией, то с конфискацией…

— Ясно. Все кругом считают, что я обо всем знал и санкционировал эту безумную затею, — простонал Кит, — но я ничего не знал! Пожалуйста, Ричард, скажи мне, что сегодня первое апреля.

— Нет.

— День всех святых?

— Нет.

— А какой сегодня день?

— Среда, двадцать первое число.

— А разве не пятница, тринадцатое?

— Нет. Извини.

— Но, может, у тебя были предчувствия, Ричард?

— Мрачные?

— Какими же еще бывают предчувствия, как не мрачными.

— Нет. Я был удивлен не меньше твоего.

— И что? Что теперь делать?

— Лучше объясни, для начала, что твой зять вообще там забыл? — поинтересовался Торнтон желчно. — В ПНДП, я имею в виду. Смотри-ка, их с Таггертом предвыборная программа — отреставрированная и отлакированная предвыборная программа консерваторов, не считая нелепых измышлений о социальной ответственности и дешевой трепотни о контрреставрации. Я уж молчу о том, что твой зять весь из себя обаятельный и умный, а либералы не бывают обаятельными и тем более — умными. Погляди хоть на Милбэнка!

Кит поглядел, благо, далеко идти не пришлось. Портрет Верховного Канцлера в золотой рамке висел в его кабинете рядом с портретом Императора Константина Шестнадцатого, и портретами основателей корпорации — лорда Джека и Стефана Торнтона.

— Вопреки общепринятому мнению, Милбэнк далеко не дурак и вовсе не либерал, просто ему не дают как следует развернуться его же товарищи по Партии, — не согласился Кит, вдоволь налюбовавшись Верховным Канцлером, — вот, например, типичные тупицы, вроде этого Таггерта…

— И славные, умные ребята вроде твоего зятя, — сказал Ричард умиленно.

— Да… Гордон вступил в ПНДП вовсе не из идейных соображений, а лишь потому, что счел, что там ему будет легче делать карьеру…

— Карьеру, говоришь? Ха-ха, ты только послушай, что несет этот деревенский гомункул.

На экране Таггерт с вдохновенным косноязычием слагал оды хлорелле. Волшебной водоросли, по мнению герра Таггерта, долженствовало сперва кардинально изменить облик Салема, Второе Кольцо, а в перспективе — и всей Империи. Неприхотливая в культивации и возделывании, насыщенная белком, водоросль должна была спасти человечество от голода, поднять сельское хозяйство на новую высоту, а заодно избавить мир от боен и мясоперерабатывающих комбинатов, кои Таггерт патетически именовал «фабриками смерти». Гордон, стыло улыбаясь, с глазами, круглыми, как чайные блюдечки, сидел рядом и обреченно слушал всю эту агрикультурную белиберду.

— Почему Гордон не заткнет этого Таггерта своим железным кулаком? Это не помогло бы, но ему и нам стало бы чуточку полегче, — промолвил Ричард крайне скептическим тоном.

— Не знаю я! Говорю же, выключи! Не могу больше этого видеть! — взвыл Кит.

— Ничего страшного. Когда герр Джерсей со страшным скандалом, свистом и треском провалится на выборах, возьмем его на работу, — сказал Ричард, привычно глядя на Кита с любовью. И жалостью.

— Кем, интересно. Штатным деревенским олухом?

— Нет. Зачем. Возьмем Гордона в наш юридический отдел. Он, в конце концов, отличный юрист. Ума не приложу, что за черт его дернул заниматься политикой. Политика… это ведь такая грязь.

Кит закурил. Он знал, что ему ни в жизнь не отделаться от этой богопротивной привычки.

— Да, но кто-то должен разгребать эту грязь.

Ричард не попытался скрыть своих сомнений.

— И ты всерьез думаешь, он на это способен? Нет. Кишка тонка. Ты видел, как тряслись его руки. Наверняка сейчас заперся в уборной, и рыдает навзрыд, и бьется головой о стену.

Кит отправил Ричарда разбираться с репортерами, а сам выкурил сигарету и связался с сестрой.

— Неужели это правда, милая.

— Да, к сожалению. Я и сама обо всем узнала из выпуска вечерних новостей. Гордон и этот… как его? Зажиточный крестьянин. Я глазам своим не поверила. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я не сплю. А потом деревенский олух явился домой и заявил мне, что дело верное, потому что его прорицатель предсказал, что они с Таггертом выиграют выборы. А потом мы ужасно поругались, и Гордон взял ружье и пошел на охоту, убивать оленей…

— Прорицатель? — упавшим голосом переспросил Кит. — Предсказал Гордону, что он выиграет выборы? Что еще за прорицатель? Какой, к дьяволу, прорицатель?!

— Такой мерзкий слизняк с маленькими поросячьими глазками. Духовный учитель… или наставник… ясновидящий… астролог… прорицатель… Чамберс… так вот, Гордон обратился к нему за советом, и Чамберс предсказал Гордону победу на выборах.

— О, Боже. И где сейчас твой муж?

— Говорю же. Поехал на охоту. Убивать оленей и прочих тварей, что попадутся ему на пути.

На следующий день Кит, кляня всех на свете деревенских олухов, отправился на Салем с экстренным визитом. Через шестнадцать стандартных часов частная Би-яхта их милости приземлилась в главном Би-порту Санкт-Константина. Кит решил не терять времени понапрасну, а сразу отправился в предвыборный штаб Партии Новых Демократических Преобразований. Там он познакомился с Таггертом, который после знакомства и последующей трехминутной беседы совершенно подтвердил первое кошмарное впечатление Кита о нем.

Зато глава предвыборного штаба оказался весьма толковым, разумным и деятельным джентльменом необычайно респектабельной и располагающей наружности. Звали его Юджин Бенцони, и он уже тридцать лет работал в городской Мэрии, сделав карьеру от стажера на побегушках до солидного и уважаемого главы департамента Технологий, Связи и Коммуникаций. Пятидесятидвухлетний чиновник отлично помнил времена, когда власть консерваторов на Салеме казалась вечной и незыблемой. Но, видимо, всему приходит конец. Смена политических элит ничуть не радовала Бенцони, однако ему пришлось выйти из Консервативной Партии и вступить в ПНДП, дабы сохранить работу при новом губернаторе-демократе.

— Откровенно говоря, консерваторы были из рук вон плохи, но эти демократы еще хуже. Чего стоит их бесконечная болтовня о контрреставрации. Типичные авантюристы и проходимцы, — горько пожаловался он Киту.

— Тем не менее, вы решили возглавить предвыборный штаб ПНДП!

Бенцони потупился и поведал их милости, что сам не понимает, как это все случилось. Он, мол, сидел в своем уютном кабинете, заполнял бланки и формуляры, когда Гордон вломился, пылая своей фантасмагорической затеей по поводу выборов, и…

— И дальше вы ничего не помните? — догадался Кит.

— Верно. Ничего.

Кит покосился на Таггерта, который был занят тем, что по-собачьи лакал воду из фонтанчика с питьевой водой.

— Где Гордон вообще познакомился с этим Квазимодо?

Как выяснилось, судьбоносная встреча состоялась на съезде местного отделения Партии Новых Демократических Преобразований, где Таггерт с Гордоном встретились, разговорились и вроде бы понравились друг другу. Вместе сии достойные мужи выпивали, охотились на дичь и играли в бильярд. Вдобавок, будучи главным советником бургомистра, Гордон помог Таггерту обстряпать кое-какие делишки с Мэрией. А взамен Таггерт удостоил Гордона великой чести сопровождать себя в бесславном провале на выборах.

— Надо полагать, Таггерт не простой фермер, а как это… ах, да, зажиточный крестьянин! — спросил Кит, с трудом давя горький вздох.

— Изрядно зажиточный, милорд, — отвечал Бенцони. — Владеет двумя сотнями крупных пивоваренных заводов, десятком крупных фермерских хозяйств, винодельнями, табачными и хлопковыми плантациями, а еще у него огромное поместье недалеко от Лас-Абердина, — это второй крупнейший город Салема. Пожалуй, миллиардов двадцать у Таггерта наберется.

— Допустим. Двадцать миллиардов — уже кое-что. Хватит на булавки… и на иголки тоже хватит. Все-таки, зачем зажиточного крестьянина понесло в политику?

— Говорит, что мечтает изменить жизнь простых людей к лучшему, — ответил Бенцони чопорно, как дворецкий Дживс.

— Все равно не понимаю, как Гордона угораздило в это вляпаться… хоть тресни!

— Ну, видите ли, милорд, герр Джерсей был польщен предложением герра Таггерта, но отнюдь не настолько, чтобы принять это предложение всерьез. На всякий случай, так, смеха ради, Гордон обратился за советом к своему ясновидящему… астрологу… Чамберсу.

— И тот смело предрек эти двум деревенским олухам победу на выборах? — поразился Кит.

— Да, милорд. Боюсь, именно так и произошло.

— Скажите-ка, а герр Джерсей не пробовал обратиться к психиа… экзорци… хотя бы к другому ясновидящему, настроенному менее оптимистично касательно исхода выборов? Просто, чтобы сопоставить их мнения по данному вопросу.

Бенцони грустно сообщил, что и впрямь пытался заставить герра Джерсея обратиться к другому, менее ясновидящему, но — увы — потерпел крах. Ибо Гордон был не только суеверен, а еще и ужасно вспыльчив. Он окончательно взбеленился, обозвал Бенцони разными скверными и обидными словами, а потом взял ружье и отправился. Убивать.

Кит передернулся. В гневе Гордон был столь непритворно и всерьез ужасен, что, честное слово, с ним побоялся бы иметь дело и разбуженный средь зимней спячки медведь-гризли.

— Вы сказали — убивать…

— Оленей, милорд.

— Бедняжки.

— Да что вы! Подлые, гнусные, хитрые твари, — сказал Бенцони, негодуя.

— Но ведь у них такие большие, грустные глаза, — засомневался Кит.

— Не верьте им. Сплошное притворство и дешевая комедия эти их грустные глаза, — проговорил Бенцони и сплюнул.

— А что это все-таки за Чамберс? Неужто настоящий ясновидящий? — спросил Кит уныло.

— Неужели Гордон вам о нем не рассказывал?

— Отчего же. Рассказывал. Насколько я понял из его рассказов, Гордон от этого типа в полном восторге. Будто бы этот Чамберс прямо волшебник Мерлин какой-то, а Гордон при нем — ну точно как король Артур.

Бенцони перекривился.

— Видал я этого Мерлина. Ловкий прохиндей, окрутил парня и пичкает по гланды Черно-Белой Магией. Астролябией и — хуже всего — Истинной Духовностью. С этой, позволите заметить. Истинной Духовностью эта мразь умудрилась просочиться в Мэрию… там, правда, я подловил его в коридоре и врезал разок-другой по физиономии… но, кажется, это не слишком помогло.

— Ладно. У вас имеется смета расходов на эту катастрофу? Кит ознакомился с финансовыми документами. Чтение заняло у него десять минут. Теперь надо было пойти и еще разок потолковать с Таггертом по душам. Он подошел, оторвав кандидата в губернаторы Салема от игр с фонтанчиком.

— Прошу прощения, господин Таггерт, не соблаговолите ли вы уделить мне пять минут вашего бесценного времени.

Таггерт выпрямился. Он был бочкообразный, крепко сбитый, краснолицый мужлан лет шестидесяти в скверно пошитом костюме и галстуке боло[5]. Взгляд его, мутный от пшеничной браги, явственно отобразил чувства, кои он питал к монархии и высокой столичной аристократии.

— Мы ведь уже поговорили с тобой, или нет? Напомни-ка мне, кто ты такой.

— Я лорд Ланкастер, возможно, вы слышали обо мне, — любезно предположил Кит.

— Возможно, я слышал о тебе, ты, высокомерный сосунок. Монархический прихвостень!

Кит дернулся, будто от удара током, но взял себя в руки и поведал, что совсем недавно на него снизошло божественное откровение, и из монархического прихвостня он вдруг взял и превратился в рьяного приверженца демократических ценностей. Таггерт послушал, скрестив руки на груди и щуря левый глаз.

— Да. У тебя, сынок, проблема. Большая проблема. Божественное откровение, говоришь? Весьма смахивает на шизофрению.

— Верно. Государь весьма недоволен внезапной переменой моей жизненной позиции. Не будь Его Величество столь благ, добр и мудр, он бы, пожалуй, счел мое чудаковатое поведение актом государственной измены.

Таггерт хохотнул.

— Да. Смешно. Мне-то что?

— А то. Вы все еще хотите выиграть эти выборы и переменить жизнь простых людей к лучшему? Так вот, у вас ничего не выйдет.

— Потому что ты будешь путаться у меня под ногами, монархический прихвостень?

— Вовсе нет. Исключительно потому, что вы дурак. Невозможный, косноязычный дурак. Водоросль, насыщенная питательным белком… Это ваша голова насыщена вместо мозгов питательным белком!

Таггерт побагровел. Пусть выглядел он довольно неказисто, его род уходил корнями во времена Свободной Торговой Колонии, и по древности ничуть не уступал лучшим аристократическим родам старой знати. Все же его поневоле подкупила столь зубодробительная прямота.

— Ты, должно быть, частенько получаешь по своей аристократической шее, сынок.

— Случается, — не стал скрывать Кит.

— И что? Дело того стоит?

— Иногда.

— Допустим. Что ты хочешь, сосунок?

— Все просто, проще некуда. Вы молчите, улыбаетесь и даете герру Джерсею деньги. Гордон произносит речи, улыбается и тратит ваши деньги по своему усмотрению. И тогда…

— И тогда?… — протянул Таггерт настороженно.

— И тогда — о, чудо! — проговорил Кит воодушевленно, — вы побеждаете на выборах и меняете жизнь простых людей к лучшему. Таких простых людей, собственно… как вы, я и герр Джерсей. Вы следите за моей мыслью?

— А-а… понятно. Я, вы и он.

— Прекрасно. Рад, что мы уладили вопрос.

Дружески побеседовав с Таггертом, Кит покинул штаб ПНДП, заехал еще в пару мест, а потом отправился к зятю. Гордон все еще снимал стресс, охотясь на оленей, о чем прелестная Виктория и сообщила старшему брату. Сестренка возлежала на диване в гостиной, очаровательная, как одалиска, и томно притворялась, что у нее чудовищная истерика. Кит отнес сестренке чашку ромашкового чая, зашел проведать Макса, пробыл у племянника около часа и вернулся к Виктории.

— Оленей, значит, убивает? — спросил Кит, передергиваясь. На стенах комнаты висели оленьи головы и смотрели темными глазами.

— А ты бы предпочел, чтобы мой муж убивал людей? — заинтересовалась Виктория, свежая и лучезарная, как вешнее солнышко.

— Нет. Просто чучела… глаза у этих тварей…

— Да, я тоже заметила. Как у твоей жены. Карие и стеклянные.

Кит расхохотался, потом посерьезнел.

— Значит, Гордон уволился.

— Не просто уволился, а устроил жуткий скандал и хлопнул дверью. Бургомистр умолял его остаться едва ли не на коленях, просил не ввязываться в эту авантюру. Все его просили. Когда же Гордон ушел из Мэрии, его попытались переманить консерваторы. Ему предложили возглавить предвыборный штаб Консервативной Партии и пообещали кучу денег и пост в администрации губернатора. Гордон отказался.

Он сказал, ему плевать на деньги, а еще он состоит в Партии Новых Демократических Преобразований и не собирается менять мировоззрение ради наживы. До сих пор я не подозревала, что у него вообще есть какое-то мировоззрение! Думаю, он свихнулся. Потом мы поссорились, он свихнулся окончательно, взял ружье и ушел. Все.

— А что было до того ? — хладнокровно спросил Кит.

– До чего , милый? — не менее хладнокровно уточнила Виктория.

— Почему наш пупсик вдруг взял, да и свихнулся? — переиначил вопрос Кит.

— Все очень просто. Гордон — болван, тупица и жалкий неудачник.

— А если еще немножко подумать?

— Потому что прорица…

— Зайка. Пожалуйста, подумай хорошенько и скажи, что случилось.

— Ну… я пару раз намекнула пупсику, что мне надоело влачить жалкое существование в этой грязной лачуге…

Кит огляделся. Лачуга представляла собой роскошную трехэтажную квартиру в центре города с четырьмя спальнями, бассейном и зимним садом; а еще у Виктории была гардеробная, битком набитая шубками, шляпками и перчатками, обширная коллекция бриллиантов, картин и антиквариата, горничные, повар, портниха, охрана и загородная вилла с садом. Чего тут у нее только не было! Гордону приходилось крутиться, как белка в колесе, чтобы поддерживать непомерно высокие жизненные стандарты, к которым Виктория привыкла с детства и которые принимала, как должное. Поделом ему… и все же.

— Да. Ты намекнула. И еще его оракул намекнул… а я теперь должен достать из кармана пару-другую миллиардов империалов и вышвырнуть на ветер… впридачу к денежкам этого недоумка Таггерта. А ведь глава нашего салемского филиала уже официально объявил, что на будущих выборах мы поддержим кандидата от консерваторов… который с подавляющим перевесом лидирует согласно всем опросам. Если я сейчас переменю решение и возьмусь поддерживать Гордона, меня не просто обвинят в кумовстве. У меня не просто будут большие проблемы с местными чиновниками и будущим губернатором, и нашим филиалом здесь. Все решат, что я сошел с ума, как Калигула, назначивший сенатором коня. Но в том была язвительность хотя бы… и назидание грядущим поколениям, а здесь — сплошное идиотство.

Виктория чрезвычайно скверно училась в школе, не представляла, кто такой Калигула и тем более не знала, что у древнеримского Императора Гая Цезаря, по прозвищу Сапожок, тоже, между прочим, имелась обожаемая младшая сестра, по имени Юлия Друзилла. Виктория поняла только, что старший брат страшно зол. Губы ее задрожали, прекрасные серые глаза наполнились слезами.

— Почему ты сердишься? Почему на меня? А не на Гордона? И не на Бенцони? Или на Таггерта? Или не на прорица… ясновидя… Чамберса? Это потому, что они мужчины?

— Я сержусь на них тоже! Только пойми, нельзя безнаказанно пилить мужа…

— Я не пилила!

— Прости, но пилила. Как пила. Не переставая. Выпила из Гордона пинту крови, а то и две. Нет, он мне не жаловался, Виктория, но неужели я тебя первый день знаю? Нет. И его я тоже знаю не первый день. Да, он жутко амбициозный. И вечно порет горячку. Сделает… а только потом подумает. Но он отличный парень. Ведь он в лепешку расшибется, лишь бы ты была довольна и счастлива, лишь бы обеспечить тебя и малыша. Ты могла бы ценить это, милая. Хоть немножко. Неужели не понимаешь, что он и ради тебя встрял в это безумие?

Виктория взмахнула длинными ресницами.

— Причем тут я? Я тут абсолютно не при чем. Отговори его. Тебя он послушает, милый.

— Твой муж уволился с работы и ушел, хлопнув дверью. Учинил жуткий переполох. Он суеверный деревенский олух. И, к тому же, у него есть ружье. А теперь я должен его отговорить? Да он и слушать не станет, а пристрелит меня в упор. Кстати, что ты собираешься делать, когда твой муж с треском провалится на выборах?

Викторию совершенно не тревожила столь печальная и грустная перспектива.

— А, ерунда. Брошу этого олуха и найду кого-то получше.

— Что?!

— А что? Все так поступают, разве нет? Не сердись.

— Я не сержусь.

— Но ты сердишься, я вижу.

— Да, я сержусь, но…

— Вот видишь, сердишься.

— Да, если честно, я очень-очень сержусь, но…

— Терпеть не могу, когда ты на меня сердишься. Это меня убивает. Просто убивает.

— Виктория!

— Бедный сердитый котеночек. Какая жалость, что мы с тобой теперь так редко видимся. Не представляешь, как я соскучилась. Ты устал, прямо с дороги. Прими ванну и приляг.

Для их милости как раз успели подготовить комнату, так что Кит пошел, принял ванну и прилег. Виктория принесла брату рюмочку. И еще две. Угостила необычайно вкусными сэндвичами. Пообещала вечером приготовить сногсшибательный ужин. Прикурила ему сигарету. Раз триста или четыреста попросила не сердиться на нее и, наконец, получила прощение. Бедный котеночек был обнят, поцелован и разнежился в лучах беззаветного сестринского обожания.

— Поверишь ли, Виктория, — горько пожаловался он сестренке, — этот зажиточный крестьянин, Таггерт или как его там, обозвал меня монархическим прихвостнем. Как мне было больно и обидно — ты не представляешь.

— Бедный обиженный котеночек, — посочувствовала старшему брату Виктория, — раньше за такую непочтительность крестьян отводили на конюшню и пороли плетьми.

— Пороли… а то и вешали прямо на ближайшем дереве, — протянул Кит мечтательно.

— Вот-вот! А почему сейчас не порют и не вешают, милый?

— Говорят, настали другие времена, гуманные и просвещенные.

— Не нравятся мне эти дурацкие времена, милый. Совсем не нравятся.

Кит чмокнул сестренку в уголок розового, как цветочный бутончик, рта.

— Когда твой муж вернется?

— Должен вечером.

— Хорошо. Я пока вздремну.

Вечером Гордон вернулся с охоты. Он выглядел до жути симпатичным в камуфляже. Он смущенно протянул жене скромный букетик белых полевых цветов. Его сапоги были до голенищ забрызганы грязью. От него пахло кровью, потом, бешеной скачкой и адреналином.

— Где твои мертвые животные? — опасливо спросила Виктория.

— Я завез их к таксидермисту.

Виктория украдкой перевела дух. Раньше Гордон приходил домой с охоты и сваливал трофеи прямо в гостиной на пол, пока она не объяснила мужу, что окровавленные туши мертвых животных не настолько украшают их со вкусом обставленную антиквариатом гостиную, как ему почему-то кажется.

— Мой брат приехал.

Гордон покивал и поднялся наверх, оставляя потеки мокрой грязи на безумно дорогих коврах. Против обыкновения, Виктория не сделала мужу ни единого замечания по этому поводу. Наверное, потому, что за спиной у него было охотничье ружье. Гордон вошел в комнату и сел, положив ружье на колени. Кит проснулся от грохота тяжелых сапог, сел и посмотрел на зятя.

— Гордон, ну, что случилось.

— Ты ведь уже сам со всеми переговорил и все выяснил, как я понимаю.

— Да. Я заехал в Мэрию и побеседовал с бургомистром. Он согласен взять тебя обратно. Он сказал мне, что считает ужасной ошибкой лишаться столь толкового и компетентного сотрудника вроде тебя оттого, что ты малость увлекся астрологией и в результате капельку вспылил.

Гордон опустил голову и заворчал, как медведь, случайно забредший в заросли крапивы и чертополоха. Непохоже, чтобы мысль о возвращении на свою прекрасную высокооплачиваемую должность в Мэрии прельщала его. Он уже три года посвятил этой работе, был сыт по горло рутиной и, вдобавок, искренне считал, что достоин гораздо большего.

— Не надо было тебе приезжать, — сказал он Киту.

— Давай я сам буду решать, что мне надо и что не надо.

— Я в том смысле, что если ты приехал отговаривать меня…

— Это нас к чему-нибудь приведет?

— Нет.

— Я так и думал. Поэтому решил помочь. Я буду спонсировать твою предвыборную кампанию.

Гордон непритворно растерялся.

— Что? Нет. Так дело не пойдет. Я твоих денег не возьму. Минимум, это поставит тебя в неловкое положение…

Кит махнул рукой, заставив Гордона замолчать.

— Опомнись! Вот ты олух деревенский! Я уже поставлен в невыносимо идиотское и неловкое положение. Все, кому надо о том знать, прекрасно знают, что ты мой зять и, в отличие от тебя, не забывают о том ни на секунду. Теперь все считают, что я был в курсе твоей затеи, более того — санкционировал ее. Интересуются: то ли я с ума сошел, то ли затеял ловкую политическую аферу. Что я могу ответить? Как так получилось, что я лег спать опорой священного Престола, а проснулся — о Господи, прости и помилуй! — монархическим прихвостнем?

Гордон расстроился.

— Да. Это неправильно. Хорошо. Я откажусь от этой…

— Нет. Не откажешься. Ты пойдешь и выиграешь выборы. Тем более я уже упросил старину Монтеррея оказать тебе всю возможную поддержку на самом высоком уровне, — прибавил Кит, очень довольный собой.

— Старину… кого?

— Верховного Канцлера Милбэнка, твоего, если позволишь, однопартийца. Милбэнк будет несказанно счастлив свалить на Салеме консерваторов и наконец заполучить тут своего губернатора.

После трехдневных блужданий в темном глухом лесу Гордон малость одичал и соображал довольно туго.

— Но… Милбэнк? Я думал, ты на дух не переносишь этого… прохвоста. Зачем тебе вздумалось ему помогать?

— Ты ведь учился в школе и, наверное, слыхал историю о троянском коне?

— Да, слыхал. И в чем суть.

— О, Боже, Гордон, не хочу тебя обидеть, но иногда тебе действительно стоит собраться и пользоваться своими мозгами по их прямому назначению.

В дверях тихонечко появилась Виктория и поглядела на них обоих, кусая губы.

— Допустим. Старина Монтеррей? Деньги? Только… а если я не выиграю выборы? — промямлил Гордон, с трудом собравшись с мыслями.

Кит расцвел от счастья, заулыбался и от избытка теплых чувств так крепко обнял зятя, что слегка придушил.

— Что ж, тогда с твоей карьерой будет покончено. А моя сестра… она, конечно, не захочет провести остаток жизни в компании жалкого неудачника. Мы оба знаем, Виктория — женщина далеко не такого самоотверженного сорта. Не правда ли, милая? С какой стороны ни глянь, у тебя просто нет выбора. Полагаю на этом вопрос решенным. Детали обсудим позже, когда моя сестра не будет слоняться поблизости, глядя на нас обоих удивленными, прекрасными, невинными глазами.

— Я не…

— Прежде чем ты что-нибудь скажешь, глупышка, вспомни: твой муж отлично стреляет, — промолвил Кит, — пристрелит тебя, отвезет к таксидермисту, сделает чучело и украсит им вашу гостиную.

Виктория ужасно побледнела.

— К-как? — пролепетала она.

— А вот так, — отрезал Кит.

Гордон посмотрел на жену и растрогался.

— Ах, ты мой птенчик, моя красавица.

— Пупсик, — сказала она и немножечко всплакнула.

— Прекратите, — взмолился Кит, — ваши соловьиные трели… у меня от них в ушах звенит, и вот-вот кровь пойдет из носа!

— Прости, милый, — спохватилась Виктория, и щечки ее порозовели, — мы постараемся больше не звенеть в твоих ушах своими трелями. Иди, Гордон, умойся, переоденься и сядем ужинать.

* * *

Кит до последнего мгновения не верил, что эта политическая авантюра увенчается успехом. И все же, с тех пор, как Таггерт захлопнулся, дела у демократов на Салеме здорово пошли на лад. Гордон говорил, много и вдохновенно, а Таггерт стоял рядом, держа в руках широкополую шляпу, и молчал. Когда Таггерту все же приходилось говорить, он читал по бумажке заранее написанные Гордоном вдохновенные речи. Читал Таггерт мямля и запинаясь, по складам, но избирателям это импонировало. Остальное доделали крупные финансовые вливания и поддержка самого Верховного Канцлера.

Победу свою Гордон и Таггерт встретили в предвыборном штабе. После полуночи, наконец, объявили, что они выиграли — пятьдесят один процент против сорока у консерваторов. Остальные проценты голосов рассредоточились по прочим кандидатам, в том числе, и от Народного Трудового Альянса, который получил чуть больше четырех процентов голосов. Вроде бы очень скромный результат, но и не такой уж плохой, учитывая, что НТА в качестве общеимперской существовала меньше трех лет, а кандидат от нее был зарегистрирован за две недели до начала выборов и, в отличие от двух главных претендентов, не затратил на свою предвыборную кампанию и гроша ломаного.

Но это уже были частности… пускай и настораживающие. В штабе царило ликование, усталые сотрудники поздравляли друг друга, обнимались и пили шампанское.

Кит тоже приехал, тоже вкусил общего триумфа и тоже принимал поздравления. То, что он сам считал самой опасной и безнадежной финансовой авантюрой, когда-либо им предпринятой, остальные расценили как блестящий образчик его исключительного делового и политического предвидения. Теперь Кит и вправду мог выдвинуть в сенат коня. Да хоть троянского.

Размышляя о троянских конях, Кит неспешно дегустировал местные виноградные и пшеничные напитки, когда к их милости подошел Бенцони. За свои старания он тоже получил по заслугам и был назначен главой администрации новоизбранного губернатора. Тот, кстати, занимался любимым делом — ломал питьевой фонтанчик.

— Не знаете ли, в чем тут дело, господин Бенцони, — спросил Кит после того, как они обменялись приветствиями, — отчего господин Таггерт так неравнодушен к питьевым фонтанчикам.

— Может, тайный фетиш? Право, не знаю.

— Неужели? Все равно. Поздравляю. Не могу поверить, но вам это удалось.

— И вам, милорд, — почтительно проговорил Бенцони.

— Благодарю, но вы сильно преувеличиваете мои заслуги в этом деле. К тому же, вы забыли упомянуть ясновидящего. Смотрите-ка, астролог предсказал Гордону победу на выборах, и Гордон выиграл выборы. Занятная штука — ясновидение… не находите, мистер Бенцони?

— Я бы сказал, что это не занятная штука, если позволите, сэр, а целая наука.

— Гадания на кофейной гуще и внутренностях животных? О, да. Серьезная и точная наука. И, главное, работает… как ее там?

— Астролябия. Да. Астролябия работает безупречно, сэр.

— Еще бы. Это ведь целая серьезная наука — облапошение…

— И закабаление, — закончил Бенцони.

— За ваше здоровье, — сказал Кит, и они выпили на брудершафт.

Чуть позже подошла младшая сестренка. Виктория выглядела весьма довольной, хотя капельку смущенной.

— Спасибо, милый.

— За что?

— Ты поддержал пупсика в очень тяжелый для него момент. Дал ему деньги. И главное — верил в него до конца. Никто не верил, а ты верил. Это так много значит для Гордона. И для меня.

— Кстати, о деньгах, милая. Возьми. Десять сотен. Ровно столько, сколько ты заплатила провидцу, чтобы он предсказал Гордону невозможную победу на этих ужасных, провальных выборах.

Прекрасные глаза Виктории широко распахнулись, она лихорадочно огляделась по сторонам, будто выискивая лазейку, куда можно удрать и спрятаться, но Кит остановил сестренку, одной рукой нежно, но крепко ухватив за запястье, а второй, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит на них, ловко, будто факир, затолкал банкноты в лиф ее вечернего платья.

— К-как ты узнал?

— Да заехал к этому Чамберсу в тот же день после посещения предвыборного штаба, поболтал с ним чуточку по душам, стукнул разок по мерзкой роже, и он мне все выложил, как на духу.

— Ой-ой, Никита, — пробормотала Виктория.

Кит приобнял сестренку и шепнул ей на ушко:

— Это абсолютно против всех представлений о мужской дружбе, а также здравом смысле и морали, но я иногда по-настоящему восхищаюсь тобой, милая.

Виктория нежно порозовела ушками. Его восхищение дорогого стоило.

— Надеюсь, ты теперь довольна? Все-таки притормози немножко, а не то Гордон и впрямь устроит нам контрреставрацию, — Кит подозвал официанта, угостил себя и сестренку тартинками и закончил, прожевав: — Что бы он ни понимал под этим на самом деле.

— Так ты не сердишься? — на всякий случай уточнила Виктория.

— Ни капельки, — искренне сказал Кит.

— Никита.

— Да, солнышко.

— Может быть, все-таки стоит сказать пупсику, что прорицатель — шарлатан? — спросила Виктория, наблюдая, как муж, усталый и небритый, но очень симпатичный, греется в лучах заслуженной славы, принимая сердечные поздравления, объятия и кружечки пива.

— Потому что предсказал, что Гордон выиграет выборы, и Гордон их выиграл?

— Да… ерунда получается, — пробормотала Виктория.

— Верно, получается. Знаешь, почему? А просто потому, что до некоторых вещей человек должен доходить исключительно своим умом. Своим. А не твоим и не моим. Ничего тут не поделаешь. Давай просто обо всем забудем, милая.

— Давай, — с облегчением согласилась Виктория.

— Хочешь потанцевать?

— Ты меня приглашаешь, милый?

— Да. Докажем всяким деревенским олухам, что можно танцевать, не отдавливая партнеру ноги.

В конце концов, именно Гордон — не по должности, но по сути — стал губернатором Салема. Именно в его руках сосредоточилась реальная власть. Таггерт существовал в качестве довеска к своему вроде бы заместителю. Дело доходило до того, что губернатора далеко не все граждане Салема знали в лицо и по имени, зато вице-губернатора на Салеме (и далеко за его пределами) знали, как раз напротив — все и каждый — и в лицо, и по имени. И, обращаясь к нему, люди частенько, кто намеренно, из желания польстить, кто совершенно непреднамеренно, забывали о приставке «вице».

Гордон сперва старательно поправлял их, потом ему надоело. К черту. Заслужил.

Таггерт злился, ломал питьевые фонтанчики и бранился, но потом и ему надоело. Гордон всегда вел себя с патроном деликатно и любезно, водил по шикарным ресторанам и на канкан, почтительно внимал бредням о питательной водоросли, угощал сигарами и киршвассером. Что еще надо для счастья немолодому уже человеку? Да и дело свое вице-губернатор делал неплохо. Инвестиции на Салем хлынули широкой рекой. Лендлордов утешали разговоры Гордона о контрреставрации, пусть они и понимали, что это всего лишь пустая болтовня. Простой же народ был благодарен вице-губернатору за его рьяную борьбу с коррупцией, мздоимством и преступностью. Гордон также сумел провести несколько толковых и долгожданных реформ в области налогообложения, торговли и промышленности, и социальной сфере.

В общем, все были счастливы и довольны.

Все, кроме самого Гордона.

Ему по-прежнему было мало. Он по-прежнему жаждал куда большего.

И наступали времена, когда его надеждам было суждено осуществиться.

2

Двадцать третий век от Рождества Христова ознаменовался двумя эпохальными технологическими прорывами. Открытием во время колонизации Венеры гигантских подземных залежей сверхгорючего вещества «Джет». И синтезом синих кристаллических четырехмерных структур, на основе которых была впоследствии разработана кристаллическая фотонная ретрансляторная связь.

Разработка и внедрение космических кораблей с Джет-двигателями, способных развивать скорость, многократно превышающую скорость света, и усовершенствование КФРС означали, что человечество могло теперь приступить к исследованию и освоению дальнего космоса, более не замыкаясь в узких границах Солнечной системы.

Запуск Джет-корабля «Феникс» состоялся 18 октября 2269 года. На борту находилось сто двадцать человек — шестьдесят восемь граждан Объединенной Южной и Северной Америк и пятьдесят два гражданина Демократического Китая, из них четырнадцать — женщины. Заветная цель экспедиции лежала на расстоянии пятнадцати световых лет от Земли в созвездии Весов. Это была землеподобная планета, которая будущим поколениям станет известна под именем Эпллтона.

Первые Джет-корабли представляли необычайно громоздкие конструкции, требующие значительного количества обслуживающего персонала. «Феникс» достигал размеров небольшого островного государства. Его строительство заняло три десятилетия и обошлось американо-китайскому государственному космическому конгломерату в двадцать триллионов золотых амеро. Еще столько же средств было потрачено на подбор, подготовку и тренировку астронавтов. Это не говоря о предшествующих полету «Феникса» годах кропотливых и дорогостоящих научных исследований, снаряжении и отправке десятков автоматических зондов, а также четырех орбитальных спутников связи.

Путешествие «Феникса» продлилось земной год и обошлось без серьезных происшествий, что само по себе можно было счесть необычайным чудом. Экипаж не питал иллюзий на счет. Они были смертниками — самыми высокооплачиваемыми смертниками в истории. Малейший сбой систем мог привести к их немедленной гибели или к вечному дрейфу «Феникса» в мертвых глубинах космоса.

И все же, представшее их взорам сокровище стоило любых рисков. Орбита планеты была устойчивой, климат — мягким, ровным и однородным, сила тяжести — чуть больше земной. Две трети поверхности планеты занимал относительно мелкий и теплый пресноводный океан. На двух материках имелось в изобилии прочих водоемов — озер и рек. Океанические водоросли и растения материков в изобилии напитывали атмосферу кислородом. Пробы, взятые автоматическими зондами, свидетельствовали об отсутствии болезнетворных бактерий или инопланетных вирусов. Местные виды моллюсков, ракообразных и рыб вполне годились в пишу человеку, а богатая флора круглый год приносила щедрые и питательные плоды.

Никому из астронавтов и в голову не могло прийти, что перед ними — великолепно подготовленные и расставленные силки. Типичная мышеловка. Сыром в которой было вещество загадочного происхождения, позже названное усладом-плюс.

Услад-плюс находился всюду. Буквально — всюду. Микроскопические дозы его были растворены в воде, земле и воздухе, в тканях животных и растений. Но это была крохотная верхушка айсберга. Титанические залежи услада находились на дне океана. Колоссальные розовые жилы месторождений услада уходили на сотни километров вглубь планеты, практически достигая раскаленного ядра Эпллтона. Невероятные подземные запасы услада позже обнаружились в горах, неподалеку от которых приземлился несчастный «Феникс».

Наличие в атмосфере и воде этого таинственного вещества было зафиксировано еще исследовательскими зондами ОА, но тогда его подлинные свойства остались тайной за семью печатями, и были сделаны выводы, что оно не представляет опасности для людей. Руководствуясь этим сомнительным знанием и не видя видимых препятствий к высадке, капитан «Феникса» — тридцатидвухлетняя Джоанна Лавджой — приняла роковое решение. Совершив с десяток витков по орбите планеты, «Феникс» на редкость гладко и мягко приземлился на пустынном плоскогорье, в десяти милях от пустынного океанского берега.

Там же был торжественно водружен флаг Объединенных Америк, а планета столь же торжественно наречена Эпллтоном — в честь Пожизненного Президента Объединенных Америк Карлоса Хаббарда Гольдштейна Эпллтона. Во время церемонии астронавты радовались, как дети. Лишь капитан Лавджой не поддалась общей эйфории. Даже в миг величайшего триумфа под желто-сиреневыми небесами чужого мира капитана не на шутку тревожила политическая ситуация на далекой Земле и безопасность родной страны, находящейся в плотном кольце вооруженных до зубов врагов, выжидающих удобного случая, чтобы коварно напасть на миролюбивую Объединенную Америку.

Чего стоила одна недружественная Пан-Скандинавия, бывшая Европа, на заболоченных задворках которой партизанские отряды гибнущей Франко-Британии безнадежно, но беззаветно храбро пытались противостоять стальным армадам Священной Ирландии и Социалистической Республики Дания. Дальше на востоке скалил атомные зубы Братский Блок — несокрушимое содружество славянских государств, основной и самый опасный потенциальный противник Объединенных Америк. Еще восточней обитал зверь куда скромней размерами, но не менее злой и опасный — милитаризованная монархическая Япония. А донельзя враждебная Зеленая Лига Джихада, со столицей в Тегеране, объединившая под знаменами Пророка не только арабские страны, но и большинство стран Африки?…

Единственным верным и надежным союзником Объединенных Америк в окончательно спятившем мире являлся могучий демократический капиталистический Китай под руководством Четырех Красных Далай-Лам. Но, если честно, сотрудничество двух великих государств не особенно согревало душу капитана Лавджой. За год полета неизменно вежливые и улыбчивые азиатские лица несколько… набили ей оскомину. Нет, капитан не показывала вида, но в их улыбчивости ей постоянно мерещилась какая-то подспудная, скрытая угроза.

В самом деле Джоанна прекрасно понимала, что китайцы — отличные ребята, добрые товарищи, настоящие профессионалы, да и Пожизненный Президент Эпллтон не так давно объявил мироучение Демократического Дао в целом не отклоняющимся от основной линии Партии и регулярно принимал в Нью-Вашингтоне пышные делегации Четырех Красных Далай-лам. И все-таки капитана Лавджой не оставляло ощущение, что перед ней, наверное, шпионы, предатели, вредители и враги, а то, чем черт не шутит, и тайные диверсанты.

Ведь именно диверсанты и шпионы были виноваты в том, что Америка переживала далеко не лучшие времена. Особенно тяжко стало с тех пор, как Москва, Тегеран, Копенгаген, Дублин и Токио ввели против Америки строжайшую экономическую блокаду. Вот уже четыре десятилетия страна, так и не сумевшая оправиться от судьбоносных потрясений Победоносной Революции и последствий Объединения, испытывала серьезные и затяжные перебои с топливом, медикаментами и продовольствием — впридачу к нищете, разрухе, повальному, особенно в сельской глубинке, пьянству, ужасающей детской смертности, галопирующей инфляции, безработице, коррупции, эпидемиям и бешеной гонке вооружений, пожирающей без остатка все финансовые и экономические ресурсы.

Некогда величественные города Зоны Северная Америка превратились в дурно пахнущие помойки, сомнительным украшением которых служили горы трупов контрреволюционеров на центральных площадях. Среди мусора и отбросов копошились бездомные, беженцы и бродяги, седые ветераны Революции и локальных конфликтов. Безногие, безрукие, слепые, кашляющие кровью… человеческие обрубки. По улицам шныряли банды с Юга. Грабили чудом уцелевшие крохотные магазинчики, убивали случайных прохожих, насиловали женщин, похищали детей. Частенько случалось — несчастных хватали и угоняли в рабство, вкалывать на бескрайних плантациях коки, затерянных в Зоне Бразилиа-Колумбия. Поговаривали, в отдаленных южных районах после столетий сна пробудились к жизни древние индейские божества, мстительно требуя крови белых людей и человеческих жертвоприношений. И над всем этим витали радиоактивные облака, приносимые ветром из безжизненных пустошей Зоны Канада, уничтоженной атомными бомбардировками после крупномасштабного антиправительственного восстания.

Капитану доводилось слышать тихие, пугливые рассказы о том, что когда-то, лет сто или двести тому назад, до Объединения Америк и Революции, жизнь была совсем другой. Вдоволь еды, воды, спиртного, бензина и табака, — и все это можно было купить свободно, без карточек или не переплачивая втридорога на черном рынке. Телевизионных каналов были сотни, а не один, как сейчас, бесконечно транслирующий речи Пожизненного Президента, который не постарел ни на мгновение со славного дня Последней Победоносной Революции. Полиция охраняла мирных граждан, а не расстреливала на улицах без суда и следствия, и не отвозила в концлагеря для контрреволюционных элементов. Бандиты сидели в тюрьмах, а не разгуливали по улицам средь бела дня, а сами улицы регулярно чистили и убирали. И нация вымирала от последствий неумеренного переедания и ожирения. А не от голода.

Лавджой не верила этим россказням, считая их уделом впавших в маразм слюнявых стариков, сопливых паникеров и засланных пропагандистов Братского Блока. Как могло раньше быть лучше? Не могло. Очевидно, все было стократ хуже, ведь именно поэтому и началась Победоносная Революция, к власти пришла Правящая Партия во главе с великим и бессменным Пожизненным Президентом…

— Давайте теперь поставим наш флаг, — проговорил один из китайцев, отвлекая капитана от ее мыслей.

— Что?

Китаец откашлялся, решив, что капитан недостаточно хорошо разобрала его великолепный английский.

— Флаг нашей славной и могучей родины, Демократического Китая.

— Здесь есть место лишь для одного флага, — холодно проронила Лавджой, обведя рукой в перчатке гористую местность, поросшую редкой рыжеватой растительностью.

Китайцы зароптали. Удивление их быстро сменялось озлобленностью, а также сомнениями в компетентности капитана и ее здравом рассудке. Нервы у всех были на пределе. Не могло не сказаться чудовищное, нечеловеческое напряжение минувших месяцев. Капитан не стала дожидаться, пока разгорится первый в истории межгалактический скандал. Ей здесь было все ясно и понятно. Она выхватила оружие и недрогнувшей рукой пристрелила трех азиатов в упор, проделав в их герметически закупоренных защитных костюмах аккуратные дырочки, взорвавшиеся фонтанчиками мяса и крови.

— Кто следующий? — холодно спросила Лавджой.

Убитых похоронили тут же, закопав в рыхлой земле, которая впитала кровь жадно, будто губка. После чего инцидент был полностью исчерпан, и экипаж приступил к работе.

Первоначально планировалось, что исследовательские работы уложатся в двадцать семь земных суток, расписанных буквально по секундам. Кажется, все было предусмотрено и распланировано, работы продвигались по графику, на Землю регулярно отправлялись подробные и оптимистичные отчеты… но тут начало твориться что-то непонятное. Сперва оборвалась связь с центром управления. Потом будто с ума посходили надежнейшие, точнейшие приборы, включая бортовые компьютеры «Феникса». Затем обнаружилась серьезная поломка корабля, устранение которой могло занять долгие месяцы…

Ситуация из плохой быстро становилась критической. Капитан Лавджой пыталась воззвать к благоразумию экипажа, умоляла не поддаваться панике, через слово упоминала Пожизненного Президента и грозила подчиненным немыслимыми карами. Впустую. Астронавты были тренированными, закаленными людьми, прошедшими наистрожайший физический, психологический и идеологический отбор, и все же… они оставались просто людьми. Напуганными, усталыми, растерянными людьми, оказавшимися в чуждой обстановке, за миллионы миллионов миль от Земли… от друзей и семей… и всевидящего ока Пожизненного Президента…

А здесь цвели незнакомые, но прекрасные цветы, щебетали на ветках летучие ящерки, в чистых водах плескались аппетитные рыбешки и моллюски, деревья ломились от съедобных плодов и фруктов, а воздух, чистый и свежий, был очень пригоден для дыхания без скафандров и респираторов.

Попытки капитана вернуть экипажу должный рабочий настрой закончились тем, что ее заперли в рубке «Феникса» рядом с молчащим передатчиком. Избавившись от опеки капитана, астронавты повели себя, как подростки в буйном подпитии на веселой вечеринке. Работы по починке корабля прекратились совершенно. Мужчины и женщины сбросили защитные костюмы и расхаживали нагишом, загорали на пляжах, купались, ели рыбу и сочные фрукты, спали под открытым небом и без стеснения делились самыми сокровенными мыслями. Капитан приходила в ужас от этих разговоров. Мало того, что американцы пребывали не в восторге от убийства китайцев, так они еще осмеливались критиковать самого Пожизненного Президента. Те, что пообразованней, особенно инженеры, вообще заводили разговоры столь откровенно подрывного и контрреволюционного характера, что, окажись они на милой родине, их бы немедля расстреляли. Например, они высказывали вслух крамольные предположения, что никакого Пожизненного Президента не существует. По их мнению, вечно молодой Президент мог быть трехмерной голограммой или человекоподобным роботом.

Но куда больше этих нелепых фантазий капитана пугало и коробило то, что ее люди, напрочь утратив представление о приличиях, предавались дикому, непристойному разврату, свальным оргиям и прочим отвратительным бесстыдствам. Притом они совсем не заботились о предохранении или иных мерах предосторожности. Мало того, поскольку самки находились в меньшинстве, самцы устраивали за обладание ими кровавые драки, обыденные для пещерных кроманьонцев, но никак не для высококвалифицированных штурманов, техников, биологов, медиков и инженеров!

Капитан сидела взаперти в рубке, тщетно надеясь, что случится чудо и передатчик заработает. Она не верила в происходящее. Она ощущала в творящемся кошмаре какую-то еще более кошмарную подоплеку, но не могла представить, какую именно. Ей начали сниться сны, полные миллионами миллионов одинаковых марширующих Пожизненных Президентов. Джоанна хотела застрелиться, но у нее конфисковали оружие. Вообще, экипаж не забывал о капитане. Ей регулярно приносили еду и воду, и раз в день на десять минут выводили на прогулку. С Лавджой не разговаривали, но и не угрожали ей, не давили, будто ждали, что капитан добровольно присоединится к маленькому обществу.

Из того, что капитан видела и слышала в те дни, можно было заключить, что неведомое действо перешло в новую фазу. Взрыв животной чувственности сошел на «нет». Люди обустраивались на новом месте и возводили хижины. Вспомнив об этикете, экипаж соорудил примитивные одежды из коры и листьев, потихоньку налаживал незатейливый быт и запасался продовольствием и запасами воды.

К удивлению Лавджой, люди выглядели прекрасно, будто отдохнули на лучшем курорте. Все были загорелыми, сытыми и спокойными, никаких болезней, ранений или несчастных случаев, ни единого проявления агрессии или паники, никаких драк и свар. Каждый четко выполнял свою работу, заботясь о выживании маленькой колонии. Главное, с поразительной и беззаботной легкостью все они и думать забыли о родине, о Земле, об экспедиции, о «Фениксе» и о… как там его звали? Карлохабголдэппл…?

Джоанна не представляла, чем это может быть, но оно воздействовало и на нее. Она давно сняла защитный скафандр, потому что измучилась от дневной жары и спертого воздуха внутри корабля. Запасы воды и пищи с Земли иссякли, и она пила местную воду, ела фрукты и рыбу. Ночами она покидала стальное чрево корабля и жадно глотала свежий, прохладный воздух. Передатчик молчал. Величественный «Феникс» ржавел, трещал и разваливался на части. В какой-то момент капитан Лавджой поняла, что безнадежно сошла с ума. В ее голове поселились призрачные голоса и часами разговаривали друг с другом, игнорируя ее просьбы замолчать, ее слезы и ее дикие крики. Как-то к ней в рубку на огонек заглянул сам Пожизненный Президент Карлос Хаббард Гольдштейн Эпллтон.

— Спрашивай меня о чем хочешь, Джо, — предложил он радушно.

Капитан действительно давно хотела задать ему вопрос. Один-единственный вопрос.

— Почему?

— Почему? — повторил Пожизненный Президент Объединенных Америк и покачал головой. — Не будь дурочкой. Разве нужны причины? Разве для чего-нибудь вообще нужны хоть какие-то причины?

«Что за бессмыслица», — подумала Лавджой.

— Именно, бессмыслица, — согласился Пожизненный Президент и улыбнулся, — я всегда думал, что люди неверно представляют себе Ад. Ад — это не моря огня, не вечность страдания… а — бессмыслица. Абсолютное, всеобъемлющее, полное, безоговорочное, безысходное отсутствие всякого смысла. Вот что такое настоящий Ад… А? Как ты думаешь?

Она думала, что, как обычно, потрясена величием и мудростью Пожизненного Президента.

— Ты измучилась, поспи, — сказал он.

И Джоанна уснула. И проснулась, чувствуя себя спокойной и расслабленной. Голоса замолчали. Она вдруг поняла, как глупо вела себя все это время, сидя взаперти и размышляя о… Америка, Братский Блок, Китай, Джихад, Революция… что вообще означали эти слова?

Теперь у нее появились другие, куда более насущные заботы. Достаточно ли у ее народа пищи? Удобно ли они устроились? Каждая ли самка уже оплодотворена? Не передрались ли самцы? Знал ли ее народ, что те желтые плоды ядовиты, зато из красных можно сварить великолепный пьянящий нектар, а из зеленых — приготовить освежающий утренний напиток сродни… как это называлось на Земле?… Кофе?…

Когда грузное алое светило Эпллтона закатилось за горизонт, пылающий закат догорел дотла, и на черном небе зажглись незнакомые звезды, капитан Лавджой навсегда покинула «Феникс». Дыша ровно и размеренно, слыша мерное биение океанских волн о берег, она прошла по узенькой тропке и вышла к поселению.

Ее ждали. Кругом у большого костра собрался ее народ — бывший экипаж «Феникса». Отчего-то Джоанна совсем не удивилась, увидев среди них убитых ею азиатов. Парни вовсе не выглядели покойниками, а выглядели такими же крепкими и здоровыми, как все остальные, и глаза их, как и у всех остальных, светились в темноте ярким, желтым светом, а тела лоснились густой зеленой шерстью.

— Приветствуем тебя, Воплощение Матери-Богини, — сказали слаженным хором мужские и женские не-существа.

Джоанна улыбнулась. Она еще сама совсем не понимала, что это значит, но знала наверняка, что теперь все будет хорошо… лучше не бывает.

— Да будет так, — сказала она и взмахнула рукой, и кругом нее поднялась стена белого бездымного пламени.

Связь с Эпллтоном была утеряна навсегда. Из-за резкого ухудшения политической и экономической обстановки американское правительство было не в состоянии отправить туда еще один корабль. Потом грянула Последняя Мировая Война, и загадочная планета и несчастный «Феникс» были надолго и прочно позабыты.

Но колонисты на Эпллтоне выжили, более того, колония развивалась и росла. Благодаря теплому и устойчивому климату, изобилию пищи и заботливому присмотру Воплощений Матери-богини, самки приносили множество крепких и жизнеспособных детенышей, и поколение не-существ сменялось поколением.

Услад-плюс продолжал делать свою работу. Под его воздействием потомки астронавтов уже перестали быть людьми, а эволюционировали в иной биологический вид. Продолжительность жизни колонистов немного упала по сравнению со средней продолжительностью жизни человека, зато значительно поднялась рождаемость. Приплод в семь-двенадцать детенышей за местный год, длившийся три четверти земного, стал обычным делом для взрослой, здоровой самки.

Далеко не все услад-плюсовые мутации были продуктивными и полезными для выживания. За этим внимательно и строго приглядывало Воплощение Матери-Богини, а также ее доверенные жрицы, отбирая из каждого помета самых здоровых, живучих и перспективных детенышей. Изуродованных, больных или мертворожденных жрицы на специальной церемонии приносили в жертву Матери. На самом деле их просто сбрасывали со скалы в океан, где маленькие тела пожирали разнообразные твари.

Со стороны это могло показаться чудовищной жестокостью, но иного выхода у колонистов просто не было. Познания предков в инженерном деле, биологии, химии и медицине оказались практически бесполезными на чужой планете. Стальные инструменты заржавели и очень быстро погибли вместе с останками «Феникса». У не-существ не имелось настоящих лекарств. Для охоты, строительства домов и возделывания полей приходилось обходиться самыми примитивными приспособлениями. Пищи зачастую не хватало не только для больных, но и для здоровых. Ситуация осложнялась тем, что непредсказуемая услад-плюсовая эволюция работала не избирательно и не щадила никого. Плод или животное, еще вчера съедобное, завтра могло оказаться смертельно ядовитым.

Невзирая на постоянные опасности и бесчисленные испытания, колония процветала. Не-существа жили причудливой и трудной, но тихой и размеренной жизнью, растили детей, возделывали поля, сеяли и кормились, не зная ни войн, ни братоубийственных распрей, и возносили хвалы Матери-богине, которая — как верили жители Эпллтона — обитает в горах глубоко под землей и заботится о своем народе. Никто и никогда не видел саму Мать-богиню, но она являла им свою реальность и диктовала свою волю через Воплощения. С каждым поколением связь не-существ с человечеством и своей бывшей родиной становилась все более призрачной. Никто уже не помнил, почему всех детенышей мужского пола называют Карлосами, а женского — Джоаннами.

Размеренное существование не-существ нарушило воцарение Черного Триумвирата. Во время так называемой Третьей Экспансии Эпллтон был обнаружен автоматическими кораблями-разведчиками Триумвирата. Судя по всему, Триумвират очень заинтересовался странными колонистами… а также услад-плюсовой эволюцией… и, собственно, самим усладом.

Не встретив ни малейшего сопротивления, боевые колесницы Триумвирата захватили планету. Стационарные исследовательские модули принялись за изучение Эпллтона. Триумвират похитил три или четыре десятка детенышей несуществ для исследований, но остальных не тронул. Детеныши, впрочем, вскоре были возвращены родителям в целости и сохранности.

Убедившись, что колонисты не представляют угрозы, Триумвират взялся за строительство шахт для добычи услада. Жители Эпллтона наблюдали за работающими день и ночь машинами, которые действовали столь слаженно и разумно, что могли показаться живыми, одухотворенными существами. В действительности каждой машиной в отдельности и ходом работ в целом руководил Черный Триумвират, находившийся за миллионы миллионов миль, на бывшей Земле, в подземном Дворце Сопричастности.

Неожиданно работы прекратились.

Объяснялось это тем, что Триумвират напрямую столкнулся с той же проблемой, которая впоследствии встала и перед властями Империи, а именно: услад-плюс надо было кому-то добывать. Казалось, самым простым выходом была полная автоматизация рудников. Если бы не одно «но». Разработка и запуск в производство механизмов, которые хотя бы через три месяца работы в шахтах исправно функционировали, а не превращались в груду бесполезного металла от концентрированных паров услада-плюс, оказалось предприятием, неподъемным для Черного Триумвирата.

Триумвират попытался использовать для добычи услада материал куда менее дорогостоящий — людей, но и тут возникли неодолимые препоны. Буквально за неделю работы в шахтах человеческие существа приходили в полнейшую негодность. От концентрированных услад-плюсовых паров люди заболевали, сходили с ума и умирали. Средства защиты, специальные фильтры и костюмы не отменяли агонии, а лишь растягивали ее, причем совсем ненадолго, а обходились баснословно дорого, к тому же еще стремительно приходя в негодность. Попытки Триумвирата путем генетических экспериментов повысить устойчивость людей к усладу закончились созданием чудовищных неуправляемых монстров, которых спешно пришлось уничтожить ввиду их необычайной опасности.

Впустую израсходовав немало умных дорогостоящих машин и человеческого материала, Триумвират призадумался. Очевидно, человеческие жертвы и гибель дорогостоящих машин мало беспокоили его или их, но возможность добывать услад-плюс в промышленных масштабах или хотя бы в достаточном объеме по-прежнему оставалась недостижимой. И весьма заманчивой.

И тогда Черный Триумвират обратил заинтересованный взгляд на колонию не-существ.

Имперские власти впоследствии не раз упрекали несуществ в коллаборационизме с самым страшным врагом человеческой расы, но что оставалось делать? Как могли не-существа противостоять стальным армадам Триумвирата? Чем сражаться? Когтями и зубами? Палками? Многие из не-существ даже не осознавали толком, что происходит, принимая машины Триумвирата за странных мутировавших животных.

К моменту захвата Эпллтона Триумвиратом, четыре столетия спустя после основания, колония насчитывала уже полтора миллиона особей, из них почти две трети составляли молодые самцы, способные работать в шахтах. Но важней было другое — приспособленность их организмов к воздействию услада-плюс. Для крепких и здоровых самцов несуществ долгое пребывание под землей, в шахтах, было делом опасным и болезненным, и все же они могли работать, и работать куда эффективней и дольше, чем обычные люди… и машины.

Вот что требовалось Триумвирату. Не-существа добывали услад-плюс, а взамен Триумвират снабжал колонию строительными материалами для жилищ, необходимыми инструментами, хорошей пищей и медикаментами. Каждый день на протяжении последующих двух столетий черные корабли Триумвирата взмывали в небеса Эпллтона, унося на борту тысячи тонн услада-плюс. Каждый день глубоко под землей в страшных муках от непосильного труда умирали молодые самцы. Но иного выхода не было. Малейшее недовольство жестоко подавлялось.

Поколение сменялось поколением, Воплощение — Воплощением. Не-существа ждали, кротко, покорно и терпеливо.

И вот — Триумвират пал.

Казалось бы, с Освобождением и гибелью Сопричаствующей Машины этот ужас должен был прекратиться, но не тут-то было. Об Эпллтоне прознала Империя. Не успели проржаветь брошенные машины Триумвирата, как небеса разверзлись вновь, и на планету высадились имперские корабли.

Обитатели Эпллтона встретили имперских солдат как освободителей от долгого рабства… и жестоко обманулись. Сам облик колонистов, их образ жизни, поклонение Матери-Богине, убийства детенышей вызвали у солдат отвращение и омерзение. Кроме того, при создавшейся после Освобождения политической обстановке несчастных колонистов смело можно было назвать предателями за сотрудничество с Триумвиратом, пусть и вынужденное.

Скорее всего, Империя озаботилась бы навести на Эпллтоне свои порядки или вовсе бы оставила не-существ в покое. Но опять вмешался услад-плюс. Уникальное сырье, обладающее целым спектром интереснейших свойств. Вещество, которое в равной степени могло оказаться полезным, а порой незаменимым в пищевой индустрии и медицине, в изготовлении различных сложных механизмов и систем. Быстро выяснилось, что, обработанный должным образом, услад-плюс может использоваться для производства наркотических препаратов.

И Эпллтон был завоеван вновь — на сей раз имперскими войсками. Не-существ, как и во времена Триумвирата, загнали в шахты и заставили трудиться на услад-плюсовых рудниках. Тех, кто не пожелал смириться с новым рабством, безжалостно истребили. За помощь в Освобождении власти передали рудники луизитанскому Синдикату Крайм-О. Однако Синдикат владел и распоряжался этими богатствами не единолично. Добыча услада на каждом этапе самым строгим образом контролировалась сотрудниками Отдела Благонадежности. Одновременно они получили возможность изучать услад-плюсовую эволюцию, а самые интересные экземпляры местной мутировавшей флоры и фауны отправлялись в засекреченные бункеры.

От рождения до смерти не-существа обитали под постоянным надзором в Гетто, в тесных хижинах, влача жалкое безрадостное существование. Культ Матери-Богини находился под запретом, и не-существам приходилось практиковать свои ритуалы тайно. При рождении их клеймили, будто скот. По достижении десятилетнего возраста самцы становились достаточно взрослыми, чтобы работать в шахтах. От самок требовалось одно — рожать как можно больше жизнеспособных детенышей. Их фертильность подстегивалась искусственно путем инъекций специальных препаратов. Совсем еще юные самки умирали в медицинских бараках, истощенные бесконечными родами. Мужские не-существа гибли, пристрастившись к столь обыденным человеческим порокам как табак, азартные игры и алкоголь.

Сотрудникам Гетто тоже приходилось несладко. За первые два или три года службы многие обзаводились неизлечимой зависимостью от услада. Они заканчивали жизни опустившимися наркоманами, болели и умирали. Их пожирали местные чудовищные твари и убивали бунтующие несущества. И, однако, это не имело значения, настолько прибыльным бизнесом оставалась добыча услада-плюс.

Четыре столетия почитания и жертвоприношений.

Два столетия рабства при безмолвной, непостижимой тирании Черного Триумвирата.

Пять столетий мук и угнетения под стальной пятой Империи.

Питаясь, набухая и насыщаясь страданием, болью, кровью, алчностью, бесконечными смертями и ненавистью, в бездне под землей, такой темной, что эту тьму не рассеял бы и свет тысяч солнц, оно заворочалось, пробуждаясь от сна, такого долгого, что этого времени хватило бы, чтобы погасить свет тысяч солнц.

Она услышала… слово, биение, дуновение, вихрь, дыхание, чей-то стон, тихий вопль.

Зов.

Круг замыкался.

Медленно она начала подниматься наверх и выбираться наружу.

3

От каменных стен с бойницами, окружающих Коммуну неприступным барьером, к городу Мэмфорду вела дорога, которая сперва проходила через густые лиственные леса, а затем тянулась вдоль ухоженных лугов и пастбищ, где весной и летом пировали тучные стада. Зимой дорога становилась практически непроходимой, превращаясь в узенькую, петляющую по-заячьи тропку, и тогда добраться до города можно было лишь пешком или на лошадях.

За пять столетий с момента основания из поселения в десяток хижин Мэмфорд превратился в великолепно укрепленный средневековый город, окольцованный крепостными рвами. В глубине города, примерно через три мили от городских ворот, находилась главная площадь. Там высилась ратуша и располагались другие административные здания, включая Зал Совета Коммуны. Здесь же находилась лучшая гостиница города и множество магазинчиков и лавок. Главным украшением площади служили мраморные фонтаны, посвященные трем героям Освобождения: Императору Константину Первому, правителю Свободной Торговой Колонии Францу Максимилиану и лорду Джеку Ланкастеру.

Фонтаны были не простые. Тот, что со скульптурой Императора Константина Первого, изливался родниковой водой, такой чистой и свежей, что в жаркий день она пьянила не хуже дорогого шампанского. Из полунаклоненного кувшина в руках мраморной фигуры Франца Максимилиана текло розовое масло. Лорда Джека скульптор изваял с бочонком в руках. Стоило отвернуть краник, из бочонка текло терпкое и густое красное вино. Зимой вино подогревалось, туда добавлялись специи, и можно было угощаться отменным глинтвейном.

Как раз в направлении бочонка и бросал тоскливые взгляды мэр Коммуны Грегори Даймс. Хоть он и оделся по зимнему сезону, но уже успел изрядно закоченеть в ожидании своей юной подруги Люси. Даймс собирался отвести девушку к Колдунье, ибо Дух счел ее достойной принять воспоминание о Финальной Сопричастности — невероятно важный и торжественный момент в жизни каждого луддита. Но, невзирая на важность и торжественность, Люси безбожно опаздывала.

— Женщины, — бормотал Даймс.

Не устояв перед искушением, он успел от души угоститься глинтвейном, когда, наконец, появилась Люси в меховой накидке и меховой шапочке, под которую забрала густые, с рыжеватым отливом, волосы. Щеки ее разрумянились от холода, ясные глаза блестели, весь облик дышал здоровьем и невинностью, какую Даймс до сих пор наблюдал лишь в среде этих дикарей-машиноненавистников.

— Прости, Грегори…

— Ты опоздала на полтора часа!

— Да, я немного задержалась в мастерской… зачем же так сердиться?

Как и прочих луддитов, Люси отличало полнейшее пренебрежение к точному времени. Это не переставало удивлять, а порой и злить Даймса — человека, пришедшего из Вовне, как называли остальную Империю истинные луддиты. Что поделаешь? Выбора не было, приходилось терпеть и мириться. Все-таки, Даймс уже двадцать лет жил в Коммуне, и последние пять исполнял обязанности мэра.

Луддиты вообще нередко назначали на пост мэра людей, пришедших в Коммуну из Вовне — чисто по прагматическим соображениям. Ибо, несмотря на все усилия, они не могли совершенно отгородиться от внешнего мира, огромного… невероятно опасного.

Для луддитов история закончилась с падением Черного Триумвирата. Что случилось дальше — их вовсе не касалось. Но представьте изолированное общество, совершенно неосведомленное о титанических переменах, сотрясающих Империю, о смене монархов и Верховных Канцлеров, о новейших технических изобретениях. Людей, не подвластных мощи имперской пропаганды, но и не владеющих информацией. Людей, которые с невероятным трудом понимали современный язык. Людей, которые при малейшем серьезном покушении на их мирок из Вовне оказались бы в сомнительном положении индейских племен, встретившихся лицом к лицу с конкистадорами.

Именно поэтому на протяжении длительного времени мэром Коммуны избирался человек, пришедший в Коммуну не так давно из Вовне и доказавший преданность идеалам Коммуны. Этот человек должен был служить своего рода посредником между истинными луддитами и имперскими властями, водить дружбу с местными чиновниками и время от времени принимать делегации ученых-этнографов, а также представителей министерства обороны и Отдела Благонадежности.

Если ученых больше интересовали занятные обычаи луддитов, то военных и сотрудников спецслужб, в основном, занимал таинственный благодетель Коммуны, Дух. Люди из Вовне приходили в Коммуну, но многие и покидали ее, и рассказывали загадочные вещи о не менее загадочном Духе. Будто на Слияниях под водительством Духа луддиты исцелялись от всех болезней или ран; и будто именно Дух неким образом проводил отбор тех, кому остаться в Коммуне, а кому — нет; и тому подобное.

И действительно, в организмах тех, кто провел в Коммуне долгие годы, были обнаружены изменения на биохимическом уровне, делавшие этих людей практически неуязвимыми к вирусам, болезнетворным бактериям и довольно широкому спектру ядов. Они лучше переносили тяжелые травмы и быстрее оправлялись от ранений. Это был научно установленный факт. Прочие чудеса, что вытворял загадочный Дух, выглядели весьма сомнительными и приукрашенными, и все же…

Произведенные исследования, замеры, а также беседы с местными жителями, — насколько было известно Даймсу, не дали четкого объяснения природе Духа и производимых им чудес. В конце концов, специалистами Отдела и министерства обороны был вынесен вердикт, что воздействие так называемого Духа на луддитов объясняется ничем иным, как остаточной радиацией — следствием ядерной бомбардировки, которой подвергли планету корабли Свободного Мира, нанося решающий удар по Дворцу Сопричастности, убежищу Черного Триумвирата. Замеры показали, что в пределах Мэмфорда радиационный фон превышает норму в четыре раза. Само Слияние специалисты определили как образец типичного сектантского сеанса массового гипноза, замешанного на всеобщей истерии и употреблении сильных галлюциногенов — тех самых сушеных грибов.

Луддиты не представляли видимой опасности, однако оставлять их вовсе без присмотра власти не собирались. Раз в стандартный год в Коммуну наведывалась делегация местных чиновников. Обыкновенно эти визиты протекали гладко, без эксцессов.

Последний подобный визит состоялся прошлой осенью. Тогда в Коммуну наведался, среди прочих, сам губернатор — Шеймас Харт. Все прошло очень хорошо. Высокие гости полюбовались неописуемо красивыми средневековыми постройками, замками и цитаделями, торговыми площадями, узенькими улочками, ремесленными мастерскими, восхитились мраморными фонтанами с водой, розовым маслом и вином, а после сытного ужина переночевали в местной гостинице. Утром произвели необходимые замеры, до смерти пугая луддитов своими дьявольскими, громоздкими, громко стрекочущими, машинами. Потом распили с мэром Даймсом по стаканчику первоклассного вина местного производства и отбыли, прихватив с собой в качестве сувениров кое-какие безделушки.

Проводив делегацию, Даймс долго смотрел вслед их рокочущим механо, подпрыгивающим на ухабах размытых дождями дорог. Что за слепцы. Но оно и к лучшему. Узнай они, чем на самом деле являлся добренький Дух, хранитель Коммуны, они бы живо угостили местных обитателей парочкой-другой термоядерных боеголовок, а затем потчевали бы друг друга сказочками об остаточной радиации и массовом гипнозе…

— Грегори?

— О, извини, я задумался, Люси. Ты готова?

— Мне немножко страшно.

— Не бойся. Ты будешь далеко не первой, кто пройдет через Воспоминание о Фатальной Сопричастности.

— Сейчас я говорю не о Воспоминании… не только о Воспоминании, Грегори. Я говорю о том, что мы все видели во время сеанса Слияния с Духом. Зло. Я видела зло. Мы все его видели. Что это было, Грегори?

После столь странно и страшно завершившего сеанса Слияния прошло уже несколько недель, но среди жителей Коммуны по-прежнему царили смятение и замешательство. Совет Коммуны только и делал последнее время, что заседал по данному поводу, решая, как именно толковать зловещее видение. «И пусть себе толкуют как угодно», — подумал Даймс. Он-то понял все правильно. Это был знак.

— Не знаю, Люси, — сказал Даймс, — я не знаю. Пусть этим занимается Совет. Я всего лишь скромный администратор, да еще и пришелец из Вовне, чужак. Не волнуйся, уверен, Совет все уладит должным образом. У нас с тобой сейчас есть дела поважней.

Даймс взял девушку за руку, и они направились к общественным конюшням. Оседлав лошадей, они пустились в дорогу. Миновали кузницу, и городскую ратушу, и монетный двор, и ясли, и ткацкие мастерские, где работала Люси. А далее их путь лежал по древней дороге, вымощенной желтым кирпичом.

Нет, зрение вовсе не подводило Даймса. Дорога и впрямь была вымощена желтым кирпичом. Луддиты не представляли, откуда она здесь взялась. Даймс полагал, что диковинная дорога является чудом уцелевшим свидетельством правления Триумвирата. Или занятным следом других, более ранних эпох истории Лудда, бывшей Земли. Так или иначе, именно желтая дорога вела к дому Колдуньи.

— Желтый кирпич и Колдунья, вот занятно, — пробормотал Даймс, — прямо как в старой сказке о путешествии в страну Оз.

— Я не знаю такой сказки, — сказала Люси.

— Неудивительно, — сказал Даймс, — была такая книга. Очень старая книга.

— Я не умею читать.

Да. Грустно, но Люси не умела читать. И писать тоже. Она ведь жила в мире темного, глухого средневековья, где грамотность была роскошью, причем зачастую никчемной и ненужной.

— А Вовне все умеют читать и писать, Грегори?

Даймс хохотнул. Ее невинный вопрос прозвучал неожиданно иронически.

— Если честно… нет, не думаю. Зато у всех есть Три-Вибоксы.

— А что это?

— Люси, согласно правилам, ты никогда не должна расспрашивать меня о жизни Вовне. Твои соплеменники могут и повесить меня за такие рассказы.

— Пожалуйста, Грегори, расскажи, пока нас никто не слышит. Хотя бы о… боксах.

— Три-Ви-боксы… ну… это вроде трехмерных говорящих картинок. Новости, музыка, сплетни, шоу, сериалы, реклама. Три-Ви каналов буквально миллионы. Как местные, так и общеимперские. Мегакорпорация «ИСТИНА инк.», например.

— А что там есть еще, Грегори? — спросила Люси с внезапным любопытством.

— Би-магистрали — поразительная штуковина, которая позволяет людям за считанные часы перемещаться из одного уголка Империи в другой. Механо — самодвижущиеся повозки. Спин-передатчики. Кофе-машины, кухонные комбайны, посудомоечные машины. Электричество. Аспирин Эймса. Погодные биокупола. Метеоспутники. Сверхскоростные экспрессы — поезда, способные развивать скорость до двух тысяч миль в час. Лучевое оружие. Плазменные бомбы. Дирижабли. Радио…

Даймс заметил, что Люси слушает внимательно, но вряд ли в полной мере понимает, о чем он толкует. Для обозначения подавляющего большинства перечисленных им понятий в своеобразном языке луддитов попросту не существовало подходящих терминов. Ему поневоле приходилось пересыпать речь выражениями на уни-глаголице и уни-гаэлике, двух основных современных наречиях Империи. Люси буквально заворожило звучание незнакомых слов. Особенно ее потрясла концепция электричества. Люси долго расспрашивала Даймса, на что это похоже, когда самой глухой ночью светло, как днем.

— Нам бы не помешало хоть немного этого твоего электричества, — сказала она Даймсу не без грусти.

— Скоро ты окажешься в мире, где электричества было хоть отбавляй, и сама поймешь, что это было не так уж восхитительно здорово. Давай поторопимся. Мы и без того выбились из графика, а Колдунья страсть как не любит опозданий.

Вскоре Люси и Даймс оказались на берегу океана и миновали рыбные фермы, где рыбаки проверяли улов в подводных клетях, прервав свое занятие, чтобы поприветствовать мэра и его юную спутницу. Хмурые зимние волны бились о берег. Лошади неслись во весь опор, пока среди снежных дюн не появился приземистый деревянный дом Колдуньи.

Невольно рисуясь перед молодой подругой, Даймс молодцевато спрыгнул с коня и помог спешиться Люси. Потом они вошли в дом. Старуха ожидала гостей в каменном подвале. После морозного дня там было нестерпимо жарко и душно, сильно пахло кисло-сладкими травами и влажной, червивой землей. В центре пылала жаровня, над которой, вороша угли, склонилась морщинистая, согбенная, дряхлая ведьма. Люси тихо вскрикнула, когда ей показалось, что в складках одеяния старухи копошатся насекомые. Даймс подбадривающе обнял девушку.

— Не беспокойся. Колдунья не причинит тебе вреда. И помни, я все время буду поблизости, Люси.

Старуха молча протянула девушке чашу, вырезанную из цельного куска оникса, с мутным бурым снадобьем, которое пахло луком и старыми носками.

— Фу! Я должна это выпить?

— Не бойся, — проговорил Даймс, — это снадобье безвредно, оно лишь пробудит в тебе генетическую память, чтобы ты могла Вспомнить.

Сам он сомневался, что дело здесь в «генетической памяти». Если таковая и существовала, Воспоминание тоже дарил Дух. Снадобье старухи лишь усиливало эффект сопричастности и реальность Воспоминания. Даймс, как и некоторые другие из Вовне, прошел через Воспоминание, а ведь в роду у него точно не могло быть истинных луддитов. Даймс родился в Промышленной Зоне Южная Венеция Техником-Координатором средне-высшего класса BAAA, как и предыдущие двадцать пять поколений его предков, Техников-Координаторов средне-высшего класса BAAA.

— Господин мэр объяснил тебе, что ты увидишь, дитя? — прошамкала Колдунья.

— Да.

— Готова?

— Да, — пролепетала Люси, чувствуя на плече ободряющую руку Грегори Даймса.

— Не бойся. Будет больно, но зрелище того стоит…

Колдунья заставила Люси присесть и выпить свое снадобье. Затем полоснула ладонь Люси острым ножом и то же самое проделала со своей ладонью. Капли их крови смешались и упали в жаровню. Старуха опять что-то забормотала, вороша угли, пока по подвалу не заклубился белый дым, который постепенно густел, становясь плотным и непроницаемым, как театральный занавес. И вдруг Люси стала падать… проваливаясь в…

* * *

ФАТАЛИЗМ

СОПРИЧАСТНОСТЬ

АНТИХАОС

Юная Люси перенеслась в тот судьбоносный отрезок времени, когда Черный Триумвират доживал последние часы. Благодаря чарам Колдуньи она оказалась в сознании Человеко-конструкта по имени К-26786. Его имя одновременно являлось номером Ворма — искусственно созданного кремниевого паразита, вживленного ему в плечо при вылуплении из Соты Детопроизводства.

Типичный неспециализированный рабочий Ч-конструкт, каким, собственно, и являлся К-26786, представлял собой чудо двух столетий генной инженерии. То есть уродливого, белого до бесцветности, будто садовый слизень, абсолютно безволосого женоподобного мужчину, неагрессивного, выхолощенного физически, умственно и эмоционально. У него отсутствовал аппендикс, ногти, большая часть зубов, подавляющая часть потовых и слезные железы. Еще у него не было языка. Возможно, чтобы К-26786 не мог все время громко кричать, ощущая, как внутри постоянно растут и развиваются информационные псевдоподии Ворма.

Будучи размерами не больше ногтя мизинца, Ворм хранил в себе абсолютно всю информацию о своем хозяине, начиная от подробнейшей информации о его ДНК и физическом состоянии, и заканчивая его желаниями, потребностями и устремлениями, заранее тщательно спланированными в Министерстве Фатализма. Ворм являлся не только хранилищем данных, но также обладал способностью напрямую связываться с Соглядатаями, роботами-надсмотрщиками, прикрепленными к каждому жилому и рабочему блоку. От Соглядатаев информация поступала в ближайший куб департамента Антихаоса. Департаменты Антихаоса поставляли данные в основной куб Министерства Антихаоса, а Министерства планет через сеть спутников и орбитальных станций передавали информацию напрямую во Дворец Сопричастности, обитель Триумвирата.

Подобная система позволяла Триумвирату каждую секунду знать, где находится и чем занимается каждый гражданин в любом уголке его колоссального государства. Часы Сопричастности, проводившиеся дважды в день, утром и вечером, позволяли Триумвирату знать, о чем он думает и что чувствует. Министерство Фатализма определяло не только дату рождения каждого гражданина, но и дату его смерти. Все было просчитано, предопределено, расписано и учтено. При всем желании утаить что-либо, куда-то ускользнуть было невозможно. Да и такого желания просто не могло возникнуть. Был ли К-26786 счастлив? Едва ли. Был ли он несчастлив? Едва ли. Ему было не с чем сравнивать. И нечего. Он был одним из сотен миллионов скромных винтиков Величайшей из Всех Машин, божественно прекрасной, стальной и хромированной Вселенской Мясорубки.

Был теплый летний вечер, солнце уже садилось, и высокое небо подернулось оранжево-малиновыми перистыми облаками. После двенадцатичасовой рабочей смены на заводе синтетических концентратов К-26786 возвращался домой. Его томило странное беспокойство. Возможно, это было мрачное предчувствие. А, возможно, его вдруг неясно заворожила красота высокого синего неба, красота, к которой Черный Триумвират не имел ни малейшего отношения. Пульс К-26786 едва заметно участился, давление чуть подскочило, и этого хватило, чтобы Ворм подал сигнал в нужную инстанцию, то есть Соглядатаю, прикрепленному к жилому блоку, где находилась камера К-26786. Соглядатай немедленно отправил запрос в департамент Антихаоса о выдаче дополнительной дозы Розовой Сомы в дополнение к той, что регулярно добавлялась его подопечным в пищу. Получив на свой запрос положительный ответ, Соглядатай принялся ожидать робота-посыльного с пакетом.

К-26786 тем временем направлялся домой, а Люси смотрела по сторонам его глазами. Перед визитом к Колдунье Даймс подробно объяснял девушке, что она увидит, и все же Люси испытывала настоящий шок.

Перед ее взором предстал невероятный многоярусный мегаполис, сплошь состоящий из соединенных между собой плавающих, летающих и парящих в воздухе разнообразных геометрических фигур. Она видела жилые и административные здания (похоже, какие-то учреждения, трудно сказать), полностью построенные из прозрачного пластика. Строения, расставленные в аккуратном шахматном порядке вдоль широких и прямых, как стрела, проспектов, напоминали аквариумы. Очень хорошо было видно, как внутри, в маленьких клетушках, копошатся (Люси не могла подобрать иного слова) Ч-конструкты. Белые, безволосые, уродливые, как слизни. И все — абсолютно голые. Детей она не увидела. Они созревали до взрослого состояния в упрятанных глубоко под землей Сотах Детопроизводства.

По улицам брели по своим делам другие белые и абсолютно голые Ч-конструкты, а кругом них юрко шныряли серебристые членистоногие механизмы, убирая мусор и натирая до зеркального блеска мраморные плиты мостовых и тротуаров. Еще Люси увидела парящие в воздухе и лениво вращающиеся вокруг своей оси большие кристаллы неправильной формы, мерцающие изнутри мириадами ярких морозных искр. Кристаллы не отбрасывали тени, и К-26786 безразлично прошел сквозь один из них насквозь. Когда солнце закатилось за горизонт, Люси поняла прозаическое предназначение таинственных кристаллов — они служили светильниками, разгоняющими мрак ночи.

Но многим другим вещам она не могла найти ни малейшего объяснения и не видела в них ни малейшего смысла. Выбежавшая из-за угла пластикового здания собака, с виду обычная дворняжка, но восьмипалая — откуда здесь взялась собака? Бронзовые кубы на постаментах — памятники? Но, если и так, то кому или чему? Почудилось ли, или она впрямь увидела вынырнувшие из-под мраморных плит сегментированные стальные щупальца, схватившие и уволокшие под землю десяток бредущих домой бессмысленных белых созданий? А что за громадные чаны, полные зеленой жидкости, взобравшись на края которых механические пауки помешивали содержимое чем-то вроде огромных половников? А вот мимо пронеслась стайка стальных стрекоз, сверкая в лучах закатного солнца ажурными крылышками тончайшей работы — куда они торопились? Чем были на самом деле?

У дверей здания, где жил К-26786, его уже встречал Автономный Соглядатай. Механическая ладонь разжалась, протягивая жильцу две розовые капсулы. К-26786 молча проглотил их, потом вошел в здание, зашел в подъемное устройство и поднялся наверх, в свой жилой отсек.

Его частное пространство представляло крошечную пластиковую клетушку, где размещалось нечто вроде кухни, кровать, душ и Кабина Сопричастности. К его приходу печь уже разогрела незатейливый ужин — синтетическую рыбу с синтетическим зеленым горошком и ореховые оладьи. В то же время приступили к ужину и все прочие обитатели жилого блока. Ужасающая синхронность их движений потрясала воображение. Трапеза отняла у К-26786 ровно пятнадцать минут. Он ел, очень тщательно пережевывая пищу пеньками зубов, но абсолютно не чувствуя вкуса — ведь вместо языка у него был короткий обрубок. Закончив, он выбросил пластиковую тарелку в пластиковую мусорную корзину. В следующую секунду завыли сирены, возвещая наступление часа Сопричастности.

Как и тысячи раз прежде, К-26786 вошел в кабину Сопричастности, воткнул вилку кабеля Сопричастности в разъем за ухом, закрыл глаза и погрузился в объятия Сопричаствующей Машины.

Вместе со своим безмолвным визави, тенью присутствуя на краю его сознания, Люси пережила невероятное блаженство. То было ощущение не только физическое, но и духовное, затронувшее каждую клеточку ее фантомного тела и мозга, каждый мельчайший нерв. Любовь, доверие, тепло, комфорт, сытость, безопасность, удовлетворение. Растянутый во времени красочный взрыв невыразимого удовольствия, всеобъемлющего, поразительного по интенсивности и глубине. К-26786 беззвучно застонал. Люси смущенно поняла, что, должно быть, он испытал оргазм. По мере того, как сеанс Сопричастности подходил к концу, восторг постепенно сменялся тихим, сладостным удовлетворением и сонливостью…

В этот миг боевой крейсер «Карающий» под предводительством Джека Ланкастера сбросил на Дворец Сопричастности многотонные ядерные боеголовки.

Вожди Освобождения прекрасно представляли чудовищные последствия этого шага — но иного выбора не было. В момент Сопричастности Триумвират представлял наиболее уязвимую мишень. В течение пятнадцати минут стандартного сеанса Сопричастности девяносто три процента его гибельной мощи было распределено через мириады щупалец Сопричаствующей Машины. Этих минут объединенным армадам кораблей Свободного Мира хватило, чтобы уничтожить заслон боевых модулей Триумвирата на орбите планеты, взорвать купол силовых полей, защищающих Дворец Сопричастности, и сбросить бомбы.

Корчась и заживо сгорая в адских муках разрушения, Триумвират распространил свою агонию на миллионы подданных через кабели Сопричастности и Вормы. Но его агония, распыленная на мириады частиц, немедленно возвращалась обратно через кабели и чипы, умножаясь и возрастая в геометрической прогрессии… пока не наступил коллапс.

В реальном времени процесс гибели Триумвирата едва ли занял несколько миллисекунд, но Люси показалось, будто минула вечность. Боль, которую она испытала, была столь же сверхъестественна, как прежде была упоительна непредставима нежность Сопричаствующей Машины. Даже в обличье бесплотного духа Люси пыталась кричать, пыталась выбраться из капкана нескончаемой пытки. Ее глаза выжгли серной кислотой, ее поджаривали заживо, ее раздробили в кровавое месиво, ее мозг взорвался ошметками серого мяса, ее оголенные нервы сгорели в пламени чистого электричества. Она оглохла, ослепла, онемела, лишилась рассудка, памяти, чувств…

Но и это закончилось.

Пришла тьма, а вместе с тьмой пришла тишина.

Длительное время спустя, может быть, прошли целые часы, К-26786, двигаясь абсолютно машинально, с усилием выдернул изломанными судорогой, непослушными пальцами кабель из разъема над ухом. Какое-то время он стоял, покачиваясь из стороны в сторону, и в голове его звучала, угасая, прощальная мелодия Финальной Сопричастности.

Потом, по-прежнему нетвердо держась на ногах, К-26786 покинул Кабину Сопричастности и вышел из своей пластиковой клетушки. Он не представлял, куда идти, главным сейчас было — предпринять хоть что-то, двигаться. Разум его впал в спячку, в дело вступили первобытные рефлексы, запрятанные так глубоко, что туда не смог добраться Черный Триумвират.

Сквозь прозрачные стены, и полы, и потолки, и повсюду, повсюду… К-26786 мог видеть своих сограждан. Почти все умерли в первые мгновения Фатальной Сопричастности от болевого шока. Немногие выжившие обезумели и корчились в судорогах, навечно привязанные пуповинами кабелей Сопричастности к своему павшему тирану. К-26786 видел их безумные, искаженные страданием лица сквозь футы пластика под ногами и, запрокинув голову, увидел то же — агонию и безумие. Главная, если не единственная причина, по которой К-26876 — одному из немногих — удалось пережить взрыв чудовищной боли Фатальной Сопричастности заключалась именно в том, что по счастливой случайности он предварительно принял сильнейший транквилизатор, многократно смягчивший боль.

Подъемник не работал, и ему пришлось спускаться по прозрачной пластиковой лестнице. Запах стоял кошмарный. Густо пахло потом, кровью, испражнениями, смертью. Страх все сильней завладевал К-26786. Выйдя на улицу, возле входа в дом он увидел опрокинутого, лежащего недвижно на спине, как дохлое животное, Автономного Соглядатая.

Поскуливая, К-26876 огляделся по сторонам. Люси, смотрящей его глазами, открылась самая поразительная на свете картина — первые минуты после того, как раз и навсегда оборвались связи, что были стократ сильней и крепче любых родственных уз.

Далеко на западе, над тянущимися до линии горизонта силуэтами домов и общественных зданий, повисли размытые очертания атомной грибницы. Белые мраморные плиты растрескались, а земля под ними сделалась текучей, как река, и мягкой, будто пуховая подушка. Среди осколков камней и кусков обугленного пластика валялись, разметавшись, серебристые механизмы с задранными вверх и загнутыми под самыми фантастическими углами конечностями.

К-26876 двигался дальше, и Люси шла вместе с ним мимо бесконечных рядов пластиковых зданий, заполненных скорчившимися трупами голых, окровавленных Ч-конструктов. И вдруг зазвучала музыка. Уличные динамики, последние две сотни лет возвещавшие воем сирен начало сеансов Сопричастности, загрохотали военными маршами. Потом Люси услышала выстрелы и человеческие голоса, и увидела солдат объединенной армии Свободного Мира. Рассредоточиваясь по улицам, пехотинцы занимали здания и безжалостно расстреливали и добивали прикладами бьющихся в агонии или потерявших рассудок Ч-конструктов.

К-26786 упорно двигался вперед, так, словно бы ничего странного кругом не происходило. Когда чуть поутих шок, в голове его зазвучало одно из основных наставлений, вбитых в разум при помощи гипнопедии в период его созревания в Соте Детопроизводства. А именно: в случае чрезвычайных ситуаций направляться к зданию ближайшего департамента Фатализма. Теперь черный куб департамента притягивал его, будто магнит. Он знал, что как только доберется туда, все будет в полном порядке. Он знал, там ему помогут. Выдадут еще одну или две розовых таблетки. От этих таблеток всегда становилось так хорошо и спокойно, и хотелось спать.

Когда еще десять минут спустя К-26786 вышел на площадь перед кубом департамента Фатализма, ночное небо раскалилось добела, и сделалось светло, как днем. На горизонте клубились громадные, маслянистые грозовые облака, подернутые сеткой пурпурных прожилок. Воздух загустел, как вчерашний суп, и ощутимо нагрелся. Очень сильно пахло дымом и горящим пластиком. Где-то в глубинах города начался пожар.

Огромная, будто сотня Колизеев, площадь обычно пустовала, но не в день Финальной Сопричастности. Именно здесь приземлился «Карающий». С ним прибыли еще семь боевых многопалубных Джет-линкоров, и сейчас из них выгружались батальоны тяжеловооруженных пехотинцев.

А К-26786, будто одержимый, продолжал двигаться вглубь площади, по-прежнему не замечая вокруг себя ничего необычного. Заточенной в его разуме Люси приходилось идти вместе с ним. Он поскальзывался и спотыкался, бессознательно хватаясь липкими от пота руками за солдатские мундиры. Казалось само собой разумеющимся, что несчастного не заметят и затопчут в давке или просто пристрелят эти люди, ликующие, опьяненные великим триумфом, но нет, они расступались и пропускали несчастного. С ним пытались заговорить, но он не отвечал. Кто-то обтер ему лицо и дал напиться. На него набросили какую-то одежду. Когда К-26786 в очередной раз споткнулся, упал и не сумел подняться, его подхватили чьи-то сильные руки, крепко ухватили за плечи и куда-то повели.

Для К-26786 это ничего не значило, но Люси вся затрепетала. Потому что знала, куда ее ведут, и это стоило того, чтобы пережить адскую муку Фатальной Сопричастности. Ей предстояло увидеть их воочию, во плоти, всех троих, величайших вождей Освобождения: Джека Ланкастера, Франца Максимилиана и государя Константина…

И первым она увидела Джека, высокого, сероглазого, светловолосого, странно отрешенного в миг величайшей своей победы. Джек был в простом солдатском мундире Священной Ортодоксии. Рядом с ним стоял Франц Максимилиан, Правитель Свободной Торговой Колонии. В отличие от Джека, он был облачен в расшитые золотом и драгоценными камнями пурпурные одежды, которые подчеркивали высочайший статус выдающегося вождя. Правая рука его в алой перчатке перебирала хрустальные четки, а левая покоилась на эфесе пристегнутой к поясу шпаги. Глаза Франца на усталом, давно небритом лице сверкали, как две золотые монеты.

Рука солдата, что привела к ним К-26786, разжалась, и тот, подобно тряпичной кукле, рухнул ничком на все еще теплые от дневного солнца белые камни. Он зажмурился и приоткрыл глаза, когда на него упали грозные тени. Это были Франц и Джек. От их взглядов К-26786 заскулил и обмочился. Франц отпрянул, не в силах сдержать возгласа отвращения.

— Черт! Что это за тварь такая? У него же нет языка!

— Полегче, ты пугаешь его до смерти, — сказал Джек. Он тоже малость скривился от исходящего от К-26786 густого амбре, но не отодвинулся, а присел, достал фонарик и стал внимательно разглядывать Ворма, вживленного в плечо несчастного. Блестящая поверхность дохлого кремниевого паразита была испещрена едва различимыми значками.

— Что там написано? Ты ведь убил уйму времени, изучая эту их клинопись, — сказал Франц.

— Здесь написано… номер К-26786, пол мужской, низший разнорабочий класса 21, девятнадцати циклов, СД… 414. Соты Детопроизводства? Числа… дата рождения. И запланированной смерти.

— Низший разнорабочий, — сдавленным эхом повторил Франц, — но ведь для того, чтобы работать на заводе или фабрике, не нужны выдающиеся умственные способности. Где-то могут быть другие. Умные. И способные изъясняться…

ну… хотя бы жестами. Чиновники. Генералы. Инженеры. Люди, которые нажимают на кнопки!

— Возможно, — проговорил Джек ровно, — но нам неизвестно о существовании у Триумвирата системы каст. Бюрократические и административные функции давно выполняли машины. Сколько Ч-конструктов добралось сюда? — спросил он одного из своих адъютантов.

— Пока он один, сэр.

Громыхнула молния. Небеса разверзлись, и из них посыпался черный горячий снег — пепел.

— Снежок пошел, — сказал Джек и коротко рассмеялся, — я вижу. Наш парень, и он совсем один.

— Сколько граждан было прикреплено к этому департаменту Министерства? — спросил Франц.

— По данным разведки Ортодоксии, должно быть что-то в районе сорока тысяч, — ответил Джек спокойным, ровным тоном.

— Сорока тыс… он выжил один из сорока тысяч?! — сказал Франц, сорвавшись на крик.

— Полегче, Франц, — мягко сказал Джек, — мы предвидели все это.

— Но… что с остальными? — спросил Франц, разворачиваясь к своим генералам.

— Или мертвы. Или обезумели. Сопричастность, сэр… те, кому удалось выжить и сохранить рассудок, согласно заложенным в их подсознание директивам, будут собираться у зданий Министерств Антихаоса. Мы отдали на сей счет специальные распоряжения. По мере возможностей им окажут медицинскую помощь, снабдят пищей, водой и временными жилищами… возможно, эвакуируют… мы… полагаем, генетические изменения все же не столь радикальны… через три-четыре поколения…

— Что? И так повсюду? — резко перебил Франц.

— Да, сэр. Более или менее.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас мы продолжаем получать сводки, но, по всей видимости, все хуже, чем мы ожидали. Многие крупные мегаполисы совершенно пусты и безлюдны, похоже, они были заброшены несколько десятилетий назад. В других… процесс дошел до стадии крайнего вырождения…

— Хуже этого? — глухо спросил Франц, кивнув в сторону К-26786.

— В разы. Нам описывают этих существ… как своего рода… изувеченные неразумные человеческие обрубки.

Франц Максимилиан не стал уточнять. Быть может, попросту побоялся. Джек, тем временем, опять склонился над К-26786, силясь понять: можно ли в принципе наладить контакт с этим существом. К-26786 тотчас отпрянул, скорчился и заскулил. Он не понимал, что происходит. Ему было холодно и больно. Он впервые в жизни слышал человеческую речь, ибо любящая Сопричаствующая Машина, общаясь со своими поданными, обходилась без слов. Ему было страшно. Он хотел таблетку. Когда ему было плохо, всегда появлялся Соглядатай с таблеткой, и тогда все опять становилось хорошо. Он попытался подползти ближе к черному кубу Министерства, но не сумел, и опять заскулил.

— Надо отвезти его на корабль, — сказал Джек, вставая, — умыть и накормить.

Франц Максимилиан брезгливо поддел К-26786 носком сапога.

— Тьфу! Не думаю, что стоит его трогать. Он, может быть, болен. Или ранен. Пусть сперва его посмотрят медики. А вот и Константин, — прибавил он, повернув голову и наблюдая, как юный правитель Священной Ортодоксии сходит по трапу корабля.

Константину едва исполнилось шестнадцать. Он был щуплым, невысоким, и парадный черный мундир с золотыми эполетами смотрелся на нем слишком помпезно, громоздко и как-то театрально. Русые его волосы слиплись от испарины, серо-зеленые глаза были блеклыми, вылинявшими. Он остановился и пошатнулся.

— Джек…

— Да.

— Джек, сейчас мы отовсюду получаем донесения, — сказал Константин срывающимся голосом.

— Да.

— Все закончилось, Триумвират пал… но… повсюду хаос… потери среди мирного населения ужасающие. И… они не… оказывают нам сопротивления. Ни малейшего. Я не понимаю… их войска. У них должны быть войска… армия…

Франц Максимилиан страшно оскалил зубы и захохотал. Джек молча взял Константина за подбородок и заставил посмотреть на К-26786. Константин долго не мог взять в толк, что, собственно, перед ним такое, а, когда понял, страшно переменился в царственном лице.

— Почему он…? Оно… так странно… так ужасно… пахнет. Оно… умственно недоразвитое? Почему оно молчит? Оно… они все так кошмарно выглядят?

Джек промолчал. Константин закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд.

— Вот почему. Они не могли… были не в состоянии… нам сопротивляться…

— Что?

— О, Господи, мы просто пришли и убили их всех, мы просто взяли и убили тысячи, сотни тысяч, миллионы людей, мы просто взяли и убили этих несчастных, беззащитных людей, а они не могли оказать нам никакого сопротивления… ни малейшего… сопротивления…

Его плач перешел в крик.

— Ты во всем виноват! Жадный, беспринципный торгаш… проходимец… авантюрист! Вкрался в доверие моему отцу, оболванил его сказками о великой Империи, которую вы создадите после того, как покончите с Триумвиратом… и ты, Франц… вы друг друга стоите… ты постоянно твердил, что уничтожения Триумвирата хочет сам Бог. Но кем ты был все это время, чтобы говорить от имени Бога? Неужели Бог может желать смерти миллионам невинных людей? Ты говорил, мы здесь, чтобы даровать этим людям свободу! Но вместо того мы их убили! Убили!

Без особого почтения Джек схватил своего будущего Императора за грудки и тряханул.

— Щенок паршивый… уймись. Мы начали это великое дело давно… еще с твоим отцом. И ради этого великого дела твоему отцу пришлось пойти на великие жертвы, заключить мирное соглашение со Свободной Торговой Колонией, согласиться на сделку с этими свиньями из Синдиката. Нам требовались деньги. Нам требовались корабли. Нам требовались войска и оружие. Твой отец, я, Франц, — многие другие люди работали в поте лица долгие годы. Мы рассматривали десятки, если не сотни вариантов действий. Этот был наилучшим. Ты прекрасно знаешь об этом. И скажу тебе, сейчас наступил момент, когда нам надо взять себя в руки, вспомнить, что мы люди, да, люди, настоящие люди, а не человеч… человеческие обрубки, и сделать все возможное и невозможное, чтобы хоть как-то привести это дерьмо… в порядок.

Франц Максимилиан дотронулся до плеча заплаканного правителя Ортодоксии.

— Константин, и впрямь, вам давно пора вырасти и перестать молоть разный напыщенный вздор. Не мы убили этих людей. И не Бог. Их убил Черный Триумвират и обезумевшие лидеры Федерации, некогда положившие начало этой сумасшедшей системе. И, поверьте, если бы мы не добрались до них, они бы добрались до нас, поработили и превратили в то, что ты сейчас видишь перед собой. Ты бы хотел этого, глупый ты, слабовольный, мальчишка? Ответь!

Константин молчал, раздавленный их безоговорочной правотой.

— Но ты, Джек… — проговорил он еле слышно. — Ты со своими разглагольствованиями о новой, великой, несокрушимой Империи… скажи мне одно — ты это всерьез?

В лице Джека промелькнула какая-то слабость. Он прикрыл глаза, потому что дым, и гарь, и запах плавящегося пластика, и марево, и черный снег, падающий с небес, и грохот солдатских сапог, и выстрелы, и беззвучные крики, и безутешные мольбы о помощи. Но миг слабости быстро миновал, и он вновь превратился в одержимого своей великой мечтой об Империи.

— Дай мне немного времени, и увидишь сам, — сказал он.

Потом он поглядел на К-26786.

— Несчастное создание. Пойдем.

Джек решительно поднял на ноги белое, окровавленное, истерзанное, покрытое подсыхающей коркой рвоты и крови существо, которое смотрело на них непонимающим, стеклянным взглядом. Люси увидела, что Джеку стоило огромных трудов не отшатнуться, не сморщить нос и не отвести глаз, но он совладал с собой.

— Ничего, друг. Все закончилось. Наконец-то все это закончилось.

Его рука с силой вцепилась в плечо К-26786 и вырвала из его плоти кремниевого паразита. Швырнув окровавленную пластинку на землю, Джек наступил на нее каблуком сапога, потом снял китель, набросил К-26786 на плечи, и повел его внутрь «Карающего».

— Ничего, — повторил Джек, — мы попробуем. Мы начнем все сначала… мы все… начнем все сначала.

Видение стало меркнуть и таять, и Люси начала подниматься вверх, возвращаясь к реальности, где…

4

Шарлотта никому не рассказала, что пыталась покончить с собой. Да и некому было ей поверять свои горести. Родители ее умерли, когда она была еще совсем крошкой. Тетка, которая вырастила и воспитала бедную сиротку, скончалась от сердечного приступа вскоре после того, как Шарлотте исполнилось семнадцать. Братьев или сестер, равно как и других родственников, у нее не имелось. Так же, как и близких подруг. Следовало признать, она вообще не слишком хорошо сходилась с людьми. С двумя другими девушками, которые работали в цветочном магазине, у Шарлотты были хорошие отношения, но изливать им душу она бы не решилась. Муж ушел, а позволить себе дорогого психоаналитика она не могла. Да и если бы могла — что бы она сказала ему?…

— Я не знаю, почему я хотела покончить с собой, не знаю… не представляю — почему.

Скорей всего, потратив годы и тысячи империалов, они бы докопались до истока ее суицидальных наклонностей, но у Шарлотты не было времени. И, как уже упоминалось, финансовых средств. Но, раз она не умерла, надо было продолжать жить. И работать.

Через неделю Либер опять отправил ее в галерею к леди Милфорд. В два часа пополудни Шарлотта припарковала свой фургончик на подземной парковке. Когда она подошла к подножию величайшего здания Империи, то услышала высоко над головой пронзительный свист. Невольно замедлив шаг, она запрокинула голову. Левый бок здания, словно корсет — талию красавицы, оплетали башенные строительные леса. Наверху вовсю кипели какие-то работы, но монтажники в фирменных спецовках Корпорации все же находили свободную минутку, чтобы заигрывать с проходящими мимо красотками. Завидев Шарлотту, они радостно заулюлюкали и помахали ей, почти польстив своим жеребячьим энтузиазмом.

— Эй, цыпочка! Какие ножки! Прошвырнемся вечерком?

С ума сойти. Куда ни плюнь — липучие, приставучие идиоты. Возможно, ей и впрямь было бы лучше умереть. С такими мрачными мыслями Шарлотта вошла в Копилку. При виде леди Милфорд настроение ее далеко не улучшилось. Судя по блестящим глазам и румяным щекам, Серафина уже успела накачаться Мыслераспылителем.

— Здравствуй… как там тебя…

— Шарлотта.

— Конечно, я помню.

— Спасибо, леди Милфорд, я принесла вам наши новые цветочные каталоги.

— Каталоги? А там есть картинки? — спросила Серафина слегка испуганно.

— Красивые цветные картинки, леди Милфорд, разумеется.

— Здорово, а то я без картинок ничего не соображаю. А шрифт крупный? Ненавижу читать. Нет, ты мне лучше сама все покажи и объясни. Ой, моя бедная голова. Все из-за этого шума. Наверное, когда ты шла сюда, ты видела эти странные высокие штуки вокруг здания…

— Строительные леса?

Серафина надулась и поведала Шарлотте, что этот шум и строительное безобразие продолжается уже почти неделю, из-за чего у нее постоянно раскалывается голова, и пару раз пошла кровь носом. Нет, она не знает, с чем это связано. Папулечка пытался объяснить ей за завтраком, но она пропустила его объяснения мимо ушей. Ее куда больше волновало, что папулечка завел себе любовницу, — в дополнение к тем двум, что у него уже имелись. Впрочем, Серафина тотчас забыла и о муже, и о его гареме, и уткнулась в цветочный каталог.

— А где мой? — наконец, спросила она Шарлотту недовольным тоном.

— Ваш — что, простите?

— Мой снимок. Я полагаю, мой снимок должен быть в каталоге… не правда ли?

— Простите… ваш снимок? Но это цветочный каталог нашего магазина, леди Милфорд.

— И в чем же дело? — недовольно спросила Серафина, решительно не понимая, отчего бы ее шикарному снимку не разместиться в цветочном каталоге.

— Дело в том…

— Да в чем же?

— Да… пожалуй… вы правы… это прекрасная идея, — промямлила Шарлотта.

У Серафины оказалось под рукой несколько ее глянцевых снимков в шикарных нарядах и с болонками на руках, но все показались ей неподходящими, так что она решила съездить домой и подобрать парочку.

— Много времени это не займет, час или два.

— Хорошо, леди Милфорд, в следующий раз я с огромным удовольствием…

— Но я не могу оставить галерею без присмотра, — сказала Серафина и поглядела на Шарлотту вопросительно. Впрочем, вопросительно — не то слово. Скорее, повелительно.

— Вы хотите, чтобы я осталась и присмотрела за галереей, пока вы съездите домой за снимками? О, черт. С кем я разговариваю? Она уже ушла!

Шарлотта была в ужасе. На этой неделе ей предстояло обслужить еще две пышные свадьбы, что означало утомительные часы общения с истеричными, плаксивыми, капризными невестами. Она должна была вернуться в магазин. О, Боже!

Через полтора часа Шарлотта имела возможность убедиться, что управляться с престижной художественной галереей вовсе не такой уж тяжкий труд. Она сумела продать восемь фарфоровых безделушек и одну ужасную абстрактную картину. Положила деньги в кассу. Полила цветы в кабинете Серафины. Потом ощутила сильный голод и заглянула в холодильничек леди Милфорд, персиково-розовый, как сама хозяйка. На полках томились шесть упаковок зеленого салата и девять или десять бутылок минеральной воды. Достаточно, чтобы утолить голод выводка кроликов, но для людей эта пища не годилась.

— Вот влипла!

Вздохнув, Шарлотта присела в кресло, достала зеркальце и подкрасила ресницы. С досады и от скуки взяла журнал, валявшийся на столе. К ее удивлению оказалось, что это толстый, солидный, финансовый журнал, который так и назывался — «Финансист». От нечего делать Шарлотта пролистала несколько страниц, надеясь разыскать кроссворд, но вместо того обнаружила большую, на целый разворот, статью о лорде Ланкастере. Вряд ли это чтение могло оказаться занимательным. И все же. Он спас ей жизнь…

Журнал поведал ей, что лорду Ланкастеру тридцать один год, из которых десять он счастливо женат на Терезе Джемме Франческе, леди Ланкастер, в девичестве — Майерс, четвертой из пяти дочерей благородного лорда Киллиана Риза-Майерса, владельца сталелитейной империи Ризов-Майерсов. Детей у супругов нет. Леди Ланкастер увлеченно занимается благотворительностью. Вот и все, что было сказано о бедняжке.

К сиятельной особе лорда Ланкастера журнал отнесся с куда большим вниманием. Детство он провел в ужасно привилегированной закрытой частной школе, которую закончил с отличием, следом поступил в ужасно престижный бизнес-колледж, который тоже закончил с отличием. Достиг всевозможных высот в поло. Шарлотта не представляла, что это за вид спорта, но звучало внушительно. В девятнадцать занял должность первого исполнительного вице-президента корпорации. В двадцать восемь лет после трагической гибели отца возглавил «Ланкастер Индастриз». Перечень его заслуг, наград и достижений был крайне внушителен. Состоит в Консервативной Партии. Любитель оперы. Известный меценат и филантроп…

— Филантроп, хи-хи! Надо же, филантроп! Вот умора, филантроп…

— Добрый день.

Смех застрял в горле. До сих пор ей казалось, что подобные вещи случаются только в водевилях. Или в древнегреческих трагедиях. Фатум, злой рок, бог из машины, скалящиеся Эринии. С перепугу Шарлотта утратила равновесие и свалилась под письменный стол в обнимку с финансовым журналом.

— Что с вами? Вы не ушиблись?

Из-под стола Шарлотта разглядела немножко его темно-синих, отлично выглаженных брюк и ботинки. Надменные, высокомерные, элегантные ботинки из дорогущей, мягкой, тонкой кожи. Возможно, человечьей.

— Должно быть, вы меня не помните…

— Нет, помню, — откликнулась Шарлотта из-под стола.

— Вы себя хорошо чувствуете, миссис Лэнгдон? Успокойте меня.

— Д-да.

Ботинки начали перекатываться с носка на пятки.

— Что-то потеряли?

— Накладные ресницы отклеились. Вы знаете, наверное, как это бывает…?

— Нет. Не знаю. Кстати, филантроп — это совсем не то, что вы подумали. Пончики любите?

Ее рот наполнился голодными слюнками.

— А с чем?

— С шоколадной глазурью и яблочным мармеладом. Еще горячие.

— Я на работе, — спохватившись, с достоинством ответила Шарлотта из-под стола.

Ботинки щелкнули каблуками.

— Я ведь не выпить вам предлагаю.

Какая жалость. Она бы сейчас с удовольствием выпила. Ботинки исчезли из поля ее зрения и объявились рядом. Шарлотта запрокинула голову и увидела их милость с пакетом, источающим головокружительные ароматы свежей сдобы.

— Знаете… кажется, вы обещали прекратить меня преследовать.

— Преследовать? Побойтесь Бога. Я просто случайно проходил мимо. Дай, думаю, зайду. И зашел. А здесь вы.

— И пончики вы тоже с собой случайно прихватили? — подозрительно поинтересовалась Шарлотт у известного филантропа, но тот в ответ смерил ее таким ледяным взглядом, что у нее мигом отпала охота задавать дурацкие вопросы. Он молча протянул ей руку и помог подняться. На мгновение они оказались слишком близко друг от друга, но он тотчас отпрянул, соблюдая дистанцию, причем так грациозно, словно проделывал балетное па. Шарлотта некстати подумала, что он наверняка отлично танцует. Конечно. Аристократов долгими годами обучают танцам в привилегированных закрытых школах. Вальсам. И кадрилям.

— Вы танцуете? — вырвалось у нее помимо воли.

Лорд Ланкастер поднял бровь.

— А вы меня приглашаете?

Шарлотта решила помолчать. Так, разнообразия ради. Посмотреть, что получится. Получилось то, что через две минуты она уже уплетала за обе щеки пончики, запивая кофе в стаканчике, который он тоже совершенно случайно прихватил с собой. Кофе был крепкий, сладкий, горячий, с восхитительной пышной молочной пенкой.

— Спасибо.

— Не за что. Ну, что опять случилось? Хорошо, не отвечайте. Я сам скажу. Вы связались с чокнутой наркоманкой и вынуждены терпеть ее безумные прихоти. Возможно, вам стоит намекнуть Серафине, что вы — не ее частная прислуга.

— Возможно, я намекну… а потом мистер Либер намекнет мне… что я уволена. Вы этого хотите?

По его лицу было понятно, что он хочет далеко не этого, а совсем другого.

— Давайте я покажу вам кое-что.

— Если это не что-то предосудительное…

Лорд Ланкастер усмехнулся, порылся по карманам, достал упаковку мятных пастилок.

— Вот. Откройте окно и бросьте это туда. Вниз.

Шарлотта поглядела на их милость в полнейшем недоумении.

— Просто сделайте так, как я прошу, хорошо?

Шарлотта неуверенно поднялась, открыла окно и опять недоверчиво посмотрела на него.

— Бросить вниз пастилки, да?

— Я что, изъясняюсь на каком-то непонятном для вас языке?

— Вы такой суровый, сэр, я трепещу, — сказала Шарлотта, сама до крайности удивившись своему игривому тону.

— Ха-ха. Трепещете. Правильно делаете. Бросайте, — сказал он нетерпеливо.

Шарлотта разжала пальцы и тут поняла, что он имел в виду. Коробка с пастилками вместо того, чтобы рухнуть вниз, надолго застыла в воздухе. Потом стала медленно и плавно, подобно невесомому птичьему перышку, опускаться вниз, постепенно исчезая из вида.

На специальных манекенах, точнейшим имитирующих человеческое тело и увешенных разнообразными датчиками, действие генераторов выглядело стократ куда более впечатляющим. Прошлой ночью их выбрасывали из окон на разных этажах, настраивая сложнейшую систему с тем, чтобы учесть направление ветра и еще множество прочих составляющих.

— Ух. Что это? — спросила Шарлотта завороженно.

— Слышали когда-нибудь об антигравитации?

— Эээ… что-то противоположное закону притяжения?

— Да. Что-то. Только в данном случае это не совсем то. Антигравитационные генераторы… собственно, они так называются исключительно для удобства восприятия. Скорее, следовало назвать их нейтрализаторами гравитационного поля узкого, временного и ограниченного воздействия, но это звучит не так красочно и чересчур длинно. Так вот, генераторы распространяют особые лучи, которые являются своего рода волновыми амортизаторами, то есть значительно тормозят и смягчают возможное падение с высоты какого-нибудь тела. Человеческого, к примеру. Закройте окно. Отойдите. Пожалуйста. И сядьте. Вот так. Благодарю вас.

— А. Я поняла. Самоубийцы… падают не быстро, а медленно? — осенило Шарлотту.

Его глаза холодно блеснули, как две далекие звезды.

— Правильно. Медленно и плавно. Поднимаются на ноги и убираются домой. Или куда там они собирались отправиться после своего полета. Не стану врать, и генераторы далеко не панацея. Падать все равно будет больно и неприятно, особенно с верхних этажей. Покалечиться можно сильно, вплоть до пожизненной инвалидности, но разбиться насмерть теперь станет невозможно. Надеюсь, это отвадит любителей летать без крыльев. Хотя я бы предпочел, чтобы они вовсе отказались от этой нелепой затеи. Как и вы.

— Я обещала…

— Хорошо. Теперь я смогу, наконец, уделять время своим прямым обязанностям.

— Значит… здесь такое часто бывает, да?

— К сожалению. Случается. Вы были далеко не первой. Хотя, надеюсь, последней.

— Не понимаю… вам ведь ни чуточки не жаль этих людей…

— Нет, не жаль. Я думаю, что эти самоубийцы — идиоты. Ничего личного, миссис Лэнгдон. А есть еще другие идиоты — зеваки, которые собираются кружком поглазеть на очередной труп. А другие идиоты — журналисты — пишут об этом в газетах. И есть еще один сорт идиотов, которые приезжают сюда поглазеть на здание, где сводят счеты со своей постылой жизнью… всякие идиоты. Потому что, видите ли, некоторых людей притягивает все трагическое. Некоторые люди всерьез считают: трагическое — это как пьеса Вилли Шекспира. Или отличный рекламный трюк — вроде замка с привидениями.

Шарлотта притихла.

— А вы так не думаете?

— Нет. Потому что люблю это здание. И люблю совсем не потому, что на нем написано мое имя. Копилка — настоящее произведение искусства. Когда вы смотрите на нее, вы не понимаете до конца, какое это чудо. Копилка — подлинный шедевр, с какой точки зрения ни глянь. Архитектурный. Инженерный. Одна система коммуникаций чего стоит. Она идеально функциональна и притом прекрасна, вся, до малейшей мелочи, начиная от фундамента и заканчивая смотровыми площадками и вентиляционными шахтами. И мне больно осознавать, что какие-то идиоты… простите, миссис Лэнгдон — ничего личного, я знаю, вы не такая… что несчастные… идиоты считают, будто Копилка — подходящее место, чтобы сводить счеты с жизнью. Ради Бога, она была не для того построена. Это здание было создано, чтобы служить людям, чтобы вдохновлять их, но не затем, чтобы ее использовали в качестве… трамплина в вечность.

От него полетели снопы искр, когда он заговорил о Копилке. Шарлотту ошарашила его страсть. Оставалось надеяться, лорд Ланкастер пылает страстью не только к архитектурным сооружениям. Хотя ей-то что за дело.

— Да, Копил… Деловой Центр… просто обалденный…

— Какой?

— В смысле, высокий и красивый…

Стоп. О чем она.

— Потрясающий, но вы так говорите, как будто это здание значит для вас больше, чем…

— Больше, чем…

— Чем люди с их проблемами, — сказала Шарлотта и встревожилась. Кто опять тянул ее за язык. Сидела бы тихонько, кивала, поддакивала. Этот парень и впрямь мог ее уволить… да что там, стереть в порошок мановением сиятельного пальца, но он лишь хмыкнул.

— Определенно. Не стану отрицать. Куда больше, чем большинство людей и их дурац…

Кит вознамерился весьма красноречиво развить свою филантропическую мысль, но глянул на часы и вспомнил о том, что ему предстоит долгая, нудная деловая встреча с министром транспорта и первым заместителем министра транспорта.

— Приятно было побеседовать с вами, миссис Лэнгдон, но мне пора идти, к сожалению. Могли бы мы с вами как-нибудь продолжить нашу занимательную и содержательную беседу в более подходящем месте и времени?

Шарлотта мысленно перевела его последнюю фразу на человеческий язык. Получилось: «Эй, цыпочка! Какие ножки! Прошвырнемся вечерком?» Нет. Он не мог сказать такого. Она явно ослышалась.

— Простите?

— Вы поужинаете со мной?

— Вы что, меня куда-то приглашаете?

— Угу.

— Вы серьезно?

— Куда уж серьезней. Нет, нет. Не говорите ничего. Просто поднимите подбородок вверх и опустите вниз немножко.

Шарлотта едва не рассмеялась, так он виртуозно это проделал, она почти купилась.

— Нет. Это невозможно.

— Почему?

— Ну, хотя бы потому, что… вы — это вы. А я — это я. Понимаете, о чем я?

— Не совсем чтобы. Ну, а если бы я был не я? — спросил Кит. — Чисто теоретически. Если бы мы с вами, миссис Лэнгдон, оба были какими-нибудь другими людьми… какими-нибудь приятными, умными, хорошими людьми.

— Не думаю, что это возможно. Пускай и теоретически. К тому же, я за…

Она запнулась.

— Замужем?

— Да, я замужем, а вы женаты. Кроме того, ваше имя написано на этом здании.

— Да, мое имя написано на этом здании, и знаете, что это значит? — сказал лорд Ланкастер, глядя на Шарлотту очень прямо.

— Ч-что?

— Что я страшно, ужасно богат. Неужели это не заводит вас. Хоть немного.

Шарлотта собралась сильно и всерьез рассердиться, но отчего-то не сумела.

— Вам когда-нибудь говорили, что вы…

— Приставучий?

— Да.

— Липучий идиот?

Шарлотта слизнула с верхней губы крошки и подтаявшую шоколадную глазурь.

— А у вас… с женой хорошие отношения?

— Чудесные. Мы с женой живем душа в душу. Так как? Ужин? Обед? Ленч? Чашечка кофе?

Сорок пять минут спустя двое чрезвычайно высокопоставленных, чрезвычайно серьезных и чрезвычайно деловитых чиновников были безмерно удивлены, когда один известный филантроп явился к ним на чрезвычайно важную встречу, мурлыча под нос оперную арию и слегка пританцовывая. Самое странное, что при этом сиятельный лорд Ланкастер был абсолютно трезв.

Глава третья

Так куда завели мечты

1

Дэниэл был самым младшим ребенком в своей Богатой и Знаменитой семье. Сложись обстоятельства по-другому, пожалуй, он бы вырос самым балованным и любимым. Но обстоятельства всегда складываются так, как они складываются, и никак иначе. Матушка умерла, когда ему было пять лет, и Дэниэл почти не помнил ее. Отец не пережил столь тяжкого удара и превратил свою жизнь в Великий Запойный Марафон. Дэниэл оказался предоставлен нянькам, боннам, гувернанткам, репетиторам — словом, рос сам по себе, будто сорная трава.

Он был тихим, домашним, застенчивым, добрым и отзывчивым малышом. Еще совсем маленьким, он целыми днями пропадал на голубятне и нянчился с птицами. Он много читал и тайком сочинял стихи. Издеваться над ним, пухленьким, доверчивым и беззащитным, было сплошным удовольствием, чем все его детство и занималась злая старшая сестра Виктория, щедро раздавая младшему братишке щипки, пинки, обидные прозвища и подзатыльники.

Но беды Дэниэла на этом отнюдь не закончились, далеко нет. Когда ему стукнуло шесть, отец слегка протрезвел, разглядел младшего сына и пришел в ужас. Мало того, что Дэниэл рос законченным неудачником, он еще и сочинял стихи, а их милость не выносил поэзии ни в каком виде, ни под каким предлогом. Требовалось принять немедленные меры. И отец спровадил Дэниэла в Военную Академию имени Императора Константина Первого, старинное и респектабельное учебное заведение с давними традициями дрессуры и муштры.

К четырнадцати годам Дэниэл превратился в одного из лучших курсантов, стал гордостью Военной Академии и своего отца. Из пухленького тихого малыша он трансформировался в хитрое, лизоблюдское, жесткое, развращенное юное животное. Все, что в нем было хорошего от рождения, казарменная мясорубка перемолола и извратила; все, что было плохого — усугубила и развила до крайней степени. Дэниэл выучился стрелять на поражение, танцевать кадриль и, главное, перестал вздрагивать, когда Императора сравнивали с Богом, а Бога — со старшим офицером-воспитателем. Заодно Дэниэл обзавелся и другими полезными в жизни навыками: бессовестно глумиться над теми, кто был младше его или слабее и вытягиваться в струнку перед теми, кто был сильней или старше его по званию. Там же, в Военной Академии, он обнаружил в себе деловые задатки и сделал первые неплохие деньги, приторговывая порнографическими журнальчиками и травкой.

До поры до времени Дэниэл был вполне доволен жизнью. Он обзавелся крепкими мускулами, бесценными познаниями по военной топографии и рекогносцировке, мог за тридцать секунд собрать и разобрать лучевую винтовку, и у него всегда в изобилии водились карманные деньги. О том, что с ним будет дальше, Дэниэл не думал. Тем летом — особенно. Большую его часть он провел в летнем лагере, проходя интенсивный курс физической и военной подготовки и прочих милитаристских дисциплин. Единственными развлечениями было вечерком выбраться с приятелями, поболтаться по окрестностям, выпить, подраться и завести знакомство с молоденькими и легковерными особами женского пола, падкими на военную выправку и форму.

В конце лета Дэниэл приехал домой, чтобы провести оставшееся от каникул время с семьей и заодно пройти курс лечения от кое-какой нехорошей болезни, которую подхватил от одной из своих подружек. Скучал он смертельно. Отец все время пил, Кит все время работал, Виктория все время проводила, посещая вечеринки и разные другие мероприятия. Заняться Дэниэлу было нечем. Он днями напролет смотрел мыльные оперы по Три-Ви-боксу, ел шоколад плитками, изводил прислугу и, чтобы не потерять форму от этих бессмысленных занятий, беспрестанно отжимался.

В один из тех разморенных, плавящихся от жары вечеров, Дэниэл столкнулся со старшей сестрой. Виктория вернулась с распродажи. Возможно, она удачно распродала себя. В руках у нее были свертки и пакеты, на пальчиках сияли бриллианты, а стройное тело обволакивала длинная, до пят, облачно-белая шуба.

— Что поделываешь, жирный поросенок.

От ее приторного голоса у Дэниэла зазвенело в ухе. Сестре едва минуло восемнадцать, но она уже успела изничтожить стольких самцов, что можно было составить длинный список, вернее, мартиролог ее жертв. Притом, жертвами ее становились вовсе не какие-то зеленые сопляки, а взрослые, солидные, преуспевающие, серьезные мужчины. Виктория превращала наследников старинных фамилий, владельцев многомиллиардных состояний и высоких государственных сановников в слюнявых мальчонок у себя на побегушках, обчищала их кошельки и бросала. Несчастные кавалеры рыдали, заламывали руки, оставляли жен и детей, губили блестящие карьеры, опускались и гибли. Виктория только пожимала плечами. Подумаешь, мелкие мужские насекомые.

Кит радовался, как ребенок в конфетной лавке, пинками выпроваживая из дома очередного безутешного поклонника младшей сестренки. Отец бранился.

— Что эти недоумки вечно под окнами околачиваются и орут, как мартовские коты перед соитием?! Виктория!

Виктория притворялась напуганной, плакала, размазывая слезы кулачком по лицу, и просила папочку не сердиться на нее. Отец плевался, выпивал рюмочку, добрел, умилялся тому, какая у него хорошенькая дочка… да что там, настоящая красавица! И Виктория получала полное absolvo te[6] и деньги на карманные расходы.

— Я спросила: что ты делаешь, поросенок?

— Ничего.

— Как ты вырос, как возмужал, Дэнни, — пропела Виктория в миноре.

— А ты в курсе, что женщина, которая спит с мужчинами и берет за это деньги, называется проституткой?

Виктория засмеялась.

— Я тебе мазь от прыщей купила, недоумок. Мужчины! Ха! Разве это мужчины? Никчемные слизняки. Стоит пальцами щелкнуть, они уже на все готовы. Хуже всего, что они невыносимо скучны. Скучны, как обрезки их наманикюренных ногтей. Так что закрой рот и лучше не говори о том, чего не понимаешь. А где Кит? Не вернулся еще? Мы с бедным котеночком и глупой курицей хотели сегодня пойти поужинать.

По неведомым причинам старший брат не казался Виктории скучным, хотя Кит как раз был скучен до невозможности. Он был женат. Он с отличием закончил университет. Он уже вовсю работал во благо фамильного процветания. Он бегал трусцой по утрам и обливался ледяной водой. Его носки были аккуратно рассортированы не только по цвету, но и по дням недели. Каждое воскресенье они с Терезой исправно посещали церковные службы. Кит был до такой неимоверной степени положительным и добропорядочным молодым человеком с твердыми убеждениями и ясными глазами, что при встрече со старшим братом Дэниэлу всякий раз хотелось ущипнуть того за локоть — чтобы этот придурок уже проснулся, наконец.

— Утром этот придурок сказал, что будет к восьми вечера. Значит, уже скоро должен быть.

— А глупая курица?

— Собирается.

Виктория велела прислуге отнести покупки к себе в комнату, плюхнулась в кресло, забросила ногу на ногу, полюбовалась своими безупречными коленями в телесных шелковых чулках, выпила рюмку мятного ликера, выкурила сигарету, потом принялась хихикать.

— Собирается… вот же курица! Тереза с утра собирается. Это ведь просто ужин, даже не по особому поводу. Все платья наверняка перемерила. Говорила же я бедному котеночку, чтобы не женился на ней, я его предупреждала. А он, знай, твердил мне, что любит ее. Он! Глупую курицу! Любит! Вот умора!

— Что смешного, — спросил Дэниэл угрюмо.

— Ну, это как поскользнуться на банановой кожуре и сломать шею, — сказала умненькая Виктория, — или получить тортом в лицо и умереть от разрыва сердца. Глупость ужасная, но страшно смешно. Хотя… что ты понимаешь. Если тут кто-то и придурок, так это ты.

— А ты шлюха.

— Поросячий поросенок.

— Старая, потасканная шлюха!

— Свинячий поросенок…

Они могли продолжать в том же духе долго, ничуть не уставая, но с работы как раз вернулся старший брат и испортил им все удовольствие.

— Вы с ума посходили? Вас обоих на улице слышно. Где Тереза?

— Собирается, — сказал Дэниэл.

— Причем тут я? Я тут не причем. Поросенок начал первый, — надменно обронила Виктория.

Кита в данный момент мало интересовали проблемы свиноводства.

— Почему она только собирается? Я же ей велел быть готовой к тому времени, как я вернусь. Мы опоздаем.

Кит привычно брюзжал под нос, вполголоса, но Терри чудом расслышала его со второго этажа.

— Дорогой, извини, я еще минутку.

— Виктория, заинька, иди, помоги ей, пожалуйста, не то я прямо здесь и сейчас сойду с ума.

— Да, милый, — промурлыкала Виктория, чмокнула старшего брата в щеку и убежала. Кит сел в кресло, вытянул длинные ноги, достал бархотку, почистил ботинки, выпил рюмочку бренди, выкурил сигарету, после чего его немного отпустило, и он решил побеседовать по душам с младшим братом.

— Как твои дела, Даниил, голубчик.

— Отвали! Придурок!

— Тебе еще не надоело отжиматься? Хочешь, пойдем с нами.

Дэниэл представил себе тихий, респектабельный вечерок в компании респектабельных приятелей старшего брата и их фешенебельных подружек и жен. И будут они есть фешенебельные блюда, запивая респектабельными напитками, и вести респектабельные разговоры о фешенебельных и респектабельных вещах вроде политики, Бога и фондовой биржи. Кошмар. Лучше сразу умереть.

— Нет!

— Зачем так громко кричать?

Дэниэл собрался улизнуть, но Кит поставил брата навытяжку и прочитал мораль, которую Дэниэл привычно пропустил мимо ушей. Он и сам знал, что вконец забросил учебу, шатается со своими отвратительными дружками и, если так будет продолжаться и дальше, то непременно окончит жизнь в тюрьме или в сточной канаве.

— Ты понял меня? Поросенок!

— Да.

— Ты всегда говоришь, что все понял и больше не будешь, а потом берешь и делаешь все то же самое. Кем ты себя возомнил? Раскольниковым? Серьезно, дружочек. Не пора ли взяться за ум? Если ты о себе не хочешь подумать, подумай хотя бы об отце.

Дэниэл уже давно подумал и составил мнение об отце. Далеко не самое лестное.

— Старый козел.

— Да… отец не сахар… характер у него тяжелый… и рука тяжелая… бедный старичок… но он наш отец, и мы должны относиться к нему с подобающим уважением.

— Да? — протянул Дэниэл с довольно-таки оправданным скептицизмом. — Ладно. Как скажешь. Я могу теперь идти?

— Нет, не можешь, я еще не закончил наш разговор.

— Что ты ко мне постоянно цепляешься?

— Знаешь, Дэнни, будь это не ты, а кто-нибудь другой, я бы не стал к нему цепляться. Я бы махнул рукой и позволил ему и дальше гробить свою жизнь. Но ты мой брат.

— И что?

— Я вроде бы люблю тебя и так далее.

— Ну? И что?

Кит тяжело вздохнул.

— Да, — сказал он, — верно: и что? Зачем? Для чего все это? К чему стараться, куда-то стремиться, что-то делать, когда все равно все мы умрем? Ты это имеешь в виду, Дэнни? Уж поверь мне, такая философия мало того, что инфантильная, жалкая и никчемная, так еще и глубоко порочная, и никого еще никогда до добра не доводила. На самом деле, если продолжать думать и действовать в этом роде, то раньше или позже наступит… непременно наступит… волшебный, удивительный момент… когда ты превратишься в старого, вонючего… всегда и всем недовольного… козла, и никто тебя не будет любить, и ничего у тебя не останется, кроме бутылки.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал Дэниэл, цепенея лицом.

Серые глаза Кита недобро прищурились.

— Не понимаешь? А я думаю, все ты понимаешь, и очень хорошо. Все равно, дело тут не в папе, не в его винном погребе, куда ты тоже тайком похаживаешь, — а то я не знаю, и не в военной академии, и не в банде малолетних преступников, у которых ты там главный заводила, — а то я тоже ничего не знаю. Дело в тебе. А твоя проблема в том, что ты…

Кит замолчал и пощелкал пальцами, как бы пытаясь подобрать нужное определение.

— Амебный.

— Какой?

— Амебный. Аморфный. Приспособленец по натуре. Дешевый конформист. Ты вроде не хороший. С другой стороны, вроде и не плохой. Умом не блещешь, но и не дурак как будто. Короче говоря, мог бы и стать кем-то, но пока ты просто… никакой.

Дэниэл буквально примерз к полу. Оскорбление было столь глубоким и ранящим, словно ему в грудь с размаху воткнули осиновый кол.

— Что? Я? Послушай, ты…

Кит махом прикончил зарождающуюся дискуссию, привстав и небрежно ткнув брата кулаком в солнечное сплетение. Удар его был настолько точен и стремителен, что Дэниэл просто не успел увернуться. Ударил Кит далеко не в полную силу, но достаточно для того, чтобы Дэниэл позеленел, сложился пополам и тоненько завыл. Кит спокойно и терпеливо подождал, пока младший брат перестанет выть и распрямится обратно.

— Не перебивай меня. Я уже почти закончил, к тому же, это в последний раз, мне смертельно надоело вести с тобой душеспасительные беседы. Я тебя прошу: подумай о своем будущем, пока не поздно. Возьмись за ум. Научись говорить «нет» всяким мерзким типам, притворяющимися твоими друзьями. И еще раз тебя застану в винном погребе, я тебе уши надеру.

Как раз со второго этажа спустились Тереза с Викторией, обе нарядные, будто картинки с выставки, в шляпках и лентах.

— Окорок ты свинячий, пойдешь с нами? — спросила Виктория младшего брата.

— Нет!

— Тоже мне, велика потеря. Хоть мазь возьми, намажешь пятачок. И хватит лопать шоколад, твои прыщи уже похожи на действующие вулканы. Ну, вот. Он опять громко закричал и куда-то убежал, ненормальный поросенок. Наверное, в погреб. Поросенку четырнадцать лет, а он втихомолку напивается… уму непостижимо!

— Не напивается, — Кит усмехнулся, — а таскает из погреба банки с вареньем и лопает у себя в комнате. Не знаю, что с ним творится. Глюкозы, что ли, не хватает молодому, растущему организму.

— Вот-вот. Четырнадцать лет, а он не напивается. Прирожденный неудачник, — насмешливо промурлыкала Виктория, доставая из крохотной дамской сумочки хрустальный флакончик духов и прыская за ушками.

Кит был настроен оптимистично.

— Просто это такой глупый возраст. Лет через десять, ничуть не сомневаюсь, наш Дэнни подрастет, превратится в законопослушного, образцового, адекватного гражданина и успешно впишется в наше высокоморальное, просвещенное, гуманное общество, созданное прирожденными неудачниками для таких же прирожденных неудачников.

— Сам ты неудачник, — заорал Дэниэл сверху.

— Ну, конечно.

— Ты еще увидишь… вы все увидите!!

Кит брату не поверил, а напрасно. Скоро увидели они все. Девочки-выпивка, выпивка-девочки. Наркотики. Дэниэл пырнул ножом старшего офицера-воспитателя. Хорошо, хоть не насмерть. Все равно Дэниэла вышибли из военной академии с таким треском и скандалом, что не помогла громкая фамилия.

Отец не представлял, что делать с бешеным зверенышем и пристроил его в университет. На философский факультет. Философия! Боже! За полтора года Дэниэл ни разу не открыл учебника. Зато в университете его научили свободе, равенству и братству. Голова его, которая раньше была забита только девочками, выпивкой и наркотиками, теперь, ко всему прочему, забилась еще и радикальными революционными идеями. Со всем пылом юности он возненавидел все мещанское, пресное, фальшивое и гнилое, особенно — Бога и свою семью. Он и раньше ненавидел это, но теперь у него появились причины для ненависти.

Круг его общения уже на тот период включал изрядно одиозных людей. Богема, какие-то сомнительные подрывные элементы, юные наркоманы, старые, грязные, вонючие хиппи. Один из них рассказал Дэниэлу о луддитской Коммуне. Мол, это настоящий рай на Земле.

Кит скрежетал зубами, возвращаясь домой с работы и заставая в гостиной приятелей младшего братишки. Отец беспокоился. К сожалению, свое беспокойство он умел выражать лишь путем оплеух и криков.

— Наркоманы! Грязные скоты! У них вши! В моем доме! Дэниэл!

Юный, вечно страдающий Вертер лениво волок себя на ковер к отцу, лениво выслушивал нотации, вопли, причитания, риторические вопросы и риторические ответы, обещал, что больше не будет, получал деньги на карманные расходы, пропадал из дома на долгие недели и возвращался тощий, злющий, дикий, как камышовый кот.

И так продолжалось до тех пор, пока в запале гнева и во хмелю отец, уставший донельзя от нотаций, нравоучений и причитаний, после очередной выходки просто-напросто не избил Дэниэла до полусмерти.

Потом Дэниэл лежал на полу кухни, истекая кровью.

— Почему? — спросил отец. — Почему ты все это вытворяешь?

— Лицемеры. Все вы просто зажравшиеся лицемеры.

Отец отпрянул. То был последний раз, когда Дэниэл его видел, и отцовское лицо намертво впечаталось ему в память, как длинная летопись крысиных гонок, в которых нет победителей, только проигравшие.

— Убирайся вон с глаз моих! Убирайся, пока я тебя не убил!

2

Последние три месяца ему снилось всегда одно и то же.

Будто он бежит по запутанному красному лабиринту, силясь спастись от неведомого преследователя, чьи мерные шаги за спиной и спокойное дыхание отдаются в затылке, будто последняя, роковая пуля.

Он бежит все быстрей, сворачивая то налево, то направо, убыстряя бег, петляя, как загнанная лабораторная крыса, но преследователь не отстает. Снова сворачивая на развилке, всегда внезапно, он с размаху врезается в выложенную алым, потрескавшимся кирпичом стену. Тупик. Холодные пальцы преследователя тотчас смыкаются на горле. Во второй неумолимой руке был нож. Острие крепко прижималось к его горлу и готовилось мастерски взрезать его яремную вену. Что-то ледяное, дышащее болотными испарениями, плесенью и смертью приникало к уху и шептало:

— Ах, какая дивная луна сегодня, большая, желтая, как кусок сыра. Хотя, быть может, это и есть сыр. Просто большой, глупый кусок сыра. Ты готов умереть? Готов? Умереть? Умереть?!

Как много раз прежде, Дэниэл пробудился в испарине, задыхаясь и дрожа, и не имея ни малейшего представления, что это может означать.

«Сколько это будет продолжаться», — подумал он, мутным взглядом пялясь в потолок. Вот уже третий месяц стоило ему сомкнуть глаза, его преследовал этот сон, этот жуткий, невыразимый кошмар. Третий месяц он нормально не высыпался, осунулся, нервы его расшатались, как гнилые зубы, а под глазами нарисовались черные мешки.

Главное, что началось это именно здесь, на Луизитании, где Дэниэл счастливо осел на последние три года своей жизни. Жил он у своего приятеля Хацуми. Уютная квартира, все удобства, да и Бенджамин брал за комнату крайне умеренную плату. Дэниэл устроился на работу, в свободное время помогал Хацуми проворачивать его делишки и, в целом, не бедствовал. Да и здесь все было очень дешево и доступно. Дешевые женщины, дешевая выпивка, дешевые наркотики. Не зря Луизитанию называли планетой вечной радости.

Столь радостной планета была далеко не всегда. Во время Старой Федерации, семь столетий тому назад, на Луизитании располагалась необычайно унылая Федеральная Тюрьма № 1892, где содержались неизлечимо неунифицированные, а также неполноценные унифицированные — то есть граждане, страдающие от побочных эффектов вакцины Унификации. В процентном соотношении их доля составляла около трех или четырех процентов человеческой популяции, то есть девяносто-сто миллионов человек. Поскольку их животные, агрессивные инстинкты не были уничтожены Унификацией, заключенных использовали как пушечное мясо для войн, которые с переменным успехом вела Федерация против Свободного Мира. Их тела модифицировали при помощи генной инженерии и боевых имплантатов, тренировали, снабжали самым современным оружием и отправляли на войну. В случае победы наемники честно и справедливо получали свою часть добычи. Других заключенных готовили для шпионажа и диверсий.

Через два столетия подобной практики неунифицированные из позорной касты неприкасаемых превратились в мощную военную организацию со штаб-квартирой на Луизитании. И эта организация подчинялась властям Федерации лишь номинально. В конце концов, незадолго до воцарения Черного Триумвирата, эта организация решила вовсе выйти из-под юрисдикции Федерации и стала называться Синдикатом Крайм-О, а Луизитания превратилась в Республику Луизитанию. Дельцы Синдиката поддержали борьбу Свободного Мира против Черного Триумвирата и приветствовали основание Империи и воцарение Константина Первого, а взамен затребовали для организации и Луизитании… особого статуса.

О незапамятных временах владычества Старой Федерации теперь напоминали лишь несколько древних каменных казематов в самом центре города, да официальное название единственного города и столицы Луизитании, оставшееся неизменным: Федеральная Тюрьма № 1892.

Воистину поразительное название для волшебного оазиса посреди бескрайних, выжженных солнцем, кишащих жуткими тварями красных пустынь. Пурпурный и золотой город был заботливо укрыт от испепеляющего жара двух оранжевых солнц коконом сверхсовременных биокуполов. Под хрустальной синью искусственных небес располагались тысячи игорных домов, самые роскошные на свете отели, фонтаны, щедро изливающиеся для бесчисленных туристов дармовым розовым шампанским, кварталы, облитые сине-розовыми пожарами бесчисленных неоновых вывесок, магазинчики и кофейни, где торговали наркотиками и стимуляторами на любой вкус, бордели, притоны и салоны, где творились вещи столь извращенные, что их бы постеснялся описать в своих опусах и сластолюбивый маркиз де Сад.

Дэниэл проводил на Луизитании время в свое удовольствие, подрабатывал крупье в секции баккара одного из местных казино; не слишком утомляясь, получал неплохие деньги и, в общем, стал подумывать: не осесть ли ему здесь. Шесть… почти семь лет прошли с тех пор, как он покинул дом. Все эти годы он путешествовал, объездил всю Империю, побывал в самых отдаленных уголках ее, обзавелся сотнями знакомств, сменил десятки женщин, жилищ и профессий и столько всего пережил, что иному человеку хватило бы на целую жизнь. Но наступил момент, когда и Дэниэлу, — молодому, здоровому и алчному до новых впечатлений, — наскучило мотаться по белому свету в поисках приключений, захотелось ощутить твердую почву под ногами, захотелось каплю стабильности и определенности. Он рассчитывал, что еще поднакопит деньжат, подаст заявку в местное отделение Крайм-О, откроет свой маленький бизнес…

Увы, в его радужные мечтанья вторглись невесть откуда взявшиеся ночные кошмары. Точнее, один и тот же регулярно повторяющийся кошмар: лабиринт, нож и голос…

В совершенном изнеможении Дэниэл пожаловался Хацуми.

— Мне снятся кошмары. Жуткие, жуткие кошмары.

— Все этот гребаный Король, не сомневаюсь.

— Не знаю, но я не могу спать…

— Можешь ли представить, камрад, семь лет назад, когда я купил этот особнячок, это было чрезвычайно выгодное вложение капитала. Тихий, зеленый район, храм… ну, подумаешь — храм Короля! Тогда туда никто не заходил, кроме случайных туристов, да и те забредали по ошибке. Я купил этот особнячок по дешевке, любовно отреставрировал на собственные деньги, сделал ремонт, на втором этаже свое уютное гнездышко, миленькую, чудесную квартирку, на первом — мой чудесный книжный магазинчик. Тишь, благодать, я в ус себе не дул. И тут! Р-раз! Ублюдки-сектанты как с цепи сорвались! Динамики! Службы! Хоровое пение, групповое совокупление и обжирание! Священные Гамбургеры на вынос! Твари!

Дэниэл сомневался, что культисты имеют отношение к его кошмарным снам, но, справедливости ради, фанатики и впрямь очень сильно насолили Хацуми. Храм, где собирались сектанты, располагался буквально за углом, и каждые три часа из динамиков изливались звуки своеобразных литургий в честь некоего Короля, которому поклонялся Культ. Приверженцы Культа расхаживали в белых бахромчатых балахонах, мусорили повсюду обертками от патентованного Священного Гамбургера и повадились заглядывать в книжный магазинчик Хацуми, распугивая посетителей и пытаясь всучить им брошюрки, где излагались религиозные взгляды последователей Культа.

Несмотря на то, что Дэниэл сам регулярно вышибал сектантов из лавки, они так достали его своим рвением, что, в конце концов, он сдался и решил изучить их рекламную брошюрку. А вдруг? Вдруг они исповедовали ту самую, Единственно Верную, религию?

Занятная брошюрка гласила, что Король (портрет прилагался), толстый, неопрятный тип с бакенбардами и глазами навыкате, некогда основал культ имени себя и добился поразительных успехов на этом поприще. От прочих пророков, как уразумел из брошюрки Дэниэл, Король отличался на диво покладистым и благодушным нравом, обожал петь, танцевать, вкусно поесть, выпить, наглотаться вырубонов и хорошеньких женщин тоже любил. Его незамысловатое гедонистическое учение нашло большой отклик у народных масс, но, только дела пошли на лад, с Королем вдруг что-то случилось, и он бесследно исчез. То ли отлучился на секундочку в уборную, то ли вознесся — это оставалось непонятным, но факт заключался в том, что приверженцы Культа с минуты на минуту ожидали его возвращения. А, когда Король вернется, — заключала брошюрка, — неправедных он испепелит, а праведных отведет в обетованную страну, дивный Грэйсленд.

Прочитанное показалось Дэниэлу отборной мутью, но само по себе не особенно удивило. Империя была огромна, и места в ней хватало, в том числе, для сотен культов, сект, религий и самопровозглашенных церквей, некоторые из которых возникли недавно, а другие были столь древними, что происхождение их терялось в глубине веков.

Отдельные культы и секты вели отсчет своего существования еще со Второй Экспансии — уложившегося в четыре десятилетия бурного периода истории, когда правительство Старой Федерации решило избавиться от инакомыслящих, непокорных и несогласных простым, изящным способом: позволить приобрести Джет-корабли (каковые к тому времени стали дешевыми и доступными) и милосердно разрешить пуститься в свободное плавание… вернее, удариться в паническое бегство.

Возможность отыскать в глубинах космоса пригодные для освоения и заселения территории была призрачной, но все же альтернативой прямому физическому уничтожению, тюремному заключению, пыткам или жалкой и беспросветной жизни в нищете под пятой набирающей обороты диктатуры, безжалостно сметающей с лица земли народы и целые страны. Для многих Вторая Экспансия сделалась единственным и заветным шансом воплотить самые безрассудные мечты.

Со старой Земли и ее колоний бежали откровенные безумцы, революционеры, фанатики, мученики, монахи, нищие, торговцы, поэты, дельцы, политики. Много, очень много бежало низкопробного сброда, но вместе с ними бежали и сильные, деятельные, умные люди.

Неизвестно, сколько Джет-кораблей бесследно сгинули или погибли вместе со своими пассажирами во время Второй Экспансии, но некоторые достигли своей цели. Именно таким образом была основана Свободная Торговая Колония, Зеленая Лига Джихада и Области Великой Монголии, создана Священная Ортодоксия, открыты отдаленные миры Особых Территорий.

История помнила другие примеры, куда менее вдохновляющие. Удавка Шустера, подземные лабиринты слепых Скопцов-Могильников на Весте-5, костяные пирамиды Мальтуса, выродившиеся представители секты радикальных трансгуманистов — ныне люди-рыбы, обитатели хрустальных дворцов водного гиганта Северная Венеция. И так далее.

Большинство подобных поселений скончалось, если можно так выразиться, естественным путем; другие колонии были впоследствии истреблены войсками Свободной Торговой Колонии или Священной Ортодоксии; или завоеваны и уничтожены Черным Триумвиратом; многие бесследно сгинули в мясорубке междоусобных войн, знаменовавших собой мучительное рождение новой Империи. Иные секты выжили, хотя трансформировались до полной неузнаваемости.

Быть может, Культ Короля являлся давним отголоском какого-то из тех старинных религиозных учений. Трудно сказать. Культы и секты возникали регулярно, вырастая, будто цветы зла, на алтарях древних богов, пышно расцветая в сумеречных тенях, что отбрасывали золотые идолы на глиняных ногах. В основном, то были чисто коммерческие предприятия, но время от времени дело доходило до серьезных вещей: крови, массовых самоубийств, человеческих жертвоприношений. Самыми одиозными организациями подобного рода занимался Священный Трибунал. Другие, впрочем, пригревались под крылышком Синдиката и находили убежище на Луизитании, ибо крайне либеральные местные законы распространялись на все сферы жизни, включая жизнь духовную, и позволяли свободно и беспрепятственно стекаться на Луизитанию сектантам всех убеждений, расцветок и мастей. Поэтому, помимо казино и притонов, на Луизитании были сосредоточены штаб-квартиры самых скандальных сект, здесь собирались апологеты самых темных эзотерических учений, здесь устраивались черные мессы и разгульные шабаши, и буквально на каждом шагу располагались торгующие день и ночь своими таинственными товарами эзотерические лавчонки и магазинчики.

До поры до времени Культ был лишь одним из многих, нашедших приют под покровительством Синдиката, и выделялся среди прочих разве своей откровенно гедонистической направленностью. Правда, патентованные Священные Гамбургеры действительно были очень вкусны, и сеть закусочных, принадлежавшая Культу, приносила неплохие доходы.

Но истинный звездный час Культа наступил в начале этого года. В главном храме Короля на Рю де Лав произошло нечто совершенно удивительное. Статуя Короля в сотню футов высотой из чистого золота, с очами из сапфиров и рубиновыми губами, ожила, рассмеялась, спела и станцевала. Пела и танцевала чудесная статуя достаточно долго, чтобы в обычно пустынном храме собрались толпы привлеченных удивительным зрелищем зевак.

Закончив петь и танцевать, колоссальная статуя свалилась с постамента и прихлопнула своей тяжестью, как мухобойка мух, тридцать пять человек, еще сотня получили серьезные ранения. Как водится, жертвы лишь придали событию больший вес. Танцующая статуя попала во все газеты. О ней затрубили все средства массовой информации. О ней упомянули в выпусках не только местных, но и общеимперских новостей, включая новости федерального Три-Ви канала ИСТИНА инк.

И началось. Культ внезапно обрел бешеную популярность. Тысячи и тысячи, если не миллионы, уверовали, что танцующая статуя сулила скорое возвращение жирного Короля (кем бы он ни был), и примкнули к Культу.

А Дэниэл перестал спать.

Он выбрался из перекрученных, влажных от пота, простыней, сел на постели, покачиваясь из стороны в сторону, будто сломанный метроном, схватился за больную голову и застонал. Хацуми дал совет решить проблему кошмаров методом старых добрых вырубонов и снабдил Дэниэла пузырьком сине-красных капсул, велев принимать по одной перед сном. Вырубоны полностью оправдывали свое название, ибо вырубали мгновенно и надолго. Кажется, это помогло. На две недели. Только потом все началось заново, и куда хуже, чем прежде.

Дэниэл встал, на ходу подтягивая пижамные брюки, прошлепал босыми ногами в ванную и поглядел в зеркале на свое взъерошенное отражение.

Вообще, он был хорош собой. Высокий, худой почти до болезненности, но крепкий и ловкий, с на редкость смазливым лицом, очень светлыми, коротко стрижеными волосами, твердым подбородком, мягким ртом и глазами, зелеными, как листья мяты, унаследованными от матери.

В его двадцать три чудесных года в Дэниэле еще оставалось много мальчишеского, мягкого и щенячьего, и время от времени он все еще бывал маленьким славным мальчуганом, но такие моменты случались все реже. Порывы человечности Дэниэл глушил алкоголем, наркотиками, случайными связями и потаенными, но сладостными мечтаньями о величественном, глобальном катаклизме, который однажды испепелит мир к чертовой матери. По большей мере, Дэниэл бывал саркастичным, разочарованным, усталым и скучающим.

Если что приходилось не по нему (а не по нему приходилось все), Дэниэл обычно презрительно улыбался, но мог и врезать, молча, без затей, а понадобится — без сантиментов и надрыва добить лежачего.

Сейчас, пялясь на свое лицо, бледное, отекшее от бессонницы и вырубонов, Дэниэл как раз раздумывал, что делать — то ли презрительно улыбнуться, то ли врезать от души. Но кому? Ничего толком не придумав, он смачно выбранился, отвернул кран на полную мощность и сунул белокурую голову под ледяную воду. Дэниэл фыркал, как сердитый морской котик, отплевывался и плескался, когда в ванную заглянул толстый, невероятно пестро разодетый, азиат. Собственно, это и был Хацуми.

— Доброе утро. Как спалось, парень.

— Отвали! Придурок! Косоглазый!

Хацуми вовсе не обиделся. Он и впрямь был малость косоглаз.

— Опять кошмары?

— Отвали!

— Чашечку кофе?

— Я хочу умереть. Какая, твою мать, чашечка кофе?

— Значит, чашечка кофе, яичница, тосты, бекон. Отлично. Все готово.

Завтрак — яичница с сыром и беконом, поджаренные ломти хлеба, запотевшая бутылочка ледяного пива и горячий, сладкий, крепкий кофе — слегка примирил Дэниэла с жизнью, но, едва он взялся за еду, за окнами раздался душераздирающий вой слившихся воедино сотен голосов, многократно усиленный мощными динамиками. Челюсть у Дэниэла отвисла, бекон и сыр вывалились изо рта.

— Что за…

— Не обращай внимания, похоже, у этих ублюдков обострение, они там с утра пляшут и поют, поют и пляшут.

Не обращать внимания было дельным советом, но, увы, трудновыполнимым. Сектанты столь громко и воодушевленно орали, что натянутые нервы Дэниэла зазвенели, как струны.

— Так, с меня хватит. Я сейчас как раз в подходящем настроении для решения твоей маленькой проблемки, Бенджамин. Сейчас поем, пойду и укокошу их скопом. Я просто приду туда и перестреляю их к черту. Я вышибу им мозги.

Хацуми забеспокоился. Едва ли Дэниэл буквально намеревался осуществить свой великий план. И, тем не менее, лучевая винтовка лежала у него в комнате, а стрелять Дэниэл умел поразительно неплохо, как убедился Хацуми, когда они… впрочем, неважно.

— Нет, не вздумай, Дэнни. Эти ублюдки опять попадут на первые полосы всех газет и в выпуски новостей. Нечего создавать им паблисити. Кушай. Скоро они должны закончить свои… богослужения.

— Надеюсь. Что ты теперь намерен делать?

Физиономия Хацуми подернулась непритворной печалью. Если бы приверженцы Культа только мусорили у него под окнами, орали и вваливались к нему в книжную лавку, он бы это как-то пережил. Но дело в том, что книжная лавка была для Хацуми дополнительным источником дохода, а на жизнь Хацуми зарабатывал, содержа сеть шикарных и эксклюзивных опиумных салонов. Дела у Хацуми шли неплохо, в прошлом году он попал на страницы Справочника Туристической Ассоциации Луизитании, но тут началась вакханалия с Культом. Экзальтированные неофиты хлынули на Луизитанию широким потоком. Мало того, что сектанты отпугивали добропорядочных туристов, создавали проблемы владельцам отелей и магазинов, так еще их нисколько не интересовали обычные достопримечательности Луизитании — игорные дома, притоны и так далее. Неофиты желали одного: поглазеть на ту самую статую, отведать Священный Гамбургер и поучаствовать в оргии пения, совокупления и обжирания.

Бизнес Хацуми терпел значительные убытки. Зато, надо думать, Синдикат и таинственные вдохновители Культа снимали жирные сливки с внезапно обрушившейся на Культ популярности. Неведомо, что за безвестный гений придумал трюк с танцующей статуей, но фокус-покус сработал безотказно.

— На днях я обратился в профсоюз и в местную ячейку НТА, камрады велели мне потерпеть, — наконец ответил Хацуми угрюмо.

— То есть, власти думают, это ненадолго, и намерены ковать железо, пока горячо?

— Надолго, ненадолго — не знаю, но, похоже, никто не ожидал такого крутого поворота. Посмотри, только в нашем районе отели сплошь забиты сектантами, а казино и бордели стоят полупустыми. Невероятно! С другой стороны, профсоюз согласился оплатить мне и другим пострадавшим издержки, стало быть, раздача Священного Гамбургера, пока не остыл, дело настолько прибыльное, что каждому достанется кусочек. Но что за люди! Опиума, борделей и шампанского им недостаточно! Чудеса им подавай и знамения! Танцующие статуи им подавай!

— Безмозглые, несчастные выродки, — проговорил Дэниэл с тягостным отвращением к сектантам в частности и к человеческому роду в принципе.

— Безмозглые — не спорю, но несчастные? Едва ли. Выглядят они вполне счастливыми. А счастье — это ли не конечная цель нашего бренного существования?

— Старый маразматик, ты еще скажи, что все, что нам нужно — любовь.

Хацуми расхохотался.

— А что? Любовь, малыш! Я действительно думаю — любовь это все, что нам нужно, а? Немного любви с лихвой решит все наши проблемы, а? Все люди братья, я так считаю, а?

— Еще бы ты так не считал. Ты ведь наркоторговец. Кстати… чуть из головы не вылетело, что там тебе написал Даймс? Стряслось что-то?

— А? Ты про его письмо? Нет, нет. Сам почитай, если времени не жаль. Так, ничего интересного, видно, просто решил напомнить о себе старому другу, мне, то бишь, чиркнуть пару строк. Обычные его сентиментальные бредни. Все зовет меня приехать в Коммуну, слиться в экстазе с матушкой-природой, вкусить идиллической, первобытной жизни без электричества, водопровода и горячего кофе по утрам…

Дэниэл поморщился. Он провел в луддитской Коммуне почти год. Пас овец. И коров. Убирал за ними навоз. Работал в поле. И на рыбофермах. Стал подмастерьем кузнеца и выковал меч. Научился стрелять из арбалета. Бесценный опыт. Спал с девушками… со множеством девушек, поскольку луддиты практиковали свободную любовь, и, наверное, какую-то из них осчастливил своим генетическим материалом. Он также участвовал в церемониях Слияния и вместе с луддитами ловил кайф, принимая галлюциногенные грибочки. Наверное, из-за этих самых грибочков, в конце концов, Дэниэлом начала завладевать паранойя. Он стал подозревать, что тут, в Коммуне, все далеко не то, чем кажется. Однако прежде, чем его подозрения переросли в стойкую уверенность и успели навредить кому-нибудь, особенно ему самому, к Дэниэлу обратился мэр Даймс.

— Дэнни, ты славный паренек и всякое такое, но тебе пора уходить.

— Вы меня выгоняете, да?

— Нет. Всего лишь забочусь о твоем благополучии, а также моральном и физическом здоровье. Полагаю, тебе следует отдавать себе отчет в том, что эти грибочки далеко не безвредны и безобидны. Я до сих пор не могу понять, что это за дрянь такая. Могу лишь предполагать, что это некая мутировавшая разновидность Psilocybe semilanceata. По-видимости, мутация произошла восемь веков тому назад во время Последней Мировой из-за массированного применения ядерного, химического и биологического оружия. Да что с тобой, парень. Ты вообще слышал о Последней Мировой? Чем ты занимался в школе? Ты умеешь читать и писать хотя бы?

— Что? Я, по-вашему, какой-то придурок? Я читал Шекспира и… всякое такое. А Последней Мировой в военной академии, где я учился, были посвящены триста тридцать семь часов Дабл-Ви-симуляций. В тринадцать лет я убил и покалечил многие сотни… да что там — тысячи узкоглазых солдат армии Демократического Китая… и этих… как их там? Мерри-канцев.

Даймс выглядел слегка ошеломленным.

— Мальчик, я слышал о Дабл-Ви-симуляции. Ты же понимаешь, что это было ненастоящее?

— Да. Ненастоящее. Это был сон. Чудесный сон.

— Ну, что ж, — только и сказал Даймс, — уверен, вы с Хацуми прекрасно поладите. Мой старый добрый друг и товарищ Бенджамин тоже всегда был уверен, что жизнь — это просто сон. Чудесный сон.

— Кто? — переспросил Дэниэл.

Признаться, выслушал он Даймса с сомнением. Ему совсем не улыбалось ехать на Луизитанию и знакомиться с каким-то там Хацуми. Но и оставаться в Коммуне Дэниэл тоже больше не мог. Он получил свою порцию впечатлений и острых ощущений, и мысль остаться в этом царстве грез навсегда уже не казалась ему настолько упоительной и манящей, как тогда, когда он впервые широко распахнутыми глазами рассматривал узенькие средневековые улочки и луддитов в их причудливых льняных домотканых одеяниях.

— Допустим, я и поеду, а что мне придется делать.

— Просто передашь Бенджамину от меня посылку и письмо. Если тебе понадобится работа или жилье, Бенджамин это устроит. Но постарайся быть с ним чуточку повежливее. Хацуми не в себе. Не знаю, то ли это психическое расстройство, то ли следствие многолетнего злоупотребления вырубонами, но у него неполадки с головой.

— Что вы имеете в виду? — спросил Дэниэл любознательно.

— Знаешь, как бывает, когда маленькие дети ломают вещи, просто чтобы посмотреть, как они устроены. Так вот, Хацуми проделывает это с людьми… и прочими живыми существами.

Если тут и имелась правда, то состояла она в том, что Хацуми управлялся со своим бизнесом с выдающейся жесткостью. Он был редкостным садистом, в каковой факт верилось с невероятным трудом при виде его вечно улыбающегося, толстого, благодушного лица. Сейчас, когда Хацуми убирал остатки завтрака и мыл посуду, в своей цветастой рубашке и с руками по локоть в мыльной пене он и вовсе выглядел добрым дядюшкой, беседующим с милым племянником.

— Нет электричества, — повторял он уже в сотый раз, умирая со смеху, — электричества! И водопровода! И горячего кофе!

— Многого другого в Коммуне тоже нет, — сказал Дэниэл довольно резко.

— Да? Например?

— Миллиона каналов Три-Ви, и все лгут. Продажных политиканов. Жадных дельцов. Орущих паяцев и фигляров, гипнотизирующих толпы жирных обывателей на потеху карманным диктаторам и великим Цезарям. Профессиональных вымогателей в рясах с их лицемерными сказками об Иисусе и райском блаженстве. Вот чего там нет… этой фальши, этой дряни, этой раскрашенной пустоты… этой шелухи.

Хацуми посерьезнел и погрозил Дэниэлу толстым пальцем.

— Не перегибай палку, малыш. Шелуха! Прости, но то, что ты так смело называешь шелухой — это и есть человеческая цивилизация. Как ни крути, но лишь вырубоны, политики и электричество отделяют нас от падения в бездну первобытной дикости…

За окнами, прервав оду цивилизации, громко заголосили сектанты, подпевая храмовым динамикам, из которых лилась какая-то бойкая мелодия. Дэниэл злобно оскалился.

— Бездна первобытной дикости, говоришь? Цивилизация, говоришь? Электричество? Дайте мне дубину, и я переверну землю.

— Допустим, я погорячился, — был вынужден признать Хацуми, — но скажи мне: если тебе было в Коммуне так хорошо, что же ты ушел оттуда? Сколько ты там прожил? Полгода?

— Больше. Почти год.

— Да-да. А потом тебе стало смертельно скучно, и ты свалил. Ну, может быть, это был интересный опыт для молодого, зеленого, здорового сопляка, но я уже слишком стар и толст для подобных экспериментов. А Даймс… ну, что я могу сказать? Даймс всегда был странным. Грязный, волосатый, выживший из ума хиппи.

— Хиппи?

— О, да. Жили в далекую старину парни вроде этих самых луддитов. Отращивали волосы, селились общинами, жрали галлюциногенные грибочки, проповедовали мир, братскую любовь и свободный секс. Эти человеческие отбросы считали себя бунтарями. Считали, что борются с гнилой и продажной системой, поворачиваясь к ней спиной и показывая ей волосатый и немытый зад. Только система брезгливо сморщила нос и дала им под зад пинка. И поделом. Пойми, малыш. Такие люди во все времена — генетический мусор, отпетые неудачники, аутсайдеры, отщепенцы. Тот же Даймс. Он наивно уверен, что это он дал жизни пинка, но нет — это жизнь его хорошенько попинала, а следом и выбросила за ненадобностью на помойку. Конечно, тебе было не место среди этих недоумков. Впрочем, я признателен Грегори за то, что он познакомил нас. Ты паренек бойкий, толковый, далеко пойдешь. Припомни великие дела, что мы с тобой провернули. А сколько хорошего нас ждет впереди!

Вопли за окнами стихли, похоже, сектантская служба подошла к концу. Дэниэл встал, подошел к окну, распахнул его настежь. В самом деле, сектанты выходили из храма и разбредались кто куда причудливыми, разодетыми в бахромчато-белое, группками.

— Эй, вы, — заорал Дэниэл, перевесившись через подоконник, — вы! Братья и сестры! Паршивые ублюдки! Послушайте меня! Послушайте, что я вам скажу!

Бахромчатые сектанты остановились и поглядели на него, запрокинув головы.

— Да, вы, внемлите. Ваш пророк, которого вы называете Королем…

— Дэнни, — негромко сказал Хацуми, — не надо.

— Ваш жирный тупой пророк умер! — заорал Дэниэл. — Он давным-давно сгнил! Он никогда не вернется! Никогда! Никогда! Идите домой! Домой!

Сектантам пришлось очень не по душе его выступление. Они зашушукались, закричали, засвистели и принялись швыряться в Дэниэла, чем под руку подвернется. В ход пошли камни, палки, Священные Гамбургеры. Один из камней, пущенный меткой рукой, попал Дэниэлу прямо в висок, заставив его пошатнуться. Хацуми выругался, принес из соседней комнаты лучевую винтовку, отодвинул Дэниэла от окна и несколько раз выстрелил в воздух. Это произвело на сектантов куда более действенное впечатление, чем душеспасительные проповеди. Побросав булыжники и палки, они принялись разбегаться кто куда, как цирковые крысы.

— Так-то лучше, — сказал Хацуми, — Дэнни… эй? В чем дело? Тебе больно?

Дэниэл не слышал его. Он застыл, оцепенев. От случайного удара словно что-то щелкнуло у него в голове, мозаика сложилась, и все встало на свои места. Он подумал о доме и о том, что там что-то случилось. Он не знал, что именно, но вдруг понял, очень ясно, что его странствиям пришел конец. Наступила пора возвращаться домой.

«И платить по счетам», — всплыла в его голове странная, но очень ясная мысль.

Да, и платить по счетам, что бы это ни значило.

— Домой, — сказал Дэниэл.

— Что?

— Дом. Мне надо домой.

Тем же вечером Дэниэл уволился из казино, собрал вещи, добрался до Четырнадцатого Луизитанского Федерального Би-порта, отправился к билетным кассам и приобрел билет эконом-класса до Форта Сибирь. До следующего рейса оставался еще час. Дэниэл успел перекусить, приобрести кое-какие безделушки в качестве сувениров и проглотить на дорожку парочку вырубонов. Скачки всегда производили неблагоприятное воздействие на его желудок и вестибулярный аппарат, вызывая нечто вроде морской болезни, хотя он знал, что неприятные ощущения от Скачков — явление субъективное, некий животный атавизм.

— Как насчет того, чтобы малость поразвлечься, ангел мой? — обратился к ней Дэниэл после четвертого стаканчика спиртного.

От вырубонов стало полегче, но не настолько, чтобы Дэниэл отказался от спиртного, которое разносила пассажирам, точно сестра милосердия — корпию, белокурая, пышнобедрая, округлозадая Би-десса в стандартной униформе «Государственных Би-магистралей».

Она окинула его благосклонным взглядом. Дэниэл развязно положил ей ладонь на бедро, и широко улыбнулся, обнажив крепкие, сахарной белизны зубы.

— Через двадцать минут я освобожусь, красавчик.

Она освободилась и доставила ему несколько приятных минут за закрытыми дверьми крошечной пластиковой уборной. Когда он проделал необходимые прорехи в ее красивой униформе, их обоих чуть тряхануло, и на мгновение все кругом окрасилось в бешено-пылающий ярко-алый цвет, но не от их страсти. Это Би-яхта совершила Скачок.

— Не дергайся, все путем, красавчик. Просто Скачок.

— Да знаю, только никак не могу привыкнуть к этому… черт!

— Я и сама первое время каждый раз дергалась и вздрагивала, а потом притерпелась. Пять лет уже работаю, четыре рейса в неделю получается.

— Не страшно?

— Ты о чем?

— Летучие голландцы.

— Что? Ты про те дурацкие истории о машинистах Би-ячеек, которые проливают кофе на клавиатуры, а потом бесследно пропадают Би-яхты? Все это выдумки. Ох, такие страсти напридумывают… Будто Би-яхты проваливаются в прошлое или в будущее, или рассеиваются на элементарные частицы, или же возвращаются в Би-порты в целости и сохранности, но без пассажиров…

— Вот я и говорю. Летучие голландцы.

Продолжая болтать, Дэниэл занимался своим грязным делом. Девушка облизывала красные губы и пылко стонала. В перерывах между стонами она поведала ему, что истории о бесследно пропавших из-за технических неполадок Би-яхтах — чушь на постном масле. Если вдруг возникнут какие-то неполадки, они плавно выйдут из Скачка в ближайшей безопасной точке регулярного стазис-пространства и передадут сигнал бедствия. Но, конечно, это чистой воды теория. За полторы сотни лет, прошедшие с момента основания, государственная корпорация «Государственные Би-магистрали» подтвердила высочайшее качество работы, профессионализм своих служащих, и…

Дэниэлу уже осточертел донельзя ее кукольный треп, он зарычал, заткнул ей рот поцелуем и навалился на нее, молодой, злой и горячий. Довольная, она одарила Дэниэла целой бутылкой сносного спиртного, в обнимку с которой он и скоротал остаток пути.

Прибыл он в Форт Сибирь далеко не в лучшем виде, пьяный от бренди, как купидон от любви, с больной головой, помятый и взъерошенный, с расстегнутой ширинкой щегольских черных брюк. Пройдя череду камер ионизации, таможенный и паспортный контроль, он, наконец, вышел из огромного, сверкающего здания Би-порта на улицу.

И сразу увидел Копилку.

За минувшие годы Дэниэл уже успел забыть, какая она, и зрелище потрясло его. Словно бриллиант в диадеме красавицы королевских кровей, Копилка возвышалась над остальными золотыми, алебастровыми, ультрамариновыми, пурпурными административными и жилыми зданиями, и в оранжево-алых закатных всполохах, стройная и серебристая, напоминала устремленный к небу величественный и непокоренный горный пик. Надменная, величественная, непреклонная, Копилка была, словно ось, вокруг которой вращался Город Городов, да что там — вся Империя, а, быть может, и весь этот нелепый, ненавистный ему мир…

— Тварь, — сказал Дэниэл и сплюнул сквозь зубы.

Ну, что ж. Это был дом.

Добро пожаловать.

Он вернулся.

3

Шарлотта до последнего не верила, что он всерьез. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Принцы, Золушки, хрустальные туфельки — нет, это сказки, сентиментальные, безнадежно вышедшие из моды сказки, и давно настала пора сдать в их музей и заспиртовать в формалине вместе с чьими-то протухшими внутренностями.

Тем не менее, вопреки здравому смыслу, Распрекрасный Принц объявился и застал Шарлотту врасплох. Она как раз страдала над гроссбухами, делая пометки и пытаясь распутать путаницу с налогами, когда перезвон колокольчиков на входной двери цветочного магазина оторвал ее от бухгалтерского учета. Зажав гроссбух подмышкой, Шарлотта вышла из крошечного подсобного закутка посмотреть, кто там заявился, и увидела его.

— Добрый вечер.

Шарлотта моргнула, а затем стряслось страшное. Пол сделался скользким, как ледяной каток, она издала короткий испуганный крик и упала, а сверху ее прихлопнуло гроссбухом.

— Ох, — простонала она, вспомнив, что сама пятнадцать минут назад вымыла полы, которые, должно быть, еще не успели толком просохнуть.

— Вы целы?

Их милость подошел к ней, помог ей подняться, поставил на ноги и заботливо отряхнул.

— Не ушиблись?

— Нет.

— Точно?

— Да.

Кит решил дать ей пару секунд прийти в себя, а пока огляделся. Магазинчик был небольшой, но уютный, интерьер подобран со вкусом, все было чистенькое, аккуратное, блестело и сверкало, видно было, что о магазинчике заботятся, холят и лелеют и, похоже, к этому приложила очаровательную ручку миссис Лэнгдон. Кит поглядел на нее, обворожительную в розовой униформе, с пришпиленной к груди табличкой «ШАРЛОТТА ЛЭНГДОН, СТАРШИЙ ФЛОРИСТ». У нее был тот восхитительно измученный, несчастный и трудолюбивый вид, какового он совершенно отчаялся когда-либо добиться от своих служащих.

— Вы уже все разглядели? — спросила она сердито.

Кит молча отобрал у нее пыльный гроссбух в обмен на коробку конфет.

— Конфеты?

— Я точно не знал, какие вы любите, поэтому набрал всего понемногу. Я решил, раз вы работаете в цветочном магазине, являться к вам с цветами все равно, что приводить своего слона в посудную лавку. Собирайтесь.

— Куда?

— Мы ведь с вами договаривались пообедать, — напомнил Кит, решив быть спокойным и терпеливым, а именно — постараться не танцевать кадрили.

Шарлотта посмотрела через витрину на улицу, где почтительно ждали, не выказывая ни праздного любопытства, ни малейшего нетерпения, человек сорок его охранников.

— Думаю, вы человек очень занятой, спасибо, что заехали и уделили мне свое время, но, право, не стоило. Вы, наверное, заметили, мы сегодня закрыты на учет. И мне действительно надо заняться бухгалтерией.

— Не спорю, нет на свете занятия более захватывающего, чем бухгалтерский учет, но чем вам действительно стоит заняться в первую очередь, так это своим здоровьем. Есть мясо и овощи… много овощей. Высыпаться. Побольше времени проводить на свежем воздухе. Тогда имеются значительные шансы, что ваши расстроенные нервы придут в порядок.

Шарлотте совсем не понравилось, что аристократ в двадцатом колене стоит здесь, высокомерный и лощеный, и рассуждает о ее расшатанных нервах. Ее нервы были вовсе не расшатаны, ничуть. Так подумала она и немедленно зарыдала в три ручья.

— Пожалуйста, уходите.

— Да не волнуйтесь, я уйду, — сказал их милость, но никуда не ушел, а усадил Шарлотту на диванчик в торговом зале, присел перед ней, достал платок и начал вытирать ей слезы.

— Успокойтесь.

— Я не могу взять и успокоиться только потому, что вы велите мне успокоиться!

— Странно, потому что обычно это работает на все сто. Обычно, когда я велю людям успокоиться, они мгновенно становятся очень тихими и спокойными, и молча ждут моих дальнейших распоряжений.

— Неужели? Это потому, что вы можете всех их уволить? — спросила она, всхлипывая.

— Да, могу, несомненно, но все же главная причина заключается в том, что я в высшей степени грамотный и компетентный руководитель.

Миссис Лэнгдон поглядела на него недоверчиво. Ее заплаканные, но все равно прекрасные синие глаза были полны тревог и смятения. Вдруг он насильник. Или убийца. Коварный похититель доверчивых девиц. Или, что стократ хуже, невероятно настойчивый и прилипчивый ухажер, от которого ей теперь не избавиться вовеки, что, мягко говоря, совсем некстати, учитывая, что ее постигло какое-то ужасное горе.

— У вас, моя неприступная красавица, должно быть, толпы ухажеров, — сказал Кит мягко.

— Нет…

— Наверное, разбегаются, сверкая пятками, от одного вашего сурового взгляда…

Она подавленно всхлипнула.

— Что вам от меня нужно, в конце концов…

— Так. Послушайте, миссис Лэнгдон. Вы очень милая, очень красивая и очаровательная, и я был бы законченным кретином, безнадежным болваном, да еще слепым, как крот, вдобавок, если бы не рассчитывал на крохотную толику самой невинной симпатии с вашей стороны…

— Д-да?

— Да. Но я не животное и вполне могу контролировать свои порывы. Вы понимаете мою мысль? Успокойтесь и рассказывайте.

Миссис Лэнгдон перевела дыхание, немножко успокоилась, во всяком случае, перестала так жалобно хлюпать вздернутым носиком и плакать навзрыд синими глазами, и поведала Киту ужасную, главным образом своей банальностью, историю о сорокалетнем чиновнике и юной фее из цветочного магазина. Он увидел ее и потерял голову. Он упал на колено и предложил Шарлотте руку и сердце. А также свою квартиру и большую часть заработка.

Шарлотта головы не теряла и вовсе не находила Лэнгдона пленительным образчиком мужественности. Он был лысоват, полноват из-за своей кабинетной работы, его губы были слюнявыми, живот — дряблым, а объятия — липкими и потными. С другой стороны, он был зрел, импозантен, неплохо зарабатывал и вращался во весьма респектабельных кругах. Конечно, со временем ей могло подвернуться что-то получше. Но кто знает? Она решила не рисковать и приняла предложение.

Они прожили вместе пять лет. Шарлотта готовила мужу обеды и завтраки, гладила рубашки, вязала шапочки для его лысины, нянчилась, когда ему случалось занедужить, и была готова произвести на свет маленького Лэнгдона или двух. Мысль о выводке маленьких Лэнгдонов, упитанных, лысых, малость жеманных, слегка беспокоила ее, но ведь порой приходится идти на жертвы? Она была готова, почти совсем готова, но тут разразилась катастрофа. Вечерком Лэнгдон вернулся домой в легком подпитии и заявил, что так не может больше продолжаться, им надо расстаться.

— Что же случилось, моя хорошая.

— Лэнгдон сказал мне, что встретил… другого!

— Другого? — переспросил Кит скептически. — Это… попахивает экзистенциализмом.

Быстро выяснилось, что это попахивает чем-то похуже. Ибо другим оказался старинный сослуживец Лэнгдона. Их страстный роман, как оказалось, тянулся уже долгие годы.

— Этот человек бывал у нас дома, представляете? Я помню, как они сидели в гостиной, старательно не глядя друга на друга, а я подавала им мятный чай со льдом и маленькие сэндвичи с огурцами. Мне хотелось выглядеть изысканной. Должно быть, они оба втихомолку потешались надо мной.

Кит так не думал. Скорее, двум солидным, упитанным, уже немолодым чиновникам Министерства Образования было стыдно и муторно. И поделом.

— Мой муж! Изменял мне все эти годы! И с кем! С другим! Мужчиной! О, Господи! Они занимались этим! Двое лысеющих мужчин в своих отутюженных бюрократических костюмах. Наверное, они встречались в гостинице, снимали номер, а потом в баре пили коктейли из высоких бокалов с соломинками и маринованными луковичками. Можете ли вы представить себе что-то подобное?

Кит действительно — не мог. И не хотел.

— Миссис Лэнгдон, мне трудно судить, но, возможно, вы были для вашего супруга призрачным, но все же шансом начать новую, здоровую, полноценную жизнь или хотя бы создать видимость таковой. К сожалению, ничего не получилось. Не будьте непримиримой. Мы все, включая вашего мужа и его любовника… извините за некоторую тавтологию… заслуживаем любви.

Ее прекрасное лицо пошло рдяными пятнами.

— Но… я всегда думала, что любовь — это нечто возвышенное, поэтическое! А это… ужасно! Отвратительно! Извращение!

— Вот в чем ваша беда. Вы слишком узколобы, — сказал Кит с нежным укором.

— Вы тоже не выглядите человеком широких взглядов! — сказала она обвиняющим тоном.

— Серьезно? А вы присмотритесь получше, миссис Лэнгдон.

Она присмотрелась получше .

— Все равно — нет!

— Хмм. Возможно, вам стоит проверить зрение? Купить очки?

— Но… вы говорили про Ад!

— Верно, говорил, но это всего лишь фигура речи, словесный оборот.

— Но у вас был такой вид, будто вы верите в то, что говорите!

Кит усмехнулся.

— Я — коммерсант, миссис Лэнгдон. Моя задача — продать вам снег в разгар арктической зимы, да еще заставить переплатить втридорога. Поэтому я скажу все, абсолютно все, что вы захотите услышать.

— Но это… мошенничество!

— Облапошение и закабаление?

— Да!

— Что ж, добро пожаловать в реальный мир.

Бедняжка была деморализована, раздавлена и растеряна. Довольный результатом, Кит взял ее за руку, отвел в ванную и умыл холодной водой, как ребенка.

— Миссис Лэнгдон, иногда вещи просто… случаются. Объясните, почему вы взвалили на себя столь непосильный груз вины и ответственности?

— Я должна была что-то предпринять, а не смотреть, как мой муж собирает вещи и уходит.

— Допустим. Что вы могли сделать?

— Обратиться к консультанту…

Должно быть, она всерьез полагала, что этот консультант — кудесник Мерлин, исцеляющий самые страшные хвори возложением рук.

— Сомневаюсь, что это могло помочь. Да и потом, посмотрите на вещи здраво: неужели вы всерьез собирались провести с этим гнусным типом остаток вашей жизни? Вы явно достойны лучшего. Честное слово, здесь нечего больше обсуждать.

— Я не говорила, что Лэнгдон гнусный. Может быть, он немного запутался…

Кит молча помог ей надеть сапоги и пальто, не забыв предварительно заботливо обмотать вокруг ее лилейной шейки теплый шарфик. Поискал дамские перчатки, но не нашел.

— Где ваши перчатки.

— Не знаю… наверное, оставила где-то…

— Видимо, в этом где-то вы оставили также свои мозги, здравый смысл и чувство собственного достоинства. Ничего страшного. Я куплю вам новые.

— Перчатки?

Кит решил не уточнять, а крепко взял ее за руку и повел к выходу. Миссис Лэнгдон все еще упиралась, хотя уже без особого усердия.

— Вы, — бормотала она, — прямолинейны, как… не знаю, что. Как прямая линия.

— Зато я экономлю нам с вами массу времени, которое мы могли бы провести куда более интересным, полезным и приятным образом, не находите?

— Надеюсь, в других отношениях вы не так… экономны.

— О? Нет.

— Что же вы предлагаете?

— Для начала, как я уже неоднократно упоминал, вкусное жареное мясо и много свежих, хрустящих овощей.

— А потом?

— Точно не знаю, но я вполне уверен, что впереди нас с вами ждет немало поразительных, удивительных, захватывающих вещей. И страшно дорогих.

– Что ?

— Посмотрим, быть может, я смогу быть вам чем-нибудь полезен.

И они начали падать.

Но не быстро, а очень медленно.

* * *

Невзирая на железное здоровье и стальные нервы, несмотря на то, что он действительно любил свою работу, Кит уже давно и долго платил по счетам. Платил за преуспевание. Потому что ничто не дается даром. За все приходится платить.

Терри тоже платила — потому что была его женой и любила его.

Долгие годы она наблюдала, как муж превращается в нечто среднее между лощеной белкой в колесе и отлично смазанным печатным денежным станком с высочайшим коэффициентом производительности. Наблюдала, как он становится скрытным, подозрительным, разочарованным и пресыщенным. Со временем он разучился воспринимать людей, как человеческих существ с чувствами и проблемами. Люди превратились для него в кукол, в марионетки, и он превосходно знал, за какие ниточки надо дернуть, чтобы заставить марионетку безвольно плясать на веревочках. Надавить, подкупить, польстить, запугать — как угодно, лишь бы получить причитающееся.

Терри видела, как он становится все более деспотичным, как огромная власть превращает хорошие качества его характера в скверные. Его юмор все чаще отдавал черным сарказмом. Его уверенность все чаще отдавала категоричностью. Его набожность превращалась в ханжество, уравновешенность — в безразличие. От природы данная ему проницательность с годами перевоплотилась в почти мистическое умение видеть человека насквозь и безжалостно пользоваться его слабостями.

Каждый вечер он возвращался домой, к ней, смертельно и безысходно уставший от всего на свете: от подчиненных, стычек с советом директоров, профсоюзов, Антимонопольного Комитета, юристов, политиканов, чиновников, Очень Важных Бумаг; от необходимости чуть ли ни ежесекундно принимать решения, от которых напрямую зависели судьбы тысяч людей; от необходимости всегда быть компетентным, быть беспристрастным, быть любезным и обходительным и притом ломать людей, как спички; а больше всего от самой насущной необходимости — всегда быть настороже, чтобы не обвели вокруг пальца, не облапошили и не закабалили.

Кит не мог себе позволить расслабиться ни на мгновение. Не мог, не хотел и не умел. У него не бывало отпусков, выходных или праздников. Редкие моменты ничегонеделанья нервировали его, доводя до умопомрачения. Терри никогда не видела, чтобы муж разлегся с газетой на диване, к примеру, разгадывая кроссворд. В редкие свободные минуты Кит чинил сломанные вещи в доме или возился в саду.

Все бы ничего, но к своим увлечениям Кит подходил с фанатичным прилежанием, которое сводило на нет мало-мальски расслабляющий эффект от этих занятий. И, тем не менее, ему требовалось как-то снимать это ужасное напряжение . И, разумеется, он быстро обнаружил, что старая добрая Рюмочка Перед Сном способна творить чудеса. Но только где одна рюмочка, там и две. И так просто открыть бутылку и выпустить на волю всемогущего джинна… но вот затолкать того обратно гораздо трудней.

Его работа… рюмка перед сном… и череда фамильных портретов… и супружеский секс, давно превратившийся для него в формальную обязанность, от которой он, кажется, был бы и рад избавиться, но денег жаль на шлюху, да и нехорошую болезнь можно заполучить, наверное.

— Бедный котеночек, — говорила Виктория, — подумаешь, выпил немножко. Никита, солнышко, он так много работает, зарабатывает нам с тобой денежки на пропитание. Успокойся, Тереза, глупая курица. Пройдись по магазинам, купи что-нибудь.

Терри шла и покупала что-нибудь. Еще она устраивала роскошные приемы и занималась благотворительностью. Она безупречно выполняла обязанности его жены и хозяйки его дома. Она всегда прелестно выглядела, и они с Китом чудесно смотрелись на светских мероприятиях, и все кругом завидовали ей, и твердили, как ей повезло, и на что ей жаловаться.

Терри не жаловалась. Только Кит пил все больше и все больше отдалялся от нее, а она плакала и чувствовала себя никчемной. Она бы с радостью родила и воспитала с десяток-другой малышей, но Киту не хотелось иметь детей. Всякий раз, когда Терри заводила с ним разговор о детях, Кит отвечал, что младенец не втиснется в его график, и дети — слишком важное и ответственное дело, и почему бы им еще не подождать.

Время — штука неумолимая, жестокая и беспристрастная, оно шло себе и шло, и вот однажды Кит вернулся домой и застал Терри, рыдающей навзрыд в гостиной. К тому времени для него ее слезы стали привычным, обыденным делом. Как и разговоры, стереотипные, словно подвывания сломанной шарманки.

— Кит, нам надо поговорить.

— Нельзя ли подождать до завтра, дорогая.

— Мне двадцать семь, и я хочу ребенка!

— Давай я лучше позвоню в зоомагазин, и нам пришлют щенка. Или котенка.

Терри уставилась на мужа, ломая голову: много ли времени пройдет, прежде чем он начнется общаться с ней, обходясь вообще без слов, просто ломая ей кости и выбивая зубы.

— Я пошутил. Неудачно. Извини. Давай поговорим завтра.

— Завтра ты будешь на работе. А я буду опять дома. Одна. И мы ни о чем не поговорим.

Кит присел напротив жены, любовно приобняв свой портфель.

— Терри, я все понимаю. Тебе скучно. Но ты всегда можешь пройтись по магазинам. Выпить чаю с подругами. Или сходить к портнихе. Или еще куда-нибудь. И потом, у тебя есть обязанности… благотворительность… дети. Это ответственное дело. У меня нет времени. У меня есть график. И… ну, мы же говорили об этом сотню раз, не так ли?

— Дорогой.

— Пожалуйста, дорогая… завтра мы обо всем поговорим. Обещаю…

— Завтра уже наступило, — сказала Терри, кивнув на напольные часы.

Кит, однако, счел разговор оконченным. У него на уме, как обычно, были куда более масштабные проблемы, чем проблемы бедняжки Терри, и он желал только одного: чтобы она оставила его в покое. Кит искренне не знал, что он еще может сделать для жены. Дорогая была сыта, здорова, одета и могла купить себе что угодно. Так что Кит поднялся, прижимая к себе портфель наподобие щита, и стал совершать сложный и грациозный отступательный маневр в направлении своего кабинета, своей работы и своей рюмки…

— Стой, — рявкнула Терри.

Кит помедлил, но остановился и бросил на жену удивленный, раздраженный, но в то же время до странности сочувствующий взгляд. Терри почти не сомневалась, что сейчас он предложит ей разделить на двоих его Рюмочку перед Сном. Но он удержался.

— Тяжелый день, дорогая?

— Ты должен взять отпуск. Немедленно. Прямо сейчас.

— Что?

— Ты меня прекрасно слышал.

— Да, но мне…

Терри не дала мужу вставить ни слова. Она понимала, что, если ему позволить, Кит тотчас же приведет массу веских причин, по которым он не может взять отпуск — ни сейчас, и вообще никогда, и ей придется согласиться, потому что это будут чрезвычайно веские причины.

— Прямо с завтрашнего дня. Хотя бы на две недели. И мы проведем это время вдвоем. Только ты и я. Никакой работы. Никакой выпивки. Никаких работ в саду. Только ты и я. А иначе…

— В своем ли ты уме? Я не могу взять отпуск. У меня дел по горло. Прямо завтра у меня…

— Ты возьмешь отпуск. Или…

— Что?

— Я тебя брошу. Я не шучу. Я уйду от тебя.

Терри помнила, что следующие две недели оказались невыносимо тяжкими для них обоих. Кит взял отпуск впервые за последние десять лет и совершенно не представлял, что теперь делать с этим дурацким отпуском. Он не знал, куда себя девать. Он вдруг обнаружил, что не представляет, о чем разговаривать с женой. Терри ничего не понимала ни в бизнесе, ни в финансах, ни в политике. Она не умела играть ни в крокет, ни в покер или, на худой конец, в бильярд. Киту было смертельно скучно. В то же время, ему мерещились фатальные катаклизмы, которые непременно произойдут в офисе в его отсутствие. Копилка, например, рухнет — кто знает.

В смешанном состоянии смертельной скуки и издерганности, изнывая от бессонницы, Кит провел три дня, ничего не делая, слоняясь по дому туда-сюда и куря сигарету за сигаретой. Потом еще три дня он чинил все сломанные вещи в доме и наводил порядок в саду. Потом он лег и уснул еще на три дня. Проснувшись, Кит слегка пришел в себя и занялся налаживанием семейной жизни. Он занялся с Терезой любовью. Он сводил жену в ресторан. Он сводил жену в театр. Пьеса Киту не понравилась.

— Неужели это стадо раскрашенных обезьян, прыгающее по сцене, не понимает, что «Гамлет» — это комедия, и играть его надо, как комедию? Недоумки.

В Главном Имперском театре они сидели в ложе, алой, бархатной и такой почетной, что почетней были только ложи самого Императора и Верховного Канцлера, а Кит в запале говорил довольно громко, и Терри чувствовала, что публика в театре смотрит на них, а вовсе не сцену, а некоторые и через лорнеты и театральные бинокли.

— Ведь в конце все умирают, дорогой, — сказала она шепотом.

— Вот именно. Что это, по-твоему, дорогая, как не комедия?

В антракте он ретировался в пивную, расположенный по соседству с театром, выпил и остаток вечера провел, развлекая официантов, посетителей, своих телохранителей и понабежавших репортеров игрой на фортепьяно, как заправский тапер. Он сорвал аплодисменты и неплохие чаевые. Терри забрала мужа оттуда, когда Кит, войдя в раж, начал рассовывать банкноты в лифчики приятно взбудораженных официанток.

— Безнадежно. Что бы я ни делал, я все равно получаю за это деньги, — сказал Кит, когда они вернулись домой. Он потянулся за портсигаром, и скомканные банкноты начали вываливаться из карманов его пиджака.

Терри впервые с изумлением поняла, что это его беспокоит.

— Я не знала, что это тебя беспокоит.

— Нет. Меня беспокоит не это. Меня беспокоит то, что это меня не беспокоит. Понимаешь? Я вроде бы должен беспокоиться по этому поводу, но я не беспокоюсь, и это меня беспокоит.

Терри поняла, что это слишком мудрено для глупенькой курицы вроде нее.

— А… что говорит по этому поводу твоя сестра?

— Виктория говорит, что я слюнтяй.

— А… Ричард?

— Ричард говорит, что я милый мальчик, но, думаю, это значит, что я слюнтяй.

— А твой психоаналитик?

— Он считает, мне следует расслабиться и снять это ужасное напряжение. Он считает, чтобы расслабиться, я должен принимать трижды в день его волшебные патентованные пилюли. Он считает, что, если я стану наркоманом, я стану счастливым. В его кабинете на стене висит диплом, подтверждающий, что он дипломированный и высококвалифицированный наркоторговец с ученой степенью и двадцатилетним стажем. И он так искренне желает помочь. Иногда я боюсь не устоять. Иногда я просто боюсь. Тогда я иду в церковь, опускаюсь на колени и молюсь. Но, возможно, я молюсь недостаточно усердно. Вот чего я боюсь по-настоящему…

— Ты несчастлив? — спросила Терри, сглатывая комок в горле.

— У меня нет времени размышлять, несчастлив я или нет, — сказал Кит, поглядел на нее, и что-то в ее глазах заставило его сказать. — Господи, ты теперь правда меня бросишь, Терри?

— Нет. Я люблю тебя.

— Я бы тоже хотел тебя любить. Я бы хотел любить… хоть кого-нибудь. Я бы хотел этого… больше всего на свете.

* * *

Сам Кит не помнил того давнего разговора. И к лучшему. Иначе бы он, пожалуй, разрыдался. Или рассмеялся. Кто знает. Теперь он, наконец, полюбил. Вопрос состоял в том, стоило ли оно того.

Но пока он был попросту не в состоянии мыслить здраво. Чувство переполняло его, будто рухнула плотина. За спиной выросли ангельские крылья. Мир, до сих пор окрашенный черно-белым, неожиданно расцветился мириадами ярких красок. Он видел звезды и фейерверки, а в ушах его звенели звонкие напевные трели. Соловьиные. Само собой, трелям сопутствовали зияющие провалы в памяти. Он начал забывать, что женат.

Кит ужасался сам себе. Его нельзя было назвать идеальным мужем, но за десять лет брака, тем не менее, он ни разу не поглядел на другую женщину. Что случилось? Откуда взялись чашечки кофе, ужины, закаты и рассветы, прогулки под луной? Он знал, что должен остановиться, но остановиться было выше его сил. Он растаял, размяк, разомлел, расслабился и был очень счастлив. Ясно было, что за это счастье ему придется заплатить какую-то страшную цену.

Но пока, по крайней мере, ровным счетом ничего страшного не происходило. Вечером после работы Кит заехал за Шарлоттой и повел в Музей Изящных Искусств. Там они бродили по залам, разглядывая картины (ничего современного и абстрактного), ели пончики, пили кофе, разговаривали об искусстве, и Кит до нелепости прекрасно проводил время, но тут вспомнил о председателе Антимонопольного Комитета, который собирался вечером зайти на званый ужин. Вместе с двумя сотнями других гостей не менее высокого ранга.

— Уважаемая миссис Лэнгдон…

— Да?

— Прошу простить меня, но… монополия… то есть, антимонополия… нет… в этом нет ни малейшего смысла… комитет…

— Вам нужно уходить? — догадалась она.

Слава Богу, что прекрасная миссис Лэнгдон была еще и догадливой, вдобавок, а то он в ее присутствии то и дело становился косноязычным, как экстренный выпуск новостей.

— Дела. Да. Надо идти. Не волнуйтесь, вас отвезут домой и доставят в лучшем виде.

— Я не волнуюсь, но… я хотела поговорить с вами. Конечно, если вы торопитесь…

— Разве я сказал, что тороплюсь? Я вовсе никуда не тороплюсь. Что случилось? — спросил Кит, когда они присели на деревянную музейную скамью в одном из огромных залов, наполненных доподлинно музейной, гулкой и шерстяной тишиной.

— Ничего не случилось, только… мы с вами уже почти три месяца…

— Как быстро летит время, — глубокомысленно ввернул Кит.

— Да. Вы водите меня по всяким обалденным… то есть, хорошим местам, по музеям…

— Вам было скучно?

— Что вы, — сказала Шарлотта и улыбнулась, отчего у Кита сладко заныло в груди и помутилось в голове, — мне было очень интересно, правда. Вы так замечательно рассказывали обо всех этих картинах. Только… музей, выставки, скрипки, рестораны, кофейни, и вы сводили меня в зоопарк, — прибавила она, не сдержалась и хихикнула.

Кит смутился. Наверное, не стоило передразнивать тех шимпанзе, но уж больно приматы напомнили ему некоторых знакомых финансовых воротил.

— Простите, — повинился Кит, — сам знаю, иногда на меня находит черт знает что, какое-то дурацкое ребячество…

— Нет, — сказала она, смеясь, — это было очень забавно. У этих обезьян были такие наглые и глупые лица… и я с детства не была в зоопарке… но… вы купили мне шубку. И шарфик. И еще много всякого мне накупили…

Кит чувствовал себя обалденным… то есть, обалдевшим от ее близости, тепла и цветочных ароматов, но ему не нравился оборот, который принимает их разговор.

— Дражайшая миссис Лэнгдон, для меня все это было совершенно не трудно, а, напротив, очень приятно, и вы никоим образом не должны чувствовать себя в чем-либо мне обязанной.

— Но я вам обязана. Вы спасли мне жизнь.

— Тем не менее, следует признать… в определенном аспекте… вы меня не просили…

— Я что-то делаю неправильно? — спросила она и поглядела на него в упор.

— То есть?

— У вас проблемы? — спросила миссис Лэнгдон, роняя голос до шепота и пунцовея, но продолжая смотреть на него в упор. — Затруднения… временные трудности?

Трудности для Кита заключались единственно в отсутствии оных. Он был распален, как токующий глухарь. Как правило, эти умные и степенные лесные птицы отличаются осторожностью и сообразительностью, но в период любовного томления глохнут и слепнут, причем буквально, так что охотники ловят их, беззащитных, голыми руками. Кит велел себе остаться безупречным джентльменом и рыцарем в белых доспехах и сосредоточиться на думах о председателе Антимонопольного Комитета. Помогло, хотя не то, чтобы весьма. Откровенно говоря, ни черта не помогло.

— Дражайшая миссис Лэнгдон, не говоря обо всем прочем, мы в музее, храме культуры…

— Здесь нет никого, кроме нас с вами. Люди в наши дни, похоже, мало интересуются культурой и почти не ходят в музеи.

— Да. Право… как это грустно… грустно и печально…

По правде, Киту было вовсе не грустно и не печально, а жарко, душно и немножко щекотно. Еще ему было очень приятно, очень приятно, очень.

— Миссис Лэнгдон, помилосердствуйте, что вы творите.

— Я думала…

— Уберите руки! — провыл Кит страшным голосом.

— Ой.

— И положите на колени. Да не мне! А себе. И держите там, чтобы я мог видеть.

Миссис Лэнгдон покорно положила руки на колени.

— Простите, но… на мгновение-другое мне показалось почему-то, будто вы находите меня привлекательной.

— Я нахожу, и все же, давайте не будем омрачать нашу невинную дружбу разными глупостями. Мы ведь можем быть просто друзьями.

— Да, — покладисто откликнулась миссис Лэнгдон, крутя на пальце бриллиантовое кольцо, которое он подарил ей.

— В самом деле. И потом, как вы только могли подумать обо мне такую ужасную вещь. Разве я давал поводы усомниться во мне. И в моих благородных намерениях по отношению к вам…

Что за чушь? Кого он дурачил? Кем он наивно возомнил себя? Святым Антонием? Он больше не мог выносить этих глупостей. Он сгреб Шарлотту в охапку и набросился на нее, гортанно рыча. Если бы она воспротивилась… но она полностью сдалась на милость победителя. Она была такой нежной, и податливой, и горячей. Потом она сделалась чуточку приятно удивленной.

— О… надо же.

— То-то.

Запоздало он заподозрил неладное, но было уже поздно, когда он сделал то, что ее муж должен был сделать еще пять лет тому назад. То есть сорвал лилейный цветок ее целомудрия.

Терри сразу поняла, что случилось ужасное, и она к этому совсем не готова. Она так же решительно оказалась не готова к отсутствию супруга на великосветском приеме. Терри пришлось отдуваться за них обоих, уверяя гостей, что сиятельный лорд Ланкастер невероятно занят на работе, но вот-вот появится. Все же, раут прошел на славу. Терри постаралась, чтобы отменные кушанья, вина и оркестр возместили гостям отсутствие супруга.

Кит появился к десерту или, вернее, в качестве самого десерта. В своей энергичной манере он поздоровался с каждым из сотни гостей, извинился за опоздание и побеседовал по душам с главной приглашенной звездой вечера — председателем Антимонопольного Комитета.

Прием закончился около двенадцати. Кит с Терри провожали гостей, выйдя из дома на аллею. Последний гость исчез с финальным ударом часов, отбивающих полночь. Терри поглядела на мужа.

— Как ты, маленькая?

— Ты меня не поцеловал.

Кит поцеловал жену.

— Так лучше?

— Не совсем…

— Почему? Все прошло прекрасно.

— Все прошло бы еще прекрасней, если бы ты пришел вовремя…

— Прости, дорогая, я забыл о приеме напрочь. Вылетело из головы.

Терри не опустилась до комментариев. Кит никогда ничего не забывал — тем более, когда речь шла о важных светских мероприятиях. Ему просто смертельно не хотелось здесь быть сегодня, а хотелось быть где-то совсем в другом месте. Судя по его лицу, это место было сущим раем на земле.

— Где ты все-таки был?

— На работе, — сказал Кит почти что правдиво. Он ведь и в самом деле большую часть дня провел на работе. Большую, но не лучшую. Отнюдь не .

— На работе, — повторила Терри и всхлипнула.

— Ну-ну, — сказал Кит. Он извлек из нагрудного кармана пиджака платок и ласково вытер слезинки с ее глаз. — Смотри, у меня есть кое-что для тебя, маленькая.

И он достал из кармана элегантного пиджака черный бархатный футляр, открыл, поддев крышку, и надел Терри на шею бриллиантовое и сапфировое колье.

— Нравится?

— Да, Боже мой. Какое красивое… спасибо, но… по какому поводу?

— Неужели мне нужен повод, чтобы сделать подарок обожаемой жене.

Терри по его лицу поняла, что тема исчерпана, и дальнейшие пререкания ни к чему не приведут. Все равно он выкрутится. Он всегда выкручивался. Терри проглотила слезы.

— Ты голоден? Я приготовлю что-нибудь.

— Было бы замечательно, спасибо, — ответил Кит, светски улыбаясь.

Терри упрятала драгоценности в шкатулку, заперла ее на ключ, переоделась и стала готовить мужу ужин. Бифштекс и гору жареного картофеля, как он любил. Закончив, Терри отправилась сообщить мужу, что ужин готов. Кит, небрежно, но элегантно развалясь на диване в гостиной, одним глазом наблюдал за финансовыми новостями по каналу ИСТИНА инк., а другим следил, как слуги наводят послепраздничный лоск.

— Кит…

— Да, Терри.

— Этот ужасный человек опять пригласил нас в оперу?

— Ужасный председатель Антимонопольного Комитета? Да. В следующую субботу. В восемь. «Риголетто». Горбун, Джильда, красавец-герцог. Si, vendetta, tremenda vendetta.[7] В чем дело? Ты чем-то расстроена?

— Нет, что ты… просто это очень… скучно.

— Да, понимаю, провести три часа в опере, слушая мой храп и его болтовню действительно скучно, но его увлечение оперой помогает нам экономить сотни миллионов империалов. Ты представить не можешь, сколь непомерно высоки штрафы за нарушение антимонопольного законодательства.

— А мы нарушаем… законодательство?

— Самую чуточку… но тебе я ведь могу сознаться во всем, Терри?

— Да, ты можешь, но… лучше не нужно, пожалуй.

— Хорошо. Бедная моя усталая женушка. Моя малышка.

Терри весь вечер ломала голову, как преподнести мужу новости. Ничего дельного на ум не пришло, и она решила говорить напрямик.

— Вот еще что, дорогой. Твой брат…

— Что? Дэниэл? А что с ним?

— Он приехал.

— Куда приехал?

— Домой.

Кит закурил, тотчас выронил сигарету, обжег пальцы и прожег дырочку в ковре.

— О, ч-черт. Дэнни приехал? Когда?

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Когда именно?

— Буквально пару часов назад. Я, правда, даже не сумела с ним толком поговорить. Тут ведь были гости. Дэнни поел и сразу лег спать. Я постелила Дэнни в его старой комнате, он сам меня попросил.

Кит бессмысленно уставился в пространство. Перед мысленным взором пронеслось видение грязного, оборванного, завшивевшего, бородатого неудачника, потерпевшего в жизни полный крах. Лицо у него сделалось такое страшное, что Терри испытала к мужу прилив искренней жалости и симпатии, и мягко дотронулась ладошкой до его руки.

— Нет, Дэнни выглядит неплохо, только совсем вырос, ты его, наверное, сразу не узнаешь. Кит, куда ты?

— Пойду, посмотрю на него.

— Но Дэнни спит…

— Я ненадолго, зайду всего на минутку.

Терри была неправа. Кит узнал брата тотчас. Конечно, Дэниэл уже не был тем пухленьким малышом, который поросячьим хвостиком таскался за своим уже тогда вечно занятым старшим братом, умоляя почитать или поиграть с ним. И все же… это был он.

Невероятно изумленный, Кит постоял в коридоре, разглядывая брата через приоткрытую дверь. Дэниэл крепко спал, завернувшись в одеяло и подложив руку под голову. Кит засомневался, подумал, не отложить ли до завтра, все же тихо вошел, отодвинув сумку с неразобранными вещами Дэниэла, зажег ночник, сел в кресло и в тусклом красноватом свете еще внимательно пригляделся к брату. Дэниэл не выглядел больным, опустившимся наркоманом или завшивевшим бродягой. Бороды у него также не наблюдалось.

— Дэнни…

— Отстань, Хацуми, ты, жирный придурок, я сплю.

Хацуми. Что это? Или кто это? Непонятно. Кит, встревожась, потряс брата посильней и не успел пикнуть, как получил по темечку. Больно. У него аж искры из глаз посыпались.

— Матерь… Божья… и Сын Ее, Господь наш и Спаситель… — проговорил он благочестиво.

Дэниэл проснулся и сел на постели.

— Какого черта? Я думал, это Хацуми!

— Хацуми? — прошипел Кит, потирая лоб. — Кто это? Твой любовник? Куда мы катимся? Содом! Гоморра! Апокалипсис не за горами!

Кит за семь минувших лет ничуть не изменился, все по-прежнему свято веровал в Апокалипсис и прочую высокодуховную белиберду.

— Ха-ха, как смешно. Какой, к черту, любовник? Ты что, слепой? Ты не видишь, что я сплю? Зачем ты ко мне подкрадываешься, придурок?!

— Ах ты… маленький, свинячий…

Кит осекся на полуслове. Удивительно! Словно они с братом расстались вчера, а не семь тому назад, и вот-вот начнут орать друг на друга. Дэниэл тоже в полной мере испытал абсурдное, всепоглощающее, безрадостное дежа вю. Его усталое, сонное лицо с красной отметиной на щеке от подушки перекосилось. Бранясь, он начал выбираться из постели.

— Сам виноват. Не понимаю, о чем я думал. Что на меня нашло? Забудь. Я ухожу.

Кит вернул брата обратно в постель. Несомненно, стоило позволить Дэниэлу сперва хорошенько отоспаться, а уж потом набрасываться с расспросами, нотациями, нравоучениями и упреками. Семь лет ожидания стоили того. Пока Кит велел горничной принести еще подушек, а также аспирина Эймса и пакет со льдом, так как на правом виске у Дэниэла при ближайшем рассмотрении обнаружился довольно серьезный кровоподтек.

— Что случилось? Болит?

— Да ерунда. Камнями забросали.

— Почему?

— Пытался донести до людей добро и истину… ну, а эти психопаты очень разозлились из-за этого. Я бы, конечно, перестрелял их из моей огроменной пушки, но Хацуми… впрочем, неважно.

— У тебя есть огроменная пушка? — спросил Кит, кусая губы.

— Само собой. Две. А у тебя разве нет? Хотя, о чем я говорю. Разумеется, нет. Достаточно посмотреть на твою жену, — сказал Дэниэл, засмеялся и дружелюбно потыкал брата в живот кулаком. Было довольно больно, между прочим. Дэниэл только выглядел тощим, каким-то небрежным, почти расхлябанным. Стоило кому-то его тронуть, как он мигом превращался в бешеного звереныша. Так повелось с юности, и с тех пор ничего не изменилось. — Не дергайся. Я пошутил. Может, вам все же стоит завести детишек. Или комнатную собачку хотя бы. Пусть канарейку… или сверчка…

Едва договорив, Дэниэл опять уснул. Кит потрогал ему лоб. Холодный.

— Дэнни.

— Черт… ну, что еще.

— Ты здоров?

— Абсолютно.

— Ты поел?

— Тереза накормила меня какими-то объедками от этого званого ужина. Она сказала мне, что ты на работе…

Скорее всего, Дэниэл сам этого не понял, но в голосе его промелькнула горькая, неподдельная, детская обида. Киту сделалось стыдно, но что он должен был делать? Годами стоять у окна, вглядываясь вдаль, дожидаясь, пока младшему брату, наконец, надоест валять дурака?

— Что ты как маленький. Предупредил бы, что приедешь, я бы тебя встретил.

Дэниэл зевнул. Неизвестно, чем он занимался, но вымотался изрядно.

— Не стоит беспокойства. Я, наверное, не задержусь. Пока не знаю, но вряд ли.

— Значит, у тебя нет конкретных планов на будущее?

Дэниэл так поглядел на брата, что сразу сделалось понятным, за минувшие годы слова «будущее» и «планы» не вошли в его лексикон.

— Я свободный человек. Делаю, что хочу и когда хочу. Ни перед кем не отчитываюсь. Сам зарабатываю, поскольку богатый папаша вычеркнул меня из завещания. На жизнь хватает. Иногда хватает и на шлюх. Что еще нужно для счастья?

У Кита имелись ответы на все вопросы. Иначе бы он не был самим собой.

— Дом. Семья. Достойная работа. Жена, которая будет любить и прощать тебя, что бы ты ни натворил. Стабильность. Уверенность в завтрашнем дне. Возможность ощущать, что ты нужен и важен другим людям…

Перед кем он распинался? Вот придурок. Дэниэл уже спал крепким, сладким сном. Кит бессознательно, как он делал в детстве, укладывая младшего брата спать, подоткнул ему одеяло, потом выключил свет. Только сказку не прочитал.

Хотя, нет, прочитал…

— Дэнни. Выспись хорошенько, Дэнни. Отдохни. Не волнуйся ни о чем. Что бы у тебя ни случилось, я уверен, мы разберемся и все уладим. Спокойной ночи.

Впервые за долгое время Дэниэл спал здоровым сном без кошмаров, и не увидел, как во мраке ночи, в самый темный и глухой час, что-то голодное подкралось к дверям, заглянуло в замочную скважину, увидело его, сладко спящего, и умиротворенно заурчало. А потом убралось — дожидаться, когда настанет его время.

Ждать оставалось недолго.

Глава четвертая

Нож и вилка, часть первая

1

Пока у Дэниэла не было ни малейшего представления, что может получиться из возвращения домой. Достоверный факт заключался в одном — впервые за долгое время его не изводили кошмары. Компенсируя мучительные недели постоянного недосыпания, он лег и проспал почти четверо суток кряду, как убитый, выбравшись из кровати лишь раз, чтобы помочиться и выпить воды. Терри время от времени заходила и шепотом спрашивала, как он себя чувствует, и трогала ему лоб и щеки, чтобы убедиться, что нет жара.

— Все хорошо, не волнуйся, — бормотал Дэниэл, не просыпаясь.

Но Терри не верила и продолжала волноваться. В конце концов, она привела мужа.

— Даниил, дружочек, как дела? — спросил Кит, склоняясь над братом, разметавшимся на темно-синих простынях.

— Отвали, придурок, — ответил Дэниэл, совершенно не просыпаясь.

— Слышишь, маленькая, говорит, мол, у него все просто обалденно.

Терри пробормотала, что ей это совсем не нравится, что Дэниэл спит уже четыре дня, и вообще — он такой бледный, худенький и несчастный… бедный маленький ребенок. Кит выслушал ее причитания и насмешливо хмыкнул.

— Дорогая, прекрати, ей-богу. Посмотри, какой лось здоровенный вымахал. Пусть отоспится. А потом проснется и расскажет нам, почему и отчего он так устал .

Ближе к вечеру четвертого дня Дэниэл проснулся, потянулся, зевнул и уставился в потолок. Наконец-то он чувствовал себя если не прекрасно, то довольно сносно. Неплохо, конечно, но к чему все это? Ему стало любопытно, правда. Не сошел ли он с ума, к примеру.

Пока он зевал и потягивался, Терри опять зашла к нему и с облегчением увидела, что Дэниэл все же очнулся от своей летаргии.

— Дэнни, ты действительно себя хорошо чувствуешь?

— Да, все отлично.

— Извини… знаю, я уже успела тебе страшно надоесть, но я волновалась.

Терри потянулась, чтобы обнять его, но вдруг стушевалась, сообразив, что Дэниэлу уже не пять лет и не шестнадцать, и он больше не смешной младший братишка обожаемого мужа, а совсем взрослый молодой мужчина… чужой, незнакомый ей… возможно, опасный. Дэниэл и выглядел опасным со своим холодным взглядом, татуировками и короткой стрижкой штурмовика.

— Дэнни… ой… там на тебе что-то есть под одеялом?

— Да. Майка. Носки. И пижамные брюки. Что-то не так?

— Ой! Нет! Все хорошо. Я обниму тебя, можно?

И Тереза крепко обняла и чмокнула его в небритую, колючую от золотистой щетины щеку. Дэниэл ощутил исходящие от нее головокружительные ароматы свежей выпечки и каких-то пряностей. В желудке у него тотчас громко заурчало, а рот наполнился слюной. Немного пролилось изо рта и капнуло Терри на кружевной передник.

— Дьявол… прости.

— Дэнни, ты голоден?

— Как зверь.

— Замечательно. Скоро будем ужинать. Собирайся потихонечку. Кит уже вернулся с работы, они с Ричардом в гостиной.

— С этим придурком Торнтоном? Они так и ходят вдвоем, как Гог и Магог? Вот придурки!

— Дэнни.

— Ладно. Прекрати, пожалуйста. Не надо за меня волноваться.

— Как я могу не волноваться? Я ведь глупая курица. Мне бы только поволноваться, только бы покудахтать над кем-нибудь…

Дэниэл поцеловал ее теплую, нежную руку. Пусть семь лет прошло, Терри ничуть не изменилась. Она была по-прежнему такой маленькой, такой хрупкой, такой трогательной и беззащитной… и хорошенькой, как картинка. Хотелось взять ее, будто прелестную фарфоровую статуэтку, и поставить на каминную полку.

— Ты ведь больше никуда не собираешься пропадать, Дэнни? Ты насовсем приехал?

— Пока не знаю. Не могу сказать ничего конкретного.

— Мне бы так хотелось, чтобы ты остался. И твоему брату тоже. Это ведь твой дом, мы твоя семья, мы тебя очень любим, и мы тебя очень ждали. Просто подумай над этим… пообещай мне, что подумаешь.

Когда Терри ушла, Дэниэл выбрался из постели и начал собираться. Пока он лежал в анабиозе, его вещи распаковали, одежду выстирали, вычистили, выгладили и аккуратно развесили в гардеробной, в ванную комнату положили все необходимые мелочи, бар забили спиртными и прохладительными напитками, шоколадом, мятными пастилками и сигаретами. На столе дымился горячим паром серебряный кофейник. Сервис в этом доме всегда был на высоте.

Дэниэл выпил чашку кофе, постоял под ледяным душем, побрился, побрызгался одеколоном, натянул черные брюки, черную рубашку, черный пиджак, черные ботинки и черный галстук. Теперь он выглядел что надо — как зловещий вестник смерти и погибели.

Затолкав в рот плитку шоколада, Дэниэл вышел в коридор, огляделся и присвистнул. Хоть он и вырос в этом доме, но за минувшие годы успел изрядно подзабыть, что это такое, и теперь увидел все, будто впервые. Высоченные потолки, каскады хрустальных люстр, оранжереи, зимние сады, паркет, гобелены, цветные витражи, золото, бронза, скульптуры, картины, антиквариат, мягчайшие ковры, старинные зеркала в серебряных рамах, камины, мраморные лестницы, фонтаны, горничные в белых кружевных наколках, ливрейные лакеи, охранники, все вышколенные, услужливые, неприметные, как тени, и все почтительно расшаркивались перед Дэниэлом, пока он шел по коридорам особняка.

К тому времени, как Дэниэл добрался до гостиной, он пал духом и был изрядно деморализован. Настроение его ничуть не улучшилось при виде двух лощеных корпоративных монстров, лакающих джин и обсуждающих Слияния-Поглощения и Куплю-Продажу. Кит с Ричардом и впрямь настолько были увлечены своим серьезным деловым разговором, что не сразу заметили Блудного Сына, а, когда заметили, вид у обоих сделался, будто им явилось привидение.

— Дэнни? Ну и ну, — протянул Торнтон, — глазам своим не верю.

— Да уж придется поверить, — сказал Кит без особого воодушевления.

— У, какой тощий. И бледный, как из морга. Ничего, ничего, мы его откормим, обогреем, прижмем к любящей груди…

Дэниэл и пикнуть не успел, как Торнтон, этот клоун, и впрямь принялся прижимать его к своей широкой любящей груди и трепать по голове, и щипать за щеку, и нести какую-то невразумительную ахинею.

— Надо же, сколько лет, сколько зим, как ты вырос, как возмужал, Дэнни…

Кит поморщился.

— Ричард, мой сахарный, полегче.

— Да ну?

— В самом деле, уймись, голубчик. Лучше плесни малышу выпить для аппетита.

Дэниэл сел, неосмотрительно опрокинул в себя стаканчик веселящего пойла и несказанно раскаялся в том. Глаза моментально заволокло ядовитыми слезами, в голове загудело, а в желудке начался пожар. Корпоративным могулам явно доводилось пить еще и не такое, потому что оба свои напитки тянули, словно детскую шипучку, без малейшего намека на осоловелость в породистых лицах.

— Добавь-ка нашей крошке лимонного сока, Ричард.

— И оливку?

— Будь другом. Итак, что привело тебя в наши края, Даниил?

Пить на пустой желудок было далеко не блестящей затеей. Уже после второй рюмашки гул у Дэниэла в голове сменился приятной фоновой музыкой.

— Ну… я соскучился. Ты ведь мой брат все-таки.

— Значит, соскучился. И камнями забросали. В остальном, полагаю, у тебя все просто обалденно. И ты хочешь, чтобы я поверил в эту белиберду.

— Да, знаю, это странно… но именно так все и было… честно.

Кит нахмурился.

— Тогда расскажи нам с дядей Ричардом, как жил-поживал все это время. Чем занимался. Что видел. Где был. Что собираешься делать теперь. Намерен ли ты, наконец, перестать валять дурака, как все предыдущие годы своей жалкой, никчемной, бесполезной жизни.

Повисло гробовое молчание.

— Почему молчим, девочки? — жизнерадостно поинтересовался Ричард, сверкая белоснежными зубами, бриллиантовыми запонками, бриллиантовым перстнем с печаткой, бриллиантовой булавкой для галстука, усыпанными бриллиантами наручными часами стоимостью в полмиллиона империалов и бриллиантом в три карата в мочке уха.

— О чем говорить? — сказал Кит, пожимая плечами. — Видимо, говорить не о чем. Тереза?

Хоть муж, как обычно, ни на йоту не повысил голоса, Терри услышала зов и немедленно появилась в дверях, вытирая руки о накрахмаленный передник.

— Дорогая, где наша еда?

— Через пятнадцать минут все будет готово.

— Пятнадцать минут? Чем ты решила поразить нас сегодня. Быком на вертеле?

Терри нервно дотронулась до белоснежного отложного воротничка своего болотно-серого, очень скромного, с длинными рукавами, платья.

— Нет. Салат, лангусты, суп, барашек с розмарином и суфле.

— К чему такие изыски. Полагаю, мы все прекрасно могли обойтись и бифштексом.

— Но ведь не каждый день твой брат возвращается домой. В чем дело, дорогой?

— И ты еще спрашиваешь, в чем дело? — поинтересовался Кит, зловеще заломив бровь.

— Да, спрашиваю, — пискнула Терри, отчаянно храбрясь.

— Прошу прощения, мы на минутку, — встрял Торнтон, не переставая сверкать зубами и бриллиантами, ухватил Кита за рукав пиджака, вытащил из кресла и поволок в холл.

— Вот и правда, в чем дело? Что ты сходу набросился на паренька.

— А что он расселся и смотрит на меня бешеным взглядом. Я ведь еще и не говорил ничего. И Тереза… посмотри на нее — вот глупая курица! Раскудахталась, распушила перья и стряпает суфле.

— Милый мальчик, ненавижу быть жеманным и сиропным, но Дэниэл — твой родной брат все-таки. Видимо, у паренька что-то стряслось, раз приехал. Порадовался бы лучше, что он жив и здоров. Остальное — сам знаешь — дело поправимое.

Конечно, Ричард был прав. Только Кита что-то изводило, дергало и ныло внутри, как больной зуб.

— Не смейся, но у меня мрачное предчувствие, — сознался он, скрепя сердце.

— Давай сделаем так. Я прихвачу Терезу и твоего брата, сходим в ресторанчик, выпьем, перекусим, я осторожно расспрошу его, что и как. А ты съешь суфле, выпьешь таблеточку от мрачного предчувствия, ляжешь и хорошенько отоспишься. Когда оба придете в себя немного, сядете и спокойно переговорите. Что ты смеешься? Вспомнил что-то смешное?

Кит и впрямь вспомнил, смешнее некуда.

— А ведь подумай, тринадцатого этажа у нас в Копилке нет — именно из-за этих мрачных предчувствий и дремучих суеверий. Сразу за двенадцатым идет четырнадцатый.

— Да… одного этого факта вполне достаточно, чтобы напрочь утратить веру в человечество, — посочувствовал Ричард.

Кит фыркнул и позвал брата. Дэниэл вышел и поглядел столь памятным Киту удивленным и недоумевающим взглядом — будто не мог до конца поверить, что на свете существуют столь полные, окончательные придурки.

— Вот только не спрашивай меня опять, здоров ли я. Если ты надеешься, что я вернулся, чтобы здесь подохнуть — черта с два.

— Значит, здоров. Никаких проблем. Ничего неладного?

— Нет.

— У меня абсурдное чувство, что ты, быть может, не врешь, — сказал Кит, недобро щурясь.

— А когда я врал?

— Верно. Помнится, ты прямо и честно называл нас в лицо полными придурками и зажравшимися лицемерами. Я это так хорошо помню, словно это было вчера. Господи! За что мне это?

— С кем сейчас разговаривает этот придурок? — буркнул Дэниэл, сунув руки в карманы брюк.

— Ты сам разве не слышишь. Внемли, ибо сей великий муж, подобно Иову, беседует с самим Богом, — сказал Ричард, закатывая глаза и молитвенно сложив руки.

— Что же ты за балабол такой, Торнтон…

— И Бог отвечает ему, аминь, — сказал Ричард и осенил себя крестным знамением.

Дэниэл сплюнул под ноги.

— Тьфу! Да прекратите вы! Такие взрослые, а все еще верите в сказки. Нет никакого Бога. Потому что если бы был, неужели позволил бы людям вроде вас обдирать до последней нитки бедняков и наживаться на человеческих несчастьях.

Рот у Кита приоткрылся и не закрывался долго после того, как Ричард, заливаясь жизнерадостным хохотом, натянул на Дэниэла пальто, а Терри укутал в шубку, и повел их в ресторан.

— Ну и ну, — только и сказал Кит наконец, не в силах придумать фразы получше, и тоже пошел ужинать.

Салат, лангусты, суп, барашек и суфле оказались умопомрачительными. Тереза не зря корпела у плиты с раннего утра.

— Кофе, милорд? — спросил лакей, глядя на хозяина обожающим взором.

— Пожалуйста, — вежливо ответил Кит в честное лакейское лицо.

Прислуга в их доме не воровала, хотя заслуга в том принадлежала исключительно Терезе. Терри достаточно было посмотреть своим карим, доверчивым взглядом, исполненным святой уверенности в том, что плохих людей на свете просто не существует, как в лакеях, горничных и охранниках просыпалась совесть. Страдая и кривясь, но они вытряхивали из карманов хозяйские ложечки, вилки, ножи, пепельницы, сахарницы, часы, бронзовые статуэтки, бриллиантовые колье и прочее, что подвернулось под руку.

Справедливости ради, воровали не только лакеи. Воровали министры, банкиры, политики… однажды на торжественном приеме в своем фамильном особняке Кит случайно застиг за воровством серебряных ложечек самого Верховного Канцлера Милбэнка. Каковое прискорбное происшествие лишь укрепило Кита во мнении, что лакейство — не профессия, а состояние души.

— Прикажете подать кофе в столовую, милорд?

— Нет… отнесите в кабинет.

Кит поднялся, сдернув с коленей льняную салфетку и швырнув на стол, и направился в свой кабинет. А, пока он поднимался по устланным красным бархатом мраморным лестницам и шел по освещенным бронзовыми светильниками коридорам, мысли его приняли другое направление, и он стал вспоминать, как все случилось семь лет тому назад.

2

А случилось все так:

Неприятное известие мужу сообщила Тереза. Тем вечером, когда Кит приехал домой с работы, жена встретила его в холле особняка бледная, с покрасневшими от слез глазами. При виде ее несчастной мордашки у него нехорошо заныло в груди. Была пятница, и он собирался сводить жену в хороший ресторанчик, где они могли выпить по бокалу шампанского и потанцевать, а после, настроясь на романтический лад, вернуться домой и заняться здоровым, безопасным и высокоморальным супружеским сексом. Только, кажется, романтика отменялась.

— Дорогая, что стряслось.

— Твой отец выгнал Дэниэла из дома, — поведала Терри, трепеща, как осиновый листик.

— Слава Богу, а то я решил, будто произошло нечто действительно ужасное, — сказал Кит, прижимая к себе портфель, букет маргариток для милой женушки и корзинку свежей клубники для любимой сестренки.

— Кит!

— Ладно, ладно. Рассказывай. Я весь внимание.

Глотая слезы, Терри поведала мужу, что Дэниэл уже три недели не появлялся дома, а сегодня объявился в компании своих бестолковых и наглых приятелей и девочек, весьма вульгарного вида и вызывающе одетых. Насколько понял Кит из описания, девочки были самыми настоящими, всамделишными, уличными проститутками. Веселая компания уютно устроилась в их аристократической гостиной, болтая, выпивая и покуривая дурь. Терри вышла к ним и вежливо попросила прекратить шуметь и удалиться. Будучи добропорядочной замужней женщиной, она никоим образом не одобряла употребление наркотиков и распитие спиртных напитков, особенно, несовершеннолетними. Потом она пошла на кухню, выпить кофе…

— Дорогая, — перебил жену Кит, силясь скрежетать зубами не слишком громко, — почему ты просто не попросила охранников вышибить отсюда всех этих малолетних преступников?

Оказывается, Тереза не хотела ставить Дэнни в неловкое положение — ведь это были его друзья. Так что она пошла на кухню, сварила и выпила кофе. А, когда Терри допивала кофе, Дэниэл зашел к ней и сообщил, что его отчислили из Академии Изящных Искусств за тотальную неуспеваемость и очень, очень скверное поведение.

У Кита по спинному хребту замаршировали, будто солдаты на плацу, липкие, ледяные мурашки. Он передернулся.

— Дорогой, что с тобой? Ты здоров? — тревожно спросила Терри.

— Да. Когда его отчислили?

Как выяснилось, уже три месяца назад, просто до сих пор Дэниэл боялся в этом признаться. Кит был ошарашен. Для Терри эта подзалежавшаяся новость тоже стала потрясением, но она собралась и взяла себя в руки.

— Я сказала Дэнни, что многие выдающиеся и великие люди не получили высшего образования, но это совсем не помешало им добиться успехов в жизни. Конечно, ничего хорошего здесь нет, но это далеко не конец света. Ему только шестнадцать, и впереди масса времени, чтобы он мог выбрать себе занятие по душе. А Дэнни вдруг заплакал и сказал, что чувствует себя никчемным, и никому нет до него никакого дела и, если он умрет, никто и не заметит…

В таком роде наглый мальчишка морочил сердобольной Терезе голову, и все еще могло сойти ему с рук, но тут вдруг домой нагрянул сиятельный отец.

— Кажется, твой отец собирался пообедать или забрать какие-то документы — точно не знаю, — проговорила Терри, всхлипывая.

Чем бы папаша ни планировал заняться, все мысли вылетели из его головы при виде толпы малолетних ублюдков в его роскошной, чопорной, раззолоченной гостиной. Ибо самому либеральному (вернее, безалаберному) отцу едва ли придется по вкусу, что его шестнадцатилетний сын якшается с какой-то швалью, принимает наркотики и закладывает за воротник чуть ли не хлеще его самого. А отец отродясь не был либералом. Хотя консерватором тоже не был. Свое мировоззрение он излагал фразой «Главное, чтобы все было тихо, очень тихо и спокойно», и в том же духе воспитывал осиротевшее после смерти матери потомство. Неважно, что дети чувствовали, чем занимались, о чем думали, главное, чтобы они были очень тихими… тихими и спокойными.

— И твой отец вошел в гостиную и увидел этих ребят, — удрученно проговорила Терри, — и совершенно взбеленился. Сначала он выбросил их на улицу… а потом буквально влетел на кухню, схватил Дэнни за волосы… и начал бить головой о дверной косяк. Кровь… было столько крови… думаю, он сломал Дэнни нос…

Кит украдкой покосился на наручные часы, все еще не теряя надежды предаться сегодня с женой законной супружеской страсти. О, святая простота.

— А потом твой отец велел ему убираться вон и больше не показываться дома. А Дэнни сказал: раз так, он никогда больше сюда не вернется, никогда, и что мы все — просто зажравшиеся лицемеры… прости, Кит, но он так сказал! А потом… Дэнни ушел.

Лицемеры — пускай, с этим Кит не спорил, но отчего — зажравшиеся. В высшем свете все очень следили за стройностью фигур, благо, финансовые средства позволяли. Ох уж эти истеричные подростки с их прыщами и бунтующими гормонами! Кит попытался вспомнить, был ли он таким в свои шестнадцать, — но нет, разумеется, нет. Он всю свою жизнь был славным, послушным, скромным, опрятным мальчуганом, блестяще учился в школе и добился выдающихся успехов в спорте. Уже в детстве у него были твердые моральные принципы и ясные жизненные цели. Он хотел возглавить Корпорацию и служить Копилке. Так что, извините, у него не было ни времени, ни желания для этой прыщавой ахинеи. У него и прыщей-то не было, ибо он регулярно умывался теплой водой с мылом. Поскольку иногда, поймите правильно, дело не в духовности и нравственности, а в элементарной гигиене.

— Вот ведь жирный поросенок, — выговорил Кит с отвращением, — маленькая, наглая, зажравшаяся свинья. Схлопотал, и поделом. Сколько можно над нами издеваться.

— Дорогой, я пыталась поговорить с Дэнни…

— Знаю. Ничего. Это ведь уже далеко не впервые. Папочкины денежки закончатся, гаденыш приползет домой, как миленький. Лучше посмотри, какие я тебе принес красивые цветы.

— Спасибо, но…

— Прекрасно выглядишь, дорогая. Я подумал, что-то мы целую вечность никуда с тобой не выбирались и заказал нам на вечер столик в твоем любимом рестора…

Не закончив фразы, Кит судорожно выхватил из кармана пиджака носовой платок и уткнулся в него. Апчхи, брр.

— Дорогой, ты точно здоров? — спросила Терри очень тревожно. — Я читала в газетах, сейчас повсюду бродит мерзкий вирус.

— Бубонная чума? — остроумно съязвил Кит, хлюпнув породистым носом.

— Нет, но какой-то мерзкий, приставучий грипп.

— Чепуха! — сказ ал Кит запальчиво, и чихнул. — Вечно в газетах пишут всякую чепуху! — прибавил он в сердцах и опять чихнул.

— Вот и твоя сестра так говорила, пока не свалилась с этим мерзким гриппом, а ты ведь все время сидел с ней и приносил клубнику со сливками.

При здравом размышлении Кит не нашел здесь ни малейшей взаимосвязи.

— Виктория любит клубнику, и сливки тоже любит, что здесь такого.

— Да…

— Ведь она поправилась?

— Да. И ушла на вечеринку.

— Терри, успокойся. Сделай глубокий вдох и выдох. Все будет хорошо. Мы все будем жить долго и счастливо, и никогда не умрем — обещаю.

— Но на кухонном полу была целая лужа крови! И твой отец точно сломал Дэниэлу нос! Так нельзя. Ты должен что-то сделать. А если с Дэнни что-нибудь случится?

Правильно, если с Дэнни что-нибудь случится, кто будет во всем виноват? Старший брат, разумеется. А вовсе не сам бешеный, неуправляемый звереныш, постоянно влипающий в неприятности. И не папаша бешеного звереныша, многолетний раб джинна из бутылки. И не глупая курица, вечно кудахтающая над всеми униженными и оскорбленными. И не Виктория, которая вечно оказывалась не причем — тоже достойная жизненная позиция. Хотя, нет, кажется, в этот раз Виктория действительно была — а-апчхи! — не причем. Короче говоря…

— Тереза, иди, собирайся. Мы опоздаем в ресторан.

Сколько Кит ее помнил, — а они были знакомы с детства, — милая, кроткая, тихая глупенькая курица впервые в жизни по-настоящему вышла из себя. Истошно вскрикнув, она вцепилась мужу в лацканы элегантного темно-синего пальто и тряханула.

— На улице темно и холодно! Сейчас январь! Дэнни пальто не взял, так и ушел, в чем был! Он плакал! Он истекал кровью! А если он сейчас прыгает с моста? А твоя сестра сказала, так ему и надо, и отправилась на вечеринку! Как так можно обращаться с маленьким ребенком?

Ее тирада произвела на Кита сильнейшее, буквально неотразимое впечатление. Он был потрясен, сокрушен, сражен наповал.

— Тереза, — процедил он, — я не хочу быть грубым, но, если ты еще хоть разик тряханешь меня, я тоже тебя тряхану. Так тряхану, любовь моя, что мало тебе не покажется.

Терри обомлела и, поняв, что муж ничуть не шутит, разжала пальцы и отпрянула.

— Я не хотела…

— Собирайся.

— Но я…

Кит развернул жену за плечи и подтолкнул в направлении мраморной лестницы, ведущей на второй этаж.

— Иди, переоденься. И поторопись. Пожалуйста.

Присев на роскошный антикварный диван в холле, Кит снял пальто, положил на колени и стал ждать. Ожидание надолго не затянулось. Уже минуту до слуха донесся ржавый лязг и зловещий скрежет. Можно было подумать, сюда направляется ожившая статуя Командора. Но нет. Это был человек, подаривший Киту жизнь и превративший ее в ад кромешный. Его отец.

Сиятельному папаше в ту пору уже стукнуло хорошенько за семьдесят, далеко не юный возраст и полувековой Великий Запойный Марафон давали о себе знать, и все же старик оставался на удивление крепким и статным, будто памятник, изваянный из закаленной бронзы. При одном его приближении все живое корчилось от страха, тоски и безысходности, остро ощущая хрупкость и бренность земного бытия, а главное — его вопиющую пустоту и бессмысленность.

С бытием посмертным дела обстояли не лучше. Отец не верил в загробную жизнь. Он вообще ни во что не верил. Он считал религию обманом и торговлей воздухом. В равной степени он считал обманом науку, искусство, историю, литературу, философию, политику, экономику, торговлю, любовь, брак и фондовую биржу.

Теперь Кит смотрел на этого человека, а этот человек смотрел на него, и ситуация напоминала известное речение о том, что, если долго вглядываться в собственный пупок, то пупок тоже начнет вглядываться в тебя, а то и примется подмигивать и корчить скабрезные рожи.

— Что ты тут расселся, как на вокзале, Кристофер, — наконец поинтересовался сиятельный папаша.

Его негромкий голос пробирал до дрожи. Голос человека, привыкшего повелевать и не задумываться о последствиях. Голос человека, привыкшего к абсолютному повиновению. Отцовские прихлебалы, подпевалы, приживалы, лакеи, секретари, помощники и охранники увивались кругом сиятельной особы, будто мошкара подле горящей лампы в безлунную ночь.

— Жду Терезу. Хочу отвести в ресторан, — ответил Кит.

Отец сплюнул.

— Рестораны! Подарки! Цветочки! Колечки! Цепочки! И целуешь ей ручки. Тьфу! Неудивительно, что жена села тебе на шею.

Кит тоскливо понял, что глупая и оттого безрассудно храбрая курица вздумала препираться с сиятельным папашей касательно его методов воспитания и оттого окончательно ввергла его в пучины исступления. Присмотревшись, Кит с содроганием разглядел брызги крови на отцовской рубашке и кровь, запекшуюся на костяшках пальцев левой руки, той самой, в которой отец сейчас крепко сжимал запотевший стакан горячительного. Ладно. Кит не хотел встревать в это. Он хотел пойти в ресторан с любимой женой и съесть бифштекс. Хорошо бы, но при мысли о еде его замутило. Он вообще начал чувствовать себя до крайности неважно. Благородный нос протек, будто прохудившийся римский акведук, лоб и затылок были совершенно мокрыми, и отчаянно разболелась голова. Уму непостижимо. Кит мог поклясться, что двадцать минут тому назад был здоров.

— Что ты на меня уставился? — поинтересовался отец.

— Ничего… прошу прощения, сэр.

— У меня эти твои взгляды уже сидят в печенках! И твое постоянное тявканье… ишь, на отца он тявкает, щенок паршивый! А не то я тебе устрою, живо вылетишь отсюда следом за братом и будешь гнить в сточной канаве.

Вылетать из дома почем зря и гнить в канаве Киту совсем не хотелось. Отец живо уловил его упаднические, конформистские настроения, и улыбнулся, криво и косо, будто подвыпившая Джоконда.

— Вижу, понял, но на всякий случай повторю. Я выгнал из дома это сатанинское отродье. Навсегда. Финита ля комедия. Считайте, что для нас всех этот маленький ублюдок умер. Его больше не существует. И, если он вздумает сюда явиться, я предупредил охрану на сей счет. Такого пинка под зад получит, мало не покажется. Тебе понятно?

Киту уже давно все было понятно, но легче от этого не становилось, совсем нет. Отцовские шавки пялились на него. Если бы они только знали, как он ненавидел их всех скопом и каждого по отдельности. Настоящие клещи-кровососы! Заискивающе улыбались и услужливо подливали, тянули из отца деньги и должности, но, что хуже всего — душу.

— Скоты, — проговорил Кит хрипло, — вы все будете гореть в Аду, вы все, все целую вечность будете гореть в адском пламени…

Отцовское окружение взволновалось, как стадо баранов, учуявшее молодого волка, но отец прищелкнул пальцами, и все стихло.

— Мы взрослые люди, сын, и ты нас постоянно смешишь своими душеспасительными тирадами. Ты сам-то представляешь, насколько смехотворно выглядишь при этом.

Поразмыслив, Кит решил и впрямь перестать смешить людей своими нотациями и помолчать. Просто ради разнообразия. Поглядеть, что получится. Вернулась Тереза. Она приоделась и выглядела очаровательно в длинном вечернем платье цвета первой весенней земляники. То есть, Киту показалось, будто суженая выглядит очаровательно. У старика-отца имелось альтернативное мнение.

— Что ты на себя нацепила, деточка. Выглядишь, как портовая шлюха.

— О, — сказала Терри, прижав руку к сердцу, и пошатнулась.

— Ха-ха, но я ведь не сказал, что это плохо…

Терри все не могла успокоиться, хотя Кит поднялся и взял ее шубу.

— Лорд Ланкастер, умоляю вас…

— Нет!

— Ради всего святого, не будьте таким бессердечным. Он же ваш сын! Дэнни извинится… он изменится!

— Изменится? Не смеши меня, деточка. Я уже много лет прожил на свете и знаю, что он никогда не изменится. Как родился жалким неудачником, так жалким неудачником и помрет.

— Это жестоко, — прошептала Терри.

— Правда часто бывает жестокой, деточка. Хватит. Еще одно слово, и я верну тебя папаше, Ризу-Майерсу. Милая девочка, ты и представить не можешь, на какие ухищрения пришлось пойти твоим родителям, чтобы толково пристроить своих пятерых дочерей. Я-то и от одной никак не могу избавиться! Ей двадцать, а о замужестве и не помышляет. Одни танцы на уме, вечеринки и наряды. Сколько можно. Тишина и покой! Вот все, о чем я прошу. Неужели я прошу слишком многого?

Нет, их милость просил не слишком многого, ибо тотчас воцарилась замогильная тишина. Кит удачно заполнил паузу, разразившись мерзким кашлем, составившим компанию не менее мерзким соплям.

— Кристофер, в чем твои проблемы! — рявкнул отец.

— Виноват, тишина и покой, я помню.

— Да ты ведь болен совсем, дурак.

— Я не болен, — проскрежетал Кит, и сам удивился, отчего некоторым дуракам чувство противоречия заменяет инстинкт самосохранения.

— Ты еще скажи нам, что ты не дурак!

Кит не сумел подыскать подходящего ответа. Свет в его глазах начал мерцать и гаснуть, а пол под ногами сделался неустойчивым, будто просоленная палуба летучего голландца. С несказанным ужасом он ощутил, как беспомощно запрокидывается на спину, плашмя, будто подбитая метким ударом кегля в кегельбане. Проваливаясь во тьму, он успел услышать надрывный визг. Это любимая сестренка весьма удачно подгадала со своим возвращением с вечеринки. А потом наступила тишина. Тишина и покой.

Возвращение в мир живых или, по крайней мере, немертвых оказалось для Кита ужасно мучительным и растянулось почти на три недели. Придя в себя после долгих суток бреда и беспамятства, он обнаружил себя в спальне, в постели и в пижаме. Каждая клеточка, каждая крохотная косточка и нерв пульсировали, налитые болью. Обитые серо-зелеными шелковыми обоями стены тонули в красном полумраке. Кит выдохнул жарко, будто огнедышащий дракон, и судорожно забился, силясь выбраться из-под удушающей груды одеял и шерстяных пледов, но кто-то остановил его.

— Нет-нет, тихо, лежи.

— Ричард.

— А ты кого ожидал увидеть. Фею Фату Моргану? Как самочувствие.

— Не знаю… мне жарко…

Ричард дал ему напиться ледяного чая и положил на лоб пузырь со льдом. Так сделалось лучше. Немного. Кит все равно ощущал себя грешником, которого поджаривают на раскаленной масляной сковородке. Ричард нахмурился, глядя, как он корчится в припадке кашля.

— Все это твоя сестра, — сказал он свирепо, когда Кита малость отпустило.

— Что за глупости… ведь не мог я оставить Викторию совсем одну, одинокую, беспомощную… бедняжку…

— Беспомощную бедняжку? Очнись! Твоя сестра — адская фурия!

— Ты сказал… райская гурия?

— Нет! Фурия! Фурия! Совсем не удивлюсь, если Виктория приложила к этому скандалу свою руку. То есть, когтистую лапу.

Какая разница. Кит знал, что должен разыскать брата и вернуть домой. Он попытался встать, но невыносимая слабость и боль заставили его отказаться от этой затеи. Не то, что двигаться, но неподвижно лежать и дышать было все еще тяжко.

— Куда ты собрался? Уймись, — сказал Ричард, наблюдая за ним со страдальческой миной.

— Мне надо найти брата… — просипел Кит.

— Я уже нашел.

— Что нашел? — переспросил Кит, совершенно отупев.

— Твоего брата! — прорычал Торнтон.

От его пробирающего до печенок львиного рыка, по обыкновению, стены заходили ходуном, задрожали люстры и задребезжали стекла в оконных рамах, а Кит облился холодным потом.

— О-о… но ты нашел Дэнни живым хотя бы? И не под мостом?

— Не драматизируй. Твой братец пока живет у какого-то из своих гнусных тупых приятелей. Я отвез ему денег, кое-какие вещи. И пальто.

— Спасибо огромное… но почему ты просто не вернул его домой?

— Да… этот сопляк заявил мне, что домой собираться не возвращается. Заявил, что уже вырос и способен жить самостоятельно. Сказал, мол, хочет в ближайшее время поездить и повидать мир. Ах, да. Еще он сказал, мол, у него больше нет семьи. И велел передать тебе…

— Что?

— Что ты — полный придурок.

Разумеется. Непонятно — чего, собственно, Кит ожидал.

— Думаешь, этот гаденыш понимает, что творит?

— Не уверен… но его вящая ненависть ко всему материальному и полное отсутствие здравого смыла вызывает уважение. Я бы так не смог, — сказал Ричард.

Кит тоже так не мог. Родная кровь — не водица все-таки. Оставалось надеяться, что папаша уже поостыл. Однако Ричард живо развеял его робкие надежды на сей счет.

— Мне не кажется, будто твой старик остыл. Совсем нет.

— Что? Почему?

— Да потому что… сперва твой полоумный братец, потом ты три недели пролежал чуть ли не при смерти… а еще те странные парни в фетровых шляпах.

Кит ничего не понял. Какие странные парни? Какие шляпы? Неужто, опять начался горячечный бред? Но, похоже, это был не бред. Ричард заметно занервничал. Лицо его, обычно преисполненной великолепной скандинавской меланхолии, сделалось похоже на посмертную гипсовую маску.

— Я не понимаю, расскажи все толком.

— Ну… это случилось дней пять или шесть… Я припозднился на работе… засиделся с документами по Первому Прототипу…

Время близилось к полуночи, и Ричард уже собрался домой, когда эти чертовски странные парни объявились в коридоре Корпоративной штаб-квартиры. Их было четверо или пятеро, в фетровых шляпах, плащах и серых костюмах. Они походили на банковских клерков или коммивояжеров.

— И они пошли к отцу? — спросил Кит в недоумении.

— Вот-вот. Сразу направились в его кабинет, притом не спрашивая дороги. Я спросил их, какого черта… а они сказали мне, мол, у них назначено.

— И что хотели?

— Откуда мне знать. Я пошел за ними: посмотреть, все ли в порядке, но твой папаша вылетел из приемной, как ошпаренный, и велел мне отправляться домой, немедленно, как если бы случился пожар или землетрясение.

Кит совсем не думал, что стоит придавать значение столь незначительному инциденту. Мало ли у отца имелось странных знакомых в шляпах. Мало ли, какие темные делишки он мог обсуждать с ними в глухой полночный час в укромной тиши своего кабинета. Визитеры могли оказаться группкой наемных убийц или промышленных шпионов, которые явились за инструкциями… например. Кит дотронулся до руки Ричарда и мгновенно весь заморозился изнутри, до того у Ричарда была холодная рука.

— Ой, что ты себе напридумывал. Ты малость переутомился, вот и все.

— Да… наверное… только под их плащами, костюмами и шляпами ничего не было. Ни намека на человеческие тела. Я вообще не уверен, что они были людьми. Демоны. Вот кем они были. Демонами.

Кит моргнул.

— Ты ведь сказал, что разговаривал с ними… каким образом?

Голубые глаза Ричарда озарились потусторонним, неземным светом. Лишь долгие годы спустя Кит осознал, что увидел тогда первые признаки безумия, что позже сожрет мозг Ричарда, превратив в изъеденную электрическими термитами труху.

— Да элементарно. При помощи телепатии, — ответил Ричард вдруг очень ясно и радостно и засмеялся.

— Эээ… демонической телепатии?

— Вот именно. Демонической. Телепатии.

Еще несколько дней спустя Терри, свернувшись калачиком в кресле, внимательно наблюдала за спящим мужем. Лицо его было бледным, осунувшимся и давно небритым, под глазами залегли темные круги, но все равно непостижимым образом он умудрялся выглядеть сногсшибательно красивым и неотразимым.

— Эй, глупенькая курица.

Терри повернула голову и поглядела на Викторию, которая тихонечко, на цыпочках, проскользнула в комнату. В руках у нее был поднос с кофе и всякой вкусной снедью.

— Я нам кофе принесла и перекусить. Устала?

— Нет.

— Конечно, нет. Просто месяц не ела и не спала, выхаживала этого болвана.

— Кит вовсе не болван, а мой муж.

— М-у-ууж, — передразнила ее Виктория, аккуратно ставя поднос на накрытый маленькой кружевной скатертью кофейный столик. — Ты еще скажи, будто боишься его и читаешь. Нет, как же это было? Ах, вот. Почитаешь.

— Очень, очень, — прошептала Терри боязливо. И почтительно.

— Болван и глупая курица… прелестно! Что сказал доктор? Долго еще будут продолжаться наши мучения.

— Велел Киту лежать еще неделю, отдых и покой.

Виктория передернулась.

— Ничего себе, отдых и покой. Я от такого отдыха и покоя скоро на стену полезу. Едва-едва очухался, принялся злобно брюзжать. Когда спит, полюбуйся — до чего у него злобная, брюзгливая физиономия.

Терри полюбовалась и украдкой улыбнулась.

— Ну, что ты… просто он еще неважно себя чувствует.

Виктория фыркнула.

— И какой смысл теперь брюзжать. Сам во всем виноват. Сколько миллионов раз я ему говорила, что если он не прекратит зимой расхаживать нараспашку, то непременно заболеет. А он, знай, твердил мне, да еще с таким дурацким апломбом, что в жизни не болел и не собирается. Хорошо, хоть уши не отморозил… или другие причиндалы. Что ты так покраснела, Тереза?

— А? Ой! Ничего.

— Не отморозил?

— Нет, нет.

— Ты уверена? Хорошенько проверила?

— Да. Ой! Прекрати, пожалуйста.

— Все обошлось, какое облегчение, — ехидно протянула Виктория, закатывая глаза.

— Ведь вообще-то… — начала Терри, робея.

— Да. Вообще-то он никогда меня не слушает, а теперь разлегся здесь и требует чашечки чая и всякое такое.

— Но ты сама заходила через каждые пять минут и приносила Киту чашечки чая и всякое такое, — сказала Терри слегка ошеломленно.

— Вот еще! Нужен он мне, да еще такой зеленый и сопливый! — отвечала Виктория сурово. — Ничего подобного я в жизни не делала.

— Как — не делала? — поразилась Терри.

— А вот так, не делала! Вечно ты что-то выдумываешь, Тереза. Лучше булочки попробуй… очень вкусные получились булочки.

Терри принялась за булочки с изюмом и корицей, которые и впрямь получились чудо какими вкусными и душистыми, с пылу, с жару.

— Ты, конечно, и булочек тоже не пекла…

— Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь?

Терри благоразумно решила помолчать и занялась едой. Виктория устроилась поудобней в кресле, глотнула сладкого, крепкого, горячего кофе, взбодрилась и продолжила:

— И вот так всю жизнь, — проговорила она с горечью, — и завтраки, и обеды, и ужины, и чашечки кофе, и как твои дела, милый, бедный котеночек… а он, надо же, взял и накричал. Мужчины, какими же они бывают неблагодарными!

Терри дружила с Викторией с самого детства и очень любила ее, но, Боже правый, иногда она и впрямь бывала адской фурией. Хотя порой — и райской гурией. Но явно не тогда, когда старший брат запретил ей идти на очередную вечеринку, а вместо того поставил бедняжку навытяжку, будто в армии, и отчитывал два часа кряду.

— Бедненький смешной котеночек сказал, будто я выставляю себя напоказ, одеваюсь, как вертихвостка. И еще сказал, представляешь — оказывается, я не должна принимать очень дорогие подарки от мужчин, за которых не собираюсь выходить замуж или хотя бы заводить с ними длительные отношения. Кит сказал, так делать нельзя. Он сказал, это аморально.

— Вот ужас, — откликнулась Терри сочувственно.

— Именно! Ужас! Я-то и слова такого не знаю — аморально. Пришлось пойти и посмотреть в словаре. Так вот, ничего аморального я не делаю. Эти приставучие идиоты сами меня заваливают очень дорогими подарками, признаниями в любви до гроба, предложениями пожениться и прочей чепухой. Мерзкие, слюнявые прилипалы. Фи.

— И тебе совсем никто не нравится? — с искренним интересом спросила Терри.

— Нет.

— Почему? Ведь среди твоих поклонников весьма приятные попадаются. Привлекательные, галантные, воспитанные, при деньгах и хорошей родословной, нашего круга…

Виктория презрительно фыркнула.

— Знаю, Терри. Только это… не то. Все они какие-то… ненастоящие. Приторные. Фальшивые. Скучные, будто обрезки их наманикюренных ногтей. Слизняки. Нет. Мне нужен мужчина. Настоящий Мужчина.

Терри посмотрела на мужа, но Виктория беззлобно хихикнула.

— Нет, Терри. Принцы на Белых Лошадках — это не по мне. Возни не оберешься. Уж больно хлипкие принцы эти. Валятся с ног от любого дуновения ветерка.

— Ах, зачем ты так, — сказала Терри и опять немножечко улыбнулась.

— Как же еще? — хихикнула Виктория и начала щекотать ее.

Когда они перестали хихикать и щекотаться, то возобновили свою серьезную беседу.

— И какой, по-твоему, должен быть Настоящий Мужчина?

Виктория сладко прижмурилась и мурлыкнула, будто кошка, собирающаяся слопать зазевавшуюся певчую птаху.

— Высокий, и сильный… и… ну, очень сильный… и чтобы кого угодно мог размазать по стене кулаком, и снять со всех врагов скальпы, и убить всех мамонтов, и принести ко мне в пещеру, а я бы сидела там, такая красивая, а он бы все приносил и приносил, приносил и приносил, приносил и приносил, приносил и приносил…

Кит закашлялся и открыл сонные глаза.

— Эй, вы, финтифлюшки.

— Доброе утро, — отозвались финтифлюшки слаженным хором.

— Апчхи! Вот черт…

— Будь здоров, — пожелали финтифлюшки в один голос, обе такие молоденькие, прелестные в своих платьицах в цветочек, будто розовые бутончики.

— Спасибо, конечно… но… я понимаю, вы не виделись целую вечность, минут десять или около того. Вам надо многое обсудить. Но почему вам надо обсуждать вашу белиберду у меня над ухом. Я ведь сплю.

— Но теперь ты проснулся, милый, — прощебетала Виктория, ничуть не тушуясь, — и можешь пообсуждать разную белиберду вместе с нами. На чем мы остановились?

— Приносил и приносил, — сказал Кит страшным, хриплым голосом, — приносил и приносил, приносил и приносил…

— Вот-вот, разве не очаровательно, — проговорила Виктория, сияя, как маленькое солнышко.

Кит закрыл глаза и прожевал булочку, которую Терри предварительно разрезала пополам и намазала маслом. Он все еще не чувствовал ни вкуса, ни запаха, но, во всяком случае, его не стошнило. Значит, пошел на поправку.

— Зайка, а тебе не кажется, что твои стандарты немного… слишком… чрезмерно… высоки?

Судя по безмятежной мордочке Виктории, ей вовсе так не казалось, совсем нет.

— Нет, милый, совсем нет.

— Но… так ты никогда не выйдешь замуж! Никогда! Никогда!

Виктория пожала плечами.

— Бедненький больной котеночек, зачем же кричать. Ничего страшного. Тогда я останусь с вами и буду приглядывать за тобой, мой милый, и вашими с Терезой чудными, красивыми детишками. Что ты так опять покраснела, Терри.

— Что? Ой! Нет. Ничего.

Кит покосился на жену. Бедняжка настолько умаялась, пока с ним возилась, что клевала носом после крепкого кофе.

— Терри, маленькая, иди, поспи. Мне уже гораздо лучше, нет надобности сидеть со мной.

— Нет-нет, не хочу оставлять тебя. Вдруг тебе что-то понадобится, Кит. Давай, я принесу тебе супа с гренками.

— Я сама все принесу, — вызвалась Виктория, — а ты иди, поспи. Можешь вздремнуть у меня в комнате. И не волнуйся, все будет хорошо, мы все будем жить долго и счастливо, и никогда не умрем, обещаю.

После того, как они ушли, Кит потащился в ванную. Он все еще чувствовал себя неважно и мучился кашлем. Что за пакость к нему прицепилась, хуже всякой бубонной чумы, ей-богу. Правда, нечего сказать, все сделались очень милыми, приносили то и это. Все приятели, знакомые и родственники, как ближние, так и дальние, навестили его. Чудесно, конечно, только непонятно: отчего люди в принципе неспособны интересоваться вами, когда вы здоровы и приветливы, зато почем зря делают это тогда, когда вы больны и хотите одного — чтобы вас оставили в покое.

Он заперся, умылся и посмотрел на себя в зеркало. Оттуда пялился больной и заросший, страшный-престрашный мужик с ярко-красными, будто у кролика-альбиноса, глазами.

— Ты придурок, — неприязненно сказал Кит мужику, присел на край выпуклой чаши огромной мраморной ванны, достал из кармана халата замызганный носовой платок, с отвращением высморкался и закурил.

Вернулась Виктория с супом и поскреблась в дверь ванной.

— Никита, солнышко, пожалуйста, прости. Я так ужасно виновата. Если бы я знала, что все так скверно обернется, я бы не дышала на тебя и не смотрела бы в твою сторону…

— Не глупи, ты здесь не причем, это какой-то вирус.

Хоть Виктория была и не причем, она все равно чувствовала себя виноватой. Когда Кит лег обратно в кровать, сестра с самым покаянным видом стала кормить его супом с ложечки.

— Спасибо, зайка, но это слишком, я уже вполне могу есть сам.

— Знаю, милый, но мне хочется сделать для тебя хоть что-то, чтобы загладить свою ужасную вину. Тереза почти все это время меня к тебе не подпускала. Слышал бы ты, как она страшно на меня накричала.

— Тереза? Накричала? — поразился Кит.

— Да. Все кричала и кричала… и топала ногой.

— Ох, ужас…

— И правда, ужас. А еще Тереза сказала, представляешь, будто я не должна была рассказывать папе, чем ночами занимается наш поросеночек в своей комнате, запершись с банкой варенья, которую, как обычно, умыкнул из погреба.

— Ох… надеюсь, это не связано с половым созреванием.

Виктория засмеялась и протянула брату сложенный вчетверо лист бумаги. Взяв за уголок, Кит развернул. Ох. Это было гораздо хуже полового созревания. Это были стихи.

— Зайка, я не разбираюсь в поэзии. Стихосложение… явно не моя стихия.

— А все же, почитай.

Скептически кривя губы, Кит взялся за чтение.

— Ишь ты… до чего смело и нетривиально Дэнни рифмует кровь и любовь, — проговорил он, прочитав.

— Смешно, правда?

— И ты подумала, что папа посмеется тоже? Да?

Только отец не стал смеяться. По существу, он был грубым, неотесанным мужланом и считал искусство, культуру, литературу и поэзию уделом жеманных, женоподобных хмырей. Оттого участь Дэниэла была предрешена, и ему предстояло окончить свои дни в сточной канаве.

— Виктория, Боже правый, мне некогда заниматься этой ерундой. Мне надо работать!

— Да, милый. Думаю, в понедельник тебе станет совсем лучше, и ты сможешь пойти на работу.

Хорошо бы. Кит уже месяц не появлялся в офисе. И определенно стоило разобраться с бестелесными парнями в фетровых шляпах. Это могло оказаться стократ серьезней семейных неприятностей, которые, по существу, не стоили и выеденного яйца.

— А потом все немного уляжется, папа успокоится, ты найдешь поросеночка и вернешь его домой, — прибавила Виктория.

— Когда выдастся свободная минутка, — откликнулся Кит рассеянно.

— Вот и чудесно, милый. Ты ведь дашь мне немножко денег? Я собиралась пройтись по магазинам. Через два дня идти на благотворительный прием в столичную Мэрию, а мне совершенно нечего надеть.

3

Семь лет спустя у Кита все же выдалась свободная минутка, чтобы повидаться с братом. Тот обещал явиться к двум, а уже была половина третьего. Чтобы скоротать время в ожидании, Кит изучил отчет на сто сорок листов, касающийся причин гибели своих золотых рыбок. Право, не верилось, что эксперты потратили три месяца, чтобы не узнать ровным счетом ничего. С прудом, водой, освещением и прочим все было в полном порядке, корм свежий и доброкачественный, рыбки здоровы. Осталось непонятным, какая таинственная сила сподвигла их на массовое смертоубийство.

Кит отшвырнул бесполезный доклад и закурил, припоминая, как пережил четыре очень неприятных дня, пока служба безопасности буквально по кирпичику разбирала его кабинет в поисках радиоактивных, отравляющих или токсических веществ иной природы. Их милости осторожно намекнули, что в их практике встречались подобные странноватые инциденты. Кит не решился уточнять — какие. Да и все равно ничего не нашли. Абсолютно ничего.

— Чертовщина…

Почтительно кланяясь, зашел секретарь и доложил о прибытии мистера Ланкастера.

— Прикажете принять?

— Пожалуйста.

По дороге к брату Дэниэлу пришлось миновать блокпосты охраны, легионы секретарей и армады клерков, и он несколько лишился обычной своей самоуверенности. К тому же, на входе в штаб-квартиру его тщательно обыскали, изъяв не только ножи и кастеты, но и пилочку для ногтей, и случайно завалявшуюся в кармане коробку скрепок. А еще он получил подробные инструкции по поводу того, как следует держать себя в присутствии сиятельной особы. Не размахивать руками, не делать резких движений, не повышать голоса. И не хвататься за дверные ручки.

Само собой, первым делом Дэниэл схватился за ручку и несказанно пожалел о том. Ручка была липкой и мокрой — Кит, конечно, щедро полил ее антисептиком.

— Предупреждали ведь — не хвататься, — процедил Кит.

— О? Прости, — ответил Дэниэл не без оторопи. Если в домашних интерьерах Кит еще мог с натяжкой сойти за бедного котеночка, в офисе с него спадала ненужная шелуха. Он был безукоризненно одет, вежлив, бесстрастен и страшен.

— Ты опоздал на сорок минут.

— Эээ… надо было заехать в пару мест по дороге. Да ты сделал в кабинете ремонт, как мило, — прибавил Дэниэл, решив сменить тему.

— Ремонт был печальной необходимостью. Папины кровь и мозги не слишком сочетались с обоями, мебелью и этими прелестными старинными витражами, — сказал Кит, сделав красивый волнообразный жест левой рукой.

— А-а… выглядит вполне неплохо… и ты занимался этим сам или нанял дизайнера?

— Ха-ха. А я-то боялся, ты расплачешься, щенок паршивый.

Дэниэл и сам в глубине души боялся расплакаться, но все обошлось. Кит пошел распорядиться насчет ленча, а пока брат ходил туда-сюда, Дэниэл успел осмотреться и заметить, что их сиятельная милость сохранил отцовский арсенал и винный погреб в целости и сохранности. Неизвестно: из практических или сентиментальных побуждений? Он хотел поинтересоваться о том у брата, но воздержался при виде его траурного лица.

— Что ты на меня вылупился?

— Просто любуюсь достопримечательностями. Твоей придурковатой физиономией, в том числе.

Им подали ленч в личной столовой президента Корпорации: ледяной чай, салат, жульен, фрукты и сыр. Кит окинул презрительным взором утонченный, но явно отдающий чем-то девчачьим ленчик. Тотчас, словно по мановению волшебной палочки, перед ним появился запотевший графинчик и две рюмки. Он вопросительно глянул на брата, но Дэниэл покачал головой.

— Как хочешь. Ты уже пришел в себя?

— Да.

— Как провели время с Ричардом?

— Неплохо, — промычал Дэниэл, жадно вгрызаясь в сыр.

Кит кивнул, проглотил подряд две рюмки, морщась, словно пил бром, зажег сигарету и посмотрел на часы. Бесшумно появился секретарь, вручил боссу кожаную черную папку и краем глаза посмотрел на Дэниэла.

— Вы так выросли, так возмужали, мистер Ланкастер, вас и не узнать.

— Угу, славный получился паренек, — рассеянно отозвался Кит, раскрыв папку и протягивая ее брату, а заодно втискивая в его ладонь ручку с позолоченным пером, — вот. Подпиши. Здесь и здесь.

Настолько мастерски это было проделано, что Дэниэл едва не подписал, ни о чем не спрашивая, и спохватился лишь в последнюю секунду.

— А что это? Что я должен подписать?

— Я тебе говорил, — сказал Кит тоном, определенно подразумевающим, что говорил, но бестолковый, безмозглый, рассеянный младший брат забыл.

— Ты мне ничего не говорил!

— Неужели? Ну, хорошо. Видишь ли, раз уж ты сюда добрался, я подумал, мы с тобой должны потолковать о компенсации. Я хочу предложить тебе кое-какую… денежную сумму.

— Ты предлагаешь мне деньги? С какой стати?

Кит откинулся на спинку стула. Серые его глаза подернулись льдом и пеплом.

— Сколько тебе было, когда ты ушел из дома? Шестнадцать. А сейчас тебе… двадцать три. Когда умер папа… где ты находился в то время? На Каенне, верно? В Сент-Джеймсе. Жил в каком-то чудовищном клоповнике с какой-то шлюхой, беспробудно пьянствовал, правда, в поте лица трудился на местный муниципалитет ловцом бродячих животных!

У Дэниэла сладко задергало в животе, когда он вспомнил, как визжали запаршивевшие дворняги, когда он набрасывал им удавки на шеи, осуществляя древнее, как мир, незамысловатое правосудие. Впрочем, он делал полезное и нужное дело, очищая город от мусора.

— Мне непонятна брезгливая мина на твоем лице. Работа ничем не хуже любой другой. И уж, конечно, не хуже твоей. И мне совсем не понравилось, когда твои громилы вломились в мою квартиру, перевернули все вверх дном и начали избивать меня… постой-ка. Ты, никак, решил, что я спохватился и заявился оспорить завещание?

Кит ничего не сказал, но в глазах его застыл немой вопрос.

— Если бы я хотел оспорить завещание, мне бы стоило заняться этим безотлагательно, ты не считаешь? И потом, у меня нет ровным счетом никаких оснований для этого… даже теоретически, — я прав? Тем более, когда твои гориллы перестали ломать мне ребра, выбивать зубы и выкручивать руки, я подписал все необходимые документы, или тебя неправильно информировали?

Кит смутился. Не без оснований.

— Мне жаль. Поверь, я отчитал своих парней за излишнее рвение. Что касается денег, пойми. Это не подачка и не взятка. Просто я действительно считаю, что отец обошелся с тобой несправедливо, и ты заслуживаешь определенной компенсации. И я сам…

Кит замолчал, бросив взгляд на серебряное распятие на стене. Возможно, оно защищало его от вурдалаков, оборотней и прочих потусторонних тварей.

— Я должен был вернуть тебя домой. А я не вернул. Считай, я искупаю свою вину.

— Предлагая мне деньги? — спросил Дэниэл, пораженный тем, что брат говорит вполне серьезно, даже искренне.

— Боюсь, мне нечего предложить тебе, кроме денег. Ты уже взрослый, мои заботы и мои нотации тебе ни к чему. Я считаю твой образ жизни пагубным, но, боюсь, что, если я буду говорить тебе об этом, ты развернешься и уйдешь, и опять исчезнешь на долгие годы. Так я буду знать, что ты обеспечен, а не умираешь с голоду в сточной канаве.

Дэниэл заглянул в бумаги и несказанно раскаялся в том, ощутив, как зашевелились волосы на голове. Сумма, предложенная братом, была столь велика, что он до конца дней своих мог кататься, как сыр в масле, жить припеваючи и не нуждаться абсолютно ни в чем. Неплохо. Куда как неплохо, особенно, учитывая, что Кит был совершенно не обязан проявлять к младшему брату подобную щедрость. Ручка с золотым пером по-прежнему была зажата у Дэниэла в пальцах. Пронзительно вскрикнув, он отшвырнул ее прочь, как ядовитую змею.

— Нет!

Кит утомленно вздохнул.

— Тебе необязательно брать деньги прямо сейчас. Я открою счет в банке. За те двадцать или тридцать лет, которые пройдут, пока ты повзрослеешь, наконец, накапают отличные проценты. Тебе не придется ничего делать, просто подпиши.

— Ты что, глухой? Я уже сказал, что не стану ничего подписывать!

— Ладно, не подписывай… просто поставь крестики здесь и здесь.

Дэниэл почувствовал, что еще чуть-чуть, и он даст слабину. Он должен был держаться! Держаться! Во что бы ни стало!

— Ты, наверное, привык продавать и покупать людей, но со мной это не пройдет. Если тебе некуда девать деньги, лучше пожертвуй на благотворительность. Сколько людей нуждаются… от этого кровь стынет в жилах…

Кит действительно не знал — что это. Возвышенные, благородные принципы? Ненависть, столь застарелая и глубокая, что способна толкать на самые безрассудные и нелепые поступки? Простое, неприглядное безумие? Чем бы оно ни было, оно невольно вызывало уважение. Киту очень редко доводилось сталкиваться с волей, равной его собственной. А то и — в чем-то превосходящей.

— Хорошо, раз ты настаиваешь, я отдам эти деньги на благотворительность. Это сделает тебя хоть немного счастливей, Дэнни?

— Да. Наверное.

Кит усмехнулся.

— Будь это не я, а кто-нибудь другой, он бы сейчас, пожалуй, брякнул, что гордится тобой, но, поскольку это всего лишь я, я скажу тебе: убирайся вон.

Ладно. Дэниэл все равно не намеревался оставаться здесь и ублажать раненое эго лорда Ланкастера. Когда он схватился за дверную ручку (отполированную до блеска и щедро политую антисептиком), брат окликнул его.

— Дэнни.

— Ну, что еще?

— Честное слово, ума не приложу, что у тебя стряслось, но, надеюсь, когда-нибудь ты мне расскажешь. И, знаешь, ты можешь жить дома, сколько тебе захочется. Мой дом — это твой дом.

Но, поскольку, это все же был его дом, Кит тотчас спохватился и велел Дэниэлу запомнить несколько простых правил.

— Будешь являться к ужину минимум дважды в неделю. Если хоть раз пропустишь, уши надеру. Если узнаю, что балуешься наркотиками, уши надеру. Если по старой привычке будешь притаскивать домой своих приятелей, уши надеру. В комнате не устраивай бардак. И научись, наконец, держать язык за зубами. Поражаюсь, как ты с такими скверными манерами жив еще. Да, и вот что. Зайди к Ричарду, он ждет.

— Это еще зачем? — простонал Дэниэл.

— Затем, что для тебя — сущий пустяк, а Ричарду будет очень приятно.

Без тени энтузиазма Дэниэл тащился по сверкающим хромом и неоном коридорам Корпоративной штаб-квартиры. Просто не верилось, как сильно здесь все переменилось за минувшие годы.

При отце, как помнилось Дэниэлу, офисы были темными и мрачными, будто владения Аида, в них царила атмосфера угодничества, доносительства и террора, бледные, насмерть запуганные служащие ходили на цыпочках, лампы дневного света больше напоминали лампы для допросов, и бодрый корпоративный музак звучал похоронным маршем.

Кит предпочитал кнуту пряник, о чем свидетельствовали уютные, светлые и просторные кабинеты, изобилие растений и цветов, аквариумы и клетки с радостно щебечущими канарейками. По штаб-квартире распространялись сногсшибательные ароматы свежесваренного кофе и свежей выпечки. Динамики негромко мурлыкали под нос классические симфонии и оперные арии. Клерки продолжали лебезить перед начальством, подсиживать друг друга и исправно доносить кому надо, но делали это с благожелательными улыбками на устах.

Пропорхнувшая мимо стайка милых девушек из Секретариата указала Дэниэлу дорогу, и еще через пять минут он вошел в кабинет первого исполнительного вице-президента Корпорации. Ричард встретил блудного отпрыска знатного семейства очень сердечно. Пригласил располагаться и познакомил со своей нынешней, уже шестой по счету, законной женой.

— Как тебе женушка? Недурна, верно?

Портрет Серафины, написанный маслом, в дорогущей золотой раме, висел прямо над столом Ричарда. На душеньке персике было белое атласное платье, на коленях — собачка породы пекинес, рядом — арфа. Нежная, пухлая, розовая, как ломоть ветчины со слезой, персик и впрямь была очень хороша собой, но все дело портил ее стеклянный взгляд. Глаза у нее были слегка выпуклые и прозрачные, будто стенки аквариума, внутри которого плескалась ее маленькая, гаденькая, жадная душонка. В принципе, Торнтона всегда отличал на редкость странный вкус на женщин. Как помнилось Дэниэлу, он едва-едва не женился на Виктории.

— Да… фактура неплоха. Кто она? Милфорды? Придворные ювелиры и антиквары?

— Ювелиры, — подтвердил Торнтон, подходя к бару, — антиквары. У персика сверхъестественный нюх на этот хлам, должно быть, гены. Едва нас с персиком подстрелил Купидон, папаша моей душеньки вцепился в меня, будто клещ…

Дэниэл с трудом скрыл усмешку. Первый вице-подхалим, видимо, отнюдь не меньше босса опасался привидений и упырей. Тут у него тоже повсюду были распятия и старинные иконы.

— Требовал фунт твоего мяса?

— Твоими бы устами, — небрежно отмахнулся Ричард, мастерски смешивая и виртуозно взбалтывая коктейли, — старик много чего требовал, но главное — аристократический титул.

— Я всегда думал: купить титул — плевое дело.

— Поверь мне, я и сам так думал, пока не пришлось заняться вопросом вплотную. Оказывается, наша власть крайне отрицательно относится к торговле титулами. Их якобы вручают за исключительные заслуги перед отечеством. И вот я…

Ричард добавил в напитки льда и, скаля превосходные зубы, поведал Дэниэлу очень длинную и очень смешную историю о том, как придворный ювелир его стараниями заделался-таки благороднейшим лордом Милфордом. По каковому счастливому поводу папенька Серафины закатил грандиознейший фуршет, но перестарался и буквально через пару дней скоропостижно скончался от последствий неумеренного обжорства в виде обширного апоплексического удара. Ричард был вне себя от горя. Отзывчивый и добросердечный ювелир успел ему полюбиться вящей готовностью за умеренную плату в тридцать серебряников продать не только единственную дочь, но, если понадобится, и родную мать, да и остальных родственников скопом. Вдобавок, Ричард оплатил фуршет, а теперь ему пришлось оплачивать еще и пышные похороны. Оплакав дорогого покойника, Ричард взял себя в руки, в очередной раз развелся и повел к алтарю осиротевшего, но сладкого персика.

Все закончилось хорошо, единственным, кто остался недоволен, был Кит; впрочем, Кит был недоволен всегда и всем. Кит шипел сквозь зубы и плевался, даже не хотел идти к Ричарду на свадьбу.

— Твой брат заявил мне, представляешь, нельзя пичкать старикашек, пускай и очень мерзких, жирной утиной печенкой… и трюфелями… до зарезу… а потом подпаивать его юристов… и прибирать к рукам его ювелирные лавчонки.

Кит сказал: так поступать нехорошо. Кит сказал: это — аморально, — проговорил Ричард, широко улыбаясь.

— Какой ужас, — пробормотал Дэниэл.

— Именно — ужас. Главный ужас в том, что Кит говорил это совершенно серьезно, прямо искры сыпались у него глаз. Чего Киту всегда недоставало — капельки здоровой снисходительности. К другим — зачастую. К себе — никогда. Надеюсь, ты меня понял, и понял правильно, Дэнни.

Очевидно, это должно было означать, что, коли Дэниэл вздумает перебежать старшему брату дорожку, его искрошат на мелкие кусочки.

— Да. Твою мысль я уловил.

Улыбка Ричарда сделалась еще шире и лучезарней, но голубые глаза остались ледяными, как необъятные пустоши Нифльхейма.

— Надеюсь, что уловил. Мне бы и правда хотелось, чтобы вы с братом поладили. Это в ваших обоюдных интересах. Хотя настаивать не стану. Давить на тебя не буду. Как и встревать между вами. И закончим. Сделать тебе сэндвич? Еще что-нибудь? Ты голоден?

— Нет, я пойду.

— Давай так договоримся. Если тебе понадобятся деньги. Или работа. Возникнут проблемы. Захочется излить душу. Брата не дергай, а приходи со всем ко мне, не стесняйся. Я помогу. Понял?

— Спасибо.

— Не за что. Счастливо оставаться.

* * *

Следующий час или около того Дэниэла занимала одна мысль — как бы побыстрей выбраться из Копилки. На грех, по пути ему попадались знакомые, полузнакомые и вовсе незнакомые люди, которые, между тем, прекрасно его помнили, многие и маленьким мальчиком, младшеньким папенькиным сынком.

Дэниэлу пожимали руки, похлопывали по плечу, спрашивали как жизнь, не собирается ли он здесь работать, предлагали сигареты, конфеты, выпить по рюмашке и как-нибудь вместе пообедать, приносили запоздалые соболезнования по поводу кончины сиятельного отца.

— Весьма признателен, — бормотал Дэниэл, — весьма признателен, весьма…

К тому времени, как он покинул стены Корпоративной штаб-квартиры, язык у него заплетался, ноги подламывались, он обливался потом и изнемогал в жестоком приступе клаустрофобии. Или агорафобии — это уж с какой стороны посмотреть.

Ибо то была одна из многих загадочных особенностей Копилки — глядя на нее снаружи, даже находясь у самого подножия, невозможно было понять, насколько колоссальны размеры здания, пока вы не оказывались внутри. Причем этот факт осознавался далеко не сразу, а постепенно и, возможно, никогда не укладывался в сознание до конца, как некая общепринятая и все же непостижимая абстракция вроде Любви, или Смерти, или Бесконечности Вселенной.

На практике это означало попросту, что в Копилке можно было прожить долгую и насыщенную, полноценную жизнь от рождения до самой смерти, никогда не покидая пределов здания. Потому что — офисы, и развлечения на любой вкус, и гостиничные номера, закусочные и рестораны, зимние сады, кабинеты дантистов и юристов, и — о Боже! — часовни и погребальные конторы…

— Хватит! Выпустите меня отсюда! — прорычал Дэниэл, яростно колотя по кнопке вызова лифтов и пиная створки. — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Два часа спустя благополучно оказавшийся снаружи Дэниэл, приклеив к нижней губе самокрутку с травкой, колесил на арендованном механо по узеньким улочкам старинного района столицы, разглядывая вывешенные в витринах лавок и магазинов объявления о найме.

Наконец его внимание привлекла вывеска в окне двухэтажного, некогда белого, а теперь грязно-желто-серого дома: ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК МЯСНИКА. Здесь располагался магазинчик, торгующий колбасами и требухой, но Дэниэла в данный момент интересовало совсем другое. Он должен был отыскать редакцию газеты «Вестник Республики» — официального печатного органа Народного Трудового Альянса.

Редакция оказалась запрятана глубоко в подвале того же здания, за железной дверью без вывески, затерянной среди морозильных камер с мясом, складов и лестниц. В полутемном помещении, унылом подобии приемной, Дэниэла приветливо встретили четверо здоровенных питекантропов, самим своим видом опровергающих теорию эволюции. Амбалы были в мятых пиджаках, с красными повязками на рукавах. На повязках были изображены черные песочные часы — символ НТА. Считалось, что часы эти отсчитывают часы, минуты и секунды, оставшиеся врагам Альянса до мучительной смерти. Обезьяны очумело уставились на Дэниэла, красивого, как юный Гиацинт, очень элегантно одетого, в щегольской шляпе, в перчатках и с чемоданчиком.

— Эй, погляди, какая фифа… — начал один из амбалов, наивно предвкушая в своей серой жизни какое-никакое развлечение, но в следующую секунду оказался на полу, лежа ничком и рыдая крупными слезами от невыносимой боли в раздробленной коленной чашечке. Сотоварищи амбала зашевелились, но что-то в зеленых глазах Дэниэла заставило их переменить планы и сделаться приторно любезными.

— Что нужно, камрад.

— Мне нужен главный редактор «Вестника Республики».

— Камрад полковник Кольт?

— Точно.

— По какому делу?

— По личному, — ответил Дэниэл сухо, пнув амбала, который в припадке мелочной мстительности попытался укусить обидчика за лодыжку.

Дэниэлу ответили, что полковник Кольт изволит почивать после обеда, у него сиеста, а разбудить полковника они никак не могут, но не из вредности, просто из-за внезапных пробуждений и тяжелого посттравматического синдрома, заработанного на армейской службе, полковник имеет привычку впадать в буйство, может и покалечить. Так если камрад хочет войти, пусть входит, но на свой страх и риск.

Дэниэл пожал плечами, снял шляпу и вошел. Закрыв дверь, он очутился в унылом помещении со стенами из красного кирпича, скудно меблированном и захламленном бумагами и брошюрами. На левой стене висел портрет нынешнего главы Народного Трудового Альянса — губернатора Южной Венеции боевого генерала Винсента Вольфа. Правую стену украшали растяжки со звенящими лозунгами:

ЗА ВСЕОБЩУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!

ЗА СВОБОДНУЮ РЕСПУБЛИКУ!

ДОЛОЙ КРОВОПИЙЦ И УГНЕТАТЕЛЕЙ ТРУДОВОГО НАРОДА!

РАЗВЕЕМ РЕЛИГИОЗНЫЙ ДУРМАН

СМЕРТЬ ДИКТАТУРЕ

Изучив незамысловатый дизайн помещения, Дэниэл обратил взор на мирно дремлющего под страшными лозунгами седого мужика в сером военном френче. Дэниэл сел на колченогий табурет для посетителей, подождал, насвистывая и раскачиваясь на табурете с чемоданом на коленях. Наконец, ему надоело ждать. Дэниэл приподнялся, легонько постучал френч по плечу и, подождав, пока тот откроет глаза, вежливо поздоровался.

— Добрый день…

То ли день как раз был отнюдь не добрый, то ли еще почему, но Дэниэл и пикнуть не успел, как оказался распластан на полу, а в его череп уткнулась холодная штуковина, в коей его затылок безошибочно распознал дуло лучевой винтовки.

— Что за новости? Ты кто еще такой?

— Я от Хацуми, сэр. У меня есть записка.

— Дай сюда.

Записка находилась у Дэниэла в нагрудном кармане, но пошевелиться не было ни малейшей возможности.

— Сэр, нельзя ли малость полегче…

— О'кей, — согласился полковник и носком тяжелого армейского ботинка ловко перевернул Дэниэла на спину, так что дуло винтовки уткнулось Дэниэлу прямо в лоб. Крепко вцепившись одной рукой в чемоданчик, Дэниэл второй рукой вытащил записку и протянул полковнику. Встряхнув записку, Кольт погрузился в чтение замысловатых цепочек японских иероглифов.

Тем временем Дэниэлу представилась возможность разглядеть нового знакомого. На вид полковнику уже стукнуло хорошенько за пятьдесят, но, невзирая на возраст и очевидные признаки давней алкогольной зависимости, он вовсе не производил впечатления дряхлой немощи. Совсем напротив. Дэниэл ни за что не пожелал бы разозлить его. В жестоком и суровом лице Кольта на первый взгляд отсутствовал намек на легендарную солдафонскую тупость, из чего Дэниэл вывел заключение, что отставной полковник много и серьезно воевал, а не просиживал зад в теплых кабинетах. Еще одной деталью, подтверждающей его умозаключения, была рука. Точнее, рук у полковника было две. Левая, — та, в которой Кольт сжимал послание от Хацуми, была самой обычной, человеческой рукой. А вот правая, сжимавшая винтовку, представляла мастерски изготовленную пятипалую механическую клешню.

— Нравится? — спросил Кольт, перехватив восхищенный взгляд Дэниэла на свою стальную конечность.

— Потеряли руку в боях?

— Нет. Одна мерзкая тварь откусила. Была рука — и нет руки. Хорошо, хоть руки, а не чего другого. Мда. Поднимайся. Сядь. Значит, эта мразь Хацуми прислала тебя.

— Да.

— И как живет-поживает эта вечно юродствующая жирная свинья? — спросил полковник без видимого интереса.

— Все путем. Кстати, господин Хацуми просил передать вам небольшой подарочек в виде посильной помощи трудовому народу в праведной борьбе с кровопийцами и угнетателями.

Дэниэл открыл чемодан, где находились сто тысяч империалов, двенадцать унций очищенного услада-плюс высшей пробы и два фунта Зет-пудры. Подобного количества взрывчатки вполне хватило бы, чтобы снести с лица земли два или три обширных и густонаселенных городских квартала. С непроницаемым лицом Кольт внимательно изучил содержимое чемоданчика. Закончив, спрятал чемоданчик в нижний ящик письменного стола и отсчитал Дэниэлу комиссионные. Сделка свершилась честь по чести. После того они слегка расслабились, полковник достал бутылку, и плеснул им по стаканчику. Дэниэл потер переносицу. Кольт небрежно прихлопнул стальной клешней назойливую муху.

— Какие-то проблемы, сынок.

— Что вы, никаких.

— Как звать тебя.

— Дэниэл. Дэниэл Ланкастер.

Дэниэл без особых стеснений представлялся своим настоящим именем. Обычно никому в голову не приходило, что он из Тех Самых Ланкастеров.

— Хацуми рассказывал тебе обо мне, парень.

— Да, Бен говорил, мол, вы вместе довольно долго служили в Гетто. Вы, он и господин Даймс.

— Грегори? Да. Верно. Тебе работенка нужна?

— Подать, принести, купить, продать? — поинтересовался Дэниэл деловито.

— Нет. Мальчонок на побегушках у меня хватает. Само собой, если не горишь желанием вляпаться в мелкий и позорный криминал, получить солидный тюремный срок или пулю в лоб.

— Не горю. А что вы предлагаете, сэр. Что-то конкретное?

— Видишь ли, мне как раз до зарезу нужен молодой, бойкий, толковый паренек на должность помощника главного редактора этого пропагандистского листка.

Дэниэл призадумался. За годы странствий он освоил немало профессий, порой экзотического свойства. Он работал смотрителем зоопарка, развлекал детишек на ярмарке, показывая нехитрые карточные фокусы, служил ночным сторожем, мусорщиком, могильщиком… и так далее, но к журналистике все это имело отдаленное отношение.

— Главный редактор, позвольте уточнить еще разок, это вы, сэр.

— Непохож?

— Непохожи.

— Всякое в жизни бывает, сынок.

— Всякое, папаша. А что мне придется делать.

— Ты грамоте обучен? Читать умеешь? А писать? Мало-мальски связными предложениями?

— Да, наверное, смогу.

— Вот и ладно. Кстати, каковы твои религиозные убеждения, камрад? — спросил полковник, кивнув в сторону плаката, призывающего развеять религиозный дурман.

Если Дэниэл и был полон до краев какого-то дурмана, то явно не религиозного.

— Я, конечно же, атеист.

Кольт поглядел на него пристально и внимательно.

— Позволь узнать, почему.

Дэниэл пожал плечами.

— Почему? Разве для этого нужны причины? Вообще, если бы Бог существовал, Он бы тут все давно испепелил и создал на этом месте что-нибудь получше — я так думаю.

Кольт хмыкнул, налил Дэниэлу еще рюмочку и поведал, что, раз Бога нет или, во всяком случае, Ему недосуг заниматься испепелением всего вокруг, этим с удовольствием займется глава НТА губернатор Винсент Вольф.

— Правда?

Кольт поведал, что камрад губернатор Вольф всего за семь лет своего губернаторства на Южной Венеции уже испепелил сотни тысяч несогласных с его политикой и был не прочь продолжить свою деятельность в масштабах Империи, то есть Свободной Республики. Ибо, придя к власти, Альянс первым делом намеревался упразднить монархию, расформировать Святую Церковь и Священный Трибунал, а далее беспощадно расправиться с прочими кровопийцами и угнетателями трудового народа. Надо сказать, и до беседы с полковником Кольтом Дэниэл много хорошего слышал о губернаторе Вольфе и находил сего политика заслуживающим всяческого уважения. Разговор с полковником еще больше утвердил Дэниэла в этом мнении. Так что, когда Кольт спросил Дэниэла о том, что он думает по этому поводу и по всяким прочим поводам, Дэниэл отрезал, ничуть не кривя душой:

— Я твердо и на тысячу процентов убежден в одном — ОНИ ПОЛНЫЕ ПРИДУРКИ.

Кольт кивнул, залез в письменный стол и извлек из его недр брошюрку с ярко-алой обложкой. Брошюрка называлась «ТЫСЯЧЕЛЕТНИЙ МАНИФЕСТ РАЗУМА И ЕДИНСТВА. ВЫСШЕЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ».

— Почитай на досуге. Подробно изложенная программа славного Народного Трудового Альянса. Кто знает — вдруг найдешь для себя что-нибудь интересное, камрад, и захочешь влиться в наши победоносные ряды. Так о чем я? Стало быть, я тебя беру. Посмотрим, как пойдут дела.

— Интересно. Сколько платить будете?

Кольт чиркнул что-то на листочке и протянул Дэниэлу.

— Честно говоря, негусто, сэр.

— А мы тут работаем за идею.

— Не напомните ли, за какую.

Мрачное лицо Кольта озарилось жизнерадостной улыбкой.

— Мы грабим зажравшихся буржуазных свиней.

— И раздаем награбленное бедным?

— Зачем же, сынок. Мы не какие-то сопливые восторженные утописты. Просто грабим богатых зажравшихся тупых ублюдков. Это все.

— Понятно. Когда приходить?

— В понедельник. Тогда и подробней обсудим круг твоих обязанностей, сынок.

— Отлично.

Дэниэл и полковник любезно простились. Уходя, Дэниэл прихватил с собой свежий выпуск «Вестника Республики» и пролистал по пути домой. До чего безрадостное, дистиллированное чтиво — радикально настроенная газета, сплошные лозунги и призывы, ни желтых сплетен, ни кроссвордов или гороскопа на будущую неделю. Здесь определенно имелось над чем поработать.

А тем временем…

Глава пятая

Нож и вилка, часть вторая

1

Тем временем произошло и продолжало происходить много всего любопытного. На Эпллтоне вспыхнуло самое отчаянное за минувшие два десятилетия восстание не-существ. Бунт в Гетто продолжался пятнадцать стандартных суток, и за это время добыча услада-плюс снизилась на 8, 27 процента. Впервые за всю историю существования Гетто специальным распоряжением главы Синдиката Моримото для подавления бунта был привлечен отряд элитных солдат Крайм-О. Постепенно обстановка в Гетто нормализовалась, но спокойствие было достигнуто тяжкой ценой. Погибли триста двадцать сотрудников Гетто, свыше тысячи были ранены. Количество жертв среди не-существ достигло тридцати тысяч. Засекреченный отчет о событиях в Гетто поступил на стол директору Отдела Благонадежности Холлису, заставив того крепко призадуматься. Что произойдет с Гетто и с копями услада-плюс, когда сотрудники Отдела и наемники Синдиката больше будут не в силах держать под контролем не-существ?

А на Дезерет приверженцы мятежного губернатора Сэйнта предприняли очередную попытку захвата столицы, города Дис. Имперским войскам под командованием генерал-губернатора Фаррела удалось отбить атаку и отбросить сэйнтистов обратно в горы, но потери среди личного состава оказались столь высокими, что Фаррел получил личный выговор от Императора, благого Василевса, Константина Шестнадцатого.

А вот на Салеме, Второе Кольцо, Квадрант 7-11NS, все было тихо, тихо и спокойно. Особенно во владениях первого вице-губернатора Салема — нескольких тысячах акров земли, отгороженных от остального мира десятифутовым забором из белого камня, за которым располагались конюшни, цветущие сады, пруды, оранжереи, бассейны и собственная винодельня. В центре поместья, в строгом перекрестье липовых аллей, возвышался сам дом — большой трехэтажный особняк с мраморными колоннами, изящными балконами, резными балюстрадами и многоярусным, будто слоеный торт, фонтаном во внутреннем дворике.

Сейчас в доме царила тишина, ибо Гордон, основной источник всяческого шума, еще не вернулся со своей чрезвычайно важной работы, а Виктория тем временем силилась совместить неприятное с бесполезным: именно, приготовить для мужа ужин и воспитать его ребенка.

Виктория до сих пор с трудом верила, что она, аристократка в двадцатом колене, стоит у плиты, словно какая-то кухарка, и что-то там готовит! Однако она быстро сообразила, что, если Гордон не будет хотя бы дважды в неделю получать из ее нежных ручек порцию хорошей домашней пищи, то живо начнет столоваться где-то в другом месте. Причем в его случае слово «столоваться» было не эвфемизмом. Он питал слабость к еде, какую иные мужчины питают к сексу. Если бы не невероятно напряженный график и превосходный обмен веществ, Гордон бы уже перестал протискиваться в двери. Оставалось надеяться, что сын не унаследовал от него этих нездоровых замашек. Как, например, склонность при каждом удобном случае размахивать кулаками.

Хотя верилось с трудом. Ибо Максимилиан опять подрался, и в наказание Виктория водрузила сынишку посередине кухни на очень высокую табуретку, которую Гордон называл табуреточной Голгофой и сильно смеялся при этом, за что Викторию постоянно подмывало врезать благоверному кухонной лопаткой. Сам-то он сына беспрестанно баловал и не наказывал ни за что и никогда… отец называется!

Теперь Макс стоял на позорной табуретке, наказанный, но не сломленный духом. В четыре года он вырос в славного крепенького парнишку и, со своей живой, любопытствующей мордашкой и светлыми вихрами выглядел точь-в-точь как лорд Фаунтлерой. Не считая живописного фонаря под глазом, которого наверняка у лорда Фаунтлероя не было.

Время от времени Макс тяжко вздыхал и кривился. Еще бы. Синяк вышел просто на загляденье. Виктория не сомневалась, что завтра к утру физиономия малюсенького монстра сделается похожа на шедевр абстрактной живописи.

— Болит? — сердито спросила она у сына, мешая в кастрюльке тушеное мясо с овощами.

— Нет, — отвечал Макс, выпятив подбородок, такой же упрямый, как у отца.

— Ох. Раз ты здесь стоишь, и тебе все равно заняться нечем, лед приложи. К здоровому глазу-то зачем прикладывать?! К другому приложи! Вот так. Покрепче прижми. И хватит вздыхать. Я ведь миллион раз тебе говорила, что драться — нехорошо. Говорила я или нет, Максимилиан?!

— Мама, он первый начал…

— Меня не волнует, кто первый начал. Что вы с тем мальчиком не поделили? Игрушку?

— Тот мальчик дразнился. Он сказал, я — дурак.

— Да. Он сказал, что ты — дурак! Ты ему тоже сказал, что он — дурак! Дурак! Сам дурак! А он тебе как даст! Ты ему тоже как дашь! Бац! Бац! Хрясь! Ничего себе! Я чуть со стула не упала, когда воспитательница рассказывала мне о твоих подвигах!

— Правда? — польщенно спросил Макс, все еще слишком маленький, чтобы в полной мере насладиться ядовитым матушкиным сарказмом.

— Нет! — рявкнула Виктория, стерев улыбку с детской мордашки. — Совсем нет! Нельзя решать проблемы кулаками! Объясни, почему ты постоянно дерешься?

— Не знаю, — сказал Макс, вздохнул и развел руками, демонстрируя свою беспомощность перед неумолимым роком судьбы.

Зато Виктория прекрасно знала. Потому что обожаемый отец беспрестанно поощрял его. По тем же причинам Макс в свои четыре года виртуозно бранился, поражая слушателей обширным и разнообразным словарным запасом, а также называл всех женщин птенчиками, включая горничных, нянь и свою воспитательницу, весьма приятную, хотя немного нервную пожилую даму.

— Головастик, я знаю, ты очень любишь папу, но давай посмотрим правде в глаза. Отец твой… человек неплохой, но малость неотесан.

Макс пошевелил своими очаровательно оттопыренными ушками.

— Чего?

— Я говорю, твой папаша — здоровенная, неотесанная, деревенская дубина! А я желаю тебе совсем другой судьбы. Я хочу, чтобы ты вырос воспитанным, разносторонним человеком с хорошими манерами. Я хочу, чтобы ты интересовался не только драками, бильярдом и пивом, а еще культурой, искусством, литературой, поэзией, оперой и балетом. Я бы хотела больше всего на свете, чтобы ты научился играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. На скрипке, к примеру, — прибавила Виктория и мечтательно вздохнула.

— Никогда, — сказал Макс очень любезно.

Виктория отвернулась от плиты и уставилась на сына, который тем временем неосмотрительно решил поковыряться в носу.

— Максимилиан! — отчаянно выкрикнула она.

— Ой.

— Сколько раз я тебе говорила, что, если ты не прекратишь ковыряться в носу, я тебе отрежу руки! По локоть! Прекрати немедленно и держи руки перед собой, чтобы я могла их видеть!

Макс послушался и вытянул руки, но обиженно засопел. Он и правда не понимал, почему наказан. Он считал, что поступил правильно, врезав обидчику. Что касается искусства и культуры, то отец уже успел доступно растолковать Максимилиану, что этими штуками интересуются только всякие женоподобные, жеманные хмыри.

Вот и сейчас папа вернулся с работы, громко поминая женоподобных хмырей, которые чем-то успели ему здорово насолить за долгий и утомительный рабочий день. Услышав отцовский голос и заметно воспрянув духом, Макс нетерпеливо запрыгал, норовя свалиться с табуретки.

— Папа! Папа!

— Вот те раз. Макс, ты чего? Почему не встречаешь меня?

— Я наказан.

— Ты опять что-то натворил и загремел на табуреточную Голгофу?

— Я подрался.

— Подрался? — переспросил Гордон со столь неприкрытым одобрением, что у Виктории свело скулы. Одним махом этот альфа, понимаете ли, самец свел к нулю ее педагогические усилия. Через минуту Гордон появился сам, на мгновение загородив внушительной фигурой дверной проем, увидал сынишку с внушительным фонарем под глазом и просиял от отцовской гордости. Макса немедля освободили от наказания, обняли, расцеловали, вручили шоколадку с условием съесть после ужина, усадили на колено и потребовали подробнейшего отчета о случившихся событиях. Все пошло по новому кругу. Дурак! Сам дурак! Бац! Бац! Виктория не выдержала и громко застонала.

— В чем дело? — спросил Гордон, удивленно поглядев на жену.

— И ты еще спрашиваешь? А как же я? Где «добрый вечер» хотя бы? Где объятия и поцелуи? Или мне тоже надо подраться, чтобы ты меня заметил?

Гордон засмеялся.

— Не заводись. Подрался и подрался, подумаешь. Все живы, здоровы, после ужина получат свои шоколадки. Ты лед прикладывала?

— Не волнуйся, — сердито проговорила Виктория, — сестра в садике посмотрела на синяк, сказала, ничего серьезного. Того мальчика, которому Макс выбил два зуба, тоже посмотрела… хорошо хоть, зубы были молочными…

Гордон счел инцидент полностью исчерпанным, чмокнул сына в макушку и осведомился, когда, черт подери, будет готов ужин.

— Через десять минут.

— Батюшки светы, — протянул Гордон, закатывая глаза, — почему так долго?

— Если тебя что-то не устраивает, — отчеканила Виктория, — возьми ружье, убей оленя, освежуй и сожри.

— И освежую, — Гордон скорчил зверскую мину, которая всегда смешила Макса до колик, — а вот и освеж-жую, и сожррру…

— Папа, ой, — сказал Макс, заливаясь счастливым смехом.

— Нет, это не папа, а ужасный, кррровожадный монстррр… ррр, я голодный и очень, очень стрррашный… и я буду жрррать… маленьких человечьих человечков… маленьких, вкусненьких, сочненьких человеческих детенышей…

— Папочка, ты смешной, — с трудом выговорил Макс, захлебываясь смехом.

— Да, папочка смешной, папочка просто вылитый клоун.

— Нет-нет, папа!

— Нет? Почему — нет?

— Клоун не смешной. Клоун страшный. А ты не страшный, папа. Ты смешной.

После ужина Гордон выкупал ребенка и уложил в кровать. Убедившись, что сын совсем заснул, он притушил ночник, вышел из комнаты, оставив дверь немного приоткрытой, и пошел посмотреть на жену. Виктория, обижаясь и негодуя, уплетала в столовой торт, который муж купил по дороге домой.

— Гордон, сколько я тебя просила не выражаться при сыне? Макс запоминает все, что ты говоришь, и повторяет, как попугай, а мне потом приходится краснеть за него. И что тебе сделали эти… жеманные, женоподобные мужчины? Неужели обязательно упоминать их через слово.

— Нет, не обязательно, — ответил Гордон смиренно.

Виктория взяла третий кусок торта.

— Олух деревенский! Их такими создала природа! Кто ты, чтобы спорить с природой? Лучше завари мне чаю.

— С молоком?

— Да. Ты видел, что у Максимилиана с глазом?

— Ничего серьезного. Обычный синяк. Сильно хныкал?

— Максимилиан? Ну, может быть, хныкнул пару раз… но ты бы слышал, как ревел тот мальчик! И воспитательница тоже ревела! А потом пришла мама того мальчика, и тоже заревела! А потом говорит мне…

Гордон пошел на кухню. Мужские животные, как известно, туповаты и решительно не способны делать два дела одновременно — к примеру, заваривать чай и слушать жену. До него доносился из столовой ее голос, но он совершенно утратил нить беседы, поглощенный сложнейшей задачей сперва налить в чашку молоко, и только потом — чай.

— … и сама вяжет ему носочки, представляешь? А воспитательница…

Гордон с содроганием вспомнил, что в детстве сам боялся клоунов до полнейшего одурения. Да что там, он боялся клоунов и сейчас. Он вернулся и подал жене чашку чая. Виктория посмотрела в его отсутствующее лицо.

— Гордон, ты никогда меня не слушаешь. О чем ты там всегда думаешь.

— Ни о чем.

— Как можно думать ни о чем? — поразилась Виктория.

— Думанье ни о чем называется абстрактным мышлением, птенчик. Абстрактное мышление — это то, что отличает нас, людей, от животных и от… женщин.

Виктория очень хорошо видела, что, несмотря на свои глупые шуточки, он чувствует себя не в своей тарелке и хочет поскорей убраться к себе и запереться в кабинете, где будет до утра курить сигары и выпивать, как он проделывал последние четыре дня. Виктория вовсе не собиралась поощрять эти скверные привычки. Прежде чем муж успел сбежать, Виктория крепко ухватила его за рукав светло-голубой рубашки.

— Пупсичек, мой ненаглядный, что у тебя стряслось.

— Ничего.

— Сядь.

Гордон уселся и засопел, как Макс, поставленный на табуретку.

— В чем дело? У тебя неприятности?

— Нет.

— Послушай, я ведь все равно обо всем узнаю и очень рассержусь. Лучше прекрати валять дурака и расскажи-ка мне все сам.

Гордон решился, наконец, и угрюмо проронил одно-единственное слово.

— Би-порт.

Виктория совершенно не понимала, отчего ей, как обычно, приходится вытягивать слова из мужа буквально клещами. Боже, как утомительно.

— Би-порт? Тот самый, что строит в Лас-Абердине наша Корпорация?

— Вот те раз, какой же еще. Да, тот самый.

Виктория встревожилась, и не без причин. Контракт на возведение сверхсовременного Би-порта в Лас-Абердине, втором крупнейшем городе Салема, Корпорация заключила с администрацией Салема три стандартных месяца спустя после избрания Таггерта на должность губернатора. Точная сумма сделки оставалась коммерческой тайной, но Виктория подозревала, что и брат, и муж оба неплохо заработали на этой сделке.

Проект был в равной степени важен и интересен и для Корпорации, и для администрации Салема. Кит надеялся, что при строительстве Би-порта будут опробованы в действии новейшие технологические разработки; при хорошем раскладе Корпорация намеревалась заключить контракты на возведение Би-портов с администрациями других планет Второго Кольца и Особых Территорий.

Администрации Салема новенький Би-порт тоже сулил массу лакомых возможностей: развитие инфраструктуры, новые рабочие места, импорт, экспорт, туризм, да и для Гордона лично Би-порт представлял прекрасную дополнительную возможность сколотить не только материальный, но и политический капитал…

— О, нет, — простонала Виктория, побледнев, — деньги? Деньги пропали?

Откровенно говоря (хотя Гордон вовсе не собирался откровенничать с женой на эти темы), денег пропало немало. Любой грандиозный проект подразумевает грандиозное воровство, особенно это касается строительства, как повелось, видимо, со времен древнеегипетских пирамид. Будучи реалистом, Гордон лично курировал строительство и отчаянно пытался свести потери до приемлемого уровня. Он занимался финансовой и юридической документацией, контролировал денежные потоки, раз в две недели посещал стройку и орал на рабочих, угрожая дробовиком и Генеральным прокурором. За два года строительства миллиарды его нервных клеток скончались в мучительной агонии. Но все имеет начало, а, следовательно, и конец, и вот — строительство Би-порта подошло к счастливому финалу. В следующие выходные должно было состояться торжественное открытие.

— Ты ведь говорил, что все прекрасно!

— Да. Прекрасно. Би-порт приняла государственная транспортная комиссия, государственная архитектурная комиссия… и миллион прочих комиссий… были удачно осуществлены пробные рейсы.

— И?

Гордон потянулся к торту, но схлопотал от жены по пальцам.

— Хватит жрать!

— Честное слово, я никогда…

— Ведь врежу, — пригрозила Виктория, — возьму и врежу по твоей симпатичной физиономии.

Гордон понурился.

— Ладно… я был у Чамберса.

— У своего астролога?

— Да. И… Чамберс сказал… мы с тобой не должны ехать на открытие этого чертового Би-порта. Он сказал, там случится что-то ужасное. Он сказал, что мы все умрем.

Виктория захохотала. Гордон уставился на жену. Ему было ничуть не до смеха. Он был бледен и напуган.

— Что, и я тоже умру?

— Да, ты тоже.

— Вот умора!

Гордон схватил жену за плечи и потряс.

— Здесь нет ничего смешного. Кто-то из нас должен остаться в живых, чтобы вырастить ребенка… пока головастику не исполнится восемнадцать хотя бы. Я рос без родителей, это, я скажу тебе, далеко не сахар и не мед.

Виктория поразилась, как ловко Чамберс залез мужу в голову, и манипулировал, и беззастенчиво бил по самому больному. Ей стоило поучиться у этого человека, он был настоящим профессионалом, мастером своего дела.

— Гордон, не мели чепухи. Мы все будем жить очень долго и счастливо, никто не умрет, обещаю.

— Верно… ты права… долго и счастливо… потому что мы не поедем на открытие этого чертова Би-порта. Вот и все.

* * *

Полностью достроенное здание Би-порта произвело на Викторию неотразимое впечатление. Это было колоссальное архитектурное сооружение, с невероятным вкусом и утонченностью сочетающее поистине царственную роскошь со строгим, чистым, холодным прагматизмом. Сорок пять рабочих Би-терминалов, удобный и просторный зал ожидания, великолепная система безопасности, множество магазинов, кофеен и ресторанчиков.

— Ах, до чего красиво, восхитительно! — вырвалось у Виктории, когда в окружении охраны она, разодетая в пух и прах, выпорхнула на красную дорожку из черного бронированного брюха механо в окружении охраны и помощников.

Вице-губернатор неохотно выбрался наружу следом за женой и тотчас оказался под пристальными взглядами десятков футур-камер и тысяч людей, собравшихся на торжественную церемонию открытия. Оказавшись в центре внимания, Гордон привычно заулыбался, приобнял жену за округлые плечи и какое-то время они вдвоем позировали под сотнями ярких вспышек, являя собой воплощенную мечту — волшебную сказку о Прекрасной Принцессе и Предприимчивом Свинопасе. Вскоре к ним подошли губернатор Таггерт и глава губернаторской администрации Юджин Бенцони.

— Гордон, все нормально? — шепотом спросил Бенцони, взяв его за локоть.

— Да.

— Почему ты тогда трясешься, как заячий хвост?

Расслышав реплику Бенцони, Виктория взяла муженька за руку и обнаружила, что глупенький пупсик не только весь похолодел со страху, но еще и вспотел, и она сумела нашарить его бешено частящий пульс. Фу. Это притом, что обычно Гордон донельзя любил и обожал всяческие публичные мероприятия. Хлебом его не корми, дай покрасоваться на публике, перед репортерами, толкнуть вдохновенную речь, взобравшись на трибуну, выступить перед многотысячной толпой, получить порцию внимания, восхищения, аплодисментов, лавров и фанфар.

В данном случае, аплодисменты и фанфары, Гордоном абсолютно заслуженные, в кои-то веки получал Таггерт. К губернатору уже присоединились глава местного филиала «Ланкастер Индастриз», главный архитектор проекта, директор Би-порта, директор «Государственных Би-магистралей» (специально прибывший на Салем по столь торжественному поводу) и другие важные шишки. Чиновники обменивались поздравлениями, жали друг другу руки, сыпали фактами и цифрами, и горячо обсуждали блестящие экономические и политические перспективы, каковые сулил Би-порт.

В обычной ситуации Гордон бы уже давно встрял в оживленную беседу, вылез на первый план и всех затмил, но сейчас ему явно было не до того. Бледный, как привидение, первый вице-губернатор с все нарастающей тревогой озирался по сторонам и время от времени норовил удариться в паническое бегство. В очередной раз Бенцони ухватил вице-губернатора за локоть, успев предотвратить побег, и отвел в сторону, подальше от любопытных взглядов футур-камер.

— Гордон, в чем дело.

— Мы все умрем.

— Когда-нибудь, боюсь, да, мы умрем, но…

— Нет, не когда-нибудь, а прямо сейчас!

— Гордон, успокойся. Что тебе наговорил твой Чамберс?

— Ты меня уже сто раз спрашивал, блин!

Да. Бенцони спрашивал. И начальник службы безопасности. И начальник салемского департамента Отдела Благонадежности. И Таггерт, уж на что умом не блистал, не выдержал, и прямо сказал Гордону, что мистер Чамберс — первостатейный шарлатан.

Только Гордон, хоть тресни, ничего не желал слушать и, вопреки здравому смыслу, пришлось пойти ему навстречу, ибо иначе насмерть запуганный первый вице-губернатор наотрез отказывался ехать на открытие Би-порта. Вместо обычных, то есть, беспрецедентных мер безопасности, были приняты совсем уж беспрецедентные меры безопасности. Помимо того, торжественную церемонию открытия перенесли на два часа вперед и сильно урезали. Между прочим, это стоило денег, времени и нервов сотням серьезных людей. Непостижимое увлечение Гордона Истинной Духовностью начинало обходиться им всем слишком дорого.

— Так. Я больше не могу. Хватит. Давай поговорим позже, после того, как все закончится.

— А если что-то случится? — прошипел Гордон, не переставая озираться.

— А если совсем, совсем ничего не случится? — злобно спросил Бенцони. — Что ты тогда будешь делать? И главное: что тогда будет делать твой Чамберс?

— Нам пора идти, — негромко проговорила Виктория, кивнув в сторону помоста, специально возведенного по праздничному поводу. Туда официальные лица должны были подняться и произнести речи, а потом, под громыханье разноцветных салютов, губернатору Таггерту золотыми ножницами надлежало перерезать алую ленту.

Гордон заупрямился, не желая умирать во цвете лет.

— Птенчик, а давай мы никуда не пойдем, а тихонько постоим здесь.

— Пупсик, немедленно прекрати, а то я громко закричу.

Гордон чертыхнулся, сжал зубы и обреченно потащился за женой. Лицо у него по-прежнему было больное и перекошенное, и Виктории стало жаль мужа, хоть он и вел себя дурак дураком.

— Глупыш, что ты, — прошептала она, взяв Гордона под руку, — это твои расшатанные нервы. Что ты себе навыдумывал? Ничего страшного не случится. Через пару часов будем дома, поешь, выпьешь кружечку пива, отоспишься, и все пройдет. Посмотри лучше, сколько охраны! И какая чудесная погода! А сколько людей пришло! Улыбнись и помаши народу ручкой.

Превозмогая себя, Гордон помахал. В толпе одобрительно загудели. Многие пришли именно ради того, чтобы поглазеть на первого вице-губернатора. И не только потому, что он был очень симпатичным, хотя, конечно, и поэтому тоже. Но главным образом оттого, что Гордон и впрямь пытался что-то сделать для простых людей. Изнемогая, но он боролся с коррупцией и преступностью, с грабительскими налогами и одуревшими от несметных богатств и полной безнаказанности лендлордами.

Нельзя сказать, чтобы дела у Гордона всегда шли уж слишком гладко. Грязь, которую он собрался разгребать, на поверку оказалась многовековым стоячим болотом, тухлым и гнилым, и весьма многим не нравилось, что он храбро ринулся в эту трясину и принялся баламутить воду. Вдобавок ко всему, Гордону приходилось отчаянно сражаться не только с внешними обстоятельствами, но и со своими непомерными амбициями. Он не спал ночами, планируя, каким образом будет избавляться от людей, которые не давали ему развернуться, стояли на пути и всячески отравляли жизнь. У него имелся целый список… и многие из фамилий в том списке уже были перечеркнуты.

Многие, но пока далеко не все, каковой факт давал Гордону веские и отнюдь не надуманные основания беспокоиться за свое душевное и физическое здоровье, и жизнь. Оттого, взойдя на помост, он шарахнулся, будто подстреленный олень, когда к нему рванулся скользкий тип с огромными ножницами наперевес. Оказалось, это всего лишь бургомистр Лас-Абердина.

— Господин губернатор, — подобострастно начал бургомистр.

Дернув уголком рта, Гордон молча развернул глуповатого бургомистра к истинному губернатору — Таггерту. Бургомистр, словно в дрянной комедии, удивленно развернулся обратно.

— Господин губернатор… вы…

Гордон не знал, что и думать. Возможно, в здешней воде не хватало йода или фтора? Он опять развернул бургомистра к Таггерту.

— О? Простите, господин губернатор, позвольте мне приветственно… от всего сердца поприветствовать… выразить горячие приветствия…

Пока бургомистр мямлил и запинался, Гордон крепко прижал к себе жену, заставив ее вскрикнуть.

— Ой! Больно!

— Молчать, — скомандовал он отрывисто и, продолжая стискивать ненаглядную в стальных объятиях, повертел головой, сканируя взглядом окружающее пространство.

— Приветственные… приветствия… — продолжал запинаться бургомистр.

Футур-камеры стрекотали, слепя глаза вспышками. Гордон ощутил, как по шее потек пот, заливаясь за воротник элегантного темно-синего костюма. Грандиозное здание Би-порта за спиной будто навалилось и давило на него своей непредставимой белоснежно-хромированной тяжестью. И вдруг, откуда ни возьмись, налетел сильный ветер, зашумели деревья, а по толпе прошла быстрая взволнованная рябь.

Антихрист.

Вавилонская блудница.

Гордон не успел понять, что, собственно, это такое. Понял только, что это то самое, ужасное, о чем предупреждал Чамберс. Стремительное, неумолимое, как бич Божий. Настороженный каждым мускулом и нервом, Гордон отреагировал мгновенно. Действуя очень быстро и очень спокойно, он со страшной силой ударил по спине стоящего рядом Бенцони так, что тот ничком опрокинулся на устланный красным ковром дощатый пол. Затем сбил с ног Викторию, обхватив ее затылок ладонями, и накрыл своим телом.

В следующий миг небо раскололось, земля разверзлась, и начался ад кромешный. Что-то несколько раз громыхнуло, и Гордона осыпало мелкой горячей трухой. Началась стрельба. Терпко и горько запахло дымом, и мир погрузился в хаос, черную гарь и смятение.

Когда пальба чуть поутихла, Гордон открыл глаза и понял, что горячая труха была брызгами очень красной артериальной крови. Гранатовые всполохи усеяли длинные светлые волосы Виктории и ее точеное лицо, и это было так красиво, что у него дыхание вышибло из груди. Приподнявшись на локте, он огляделся. Увидеть удалось весьма немногое. Пыль стояла столбом, люди бегали и орали. Из общей суматохи вынырнуло лицо начальника службы безопасности.

— Господин губернатор, вы целы? — спросил он прерывисто и встревоженно.

Гордон не стал поправлять. Сейчас ему было не до тонкостей этикета. В ушах звенело, и он с неимоверным трудом мог воспринимать то, что ему говорят. Похоже, произошло покушение. Нападавший застрелен, служба безопасности вместе с сотрудниками Отдела Благонадежности и отрядами Милиции прочесывают окрестности в поисках возможных сообщников. Убиты четверо охранников и бургомистр Лас-Абердина. Таггерт ранен, пока неизвестно, насколько тяжело. Господин Бенцони…

— Все нормально, — немедленно отозвался Бенцони откуда-то издалека.

— Моя жена, позовите кого-нибудь, немедленно, — произнес Гордон незнакомым ему тихим, чарующе приятным голосом.

— Да, сэр. Секундочку.

Сквозь дым до Гордона донесся по-прежнему далекий голос Бенцони:

— Перестаньте снимать, хватит снимать, выключите камеры!

Гордон сел, усадил Викторию, прижав к себе одной рукой и устроив ее голову на своей груди. Второй рукой он перебирал ее волосы.

— Не волнуйся, моя родная… все будет хорошо…

Виктория тихо застонала, ее длинные ресницы затрепетали.

— Виктория? — прошептал Гордон, склоняясь над ней. — Как ты? Скажи что-нибудь? Пожалуйста. Сколько пальцев ты видишь?

— … цать…

— Тридцать? — упавшим голосом переспросил Гордон.

Виктория слабо вскрикнула и в шоке попыталась вырваться и уползти от него.

— В чем дело?

— Ты весь в мозгах! Мозги! Это мозги! Это твои мозги?

Гордон провел ладонью по волосам, стряхивая липкие и склизкие ошметки. И правда, мозги. Но вряд ли его мозги, иначе бы он не сумел поддерживать хоть сколько-нибудь связную беседу. Скорее, эти мозги не столь давно принадлежали бургомистру Лас-Абердина. Виктория проследила за слегка остекленевшим взглядом мужа, тоже увидела свежий, с пылу, с жару труп с размозженной головой, и передернулась вся.

— Фу, гадость! Ой, мамочки… больно…

— Что? Тебе больно? Не шевелись. Что у тебя болит?

— Задница, — прошептала Виктория, прижмурясь.

— Чего?

— Ничего. Надеюсь, ты понимаешь, деревенский олух, что, когда мы вернемся домой, нам предстоит долгий, серьезный, неприятный разговор?

2

Другому должностному лицу при исполнении примерно в то же самое время также пришлось весьма несладко.

— Мы не смогли попасть в Коммуну, сэр.

— Что значит — не смогли? — в бешенстве крикнул губернатор Лудда Харт.

Часок-другой тому назад, когда губернатор только собрался вздремнуть после плотного обеда у себя в кабинете на мягкой кушетке, его почтила неожиданным визитом делегация местных чиновников весьма высокого ранга в составе: министра обороны, министра внутренних дел, генерального прокурора и главы отделения Священного Трибунала. Все выглядели необычайно взбудораженными, размахивали руками и громко кричали. Из этих криков губернатор Харт уразумел, что стряслось нечто необычайное.

Для начала это само по себе смело можно было назвать чем-то из ряда вон выходящим. Лудд был тихим, захолустным местом, здесь почти никогда и ничего не происходило. Губернатор послушал панические вопли подчиненных еще немного и понял, что проблемы возникли в связи с луддитской Коммуной. Это показалось Харту еще более удивительным. Положим, на взгляд обычного человека порядки в луддитской Коммуне царили престранные, но луддиты никогда не шли на открытую конфронтацию с местными властями, аккуратно платили налоги в местную казну, вели себя мирно и законопослушно. Теперь же…

— Я все равно никак не пойму, что случилось! — возопил губернатор. — Вы не можете попасть в Коммуну, потому что луддиты окружили Коммуну пузырящейся мембраной? Какой еще мембраной? Вы, никак, объелись галлюциногенных грибочков?

В рядах должностных лиц возникло замешательство. Выступить с более-менее внятными объяснениями, наконец, делегировали министра внутренних дел. Вытянувшись туго натянутой струной, министр доложил губернатору, что жители окрестных деревушек последние дни наблюдали в районе Коммуны загадочные передвижения луддитских стражей с арбалетами наперевес; более того, передвижениям этим сопутствовали странные атмосферные явления вроде молний и многоцветных радуг — при полнейшем отсутствии осадков, и продолжительные северные сияния — при явной невозможности означенного явления в данных широтах. Бдительные местные жители доложили кому надо, но, когда те, кому надо, прибыли, то…

— Дорога, ведущая к Мэмфорду, перекрыта как бы некой пузырящейся мембраной. К сожалению, более точно описать это явление невозможно, ибо его физическая или иная природа нам неизвестна. Я могу описать это как прозрачный, но чрезвычайно крепкий и непроницаемый барьер. Бог ведает как, но луддиты выстроили барьер по всему периметру Коммуны и сверху, соорудив над территорией Коммуны нечто вроде защитного купола, — отчитался министр внутренних дел.

— Богохульники! Язычники! Сатанисты! Сжечь! — громко крикнул глава местного отделения Священного Трибунала.

— Полегче, — проговорил губернатор Харт, хмурясь, — что за скверная привычка у вас, церковников, при каждом удобном случае сжигать на кострах во имя Христово каких-нибудь бедолаг. Недостаточно вы за минувшие столетия их посжигали, что ли?

На фоне всеобщей нервозности неожиданно завязалась оживленная дискуссия, затронувшая глубинные пласты психологии, философии, истории и теологии, в результате присутствующие пришли к шокирующему и парадоксальному выводу, что да, мало, можно и нужно было сжигать больше. Губернатор с негодованием уставился на вконец отбившихся от рук подчиненных и треснул кулаком по письменному столу, хотя больше всего ему хотелось под этот самый письменный стол залезть и сидеть, прячась под столешницей, пока ситуация не уладится.

— Нет! Никакого кровопролития! Я поеду и сам разберусь, в чем дело!

Через два часа кортеж губернатора прибыл на место событий. Выйдя из механо, Харт очутился в темном глухом средневековье. Взору губернатора предстала толпа разъяренных местных жителей с факелами и дубинками под одухотворенным водительством священника местного прихода. Компанию местным жителям составлял отряд Гражданской Милиции во главе с шерифом округа и солдаты Регулярной Армии, призванные на подмогу из ближайших городских казарм. Солдаты курили, чистили лучевые винтовки и помалкивали в ожидании распоряжений, но сочувственно поглядывали в сторону факелов и дубинок.

— Сжечь! Сжечь! — закричали люди, завидев губернатора.

— Иисусе! Меня-то за что? — тоскливо прошептал Харт, оттягивая воротничок рубашки.

— Не вас, господин губернатор, — утешил шефа министр внутренних дел, — а Даймса, как бы мэра, значит, как бы этой Коммуны. Эй, подите-ка сюда, — прибавил он, поманив пальцем шерифа.

Шериф, злой и угрюмый, подошел, увязая сапогами в мокрой весенней хляби. Правая рука его безжизненно висела на перевязи. Не проронив ни слова, он закатал здоровой рукой рукав и продемонстрировал губернатору жуткие ожоги на ладони. Кое-где мясо было прожжено буквально до костей.

— Руку шериф сунул в как бы пузырящуюся мембрану эту, — объяснил губернатору министр внутренних дел.

— Лучше бы сразу голову сунул, — пробормотал Харт, — да что за мембрана? Где она?

— Перед вами, — тихо сказал шериф.

Губернатор Харт уставился прямо перед собой и футах в пятидесяти впереди разглядел, наконец, пресловутую пузырящуюся мембрану. То была отнюдь не мембрана… и она совсем не пузырилась… и все же описание подходило на редкость точно. Слабо светящаяся стена вздымалась к небу, закругляясь в вышине, смыкаясь и образуя навес наподобие циркового шатра или раздутого до невероятных размеров мыльного пузыря из тончайшей радужной пленки, по поверхности которой время от времени пробегали искрящие синие зигзаги. Складывалось ощущение, что стена пульсирует, раздувается, словно бока колоссального животного, и дышит.

— Что с рукой? — спросил губернатор оторопело.

— Да откуда мне было знать, что так выйдет, — ответил шериф, — ведь и подержал всего секунду. А то посмотрите, что получится, если туда, положим, камень швырнуть.

Здоровой рукой шериф метнул в сторону мембраны довольно крупный и увесистый камень. Губернатор услышал сочный, причмокивающий звук. Мембрана поглотила камень и тотчас исторгла обратно облачную горстку мельчайшей трухи.

— Стрелять пробовали? — поинтересовался Харт.

— Да, и оно поглощает выстрелы без малейшего ущерба для себя, — ответил шериф.

Губернатору Харту сделалось муторно. Человек он был уже немолодой, бюрократ средней руки, на своем посту ничем выдающимся не отличился, разве что, сообразив куда ветер дует, вышел из Консервативной Партии и вступил в Партию Новых Демократических Преобразований. К вышестоящим властям выказывал крайнюю лояльность, взятки брал, но умеренно, гражданам помогал по возможности, — почему не помочь. Через два года Харт планировал выйти на пенсию, перебраться в скромный дом за городом, копаться в розовом садике и нянчить внуков. И вдруг вместо почетной пенсии перед ним замаячили отставка, импичмент, позор, — если не тюремное заключение. А то и что похуже.

— Сколько их там, внутри? — спросил он шепотом.

— Шестьдесят тысяч, — ответил министр внутренних дел.

«Шестьдесят тысяч заложников, — подумал губернатор. — В том числе женщины и дети…»

— Толпу разогнать, — распорядился он, взяв себя в руки, — мембрану или как там ее — оцепить и близко никого не подпускать, пока не разберемся, в чем дело. Ничего не предпринимать без моих распоряжений.

Как по заказу к тому времени, как толпу деликатно, но настойчиво разогнали, на горизонте показались скакуны. Они приближались к внутреннему краю мембраны, и скоро сделалось возможным хорошо рассмотреть седоков. Даймса губернатор узнал сразу.

— Даймс, ты похож на продажную девку, — холодно поприветствовал его губернатор, поглядев на длинные волосы мэра Коммуны, перехваченные кожаным обручем.

На своих грациозных тонконогих лошадях, в старинных одеждах, с луками и арбалетами, колчанами стрел за спинами, луддиты походили на эльфов. Обычно их старомодный антураж забавлял Харта, но сейчас они выглядели зловеще.

— Итак, что все это должно значить, Даймс.

— Ах, это, — сказал Даймс и усмехнулся, — точно не знаю, как это называется. По-вашему, всем вещам на свете нужно давать имена? Если угодно, можете называть это явление ментальным барьером… хотя, мой уважаемый сэр, сии два слова весьма грубо и приблизительно опишут суть происходящего.

— Ментальный барьер?! — крикнул губернатор. — Что за чушь!

— Если это и чушь, губернатор, то эта чушь находится у вас в голове. Ваша ненависть, ваша злоба — вот единственное, что не позволяет вам войти сюда. Мы решили, что больше не станем терпеть вмешательства мира Вовне в наши дела и принимать у себя людей, не разделяющих или вовсе отвергающих наши убеждения.

— Ваши убеждения? О каких убеждениях вы толкуете? — крикнул губернатор. — Давайте посмотрим правде в глаза! Вы — просто горстка помешанных наркоманов. Устраиваете омерзительные свальные оргии, поклоняетесь вашему Духу, копошитесь в отбросах при свете свечей… словно крысы.

Сопровождающие Даймса луддиты не понимали слов губернатора, ибо не понимали современного языка Империи, но его очевидно гневные интонации взбесили их, головорезы закричали в ответ что-то воинственное и стали показывать неприличные жесты. Губернатор не столько оскорбился, сколько встревожился. Явно случилось что-то очень скверное. Обычно луддиты, само собой, вели себя странновато, но вежливо и гостеприимно. Пусть по отношению к чужакам из столь ненавистного им Вовне.

— Что у вас произошло, Даймс? Переворот?

— Я бы воздержался от громких словес и назвал это небольшим изменением нашего политического уклада, — ответил Даймс невозмутимо.

— Как так?

— Не желая донимать вас незначительными подробностями, просто сообщу, что теперь в Коммуне главный — я. И, конечно, Дух.

— А как же Совет Коммуны? — спросил министр внутренних дел.

— Был Совет, да сплыл, — ответил Даймс и засмеялся, очевидно, наслаждаясь собственным остроумием. — Нет причин для беспокойства, уверяю. Переворот, используя вашу терминологию, произошел практически бескровно. На Слиянии Дух объявил моему народу, что отныне я, и только я являюсь глашатаем и проводником его священной воли.

— Неужели ваши люди безропотно проглотили это?

— В основном. Недовольных нашлось немного, и мы быстро заткнули им глотки.

— Каким образом?

Даймс с красноречивой ухмылкой провел ребром ладони по горлу.

— И вы спокойно говорите нам обо всем этом?

Даймс засмеялся.

— Я беседую с вами исключительно из вежливости. Вы меня не достанете, губернатор.

— Зато вас здорово достанут наши ракетные установки.

Даймс равнодушно пожал плечами.

— Попробуйте. Хотя на вашем месте я бы воздержался от поспешных и необдуманных решений. Вам будет нелегко объяснить, почему вы решили развернуть военные действия против мирных жителей, среди которых — беззащитные женщины и дети. Вдобавок, это вас ни к чему не приведет. Дух поведал мне, что ментальный барьер без особого труда способен выдержать прямое попадание многотонной плазменной боеголовки.

Наступила гробовая тишина.

— Полагаю, нет причин для паники, господин губернатор, — прошептал, наконец, министр внутренних дел, — нам нужно тщательно, осторожно и всесторонне изучить вопрос. Я уверен, Даймс блефует. Главное, постараться наладить контакт с луддитами, настроенными более…

— Вы что, ничего так и поняли? — перебил его губернатор. — Мало того, что мы не можем войти туда, они не могут выйти оттуда. Люди из Коммуны заперты насмерть в этом пузыре… чем бы он ни был. Наладить контакт? Подавляющее большинство этих людей элементарно не понимают нашего языка. Да и мозги у них вконец промыты наркотиками. Вспомните хотя бы случай, о котором трубили в прошлом году местные газеты…

— Вы про ту шлюху, губернатор? — холодно осведомился Даймс из-под непроницаемого полога ментального барьера.

— Та женщина была беременна, ты, выродок. Ей пришлось идти десять миль, босиком, в стужу, чтобы добраться до ближайшей деревни. Женщина была беременна, больна и истекала кровью, потому что, прежде чем выгнать ее на мороз из вашего клоповника, вы забросали ее камнями! Ее не успели довезти до госпиталя, она погибла, и ребенок тоже!

Даймс с кривой усмешкой перевел слова губернатора луддитам, те вновь разозлились, закричали и стали показывать неприличные жесты. Губернатор и без дополнительных объяснений понял, что та женщина вела неподобающе фривольный по меркам Коммуны образ жизни, прижила ребенка невесть от кого, оттого и была изгнана с вящего одобрения Духа, а камнями ее забросали, чтобы другие не вздумали брать с нее пример.

Будучи почтенным отцом семейства, губернатор не одобрял блуда и разврата, и все же только дикие звери могли столь жестко обойтись с беременной женщиной. Чем провинилось нерожденное дитя? И сколько таких случаев, правда о которых не выплыла наружу, произошло в Коммуне за минувшие годы?

А Дух, о коем постоянно, бесхитростно и охотно твердили луддиты. Чем Дух был на самом деле? Неужели остаточной радиацией? Или обретшим плоть и силу коллективным бессознательным тысяч людей, сотнями лет обитающих в замкнутом на самое себя, тесном и своеобразном мирке Коммуны? Тотемным животным? Наркотической галлюцинацией? Но что за галлюцинация могла сотворить этот чудовищный барьер?

А Даймс, если уж на что пошло? Возникнув из ниоткуда двадцать лет тому назад, он буквально зачаровал луддитов. Губернатор уже не раз, и не два пытался навести по своим каналам справки об этом человеке, но безрезультатно. Единственным, что выяснилось в результате кропотливых поисков, был факт, что человек, подходящий под описание Даймса, некогда служил в Отделе Благонадежности. Больше ничего конкретного. Допустим, и так, но что это означало? Что Отдел использует Коммуну в качестве плацдарма для своих таинственных экспериментов?

Пока губернатор мысленно задавался неприятными и безответными вопросами, Даймс спешился и вплотную приблизился к ментальному барьеру. Та могущественная, нечеловеческая сила, что уничтожала и обжигала, обласкала его, будто материнские руки. Даймс легко и бестрепетно коснулся радужной пленки, по его лицу, одежде и волосам запрыгали и заметались синие огоньки, не причиняя ему никакого вреда.

— Господин губернатор, — проговорил Даймс мягко и напевно, — прошу вас, давайте уладим наше небольшое недоразумение мирным путем. Отведите войска. И оставьте нас в покое. Зла мы вам не желаем. Вреда не причиним. Мы понимаем, вы не враги, вы — жертвы.

— Ишь ты, — процедил Харт сквозь зубы, — жертвы.

— Именно, — вздохнул Даймс с приторным сожалением, — жертвы. Несчастные жертвы пропаганды, обмана и косности… и того, что вы называете наукой. И прогрессом. И вашей цивилизации, построенной сплошь на лжи, насилии, алчности, беспрестанном угнетении и уничтожении себе подобных…

— Вас самого-то не мутит от вашей насквозь фальшивой, слюнявой демагогии? — резко спросил губернатор, давя желание наброситься на Даймса и свернуть тому шею. Сама по себе идея была превосходна, жаль, коснувшись барьера, губернатор бы мигом поджарился не хуже отменного бифштекса.

— Поверьте, это не просто слова. Конец близок. Тот, кого мы ждем, уже здесь.

— Кто?

Темные глаза Даймса вспыхнули сине-белым, как огни святого Эльма.

— Великий Освободитель. И, когда он восстанет из пепла небытия, мы будем здесь. Мы будем ждать. Чтобы служить ему.

— Что? Какой еще освободитель? Вы, никак, пророком себя возомнили, Даймс?

— Подождите. Ждать осталось недолго. Вы увидите это своими глазами, господин губернатор. Во всяком случае, одним своим глазом — уж точно. Счастливо оставаться. И удачи. Удача вам очень понадобится.

3

Виктория крепко и сладко спала, но в сон нахально вторгся большой плюшевый медведь. Обслюнявил ей лицо, облизал ухо, развязно ущипнул за грудь.

— Просыпайся, птенчик.

— Ой, отстань.

— Пора вставать, сиять и щебетать нам песенки. Я принес кофе.

Не открывая глаз, Виктория пошарила рядом, нашарила крепкое, жаркое, мужское тело, обняла, прильнула к нему и пригрелась.

— Цыпленочек…

— Отстань, я сказала. Я сплю.

— Давно пора вставать.

Виктория неохотно приоткрыла левый глаз, а следом и правый.

— Ты разве не ушел на работу?

— Ушел. И уже пришел обратно. Вечер уже.

Виктория неохотно разжала хватку, перевернулась на спинку, зевнула, как котенок, просунув кончик розового языка между жемчужно-белых зубов и, сонно моргая, посмотрела в сливочно-кремовый потолок спальни. Голова у нее отяжелела и гудела, как после хорошей вечеринки с пуншем и танцульками. Только никакой вечеринки не было. Покушение…

Справедливости ради, Гордон проявил себя на высоте. Отряхнув кровь и мозги и стряхнув секундное оцепенение, он резво вскочил на ноги и принялся улаживать ситуацию, первым делом успокоив людей, поскольку количество жертв могло возрасти многократно, начнись в многотысячной толпе паника и давка. Потом Гордон превзошел себя самого и, вырвав из мертвых и холодных пальцев бургомистра Лас-Абердина позолоченные ножницы, с беззаветным мужеством перерезал красную ленточку, тем самым официально объявив Би-порт открытым.

Закончив красоваться перед стрекочущими футур-камерами и пожинать дивиденды с разразившейся трагедии, Гордон начал орать.

Виктории и прежде доводилось слышать, как он страшно, до сердечных приступов, орет на чем-то провинившихся подчиненных, но по сравнению с концертом, что он закатил, его предыдущие выступления можно было счесть жалким, детским лепетом. Невольно обмирая, Виктория наблюдала, как взрослые, здоровые, серьезные мужики под градом его воплей съеживаются и превращаются в заикающихся воспитанников детского сада. Разве что в штанишки не напрудили. Хотя, кажется, кто-то и напрудил.

Последующие три дня слились для Виктории в один бесконечно долгий, кошмарный, утомительный день. Когда она не слышала мужниных воплей, ее донимали расспросами репортеры или допрашивали вежливые люди в униформах различных ведомств. Из-за неразберихи они никак не могли выехать из Лас-Абердина, и им пришлось ночевать в местном «Комфорте и Блаженстве». Виктория все время сидела в номере, пила шампанское и ела клубнику со сливками. Это, конечно, было неплохо, и все же она едва поверила своему счастью, когда за ней зашел Бенцони, усталый, в мятом костюме, с мешками под глазами, и объявил, что собирается отвезти ее домой.

— Постойте, как же Гордон? Где он вообще? — спросила она, плетясь следом за Бенцони по длинному коридору отеля и кутаясь в соболью шубку.

— Поехал на похороны бургомистра Лас-Абердина.

— Твою мать! — вырвалось у Виктории.

— Вы хотели поехать туда с ним? — спросил Бенцони, бросив на нее быстрый взгляд.

Виктория помотала головой.

— Ну, вот, — сказал Бенцони, — Гордон попросил меня проследить, чтобы вас доставили домой в лучшем виде. Заодно заедем к Магде, заберем вашего мальчугана.

Виктория презрительно фыркнула. Миссис Бенцони не нравилась ей. Толстая корова, вечно на сносях. Наверняка успела забаловать, затискать и закормить Макса сластями.

Неудивительно, что выводок Бенцони в количестве восьми штук представлял орду невоспитанных, шумных троглодитов. Виктория придерживалась мнения, что детей надо держать в строгости, пороть розгами, лишать сладкого и ставить в угол. И никаких телячьих нежностей. Потому что стоит чуть-чуть расслабиться, и они тебя сцапают… точно сцапают!

— Виктория?

— Что еще? — рявкнула она, слегка вздрогнув, когда механо тронулся с места, всхрапывая тысячами лошадиных сил под вытянутым серебристым капотом.

— Просто хотел спросить, как вы себя чувствуете.

— О? Хорошо. Извините за резкость, я… немного взвинчена.

Бенцони протянул ей плоскую серебряную фляжку. Виктория сделала глоток и задохнулась. Кого она дурачила? Она была не просто взвинчена, а напугана, подавлена и расстроена. К тому же, до сих пор не удалось установить ни личность нападавшего, ни его мотивы.

Единственное, что можно было сказать наверняка — убийца был профессионалом высочайшего класса. Непостижимым чудом миновав кордоны, заслоны и бдительные очи бесчисленных стражей правопорядка, стремительно и бесшумно, как тать в ночи, убийца вынырнул из толпы рядом с помостом, где как раз находились Виктория с Гордоном, губернатор Таггерт и другие важные персоны. Действуя необычайно быстро и четко, за четыре секунды с удобно близкого расстояния, убийца меткими выстрелами в голову уложил четырех охранников, окружавших Гордона, и заодно бургомистра Лас-Абердина, чья жирная, запинающаяся туша неудачно заслоняла собой Викторию. Все, что оставалось сделать убийце, пристрелить первого вице-губернатора и миссис Джерсей практически в упор, но убийца вдруг повел себя донельзя абсурдно. Отшвырнув в сторону лучевик, он выхватил старинный револьвер (как выяснилось позже, заряженный серебряными пулями) и громко принялся выкрикивать какую-то нелепицу.

— Антихрист! Вавилонская блудница!

Его безумных выкриков в тот момент Виктория не расслышала, а расслышала их позже, когда ей удалось увидеть пленку с записью покушения. Вавилонская блудница? Ну, знаете ли. Наверное, Виктория не могла похвастаться безупречной добродетелью, но вавилонская блудница — это уже было через край.

Убийца, кстати, не производил впечатления помешанного психопата. Лет сорока пяти, с приятным, неглупым, располагающим лицом. Такой мог быть степенным, добропорядочным семьянином. И, тем не менее, не был, а был, скорее всего, военным или сотрудником спецслужб или весьма подготовленным и тренированным наемником.

Виктория вздрогнула, достала портсигар, вытряхнула тоненькую дамскую сигарету.

— Мистер Бенцони, ведь этот человек хотел убить не только Гордона, но и меня, и вас тоже. Я видела пленки с записью. Совсем не разбираюсь в этом, но траектория полета пуль…

— Вы правы, Виктория, но поймите, я сейчас не могу сообщить вам ничего дельного. Я бы в любом случае воздержался от скоропалительных выводов, расследование сейчас находится на самой ранней стадии. Мое личное впечатление таково, что этот тип — откровенный сумасшедший. Возможно, его неадекватное поведение, в конце концов, спасло нам жизнь. И, что греха таить, отменная реакция вашего мужа.

— Тот человек… умер?

— Нет, — коротко ответил Бенцони.

Хотя выстрелом снайпера убийце снесло половину головы, он еще дышал, и его экстренно доставили в центральный военный госпиталь Санкт-Константина, где после операции он находился под заботливым присмотром медицинских работников и сотрудников специальных служб. Однако он впал в глубочайшую кому и не имелось шансов, что он сможет очнуться и заговорить. Он умирал. Кристально ясным было одно — убийца оказался горазд не только отменно стрелять, но и с совершенно изумительным искусством заметать за собой следы. И пока все выглядело так, будто он, безвестный и безымянный, материализовался из тотального небытия и уходил туда же, с безнадежно изувеченным выстрелом лицом и разнесенной вдребезги головой.

— А Таггерт? — спросила Виктория почему-то шепотом.

— Таггерта самым краешком задело, старый дурак уже дома — отлежится, через пару недель вернется на работу.

Виктория надолго замолчала, глядя на мирные пейзажи, проносящиеся за окнами механо. Значит, военный в отставке? Спятивший сотрудник Отдела? Религиозный фанатик? Зачем, помимо патетического револьвера с серебряными пулями, он прихватил четки, карманную Библию и пузырек со святой водой? За что он, собственно, взъелся на вице-губернатора с женой и на главу администрации? Увы, ответов на эти вопросы не знала не только Виктория, но и люди, которым по должности полагалось знать ответы на любые вопросы.

Пейзажи за окнами слились в сплошное зелено-бурое пятно — механо набирал скорость, прежде чем войти в подземный сверхскоростной туннель, где ближайшие двадцать минут ему предстояло мчаться в полностью автоматическом режиме со скоростью свыше тысячи миль в час. Виктория пристегнулась. Механо вошел в туннель.

— Эй, вы! Мистер Бенцони, пристегнитесь.

— О? Да.

Сам Бенцони тоже погряз в мрачных мыслях. Его очень беспокоило, что, едва придя в себя, Гордон изрек коронную фразу.

— Вот те раз! Видишь, а ты говорил, что Чамберс — шарлатан.

Бенцони никак не мог взять в толк, почему это происходит. В какой момент Гордон из деятельного, разумного, толкового мужика со стальной волей и отличными мозгами превращался во всамделишного деревенского олуха. В душе его, как видно, обретался темный, заросший паутиной и облюбованный летучими мышами закуток, а в том закутке хранился сундук, битком набитый заячьими лапками и календарями, где каждый день был пятницей, тринадцатым. И лишь теперь Бенцони начал прозревать. Не сундук то был, а ящик Пандоры, и прохиндей Чамберс, потирая от удовольствия липкие ручонки, распахнул его настежь.

— Я и сейчас говорю, твой астролог — шарлатан. Ведь Чамберс не предсказал тебе ровным счетом ничего конкретного, Гордон. В лучшем случае это — совпадение. В худшем… твой астролог связан со всем этим.

Гордон к тому времени слегка выдохся, но отыскал в себе достаточно запала, чтобы заявить, что Чамберс для него, как жена Кесаря — вне подозрений. Гнусные, ничем не обоснованные намеки Бенцони ему непонятны и крайне неприятны. К тому же, звездочета после покушения допросили.

Верно. Допросили. Бенцони не отказал себе в удовольствии и внимательно изучил протокол допроса астролога. Звезды и созвездия, эманации и вибрации, высшие сферы, тайные знания, Истинная Духовность, фокус-покус. Чамберс, впрочем, выразил искреннее и горячее желание сотрудничать со следствием и помогать по мере сил. Он несказанно потрясен и подавлен случившимся, особенно гибелью невинных людей. Но разве он не предупреждал герра Джерсея? Да, предупреждал, но… Вот именно, надо было его слушать. Да, конечно, но как? Что значит — как? Он ведь уже раз сто объяснил господам хорошим: фокус-покус, что именно им непонятно.

— Что именно тебе непонятно, Юджин? Чамберс спас мне жизнь.

— Гордон… ты сам спас себе жизнь… как обычно. И своей жене. И мне. И еще довольно многим людям. Кроме того, я абсолютно уверен, всему случившемуся есть рациональное объяснение.

Пронзительно заверещали летучие мыши, заорали черные кошки, а янтарные глаза Гордона налились кровью.

— Какое?

Смешно, но в самом деле — какое?

Бенцони не знал. И Виктория тоже не знала… сквозь тающие клочки сна она поглядела на мужа. Видок у Гордона был далеко не самый блестящий.

— Пей кофе, птенчик, а то остынет.

— Ведь нас могли убить!

— Зато представь, какая трогательная надпись могла быть на нашем могильном камне. «Они жили недолго, зато счастливо, и умерли в один день».

— А ты можешь сказать мне хоть что-нибудь хорошее? — простонала Виктория, уткнувшись мужу в рубашку, горько пахнущую сырым мясом, дымом и кровью.

— Могу. Виновные понесут самые суровые наказания, вплоть до увольнения, семьям погибших и пострадавших будут выплачены компенсации…

— Я просила что-нибудь хорошее!

— Ну… твой брат приехал.

Виктория вскрикнула.

— Что? Никита? Когда?

— Еще вчера вечером они с Терезой приехали, но ты спала, мы все решили тебя не будить.

— Как? — разволновалась Виктория. — Что? Где? Кит!

Она глазам не поверила, когда старший брат появился на пороге. Выглядел он бесподобно, как всегда. Такой высокий, широкоплечий, светловолосый. Костюм сидел на нем великолепно, а узорчатый галстук смотрелся выше всяких похвал. Залюбовавшись братом, Виктория едва не позабыла ужасно рассердиться на него.

— Заинька, как твои дела? Как ты?

— Как я?! Как я могу быть?! Ты ведь обещал, что приедешь на открытие своего дурацкого Би-порта! Обещал, что все отменишь и приедешь! А сам не приехал!

— Милая, я собирался… честно… но у меня возникли небольшие затруднения с Антимонопольным Комитетом…

— Антимонопольный комитет! Глупой курице рассказывай про свой Антимонопольный Комитет! Ты на наши похороны тоже бы не приехал? Что ты мне суешь свой глупый кофе, Гордон? Сам пей свои помои, — отрезала Виктория и укрылась одеялом с головой.

— Ты не пострадала? — заботливо спросил брат.

— Нет, только ее задница, — сказал Гордон.

Виктория истошно вскрикнула, когда муж без затей сорвал одеяло и, приподняв ажурный подол ее ночной сорочки, продемонстрировал любящему брату синяк.

— Не считая синяка, выглядит неплохо…

— А то! Настоящее произведение искусства.

Виктория вновь истошно вскрикнула, вырвав из мужниных пальцев одеяло и поспешно задрапировав свои оголенные прелести.

— Ты что, и правда — дурак? Здесь мой брат!

Кит погладил ее по голове.

— Глупышка, я купал тебя в ванной, когда ты была совсем еще малюткой. Ты так смешно фыркала и шевелила ушками. Ей-Богу, ты была самой красивой маленькой девочкой на свете. А потом ты выросла и вышла замуж за какого-то наглого хмыря, и мы видимся теперь очень редко, и то — по самым жутким поводам…

— Бедненький расстроенный котеночек, — посочувствовала брату Виктория, — присядь, выпей кофе. Гордон, надеюсь, ты позаботился об ужине.

— Тереза нам все отлично приготовит, — сказал Кит.

— Терри? Ведь вы у нас в гостях, глупенькая курица вовсе не обязана готовить.

— Можно пойти в ресторан, — предложил Гордон, но жене не пришлось по сердцу его предложение.

— Как ты можешь быть таким бессердечным и думать о ресторанах, когда погибли люди. Тебе бы лишь бы пожрать…

Ох. Кто тянул ее за язык? Лицо благоверного тотчас заволокли грозовые тучи.

— Если бы вы все послушали меня, то никто бы не погиб! — проорал Гордон.

Кит мягко коснулся его плеча.

— Не кричи. Я уверен, это просто ужасное совпадение. Твой Чамберс не предсказал ничего конкретного. Как обычно.

— Чамберс сказал, что с нами случится что-то ужасное!

— Допустим, но это могло быть чем угодно. У тебя мог развязаться шнурок, например.

— То есть, тот факт, что нас с твоей сестрой пытались убить, кажется тебе недостаточно ужасным? Ты бы очень хотел, чтобы с нами случилось что-то по-настоящему ужасное?

Кит запоздало уразумел, что совершает роковую ошибку, вступая в прения с дипломированным доктором права, адвокатом, который, к тому же, съел собаку на публичных выступлениях. Своей железной логикой Гордон не раз повергал в смятение самых толковых, опытных и бесстрастных судей, прокуроров и присяжных. Однако, похоже, он сам слегка запутался в своем крючкотворстве.

— Гордон, я не хочу с тобой спорить. Повод далеко не самый подходящий. Давайте-ка лучше переведем дух, присядем и выпьем по чашечке помоев.

Отхлебнув глоток, Кит, впрочем, оказался приятно удивлен.

— Отличный кофе, — похвалил он зятя.

— А то. Я ведь почти два года работал в одной местной пивнушке.

— Барменом?

— Да, и по совместительству — вышибалой. Мне было двадцать, и я пять вечеров в неделю проводил в компании смердящих, опустившихся, безнадежных пьянчуг. Все страшно пили. Чем я был хуже. Ничем. Я пил за них, пил с ними и допивал за ними. До сих пор не понимаю, как я не стал одним из них. Наверное, стал бы, но какой-то из тех тупых ублюдков в припадке алкогольного делириума[8] полоснул меня ножом. По горлу.

Гордон оттянул воротник рубашки и продемонстрировал рваный шрам, обвивающий его шею подобно ожерелью. Кит поневоле передернулся.

— Ты не рассказывал…

— Тут не о чем рассказывать, поверь. Мне было очень больно. Остальное — очень скучно. Но десяти недель в госпитале мне хватило с лихвой, чтобы расставить приоритеты. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на тревоги и бесплодные сожаления. Если тебе что-то нужно, иди и бери это. Чтобы было о чем вспомнить, пока летишь по туннелю навстречу яркому, ослепительному свету… если впоследствии этот свет окажется отблесками адского пламени.

— Ты видел туннель и свет? — спросил Кит почему-то шепотом.

Гордон пожал плечами.

— Лично я ни черта не видел, разве слышал чьи-то вопли. Как выяснилось позже, это вопил я сам. Кто бы мог подумать, что человек способен так громко вопить, да еще с перерезанным горлом. Кто бы мог подумать, что человеческое существо в принципе способно издавать такие звуки…

Виктория сжатым кулачком ткнула мужа в бок.

— Пупсичек… не обижайся… твои рассказы о своей душевной и физической боли нагоняют на нас тоску.

— Да ну? Я ведь не клоун какой, чтобы вас постоянно развлекать. Хотя, если хотите, могу рассказать вам действительно смешную историю.

И Гордон попотчевал сиятельного шурина и красавицу-жену занятной деревенской байкой, которой вице-губернатора, в свою очередь, на прошлой неделе угостил за кружечкой пива один из местных могущественных лендлордов.

— В одной далекой деревеньке на землях этого лендлорда разразился мор. Вся домашняя скотина передохла. Дремучие крестьяне обвинили во всем молоденькую бабенку не самых строгих моральных устоев, будто ведьма она, и на скотину наложила порчу. Бабенке пришлось в доме у сельского священника хорониться, а то дружелюбные сельчане начали гоняться за ней с вилами. Ты рано начал смеяться, Кристофер, это еще далеко не конец, вот сопляк ты!

— Правда?

— Правда, правда. Через денек в деревеньку приехала санитарная инспекция, аж из самой нашей столицы, честь по чести, взяли пробы, установили, что скотина померла из-за какой-то хвори. Что ты думаешь? Крестьяне все же изловчились и вздернули ведьму на осине, а рядом с нею, для порядку, санитарного инспектора, — дабы он, значит, не полоскал им мозги своей городской премудростью, анализами и пробирками. И добросердечного священника хотели тут же удавить за то, что ведьму укрывал, но сельский староста их унял, объяснил, что вздергивать ведьм и городских хлыщей — дело богоугодное, а священников — напротив, пускай лучше добрый пастырь им грехи отпустит тяжкие.

— А лендлорд? — спросил Кит, не в силах удержаться от смеха.

— А лендлорд мне рассказывает историю эту, а сам тоже гогочет, заливается. Я тоже посмеялся, а потом говорю: «Ну, хватит уже с меня баек этих». А он говорит: «И сам думал, что байка, пока своими глазами не увидел трупы ведьмы и санитарного инспектора, — якобы полюбовника ее, которого она зачаровала и приворожила». Ох! Что будешь делать? Висят на осине, сердешные. Да, крестьяне — люд темный, необразованный, но ведь как дети родные лендлорду, вкалывают, как проклятые, на его угодьях, да и шум неохота поднимать из-за сущей безделицы. Уладил он дело миром, дал кому надо на лапу, кого надо подмазал. Так он рассказывает мне, а сам гогочет, прямо заливается. Потом посерьезнел вдруг, наклонился ко мне и шепчет на ухо, мол, бабенка та и впрямь была ведьмой, и сам видел он на ней ведьмин знак. Колдовала, поди, и на метле летала, и в Топи наведывалась. На шабаши.

— Топи? — переспросил Кит скептически. — Ваша местная достопримечательность?

— Да какая там достопримечательность, — все еще сердито проворчала Виктория из-под одеяла, — просто громадное тухлое болото.

Гордон пощекотал жене розовую пяточку.

— В действительности Топи — масштабная и реальная проблема для городских властей Санкт-Константина и для федеральных властей, — объяснил он серьезно. — Триста лет назад на месте Топей была обширная, цветущая густонаселенная долина, но в результате катастрофического технического просчета при строительстве водохранилища долину затопило. В один миг под воду ушли два десятка деревень и полумиллионный город. Восемьдесят тысяч погибших и еще многие тысячи, которые лукаво числились пропавшими без вести. Я уже не упоминаю миллионы потерянных акров плодородных земель, лугов и рощ. За столетия все это превратилось в огромнейшее болото. С годами оно все разрастается, пожирает поля и леса, и лет двадцать тому назад, в конце концов, стало подбираться к городской черте. Насчет ведьм и шабашей не знаю, врать не буду, но людей погибло и пропало в Топях ой немало.

— Что же их туда тянет? — поинтересовался Кит резонно.

— Отчасти — мародеры, которые все еще надеются найти в полузатопленных руинах что-то драгоценное. Конечно, не только они. Браконьеры. Охотники. Местные жители. Заезжие туристы. Места там промозглые, нездоровые и мрачные, но красивейшие на загляденье. И главное — поразительное изобилие грибов, ягод, птицы, дичи, рыбы…

— Стало быть, браконьеры распускают слухи о живущих на болотах ведьмах, а слухи эти потом пересказывают друг другу суеверные деревенские олухи, — сказал Кит с укором.

Гордон рассмеялся.

— Это уже что-то из области теорий разговоров, ваше благочестивое преподобие.

— Ни в какие заговоры я не верю, — сказал Кит хладнокровно и твердо.

— Разумеется. Пойду, вздремну часок перед ужином.

Он ушел, а Кит подсел к сестре, крепко обнял и зарылся лицом в ее белокурые волосы.

— Зайка, прости, я ужасно виноват.

— Ты тоже меня прости, я правда не хотела на тебя кричать. Что у тебя за проблемы с Антимонопольным…

— Пустяки. Обычная рутина. Ха-ха. Что за бредни? Ведьмы, болота, инспектор…

— Ты просто незнаком со здешними дремучими нравами и обычаями, милый. И со здешними лендлордами тоже. На их фоне наш старый дуралей Таггерт выглядит образованнейшим джентльменом из высшего общества. Скажи лучше, как добрался.

— Прекрасно. Заодно поглядел на новенький Би-порт.

— Все нормально?

— Да. Твой муж красотой не блещет… но работу выполнил, как надо, спаси и сохрани его милосердный Господь.

— Да… красотой не блещет… и умом не блещет тоже. Только как теперь ему докажешь что-нибудь? Гордон все-таки спас мою жизнь и мою задницу. Ты слышал? Вавилонская блудница! Что я сделала? Я этого человека знать не знаю, я его в жизни не видела!

Кит полагал, что любые осмысленные вопросы в данном случае бессмысленны, ибо убийца явно был столь же полоумным, как мартовский заяц. Беда в том, что именно полоумные одиночки-Робин Гуды представляют для службы безопасности любого влиятельного лица проблему едва ли не более серьезную, чем нападение вооруженной до зубов и отлично подготовленной банды террористов.

— Сомневаюсь, что это имеет к тебе отношение. И к Гордону, и к его работе. Не хочу тебя пугать, но, поверь, серьезные дела, в общем, эдак с наскоку не делаются…

— Серьезные заказные убийства? Взрывы, сотни жертв, моря крови?

— Да. Что-то в этом роде. А здесь, бесспорно, действовал психопат-одиночка. Прекрасно подготовленный психопат-одиночка с чрезвычайно основательным и солидным опытом боевых и разведывательных действий, но, в целом, суть ситуации оттого не меняется. Не сомневаюсь: будь он в состоянии говорить, мы бы услышали одну из волшебных и удивительных историй о таинственных видениях и голосах в его голове, приказывающих убивать людей. Хотя… настаивать не буду. Здесь могут иметься варианты, и далеко не самые приятные.

Виктория встревожилась.

— Это что-то очень плохое?

— Ну… допустим… подобного рода неадекватное поведение может являться побочным эффектом интенсивного промывания мозгов. Такого рода методиками всегда славился Синдикат. С тех пор, как Гордон вздумал бороться здесь с преступностью, наркоторговлей, незаконным оборотом оружия и игорным бизнесом и начал вычищать грязь…

Виктория догадывалась о чем-то подобном, но правда повергла ее в шок. Синдикат был невероятно могущественной и опасной организацией, и лишь безумец мог осмелиться перейти дорогу наследному принцу Моримото. Или двое безумцев? Неужели она едва не стала нечаянной жертвой великих планов своего брата? Виктория уставилась в его красивое, безукоризненно честное и благородное лицо, которое, между тем, не давало ей ответов на вопросы. Она поняла лишь, что брат уже раскаивается в своей разговорчивости.

— Значит, это был убийца, подосланный Синдикатом?!

— Зайка, это просто одна из версий. Не волнуйся. Виновные в любом случае будут найдены и понесут самое суровое наказание.

— Вот и Гордон сказал мне то же самое… следователи… прокурор… все клялись, что виновные будут наказаны и понесут наказание…

Киту больше было нечего прибавить сверх того, что Виктория сама успела услышать за минувшие дни. Все, зависящее от него, Кит сделал. Подключил к расследованию кого нужно, бросил важные и неотложные дела, примчался.

— Главное, что вы живы и здоровы, зайка.

— Охранники… у них были семьи… дети…

— Это их работа, — сухо сказал Кит, — и, кстати, они не справились с ней.

— А б-бургомистр?

— Ну, это тоже его работа. Как и твоего мужа. Ты это понимаешь?

Виктория прильнула к брату. Кит явственно ощутил, как ее бьет дрожь. Испугалась до чертиков, финтифлюшка, но ни за какие коврижки не сознается в том. Он тоже испугался до полусмерти. Кто бы не испугался? Хорошо, все обошлось. А если бы не обошлось? Чертовы психопаты! И все, как один, твердят, что они не психопаты… и еще обижаются, психопаты, когда им говоришь в лицо, что они — психопаты. В голове его, гудящей от усталости, заворочались темные, чужие мысли о загадочных и навсегда нераскрытых убийствах, самоубийствах и прочих ужасающих преступлениях; и о ведьмах, что в глухой и полуночный, дышащий отравленными мороками и туманами час, заманивают в трясины очарованных охотников, случайных путников, браконьеров… и санитарных инспекторов…

Он очнулся, когда сестренка ущипнула его за щеку.

— А выглядишь ты очень хорошо, милый, и пахнешь приятно.

— Спасибо.

— Ты поменял одеколон?

— Не нравится?

— Нет, нравится, очень… но почему ты решил сменить одеколон? Ты ведь пользовался прежним все десять лет вашего с Терезой брака.

— Так… захотелось чего-то новенького. Лучше посмотри, Виктория, что я тебе привез…

— Сахарницу?

Кит ощутил, как лицо застывает подобно посмертной маске. Проклятье! Не иначе, сахарница была древним могущественным артефактом неимоверной силы, вызывающим провалы в памяти. А он не знал, как она выглядит, ибо так и не удосужился развернуть тряпицу.

— Не сахарницу…

— Но сахарницу ты привез тоже?

— Нет… прости.

Виктория бросила на брата несчастный взгляд, уткнулась мордочкой в подушку и, трепеща ресничками, разразилась маленькими всхлипами.

— Как ты мог! Ты должен был отправить мне сахарницу Экстренной Доставкой три месяца тому назад! Что я тебе такого сделала?

— Не глупи, просто у меня вылетело из головы. И… я не виноват. Это все Тереза.

— К-как т-так? — спросила, всхлипывая, Виктория.

— Как. А вот так. Должна была мне напомнить и забыла.

— Тебе самому-то не стыдно? — тщетно воззвала к старшему брату Виктория.

— Да… мне стыдно… очень стыдно… и поэтому я пойду и пропущу рюмочку… чтобы поскорей обо всем забыть.

Чертыхаясь на чем свет стоит, Кит дотащил себя до гостиной — светлой, просторной и обставленной с большим вкусом — налил себе выпить и без сил рухнул в кресло.

Измотан он был до невозможности. С утра, раз уж подвернулся случай, он посетил салемский филиал «Ланкастер Индастриз», объехал несколько своих заводов, отобедал в компании бургомистра Санкт-Константина и нанес визит губернатору Таггерту, который с комфортом отлеживался в своих трехэтажных восемнадцатикомнатных городских апартаментах, оправляясь от легкого ранения в плечо.

На прикроватном столике рядом с Таггертом высилась стопка газет. Местная пресса единодушно воспевала храбрость герра Джерсея перед оскалом невзгод и опасностей. Газетная стопка была придавлена бурым прямоугольным кирпичом.

— Что скажете, лорд Ланкастер, — спросил губернатор Салема, отчего-то косясь на кирпич.

— Отличный, крепкий кирпич, — не кривя душой, похвалил Кит.

— Никакой это не кирпич, а экспериментальный образец пищевого брикета повышенной пищевой ценности, произведенный моей фирмой СОВЕРШЕНСТВО лтд., обогащенный витаминами и минералами. Отведайте, не стесняйтесь, угощайтесь.

Кит прожевал ломтик. Вкус был словно у старого, поношенного шерстяного носка. Что Таггерт собирался делать со своими брикетами? Как — что? Продавать. Отлично, но кому? Кит сомневался, что эта дрянь может пойти на корм скоту хотя бы. Вежливо и деликатно Кит попытался донести до губернатора Салема нелепость прожекта, завязанного на широкомасштабном производстве искусственной пищи, но добился лишь того, что Таггерт несказанно взбеленился.

— Заносчивый сосунок! На черта мне твои экономические выкладки! Я делал деньги, когда ты ходил пешком под стол! Что ты знаешь о сельском хозяйстве? Ты наверняка воображаешь, будто булки к завтраку растут на деревьях!

Кит не без труда оправился от столь тяжкого удара.

— Да… вы делали деньги… покуда вашим светлым умом… не завладела прискорбная идея фикс. Я бы и слова не сказал, но вы тратите на производство пищевых брикетов не только ваши собственные средства, но и государственные, оформляя под видом важных социальных программ. Верно, я не специалист в сельском хозяйстве, но могу представить, что люди и некоторые животные хотят есть хлеб, мясо и немного тушеных овощей, но никак не ваши неудобоваримые пищевые брикеты.

— Сопляк! Кто тебе наболтал такое? Этот наглец… мой заместитель?

— Если вы про Гордона — нет, герр Джерсей мне ничего не говорил про ваши фокусы, но у меня имеются собственные доверенные источники информации.

— Ты шпионишь за мной?

— Помилосердствуйте, у меня найдется миллион дел интересней, чем шпионить за вами. Но люди говорят всякое, и всем вы рты не заткнете.

— Всем — не заткну, но кое-кому — попробую, — пообещал Таггерт и потянулся к увесистому кирпичу.

Кит с интересом наблюдал за манипуляциями взбешенного избранника народа Салема.

— Что вы собираетесь сделать. Проломить мне голову вашим кирпичом?

— Пищевым брикетом! — возопил Таггерт.

— Ах, прекратите. Вам бы воздержаться от смертоубийства и начать строить из ваших брикетов отличные, крепкие дома. Или отличные, крепкие дамбы и плотины.

— Убирайся вон! — завопил Таггерт.

Кит протянул аристократическую руку и щелкнул зажиточного крестьянина по носу.

— Господин губернатор Салема. Я долго терпел ваши безрассудства. Я надеялся, что мы с вами сможем стать друзьями или добрыми знакомыми хотя бы, но, видимо, напрасно. Мне не нравится, когда со мной разговаривают в подобном вздорном тоне. Поверьте, я ваших выпадов в свой адрес без ответа не оставлю.

— И что ты сделаешь? — крикнул Таггерт, корчась в неописуемом припадке бешенства на своем бархатном ложе.

— Еще не знаю, но я хорошенько подумаю и придумаю. Быть может, вызову вас на дуэль.

Таггерт явно любил оставлять последнее слово за собой. Когда Кит в холле уже проверял свежесть своего дыхания и чистоту своих ботинок, до него долетел вопль.

— Я тоже подумаю! И придумаю!

— Что ж… всячески желаю удачки.

— Я не шучу!

Кит решил помолчать и покинуть обитель Таггерта, покуда сам катастрофически не поглупел. Всю дорогу до загородного особняка первого вице-губернатора их милость выковыривал из зубов остатки брикета. Потом, запершись в ванной, еще двадцать минут полоскал рот. Потом он собрался вздремнуть, но не тут-то было. Его поджидало испытание стократ ужасней всех вместе взятых наемных убийц и провинциальных чиновников, а именно — скучающий четырехлетний мальчуган.

Ввиду особенных обстоятельств Максимилиан временно не посещал свой невероятно дорогостоящий и привилегированный детский садик, и за минувшие дни совершенно извелся от безделья. Малыш отчаянно скучал по приятелям, хорошей драке и по воспитательнице. Было так славно подкрасться к почтенной пожилой леди, насыпать за шиворот ее старомодного черного платья мохнатых зеленых гусениц и послушать ее отчаянные крики!

Бойкий, весь в папашу, мальчуган уже довел до белого каления няню, прислугу и охрану, и появление сиятельного дядюшки воспринял, как манну небесную. К тому же, в отсутствие отца и хозяина дома, Макс, видимо, чувствовал священную обязанность развлекать дорогого гостя.

Увы, не передать, как радикально отличаются понятия о развлечениях у четырехлетнего мальчугана и мужчины тридцати одного года от роду. Кит по-прежнему хотел лечь спать. Макс хотел играть в прятки, качаться на качелях, ловить бабочек сачком в саду, пить горячий шоколад, есть мороженое, поговорить о камушках, Боге и папе, заодно узнать из доверенных источников, почему мама сердится, когда Макс, да и папа тоже, говорят Ужасное Слово, обозначающее излишне жеманных, женоподобных мужчин.

Через четыре часа пряток и салок Кит начал разваливаться на части, а неугомонный карапуз оставался бодр, свеж, как утренняя роса, и готов продолжать в том же духе еще очень долго. Что до сиятельного дядюшки, тот даже не мог позволить себе присесть и выкурить сигарету.

— Можно мне тоже сигарету?

— Нет. Ты еще слишком мал, чтобы курить.

— Мне четыре! — возмутился Максимилиан.

— Значит, придется подождать, голубчик… пока тебе не исполнится хотя бы восемь. Знаешь, что. Сходи на кухню, попроси у Терри пирожков.

— Мы скоро будем ужинать.

— Да. И что?

— А мне нельзя есть перед ужином, и сладкое тоже. Пропадет аппетит. И мама будет кричать «не смей, не смей», — сказал Макс и захихикал.

— Неужели?

— Может и шлепнуть, — чистосердечно прибавил Макс, беззлобно улыбаясь. В общем, он был на редкость славным парнишкой, особенно когда не ругался, как подвыпивший грузчик в порту.

— Ты ведь и сам понимаешь, до чего ты избалованный ребенок. Понимаешь, да?

— Да.

— То-то. Иди, ешь пирожки. Только ничего не говори маме.

Макс убежал, очень довольный, а Кит выкурил сигарету, выпил рюмочку и только собрался перевести дух, но…

— Кит.

— Да?

— Ты не думаешь, что Максу, быть может, вредно есть столько пирожков? — спросила Терри, искренне тревожась.

Кит решительно отказывался понимать, отчего считается экспертом в столь бесконечно чуждых ему областях, как антикварные сахарницы и детское питание.

— Я уверен, в пирожках тоже есть витамины!

— Почему ты кричишь, я же только спросила…

— Потому что эти безнадежные идиоты скопом сели в лужу? Потому что мою сестру мог убить какой-то психопат? Потому что мы могли сейчас быть на их похоронах?

— Тогда мы бы забрали Макса, — вырвалось у Терри. Она тотчас закрыла рот ладонями, чтобы удержать внутри ужасные слова, но было уже поздно.

— Цып-цып-цып, — ответил Кит жене, пыхнув сигаретой. — Не ты ли это подослала наемного убийцу, а?

— Господи, прости, я не хотела…

Гордон уже проснулся и тоже спустился в гостиную. Непохоже, чтобы сорокаминутный сон освежил его. Хорошего настроения ему явно не прибавил тот факт, что Виктория перед ужином заставила мужа побриться и переодеться в чистую рубашку и в костюм с темно-вишневым, очень тугим, галстуком. Он также не пришел в восторг, обнаружив сына на кухне, уплетающим за обе щеки пирожки. Наверное, он сам имел виды на эти пирожки.

— Максимилиан, ты ведь перебьешь аппетит перед ужином.

— Нет.

— А то я тебя впервые вижу! Брысь отсюда. Терри, ты ведь взрослая, почему ты позволила ему лопать пирожки.

— Извини, Гордон, я подумала, вреда от этого не будет…

— Вреда, может, и не будет, но и пользы тоже никакой. Не делай так больше, договорились? Иначе мне придется запереть Максимилиана в клетке, а сверху, как в зоопарке, прикрепить табличку «Не кормить». Господи Боже! Тереза, почему? Почему ты плачешь?

* * *

После того, как Терри перестала плакать, все сели ужинать. Гордон, чувствуя себя виноватым и кляня себя за резкость, беспрестанно извинялся перед Терезой и хвалил ее стряпню. Не из пустой вежливости, следует заметить. На сей раз Терри превзошла сама себя. Ужин был неправдоподобно великолепен. Тоненькая, как тростинка, Виктория ужасно объелась. После десерта она задремала, уткнувшись носом в тарелку, и проснулась лишь тогда, когда муж переодевал ее в шелковую пижамку, чтобы уложить в постель.

— Гордон, я страшно объелась, — с томной грустью пожаловалась мужу Виктория, ощущая, как в желудке удобно устраиваются на ночлег блинчики с тремя сортами икры, изысканный суп из свежей форели, порция изумительного ростбифа с пудингом и вареным картофелем, лимонный пирог с медом и меренгами, сыр, фрукты и неисчислимое количество пирожков с различными начинками. — Вот глупая курица, наготовила всего и сидит такая счастливая.

— Тереза? Да, Тереза — само очарование, Тереза просто прелесть, ей-богу.

— А я? Разве я не прелесть?

— Нет. Еще чего не хватало. И не вздумай когда-нибудь становиться прелестью.

За такие восхитительно приятные слова Виктория поцеловала мужа.

— Не засиживайтесь долго, мальчики. Я серьезно. Тебе завтра на работу, пупсик.

Все равно они засиделись до рассвета. Кит слегка нетвердой походкой пошел спать, а Гордон отправился собираться на работу. Викторию пробудило его громкое пение в ванной. Закончив петь и плескаться, Гордон ушел в гардеробную и так надолго запропал, что она слегка забеспокоилась. Не обнаружил ли он за дверцами платяного шкафа неизведанную, чудесную страну? Нет. Зато сам отыскал и надел свежие носки — вот диво дивное. Макс был прав, папочка постоянно развлекал свое семейство похлеще любого клоуна.

— Извини… я тебя разбудил, птенчик…

— Да. Ты знаешь, что делать.

Гордон кивнул, торжественно пал на колени, покаянно прижал руки к сердцу и заголосил.

— Мамочка, я больше так не буду, обещаю, можно мне теперь выйти из угла?

Виктория уткнула смеющуюся мордочку в горы подушек.

— Потише, болван, ты перебудишь весь дом.

Гордон принес завтрак — омлет, тосты, мед, масло и кофе, скинул ботинки, устроился рядом с женой, и они принялись кормить друг друга с ложечки, целоваться и болтать. Гордон сообщил жене, что их милость вчера постриг розовые кусты в их саду.

— Ума не приложу, когда он успел. Я пошел посмотреть. Кит подстриг кусты идеально. Он подстриг кусты настолько идеально, насколько это в человеческих силах. Твой брат мог бы зарабатывать этим на жизнь.

— Бедный впечатлительный котеночек, — сказала Виктория, — мы перепугали его до полусмерти. Нехорошо над ним смеяться. Никита бросил все и приехал. Приехал, столько нам всего привез, подстриг наши розовые кусты, а ты вместо благодарности весь вечер мучил его баснями про ведьм и болота.

— Я ведь ничего не придумывал. Старинные легенды, местные поверья. Да и крестьяне обошлись с ведьмой, в принципе, гуманно. Раньше ее бы заживо сожгли на костре, — сказал Гордон и расхохотался.

Виктории эта история не показалась такой уж забавной. Совсем нет.

— Ушам своим не верю. Та женщина умерла из-за нелепых, древних предрассудков! Безумие какое-то! Умопомрачение!

Гордона после завтрака потянуло на сладенькое, и его рука неторопливо и уверенно стала прокладывать заветную тропку в складках шелковой пижамы Виктории.

— В средние века ты бы тоже оказалась под подозрением… хотя бы за одну твою несравненную красоту.

— Чушь, — сказала Виктория польщенно.

— Не такая уж и чушь. Как считалось встарь: для того, чтобы стать ведьмой, женщина должна была заключить союз с дьяволом. Особым успехом у искусителя пользовались как раз молоденькие и красивые дамочки. Ибо хорошенькие дамочки — создания ветреные, легкомысленные, тщеславные и едва ли чрезмерно набожные. Еще лучше, если таковая дамочка жила одна или переживала серьезные трудности в личной жизни. Дьявол тщательно караулил момент, когда она останется в одиночестве, являлся к ней в мужском обличье и принимался что есть сил кружить и морочить ей глупенькую головку, обещая решить все ее проблемы. Психоаналитиков, как ты понимаешь, птенчик, тогда не существовало.

— Какой ты бываешь остроумный, хотя… продолжай.

— Что продолжать?

— Все… продолжай.

— Так вот, — продолжил Гордон, роняя голос до зловещего шепота, — стоило дамочке поддаться на уговоры, как сатана предлагал ей отречься от Бога, Церкви и святой веры Христовой, и заключить с ним сделку. В этот самый момент, по поверьям, дьявол сбрасывал личину и представал во всей красе, с рогами, хвостом и копытами. Тут уж самая недалекая глупышка понимала, кто перед ней, и имела последнюю возможность отказаться от его услуг. Но, если не отказывалась, пиши пропало — бабенка становилась ведьмой.

— И летала на метле? — спросила Виктория, по непонятным ей самой причинам непритворно заинтересовавшись разговором.

— Ведьмы вытворяли штуки и похлеще. Умели вызывать засуху или наоборот — проливной дождь, губили посевы, травили питьевую воду в колодцах. Стоило ведьме косо взглянуть на корову, как у несчастного животного пропадало молоко. Ведьма могла сглазить и человека. Если ей кто-то досадил, он мог сильно заболеть и умереть. Еще они слыли мастерицами по приготовлению всяческих зелий, особливо приворотных. Но самым счастьем было для ведьмы устроиться повитухой и сгубить как можно больше невинных младенчиков.

— Ужас, — прошептала Виктория, розовея, как самый розовый бутон.

— Нет, это еще далеко не ужас. Настоящий ужас начинался в полнолуния, когда ведьмы седлали метла и отправлялись на шабаши, где ели червей и жаб, запивая эти деликатесы кровью. А потом раздевались донага и танцевали под луной. Заканчивалась веселая вечеринка свальной оргией в компании бесов, инкубов, а то и самого светозарного Люцифера.

— Как захватывающе…

— Да что же ты, никогда прежде не слыхала о ведьмах и шабашах?

— Слышала, конечно, но я думала, это только сказки.

— Само собой, сказочки. В средние века люди верили, что звезды пришпилены к небу булавками, а земля плоская, как блин.

— Плоская? Идиоты! Земля круглая!

— Вот это ты напрасно. Земля на самом деле плоская, как блин.

— Что?

— Сама подумай, птенчик, будь земля круглая, мы бы просто с нее скатывались… Черт, мне пора на работу.

Предварительно Гордон исполнил супружеский долг, — а что делать, долг есть долг, особенно супружеский. Потом он в резвом темпе натянул обратно брюки и рубашку, достал из кармана пиджака бумажник, вынул пачку купюр и положил рядом с остатками завтрака.

— Я побежал, постараюсь вернуться к обеду.

И умчался. Виктория не без труда стряхнула с себя романтический флер, согнала с пылающих щечек нежный румянец и тщательно, как в лавке ростовщика, пересчитала деньги. Затем прихорошилась, разоделась в пух и прах и вышла в коридор, где как раз столкнулась с грустно бредущей куда-то Терри.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Виктория.

— Как спалось? Ты позавтракала? Давай сейчас выпьем по чашечке кофе на террасе, возьмем головастика и пройдемся за покупками.

— А это не опасно? — спросила Терри беспокойно.

— Не могу же я остаток жизни провести взаперти из-за какого-то ненормального. И ты бы видела, сколько у меня охраны теперь! Я чувствую себя настоящей одалиской. Нет. Принцессой. Герцогиней. Да что там — королевой!

Неся всякую несусветную чепуху в том же легкомысленном роде, Виктория вышла на увитую плющом и утопающую в жасмине мраморную террасу. Терри покорно последовала за ней. Вскоре они сидели за столиком, накрытым белой скатертью, и пили кофе.

— Виктория, у вас здесь очень красиво… чудесный дом… ухоженный сад… но… ты не думаешь, что твой муж… взял… бра… я, конечно, ничего такого не думаю… но… как?

Виктория пожала плечами.

— Да, Терри. Взятки. Только мы не называем это взятками. Мы называем это комиссионными. Берет. Но мало берет и плохо берет. Мог брать стократ больше. Вот наш старый дуралей Таггерт. Уж на что первостатейный тупица, так пока губернаторствовал, увеличил свое состояние практически вдвое. Было у него двадцать миллиардов, а стало тридцать пять. Вот как надо брать, — прибавила Виктория, неподдельно восхищенная размахом грабежей.

— Ведь это коррупция, — прошептала Терри, ужасаясь.

— Вот и Гордон, поверишь ли, говорит то же самое, и делает большие, испуганные глаза. Коррупция! Ведь все так делают, разве нет? Берут взятки и руку запускают в бюджет. А иначе — зачем вообще заниматься политикой?

— Чтобы изменить жизнь простых людей к лучшему? — пролепетала Терри.

— Глупенькая курица! Откуда у тебя берутся в голове эти абсурдные мысли?!

Терри униженно уткнулась в чашку с кофе и решила помолчать, чтобы не сморозить очередную несуразицу, но не тут-то было.

— Давай, рассказывай, — велела Виктория, мигом оставив игривый тон.

— О чем рассказывать?

— О том, что у вас стряслось с моим братом. Ты не… беременна?

— Нет.

От одного короткого слова внутри у Терри начали трескаться плотины и переполняться шлюзы, в горле встал комок, глаза повлажнели.

Виктория сделала над собой серьезное усилие и попыталась побыть тактичной.

— Не хочу тебя обидеть, Терри, но вы уже десять лет женаты. Вам нужен ребенок. Пора. Может, стоит пройти обследование? Даже если что-то не так… не стоит отчаиваться, медицина сейчас творит настоящие чудеса.

Только Терри прекрасно знала, что медицинские чудеса не помогут ей. Просто муж ее не любил, и вообще никого не любил, и все больше и больше превращался в угрюмого типа, постоянно бормочущего под нос что-то о рабочем графике, о том, что им надо еще подождать, и лучше он купит дорогой женушке собачку. И, действительно, не столь давно Кит вернулся с работы и вручил жене вместо дежурного букета корзинку с очаровательной маленькой собачкой.

— Вот, посмотри, Терри, щенок, из лучшего питомника, очень породистый, здоровый, чистоплотный, мне пообещали, у нас не будет никаких проблем с шерстью, да и с запахом тоже. Щенок уже подрощенный, обучен всяким трюкам, лапку подает, носит поноску, будет проситься на улицу, если надо выйти. Ты могла бы гулять с ним в парке.

Терри представила себя старой, дряхлой девой, выгуливающей в парке такую же старую, дряхлую собачку, села на диван в гостиной и заплакала. Собачка поглядела на нее и тоже заплакала. Кит достал скулящего щенка из корзины, взял на руки и сел рядом с женой.

— В чем дело, дорогая.

— Я хочу, чтобы ты вернул щенка обратно.

— Терри, но эта мерзкая вонючая псина обошлась мне в целое состояние…

Собака улучила момент и лизнула его в нос, и Терри сквозь пелену слез разглядела, что его лицо мгновенно перекосилось от омерзения. Собака, возможно, была чистоплотная, но не стерильная же. Дети тоже, между прочим, были далеко не стерильными. Мерзкие вонючие спиногрызы служили неиссякаемым источником шума, грязи и беспорядка, то есть всего того, что Кит ненавидел, ненавидел, просто ненавидел!

— Я хочу, чтобы ты отдал собаку обратно. Нам не нужна собака. Нам нужен ребенок.

— О, Господи, вот ты опять…

— Сегодня утром я проснулась и увидела около глаз морщинки…

— Никакие это были не морщинки, ты что-то выдумываешь, Тереза.

— У всех моих подруг, кузин и сестер уже есть дети. Моя сестра младше меня на четыре года, и у них с мужем уже трое чудесных малышей. Люди уже начинают думать, что у нас с тобой что-то неладно, что у нас проблемы…

— У меня нет никаких проблем.

— Ты бродишь по дому ночами, в кромешной темноте, что-то бормочешь под нос и брызгаешь антисептиком на дверные ручки. Ты разговариваешь в саду с цветами и деревьями, и притворяешься, будто цветы и деревья тебе отвечают. А когда мы с тобой пошли на тот банкет, ты без всяких причин избил до полусмерти человека, который подошел к тебе поздороваться…

— Я не выношу, когда малознакомые люди подходят, похлопывают меня по плечу и хватают за руки, у меня начинается клаустрофобия. И я не бил его, разве толкнул немного…

— Ты сломал ему три ребра, ключицу, челюсть и нос, он два месяца провел в госпитале.

— Я послал ему букет и открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, и оплатил больничные счета, и этот милый человек согласился не подавать на меня в суд.

Терри некстати вспомнила о том, что прежде, чем ударить, Кит раз десять, не меньше, вежливо попросил того липучего, приставучего идиота убрать руки, и уж совсем некстати подумала о том, как здорово Кит ему врезал — тот перелетел аж через всю комнату и приземлился головой в чаше перцового пунша. Ах! Терри велела себе собраться и попытаться объяснить мужу разницу между любовью и липкой лентой-ловушкой для мух.

— Я знаю, ты себя чувствуешь так, словно я давлю на тебя…

— Давишь? Нет, ты вовсе на меня не давишь. Ты…

Кит надолго замолчал, видимо, подбирая нужные слова, и Терри видела, как его благородное и мужественное лицо затягивают грозовые тучи и мглистые туманы.

— Нет. Извини, ты не давишь. Ты просто помешалась. Свихнулась. Спятила. Слетела с катушек. Последние три-четыре года мы с тобой разговариваем только о детях, будто в мире нет других тем для бесед. Ты рыдаешь навзрыд, стоит тебе увидеть младенца или беременную женщину. А вечерками ты вяжешь пинетки и другие малышовые одежки…

Терри вскрикнула, как выпавший из гнезда птенец.

— Я отдаю вещи для малышей в сиротский приют!

— Понимаю, дорогая, ты хочешь что-то сделать для бедных брошенных малюток, но и ты пойми. Когда ты постоянно плачешь и вяжешь пинетки, я действительно начинаю беспокоиться о своем душевном здоровье. И о том, что наша с тобой близость стала терять для меня былой шарм. И о том, что мне завтра на работу…

— Вы поссорились? — спросила Виктория, хмурясь.

— Не помню, когда мы последний раз так ужасно ссорились… может быть, вообще никогда. Кит забрал собаку, развернулся и ушел. Я думаю, он пошел к ней. К той женщине.

— К какой женщине?

— К своей любовнице.

4

Кит проснулся далеко за полдень. Первым, что он увидел при пробуждении, была оленья голова на стене, взиравшая на него с навеки остекленевшим укором в карих глазах.

— Доброе утро, дорогая, — вежливо поздоровался Кит.

Голова не ответила. Это была на редкость молчаливая голова. Но уж лучше голова без тела, чем тело без головы.

Кит позволил себе несказанную роскошь неторопливо выбраться из кровати, неторопливо принять душ и неторопливо одеться. Как раз, когда он закончил собираться, в спальню заглянула горничная, подала кофе и, раскланиваясь, сообщила их милости, что завтрак готов. Леди Ланкастер и миссис Джерсей отправились за покупками и прихватили с собой маленького Максимилиана, обещали вернуться к обеду.

— А герр Джерсей?

— Нет, сэр, хозяин еще не вернулся. Тоже обещал, что будет к обеду. И того джентльмена я попросила подождать…

— Какого еще джентльмена?

— Мистера Чамберса, сэр.

На ловца примчался и зверь. Превосходно.

— Где он?

— В библиотеке, милорд.

Кит отпустил горничную, прихватил чашку кофе и направился в библиотеку. Маг, чародей, астролог и ясновидящий в одном лице — м-р Чамберс — бродил туда-сюда среди высоких книжных стеллажей красного дерева.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Кит, закрывая дверь.

Завидев их милость, Чамберс оцепенел, но почти сразу опомнился и станцевал ригодон высочайшего почтения. Как-то чрезвычайно ловко он растекся перед Китом на полу униженной лужей, заискивающе бормоча изощренные комплименты и норовя поцеловать Киту руку или, на худой конец, край ботинка.

Признаться, Кит оказался под впечатлением. Перед ним часто лебезили и раскланивались, но со столь редким усердием и искусством — весьма немногие. Профессионализм в людях Кит ценил и уважал, но… не в областях закабаления и облапошения, увольте.

— Эээ, — протянул он, отпихиваясь от липкого чародея, — полегче… как вас там?

— Чамберс. Соломон Чамберс, милорд. К вашим услугам.

— Сердечно рад, — пропел Кит в угрюмом миноре и врезал Чамберсу в солнечное сплетение. Без особого садизма, но Чамберсу хватило с лихвой. Прорицатель позеленел, свалился на пол и скорчился, протяжно подвывая. Этого он явно не предвидел.

Покуда недальновидный ясновидящий корчился и выл, Кит неторопливо выпил кофе и угостился сигаретой. Раздавив в хрустальной пепельнице тлеющий окурок, поднял Чамберса с пола, отряхнул и усадил в зеленое бархатное кресло.

— Вам лучше?

— Да, сэр. Гораздо. Благодарю за беспокойство. Я все понимаю.

Кит сел в кресло напротив, разглядывая Чамберса. С ясновидящим шарлатаном он встречался в связи с теми жуткими выборами, как помнится. За минувшее время Чамберс не изменился, разве масляно округлился — от сытой и обеспеченной жизни, надо полагать. На вид чародею было что-то около пятидесяти, одет ярко и пестро, обвешан с головы до ног золотыми цепочками, массивными перстнями, оберегами и амулетами. У Чамберса была кудрявая шевелюра, ухоженная козлиная бородка, загибающийся крючком нос и два крохотных, злющих поросячьих глаза, причем левый косил по замысловатой траектории.

— Что же вы такое понимаете, мистер Чамберс.

— Что вы до крайности потрясены случившимся. Поверьте, я тоже потрясен варварским, бесчеловечным…

— Вы-то с какой стати потрясены? — перебил Кит. — Вы же и предсказали Гордону, что на него совершат покушение.

— К сожалению, господин губернатор не внял моим предупреждениям, — заметил Чамберс с невыносимо постной миной.

— Господин первый вице-губернатор, временно исполняющий обязанности губернатора, — уточнил Кит, слегка кривясь.

— А вот это сущая безделица, по-моему, — ответил Чамберс на диво хладнокровно.

— Безделица? Правда?

— Согласитесь, дело не в должности, а в человеке, который занимает эту должность.

Кит вытряхнул еще одну сигарету из портсигара, чувствуя себя так, будто они играют в пинг-понг, причем он нарвался на неожиданно сильного противника.

— Вас допрашивали?

— Разумеется, милорд. Я совершенно добровольно согласился сотрудничать со следствием, мне скрывать нечего, совесть моя чиста. Правда, боюсь, они опять меня не слушают, жаль.

— Что вы им успели наболтать.

— Вам не кажется странным, милорд, что спустя десять дней после покушения следствие не продвинулось ни на полшага, а напротив — все дальше заходит в тупик? Что профессионалам высочайшего уровня не удалось установить личность этого человека, уж не говоря о мотивах и причинах его одиозного поведения? Кто он? Откуда взялся? Ни единой ниточки, ни одной зацепки. Если вы видели пленки с записью покушения, — а вы, конечно, видели, — то не могли не заметить, что этот человек действовал по четкому плану, расписанному буквально по секундам. Как это возможно? Откуда он получал необходимые сведения? Как сумел миновать экстраординарные кордоны безопасности?

— Вот на эти сакраментальные вопросы и будет отвечать следствие. Или у вас имеются собственные версии?

Разумеется, у Чамберса имелись свои версии. Несомненно! Как же иначе?

— Я считаю, этот человек, милорд…

— Да?

— Вовсе не человек.

— Как так?

— Зло. Это само Зло, бесплотное, бестелесное, неуловимое, принявшее человеческое обличье. Вот почему у него нет имени. Вот почему у него нет прошлого.

— И на кой ляд Гордон понадобился этому вашему Злу? — грубо спросил Кит.

— Я смотрю в грядущее, милорд, и вижу там большие потрясения и глобальные перемены. Я вижу рассвет нового мира, и господина Джерсея, простирающего вдаль руку, провозглашающего приход новой эры для Человечества. У него величайшее будущее. Вот отчего силы тьмы, сплотившись, хотят остановить этого великого человека на его пути.

Кит не выдержал и расхохотался.

— Великий? Герр Джерсей? Этот тихий, доверчивый недотепа? Вам самому-то не смешно? В любом случае, когда вас допрашивали, следователи не могли не поинтересоваться методами вашей работы. Я имею в виду то, каким образом вы просчитываете вероятность некоторых событий вроде покушений или побед на выборах. Или в тот раз вы тоже не сообщили Гордону ничего конкретного? Просто задурили ему голову, похлопали по плечу и посоветовали ринуться в эту безумную авантюру? А вдруг что-нибудь да получится. А если бы ничего не получилось, кто бы стал Гордона вынимать из петли? Ведь не вы же?

— Я никогда…

— Хватит. Дело прошлое. Вы мне про покушение расскажите.

— Вы мне не верите, милорд. Я чувствую исходящие от вас сильнейшие флюиды предубежденности, — прошептал Чамберс.

— Мои флюиды мешают вам внятно отвечать на простые вопросы?

Астролог разразился долгой монотонной речью. Методы его работы уникальны. При всем уважении он не в состоянии объяснить их непосвященным. На него нисходят озарения. То врученный ему самой судьбой драгоценный дар, над развитием которого он в поте лице корпел долгие годы. Но не волнуйтесь, он использует свои таланты по прямому назначению, а именно: несет людям свет, счастье и любовь.

Кит молча слушал этот дешевый треп. Хуже всего, что на деле Чамберс был очень серьезным деловым человеком, и к своему бизнесу подходил очень серьезно и очень деловито. Офис прорицателя располагался в уютном каменном особняке в центре Санкт-Константина, буквально в двух шагах от здания городской ратуши. Внутри все было обставлено по последнему писку дизайнерского и технического прогресса. У Чамберса имелся солидный штат сотрудников — секретари, помощники, личная охрана. Он был вхож в самые высокие круги здешнего общества и находился на короткой ноге со многими влиятельными бизнесменами и политиками, в том числе — с бургомистром Санкт-Константина, который являлся одним из его давних клиентов. Именно бургомистр и свел Чамберса с Гордоном, а липкий астролог разглядел в первом заместителе бургомистра на диво лакомую и многообещающую добычу.

— Допустим. А чем вы еще занимаетесь, помимо предсказаний будущего на кофейной гуще деревенским олухам, — сказал Кит, закуривая.

— Зачем вы так. Я помогаю людям, — сказал Чамберс, состроив благостную мину.

— Каким образом?

— Предлагая частные консультации по интересующим их вопросам.

— Должно быть, дорогое удовольствие ваши консультации, — сказал Кит, зажав дымящуюся сигарету между большим и указательным пальцами и отчаянно борясь с искушением ткнуть прорицателю в косящий глаз окурком.

— Хорошее дешевым не бывает, а вы как считаете?

— Я считаю, что вы — первостатейный шарлатан, превращаете умных толковых людей в беспомощных идиотов, и еще берете за это втридорога.

— Милорд, у меня огромный стаж работы. Мои клиенты — люди влиятельные, умные и образованные. Если бы я мошенничал, обманывал, обводил клиентов вокруг пальца, у меня бы уже давно были большие неприятности.

Кит неожиданно понял, что у него не осталось сил продолжать беседу. Близость Чамберса вызывала животное омерзение. Отчаянно захотелось сделать несколько глотков чистой, холодной воды и выйти на свежий воздух. Он резко поднялся, с грохотом отодвинув кресло.

— Не вижу смысла продолжать разговор. Мне лично с вами все абсолютно понятно и было понятно с самого начала. Предупреждаю, если вы опять втравите Гордона в неприятности, я от вас живого места не оставлю…

Чамберс вдруг очень цепко схватил Кита за рукав пиджака, заставив наклониться.

— За него вы не беспокойтесь, — прошептал он певуче, — не надо за него беспокоиться. За себя беспокойтесь. За себя вам очень надо бы побеспокоиться, молодой человек.

Кит вдруг заметил, что левый глаз Чамберса косить перестал, а смотрит прямо ему в лицо, черный, пустой и мертвый.

— Женщина. Я вижу женщину. Красивую и несчастную женщину с синими глазами. Только не к добру она появилась в вашей жизни. Оставьте ее, пока не поздно. Болезнь, безумие, полный крах. Она вас погубит. Погубит. Погубит.

Расставшись с прорицателем, Кит позавтракал, потом вышел на белую, увитую плющом террасу, уселся со стаканчиком чая со льдом и стал думать, и задумался так глубоко, что проморгал появление герра Джерсея.

— Эй, проснись и пой, спящая красавица! — безжалостно прокричал Гордон Киту на ухо.

— Ты что? Что стряслось?

— Ничего. Просто поздоровался.

— Ну, привет.

— Привет, привет. Дай, я тебя обниму, сопляк. Обниму и немножко придушу в объятиях. Ха-ха, не кривись, я пошутил.

— Там тебя твой Чамберс дожидается.

— Я с ним уже переговорил, он уже ушел.

Гордон вложил два пальца в рот и залихватски свистнул. На зов примчалась свора охотничьих собак и прелестная горничная. Собачек Гордон угостил сахаром и распорядился запереть на псарне, а горничной велел принести выпить и закусить.

— Ушел? Сквозь землю провалился? Или обернулся летучей мышью и упорхнул в форточку? — пробрюзжал Кит.

— Перестань. Давай лучше выпьем и закусим. Через часок будет готов обед, к горяченькому как раз вернутся наши птенчики.

— Гордон…

— Вот те раз. А вот этого не надо. Давай не будем отравлять друг другу нашу радостную встречу твоими вечными нудными нотациями.

— Мне все это совсем не нравится, Гордон. И твой Чамберс мне очень сильно не нравится.

— Чем.

— Левый глаз у него косит.

— А если по делу?

— А по делу — редкостная он скотина, — сказал Кит без обиняков.

Гордон мгновенно начал багроветь, как перезрелый томат.

— Послушай меня. Чамберс спас наши шкуры. Если бы не он, ты бы сейчас не в гости, а на наши похороны приехал.

Тебе это не приходит в голову? Кем бы та паскудная тварь ни была на самом деле, он очень сильно хотел убить меня, твою сестру и… Бенцони тоже.

— Знаю, — сказал Кит сквозь зубы.

— Веришь ты в эти вещи или нет, но Чамберс помогает людям. Да спроси кого угодно…

Кого угодно? Кого именно? Политиков и дельцов, которым Чамберс помогал решать их проблемы с импотенцией, пьянством, наркотиками, азартными играми и незаконными финансовыми махинациями? Женщин, которым Чамберс возвращал загулявших мужей?

— И что это, по-твоему, доказывает, Гордон?

— Это доказывает то, что ты закоснел в своих древних первобытных предрассудках, и все, что не укладывается в рамки твоих косных представлений о реальности, ты сразу объявляешь мракобесием!

— Что ж… — проговорил Кит очень неохотно, — возможно, Чамберс и спас тебе жизнь, хотя мне лично кажется, это только ужасное совпадение, дьявольское везение для него. Возможно, он не шарлатан. Возможно, я с головы до пят закоснел в предрассудках. Дело все равно не в этом. Прежде, чем куда-то кинуться, ввязаться в авантюру, хорошо бы подумать, причем своей головой, а не чьей-то чужой. Ты прекрасно знаешь, как жизнь устроена. Если ты сам не думаешь свой головой, кто-то другой начинает думать за тебя.

Гордон не внял предупреждению, а жаль. Влив в себя рюмашку, он, как истинный политик, перешел на личности, без взаимосвязи, зато с пылом.

— Мне вот тоже некоторые твои замашки кажутся странными, но я молчу?

— Ах, и какие же это.

— Носить, к примеру, с собой флакончик антисептика и брызгать на дверные ручки.

— Ммм, ммм…

— Микробы?

— Да.

Гордон захохотал, скаля зубы.

— Микробов миллиарды, сопляк ты зеленый. Триллиарды. То бишь, триллионы. И они постоянно размножаются в анти… в архи… в тригоно… в гомери… ческой прогрессии. Что ты так побледнел? Так считает бесстрастная наука. Наука! Ой, не могу! Вот умора! Наука, ха-ха-ха…

Тут Гордон утратил равновесие, с жутким грохотом свалился под стол, замолчал на секундочку и разразился заковыристой бранью. Некоторые слова Киту, к его вящему стыду, были незнакомы. Наверное, местный диалект. Когда поток красноречия слегка иссяк, Кит приподнял уголок скатерти и заглянул под стол, под которым на четвереньках ползал доктор права, видный политический деятель, без пяти минут губернатор Салема.

— Гордон, ты ушибся?

— Нет, но я не могу выбраться отсюда. Где выход, черт дери!

Так и не найдя выхода, вице-губернатор уселся и жалобно завыл. Грустную его песню без слов и мелодии с удовольствием подхватили охотничьи собаки. Кит вытащил зятя из-под стола и повел по направлению к спальне, подгоняя небольшими пинками. Гордон ругался, вырывался, страстно требовал ружье. Он алкал боли, крови и хотел убивать. Оленей. Киту пришлось утихомирить его небольшим хуком слева, после чего вице-губернатор обмяк и безвольно свалился на кровать.

Кит немного побыл доброй самаритянкой, снял с зятя ботинки и укрыл шерстяным пледом. Ему показалось, Гордон отключился, но он вдруг приоткрыл глаза и бросил на Кита тревожный взгляд.

— Твои люди сказали мне, что этот парень мог работать на Синдикат.

— Возможно.

Гордон загрустил.

— Если так, дела мои довольно плохи…

— Не волнуйся, пупсик. Я не позволю силам тьмы остановить тебя на твоем, безусловно великом и славном, пути, — клятвенно пообещал Кит.

— Чего?

— Ничего. Спи.

Гордон закрыл глаза.

— Я потом свожу тебя в одно потрясающее место, — пробормотал он сонно.

— Куда это? — спросил Кит не без тревоги.

— На канкан. Ух, ты только представь всех этих молоденьких цыпочек, задирающих до потолка свои длинные, гладкие, ослепительно белые ноги.

Кит посидел с ним минут двадцать, чтобы удостовериться, что он по-настоящему уснул и не помчится вышибать мозги разным тварям, потом поднялся и тихо вышел в коридор. И внезапно обнаружил, что смотрит прямо на свою младшую сестренку. Виктория была вся в белом, пленительная, как дриада.

— Как там глупенький пупсик?

— Спит.

— Разнюнился, — безжалостно сказала Виктория, — и ты тоже разнюнился. Вы, мужчины, только с виду крепкие, а на деле — ужасные нюни. Канкан! Фи!

— Ты подслушивала?

Виктория похлопала брата по щеке, было очень больно, между прочим, как если бы она надавала ему затрещин и оплеух.

— Ах, бедненький котеночек. Чего я там, по-твоему, не слышала.

— Как прогулялись? — вежливо спросил Кит, решив сменить тему.

— Чудесно. Мы с Терезой уже и не знали, чем тебя порадовать, ты наш милый и дорогой, и купили тебе галстуков.

— Спасибо.

— Не за что. Ты же мой брат, я тебя люблю. Если у тебя что-то случится… ты мне все расскажешь, не так ли?

— Милая, у меня все хорошо, я здоров, как табун лошадей, и рассказывать абсолютно нечего. Примерь, — поспешно прибавил Кит, обвивая вокруг ее тоненького запястья браслет.

Виктория рассмотрела подарок, оценила чистоту камня, изящество ювелирной работы, прикинула стоимость этой маленькой безделушки и радостно вскрикнула.

— Ой, мамочки, мамочки!

— Тише, зайка, а то муж проснется, схватится за ружье и… бац! Начнет вышибать чьи-то мозги. Лучше не рисковать.

Виктория вздохнула, Кит обнял сестру, чмокнул в макушку и отпустил.

— Знаю, милый, ты не любитель канканов и прочих простонародных развлечений, но составь компанию Гордону, пупсику будет очень приятно.

— Уповаю лишь на то, что линчевания не входят в стандартный набор местных увеселений, — пробормотал Кит под нос.

— Не волнуйся, я уже отчитала пупсика за линчевания… Гордон пообещал мне, что больше постарается никого не линчевать.

— Да. Какое облегчение.

— Кит…

— Что, зайка?

Виктория подождала, пока брат сам скажет ей что-нибудь, может быть, дрогнет под ее испытующим взглядом и сознается во всем, но он молчал. Поэтому Виктория вздохнула, набралась смелости и задала самый главный вопрос.

— Милый, а правда, я думала над этим все утро, почему мы все-таки не скатываемся с нее.

— Откуда не скатываемся, зайка.

— С этой самой… как ее? С земли.

Глава шестая

Крысы, часть первая

1

История военного конфликта на Дезерет, так называемые Особые Территории, брала начало с момента отстранения от должности непокорного губернатора Джона Сэйнта. В самом начале его поистине головокружительного жизненного пути — от помощника пекаря до губернатора, от уличного проповедника до яростного и бичующего Савонаролы — пророк Сэйнт носил прозаическую фамилию Смит.

«Сэйнтом» — святым — Джона Смита прозвали в народе за жестокую и бескомпромиссную критику коррупции, аморальности и повального разложения высочайших государственных институтов вроде Единой Святой Церкви и Дворца. Императора Константина Шестнадцатого мятежный губернатор в своих страстных речах не именовал иначе как «Иродом» и «Императором палачей». Что гораздо хуже, Сэйнт возродил из пепла и придал новое звучание давнишней идее создания на основе Особых Территорий независимого государства со своим правительством, парламентом и церковью. И со своим Императором.

Снискав своими страстными проповедями небывалую популярность среди простого народа, двадцативосьмилетний Сэйнт был избран губернатором Дезерет. Правление его было несчастливым и недолгим. Два стандартных года спустя специальным указом Императора Сэйнт был отстранен от должности, а на его место назначен генерал-губернатор Джеймс Фарелл.

За отстранением мятежного губернатора последовали яростные митинги сотен и сотен тысяч его возмущенных сторонников. Опасаясь беспорядков, Сэйнта схватили, арестовали и бросили в сырые и темные казематы Священного Трибунала, где непокорный политик провел несколько месяцев в одиночной камере. Отцы-дознаватели каждый день избивали его и жестоко пытали. Сэйнт потерял зрение, а его симпатичное лицо превратилось в бесформенное месиво рваных шрамов. Его морили голодом, а из-за бесконечных истязаний он был близок к тому, чтобы лишиться рассудка. Ночами, связанный, распластанный на ледяном каменном полу, с кляпом во рту, корчась на дне узкого каменного мешка, Сэйнт чувствовал, как голодные тюремные крысы грызут пальцы на руках и ногах.

Сэйнт бы так и сгинул в тюрьме, но пылкие приверженцы провернули ошеломляющую по дерзости военную операцию, захватив тюрьму Священного Трибунала, и спасли своего вождя. Освобождение Сэйнта послужило сигналом к массовым волнениям, в результате которых столица Дезерет, город Дис, была разграблена, сожжена и разорена. Беспорядки быстро перекинулись и на другие поселения Дезерет.

Император Константин отдал приказ о введении чрезвычайного положения и переброске на Дезерет дополнительного контингента войск Регулярной Имперской Армии. И вот, Вселенская Мясорубка пришла в движение.

Растянувшаяся на два десятилетия ожесточенная война с мятежниками, уклончиво именуемая «незначительным локальным конфликтом», пожирала жизни, как молох. Имперские солдаты, окрещенные местным населением то ли за серый цвет мундиров, то ли еще по каким-то причинам «имперскими крысами», убивали сэйнтистов; сэйнтисты — имперских солдат. Кровь лилась рекой, политики молчали, предоставив право говорить лучевым винтовкам.

Что касалось отстраненного от власти мятежного губернатора, то Сэйнт с преданными приспешниками скрывался в стальных бункерах, запрятанных глубоко в горах, в лабиринтах выработанных Джет-шахт, коих на Дезерет сохранилось в изобилии еще с полулегендарных времен погибшей Федерации. Вдохновенный пророк Священного Улья, любимец красного ангела, Отца Аваддона, прятался и ждал своего часа.

Между тем на Дезерет, в пригороде Диса, располагался завод, принадлежащий «Ланкастер Индастриз». Как и прочие заводы Корпорации, разбросанные по всему белу свету, комплекс производил спин-передатчики. Основанный три сотни лет тому назад, завод исправно функционировал все эти годы и с течением времени превратился колоссальный суперсовременный высокотехнологичный заводской комплекс, оснащенный научными лабораториями и собственным грузовым Би-портом. Персонал комплекса составлял сорок пять тысяч человек и приносил львиную долю доходов в городской и федеральный бюджет.

По мере сил, Корпорация вкладывала средства в благоустройство и развитие инфраструктуры Дезерет и столицы — Диса — в строительство высокоскоростных магистралей, прокладку коммуникаций, возведение жилых зданий, школ и больниц.

Как раз перед тем, как вспыхнуло сэйнтистское восстание, в знак признательности и благодарности за многолетнее и плодотворное сотрудничество с властями и местными жителями корпорация планировала возвести Оперный Театр и передать в дар столице Дезерет, Дису. Увы, этим планам помешала война. Строительство театра заморозили.

Военные действия не пошли на пользу не только культуре, но и промышленности. Заводской комплекс бомбили. И сжигали. За двадцать лет мятежей завод пришлось трижды восстанавливать фактически с нуля, из праха и пепла. Профсоюз и местные власти вовсю доделывали начатое винтовками грязное дело, занимаясь шантажом, политическими спекуляциями и откровенным саботажем.

Уже к тому времени, как Кит возглавил Корпорацию, ситуация с заводом была очень скверной; а еще через три года превратилась в катастрофическую. Управляющий заводского комплекса Огилви завалил вышестоящее руководство срочными депешами, докладными записками, отчетами и просто слезными мольбами о помощи. Он оказался настолько настойчив и упрям, что дошел до высшего руководства и добился аудиенции у лорда Ланкастера и лорда Торнтона.

Нельзя сказать, чтобы титаны промышленной индустрии были так уж сердечно рады управляющему.

— У вас есть пять минут, господин Огилви, — предупредил Ричард. — Честно говоря, мы вообще согласились принять вас лишь оттого, что вы захламили письменный стол многоуважаемого лорда Ланкастера вашими докладными записками.

— Ужас, как захламили, — пробормотал Кит, страдальчески потирая висок.

— Сами видите, у лорда Ланкастера от ваших записок начинается мигрень.

— Ненавижу всякий хлам, — сказал Кит, кривясь.

Ричард тоже успел порыться в хламе и оттого находился в курсе дела.

— Господин управляющий Огилви, не стану ходить вокруг и около. Мы ничем не можем вам помочь. Переброска промышленных мощностей с Дезерет на Каенн — дело решенное. Специальное постановление по данному вопросу восемь дней назад было вынесено на заседании совета директоров Корпорации, о чем я сообщил вам в служебном письме.

Кит молчал, ибо тоже считал переброску промышленных мощностей с охваченной войной Дезерет на пока еще мирный Каенн единственным здравым выходом из положения. Что он мог еще прибавить? Ничего. Разве развести руками. И пожать плечами. Так бы он и поступил, но что-то Кита остановило. А именно, ему сделалось кристально ясным, что сейчас управляющий выйдет из кабинета, пойдет и выбросится из треклятого окна треклятого здания… то есть, Ланкастерского Делового Центра… то есть, Копилки.

— Стоять! — заорал Кит, до глубины души поразив Ричарда, управляющего и себя самого. — Что это вы удумали? Я не позволю вам безобразничать в нашем прекрасном здании!

Как знать, возможно, у него просто разыгралось воображение. Или нет? Во всяком случае, пожилой, степенный управляющий был близок к тому, чтобы разрыдаться, как маленький ребенок.

— Милорд, я проработал там сорок лет… завод был для меня всем… моей жизнью.

— Господин управляющий, мы, конечно, всячески поощряем лояльность Корпорации, но не такой же ценой. Учитывая ваши заслуги, мы предоставим вам отличное жилье на Каенне, в столице Сент-Джеймсе. Вы сможете спокойно доработать год, оставшийся вам до пенсии. Ваши внуки пойдут в лучшую школу, получат отличное образование…

— А что с остальными? — спросил управляющий подавленно.

— Да. Остальные. Ну что ж, человек двести-триста высококвалифицированных инженеров и техников мы тоже сможем перевести на Каенн, о каковом факте многоуважаемый лорд Торнтон должен был известить вас в служебном письме.

— Допустим, но куда вы денете еще сорок тысяч рабочих, из них — подавляющее большинство молодых здоровых парней, которым надо кормить семьи. На следующий же день после закрытия завода они возьмут в руки оружие и присоединятся к сэйнтистским повстанцам!

— А это лишний раз доказывает, что некоторые… честно говоря, многие рабочие отнюдь не благонадежны, следовательно, вот еще одна веская причин закрыть завод и перенести производство на Каенн, — заметил Кит здраво и разумно.

Управляющий поник головой.

— Хорошо. Прошу прощения, что отнял ваше драгоценное время.

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Вы знаете, — ответил Огилви едва слышно.

Кит все еще не был уверен, что они понимают друг друга правильно. И все же.

— Так… господин управляющий. Поезжайте в гостиницу, отдохните, выспитесь хорошенько, наверняка вы утомились с дороги. Я заеду часам к девяти вечера, и мы сядем и спокойно, без слез и истерик, обсудим мой план.

— Что за план? — спросил Огилви шепотом.

— План вывода завода из затяжного кризиса, — пробубнил Кит под нос, втихомолку проклиная свою мягкотелость на чем свет стоит.

Управляющий, не медля ни секунды, бухнулся на колени и принялся целовать их милости руки, бормоча под нос что-то восхищенно-несуразное.

— Отец наш родной, заступник, радетель и благодетель…

Кит не переносил, когда ему целуют руки. Это ведь было не стерильно! Не слишком деликатно он выпроводил Огилви восвояси и вернулся к себе.

— Ты ведь никуда не пойдешь, — сказал Ричард.

— Пойду.

— Зачем?

— Ты оглох? Затем, чтобы обсудить план вывода завода из затяжного кризиса.

Голубые глаза Торнтона сузились, готовясь метать молнии.

— Какой к чертям план! Ты шутишь? У тебя нет никакого плана!

Кит решил не сотрясать воздух понапрасну, а молча достал из нижнего ящика письменного стола увесистую папку в черной обложке и протянул Торнтону. Ричард уселся и принялся читать. Через пару минут чтения у него глаза на лоб полезли.

— Ты сам это написал?

— Черкнул пару строк, когда выдалась свободная минутка, — ответил Кит, скромно потупя взор.

Пару строк черкнул, полюбуйтесь-ка. В действительности, Ричард держал в руках безукоризненно составленный, проработанный до мелочей, прекрасный, будто поэма, невероятно толковый и реалистичный план по выводу заводского комплекса из затяжного кризиса.

— Прелестно, но, упертый ты идиот, совет директоров уже принял специальное постановление о переносе производства с Дезерет на Каенн!

— Согласно Уставу Корпорации, в подобных случаях постановления совета носят рекомендательный характер, а окончательное решение остается за президентом. То есть, за мной. И согласие вице-президента мне не требуется. Хотя было бы желательно, — прибавил Кит, секунду поразмыслив.

Если он рассчитывал смягчить свою речь, то напрасно. У Ричарда нехорошо засосало под ложечкой, будто он предвидел, сколько неприятностей обрушится на них из-за проклятого завода.

— Объясни, на черта тебе эта головная боль! Повстанцы плевать хотели на твои стройные экономические выкладки. Власти, к сожалению, тоже.

— Иногда… Ричард… должны найти в себе мужество и достоинство, и поставить государственные интересы выше личных. Если мы уберемся с Дезерет, это будет означать, что мятежники победили. Если какие-то твари возомнили, что могут безнаказанно громить наши заводы, жечь наши церкви и оскорблять нашего монарха, черта с два! Им это с рук не сойдет! — закончил Кит яростно и раздавил сигарету в переполненной пепельнице.

Боже правый! Кит вовсе не шутил. Благородный гнев объял его с головы до пят.

— Отлично. И что ты теперь собираешься делать? — спросил Ричард подавленно.

— Что? Да очень просто. Поеду туда и лично разберусь со всем этим.

— Куда? К Огилви? — не понял Ричард.

— Нет. На Дезерет.

Неделю спустя после этого разговора лорд Торнтон уныло волок свою сиятельную особу в кабинет председателя совета директоров Корпорации Виктора Мерфи. Спеленатый шерстяными пледами и теплыми одеялами, как мумия бинтами, старик поджидал в своем мрачном логове, окруженный восьмью глухонемыми адъютантами в белой униформе.

— Благодарю, что зашли, лорд Торнтон. Садитесь. Когда отправляетесь?

— Послезавтра, — пробормотал Ричард, опускаясь в черное кожаное кресло, настолько неудобное, что оно напоминало «ведьмин стул», одно из прославленных в веках орудий пыток инквизиции. Он сразу ощутил себя, будто зажатым в тисках и, вдобавок, начал потеть. Нервы здесь были не причем. Температура воздуха в кабинете Мерфи постоянно поддерживалась на уровне сорока пяти градусов по Цельсию, и круглосуточно на полную мощность работали встроенные системы увлажнения воздуха. Жар и влага создавали атмосферу тропических джунглей. Старик любил жаловаться, мол, промерз до самых дряхлых костей, в то время как его несчастные визави превращались в склизкие лужицы потной протоплазмы.

— Значит, послезавтра, — повторил Мерфи. — Со стороны лорда Ланкастера не слишком-то дружеский поступок — отправлять вас в командировку в район интенсивных боевых действий.

На самом деле Кит никого никуда отправлять не собирался, ибо хотел поехать на Дезерет сам. Ричарду пришлось потратить уйму времени и сил, отговаривая товарища от столь сомнительного мероприятия.

— Кит рвался ехать сам, и мне пришлось обещать, что я поеду и разберусь.

— Понятно.

— Рад за вас, но я лично ума не приложу, из-за чего поднялся шум, — процедил Ричард.

— Ну, ведь речь идет не об одном из рядовых предприятий Корпорации. Это один из десяти наших крупнейших промышленных комплексов и, в некотором роде, имперский форпост на потенциально мятежных Особых Территориях. Практически не сомневаюсь, что Кристофер выказывает ослиное упрямство не по своей воле. Наверняка получил на сей счет секретное распоряжение сверху.

Ричард нисколько не утешился этой мыслью, ибо распоряжения, поступающие сверху, имели скверную тенденцию оказываться путаными и противоречивыми, а порой — совершенно невразумительными и опасными.

— Вы взглянули на его бизнес-план? — кисло спросил Ричард старика.

— Да. Посмотрел. К сожалению, даже при самом лучшем раскладе без сокращения производства и увольнений все равно не обойдется.

— Мы уже обсудили вопрос с лордом Ланкастером, будем первым делом увольнять неблагонадежных. Управляющий Огилви предоставил нам списки.

Мерфи прищурился.

— Я на вашем месте потрудился бы проверить эти списки на основе информации, полученной из независимых источников.

— Уже проверили. Кажется, этот Огилви все же на нашей стороне.

Мерфи клацнул зубами.

— И вот еще что. От профсоюзного лидера вам надлежит избавиться тоже. Причем в первую очередь. Насколько я понял, он там больше всех воду баламутит.

— Уже разобрались.

— Ликвидировали? — уточнил Мерфи с ледяным спокойствием.

— За кого вы нас принимаете? — возмутился Ричард. — Нет. Его арестовали и посадили по обвинению в хищении особых крупных размеров, и теперь с этим типом разбирается местное бесстрастное и абсолютно неподкупное правосудие.

Не сказать, чтобы старик был доволен. Мерфи предпочитал решать вопросы по старинке, дешево, сердито и наверняка. Пулей в лоб.

— Раз вам так удобней, мальчики… — пробурчал он кисло.

— Что ж, мистер Мерфи. Счастлив, что сумел удовлетворить ваше любопытство. Позвольте откланяться. Мне нужно собирать вещи. Путь-то не близкий.

Мерфи взглядом пригвоздил Ричарда обратно к креслу.

— Прежде, чем вы уйдете, хочу сказать вам кое-что.

— Да? Я весь внимание.

— Будьте очень, очень осторожны.

Ричард прижал ладонь к груди и закатил глаза.

— Ох. Спасибо.

— Я говорю вполне серьезно, лорд Торнтон. Вы представить не можете, что в действительности творится на Дезерет.

— То есть?

Прежде, чем пуститься в рассказ, Мерфи подождал, пока адъютанты распылят из пульверизаторов воду, смешанную с эфирными маслами. Теперь струящийся по лицу Ричарда пот благоухал розмарином, бергамотом, можжевельником, и слегка отдавал камфарой.

— Прошу прощения за неудобство, лорд Торнтон, но за целый день болтовни у меня, случается, пересыхает во рту, и я не могу говорить со вставной челюстью. Эх. Зачем же я вас позвал? Неужто пожаловаться на свои старческие хвори?

— Кажется, вы обещали пролить свет на события, творящиеся на Дезерет.

— Скажите, слыхали вы когда-нибудь о религиозной организации Свидетелей Страшного Суда, которая много-много лет назад базировалась на Дезерет?

Ричард порылся в памяти и отрицательно покачал головой.

— Нет. Никогда.

— Вот так и проходит земная слава. А ведь восемь столетий тому назад организация Свидетелей наводила трепет не только на вождей Свободного Мира, но и на лидеров Старой Федерации. Что гораздо интересней, после падения Федерации Свидетели Страшного Суда оказались единственной группировкой, сумевшей установить контакт с Черным Триумвиратом и наладить взаимовыгодное сотрудничество с Великой Сопричаствующей Машиной.

— Что ценного они могли предложить всемогущему Триумвирату? — спросил Ричард заинтересованно.

— Да очень просто. Крупнейшее месторождение Джет в известной человечеству Вселенной. Не больше. Но и не меньше. А без Джет, само собой, Джет-корабли и боевые колесницы превращаются в бесполезные консервные банки. Свидетели, между прочим, не просто добывали Джет, а по собственным методикам производили Джет-топливо, по качеству многократно превосходящее все известные на тот момент синтетические аналоги, и притом — вполне доступное по цене. Свидетели поставляли Триумвирату топливо, а взамен получали золото. И кое-какие технологии.

— Почему Триумвират просто не захватил рудники Джет, как некогда проделал с копями услада-плюс на Эпллтоне, чтобы добывать Розовую Сому? — подивился Ричард.

— Не забывайте, что не-существа были практически беззащитны и безоружны, а Свидетели обладали мощной армией, шпионской и разведывательной сетью, диверсионными отрядами. Вдобавок, Триумвирату требовались союзники за пределами его технократической империи.

— Чтобы сокрушить Свободный Мир?

— Верно. А впоследствии… кто знает… — они могли расправиться с самим Триумвиратом.

— Неужели эти Свидетели были настолько могущественными?

— Сейчас, конечно, трудно в это поверить, но на пике своего расцвета организация ничем не уступала Синдикату. Откуда, по-вашему, взялись Особые Территории? Все это — миры, некогда колонизированные Свидетелями Страшного Суда. И, пожалуй, можно смело утверждать, что они были весьма близки к созданию собственного государства, способного на равных конкурировать со Священной Ортодоксией или Свободной Торговой Колонией.

У Ричарда рот приоткрылся от удивления.

— Надо же! Теперь я почти жалею, что так плохо учился в школе.

Мерфи коротко, ржаво хохотнул.

— Не жалейте. О самых интересных вещах никогда не рассказывают в школе. О Свидетелях, равно как и о настоящем происхождении Особых Территорий, известно лишь узкому кругу специалистов, работающих в засекреченных архивах. Видите, я сэкономил вам массу времени, которое вы могли потратить, копаясь в пыльных бумажках.

— Ясно. И что же случилось со Свидетелями? Куда они исчезли?

— Здесь тоже много загадок. И версий. На мой взгляд, самая правдоподобная из них — организация Свидетелей была уничтожена спецслужбами Священной Ортодоксии через два стандартных года после падения Черного Триумвирата, как раз в то время, когда Джек Ланкастер, Франц Максимилиан и Константин вели переговоры о создании Империи. Но, как можно судить по событиям последних двух десятилетий, организация… была уничтожена… не до конца.

Свидетели просто ушли глубоко в подполье. И затаились. Пять столетий они ждали… мессию, того, кто возродит организацию из праха и пепла. И дождались. Он пришел.

— Сэйнт? — догадался Ричард.

— Попали в точку, — сухо проговорил Мерфи.

Ричард поразмыслил.

— Но… чего они, собственно, добиваются? Вы сказали, что это религиозная организация, каковы их воззрения?

— Их религиозная доктрина изрядно запутана; если вкратце, Свидетели верят в очищение человечества спасительным пламенем Страшного Суда и последующее возрождение в виде Священного Роя под водительством их божества, красного ангела, Отца Аваддона.

— Кого?

— Принесите книгу, — слегка раздраженно велел Мерфи своему помощнику.

Тот, привычно прочтя распоряжения патрона по губам, почтительно поклонился, удалился и через минуту вернулся с толстым, на вид очень старым и потрепанным фолиантом в красном переплете. Положил книгу на стол перед Ричардом и принялся листать рукой в стерильной перчатке, пока не нашел нужную страницу.

— Вот, лорд Торнтон, взгляните, — сказал Мерфи.

Ричард уставился на иллюстрацию. Вполне определенно, она изображала пресловутого папашу Аваддона. Красный ангел представлял прекрасного юношу с длинными золотыми локонами, облаченного в пурпурную тунику, с крыльями за спиной и с пылающим мечом в руке. За сим любое сходство с когда-либо виденными Ричард каноническими изображениями ангелов заканчивалось. Нимб вокруг головы красного ангела был кольцом бушующего пламени. Руки его при внимательном рассмотрении обладали пугающим сходством с сегментированными конечностями членистоногого насекомого. А еще у него было восемь глаз, расположенных на голове в два ряда, как у паука. Все глаза были нечеловеческими, выпуклыми, блестящими и угрюмыми, будто бездны Шеола.

— Что за тварь… не удивлюсь, если ей приносили человеческие жертвы, — пробормотал Ричард.

— Возможно, и приносили, лорд Торнтон. Вот почему я прошу вас быть очень осторожным, когда вы прибудете на Дезерет, вести себя крайне осмотрительно и никому и ничему там не доверять, — проговорил Мерфи устало.

Старика начала мучить сильная одышка, и лица его глухонемых помощников отобразили легкий намек на нетерпение. Видимо, председателю совета директоров предстояли какие-то процедуры, позволяющие поддерживать исправное функционирование его предельно изношенного организма. Поняв, что пора убираться восвояси, Ричард встал и направился к выходу.

— Постойте-ка… а лорд Ланкастер в курсе? — спросил он, обернувшись в дверном проеме. — Да? Но Кит ничего не говорил мне.

Мерфи раздраженно клацнул фарфоровой челюстью. В гибких трубках, опутывающих его иссохшее тело, забулькали мутные жидкости.

— Я предвидел, что не скажет, и оттого мне пришлось повторять мой рассказ. Я опасаюсь, Кристофер отнесся к этой истории необычайно легкомысленно и не понимает, с чем мы имеем дело. А имеем дело мы с помешанными, оголтелыми, злобными и мстительными фанатиками. Переговорами проблему не решить. Политики здесь бессильны. Как и военные. Остановить фанатиков может лишь одно…

Ричард замахал руками.

— Нет, не подсказывайте, я сам. Остановить помешанных фанатиков может лишь другой, еще более помешанный фанатик? Я угадал?

— Вы гораздо умней, чем кажетесь, лорд Торнтон, — сухо сказал Мерфи.

— Спасибо.

— Ох. Это не комплимент. До свидания. Когда вернетесь, жду вас с подробным отчетом.

В итоге производство было сокращено на четверть, объявлено об увольнениях, а профсоюзный лидер, горячий сторонник Сэйнта, арестован и упрятан в одиночную тюремную камеру, где дожидался приговора по сфабрикованному делу о хищениях.

А лорд Торнтон отправился с неофициальным визитом в мятежную провинцию. Беседовал с рабочими, обедал с чиновниками, встречался с местными влиятельными политиками, побывал на передовой и зачитал солдатам торжественную эпистолу от Императора, благословляющую доблестных воинов на ратные подвиги. Он также попал под бомбежку, принял участие в тушении пожара на заводе и пережил несколько самых феерических часов в жизни, забаррикадировавшись в кабинете управляющего Огилви и отстреливаясь от повстанцев.

Поселился Ричард в одном из немногих уцелевших зданий в городе, отеле сети «Комфорт и Блаженство», деля свой неправдоподобно роскошный семикомнатный номер-люкс неизбежными и неистребимыми саттелитами всякой разрухи — тараканами и крысами. Вышколенный персонал отеля поминутно приносил сиятельному постояльцу извинения за неудобства, включая перебои с горячей и холодной водой, а также электричеством и связью. И все же, самым тяжким испытанием для Ричарда стала погода.

Дезерет входила в весьма ограниченное количество известных человеку миров, которые были сочтены пригодными для освоения и колонизации без затратного строительства биокуполов. На планете не моросили кислотные дожди и не плескались метановые океаны и реки. Активная вулканическая деятельность прекратилась десятки миллионов лет тому назад. Сила тяжести соответствовала земной, воздух был хоть и беден кислородом, но пригоден для дыхания, здесь имелось значительное количество как пресной, так и соленой воды, и некоторое количество земель, теоретически подходящих для культивации и возделывания сельскохозяйственных культур.

Однако слово «пригодный» вовсе не означало «комфортный». Так, на Дезерет существовало всего два времени года: лето и зима, причем каждый из сезонов длился всего семнадцать стандартных суток. Все местное лето белая тройная звезда Дезерет, находясь в зените, обрушивала на планету потоки света, раскаляя поверхность порой до шестидесяти градусов Цельсия. С закатом наступала зима, сопровождающаяся полярной ночью и полярными сияниями. Невзирая на относительную кратковременность, зима была самая настоящая, с обильными снегопадами и сильными заморозками.

За бесчисленные сотни миллионов лет местная скудная флора и не менее жалкая фауна сумели приспособиться к безостановочному круговороту обжигающей жары и студеного холода, но этого никак было сказать о колонистах, а также завезенных ими с Земли и ее колоний животных и растениях. Поэтому после первичного терраформирования приемлемые условия для существования людей поддерживались за счет метеоспутников и биологических орбитальных станций.

Система исправно работала столетиями… вплоть до сэйнтистского восстания. У повстанцев имелись дальнобойные ракетные установки, при помощи которых они регулярно сбивали имперские спутники-пеленгаторы, спутники ПВО или передающие спутники имперских каналов, но порой доставалось и метеоспутникам. Починка их обходилась дорого и занимала недели. Погода, само собой, портилась и выделывала адские коленца. Посреди и без того мимолетного местного лета шел снег, а в разгаре Семнадцатидневной Зимы на несчастных жителей Дезерет обрушивались ледяные дожди. Неполадки метеоспутников и капризы погоды унесли едва ли не больше жизней военных и гражданских, чем, собственно, вооруженный конфликт.

Но Ричард был молод, здоров, пьян, и снег в поистине адскую жару воспринял, как забавное приключение. Вместе с запасом адреналина на годы вперед Ричарду представилась возможность составить мнение о человеке, заварившем эту кашу — о Сэйнте. Что за человек сумел в одночасье превратить цветущий и мирный край в пепелище? В поисках ответа на этот вопрос Ричард побеседовал с множеством людей, знавших мятежного губернатора лично, а также просмотрел все немногие уцелевшие в архивах записи публичных выступлений Сэйнта. Смотреть, — как решил он, было далеко не столь утомительно, как читать.

Без сомнения, Сэйнт мог и умел производить чрезвычайно сильное впечатление. Ричард в полной мере ощутил почти магическое воздействие его речей, несмотря на то, что это были скверного качества записи почти двадцатилетней давности. Впрочем, именно таким образом бывший помощник пекаря сделал карьеру — после некоего Божественного озарения бросил работу в пекарне, и начал ходить по улицам и проповедовать, неся согражданам слово отца Аваддона.

Безумие? Конечно, но оно работало. Как? Неизвестно, но у Ричарда мороз бежал по хребту, когда он слушал, как Сэйнт, пылая величественным гневом, живописует кары, какими Бог покарает Город Городов, столицу Империи, Форт Сибирь, как рухнет и бесследно сгинет великая Империя, и говорил об этом столь ярко, будто видел грядущую катастрофу своими глазами.

Допустим. Только скольких безумных пророков и якобы богодуховенных визионеров знала история — не счесть. Все они закончили очень плохо и довольно быстро. Почему здесь ситуация приняла другой оборот? Непонятно. Люди, лично знавшие беглого губернатора, отзывались о нем сплошь в самых возвышенных выражениях. Бескорыстный аскет, защитник бедных и угнетенных, праведник, человек чистейшей и кристальнейшей души. Другие истории, что Ричард услышал о Сэйнте, вызывали еще меньше доверия. Будто, преисполняясь Святого Духа, Сэйнт исцелял наложением рук и пророчествовал; будто ему хватало мимолетного взгляда, чтобы проникнуть в самые сокровенные тайники человеческого сердца…

Ричард с удовольствием посмеялся бы над этими россказнями, но только… Сэйнт пользовался огромной поддержкой у местного населения. Чиновники, политики, местные дельцы поддерживали Сэйнта не только словом, но и делом, благодаря чему повстанческая армия не испытывала недостатка ни в провизии, ни в оружии, ни в финансах. Имперские солдаты, наслушавшись историй о магических способностях и деяниях мятежного губернатора, массово дезертировали, а то и переходили на сторону врага.

Так или иначе, у Ричарда не было сил, особого желания, да и официальных полномочий разбираться с этим поразительным феноменом массового оглупления. Уладив дела с заводским комплексом, Ричард завершил свою скромную миссию и вернулся в столицу. По возвращению его вызвал к себе для приватной аудиенции благой Василевс. Они долго беседовали, а под занавес их разговора государь лично надел лорду Торнтону на широкую грудь Орден за Заслуги и расцеловал в обе щеки.

Вечерком Ричард зашел к Киту.

— Вот пижон ты, Торнтон, — сказал Кит, — нацепил на себя какую-то побрякушку и доволен по самое не балуйся.

— А ты — живодер, — ответил Ричард, скалясь, — маниакальный, упертый живодер.

— Ну, ведь все закончилось хорошо?

— Попомни мои слова, ничего еще не закончилось, все еще только начинается, — мрачно предрек Торнтон и, к сожалению, оказался совершенно прав.

За несколько месяцев до того, как Кит познакомился с прекрасной, синеглазой и очень несчастной миссис Лэнгдон, на злополучном заводе разразилась забастовка. Война продолжалась, экономическая ситуация ухудшалась, рабочие, столкнувшиеся с перспективой медленной голодной смерти, принялись бунтовать. Люди требовали повышения зарплаты, социальных гарантий, прекращения увольнений, отставки управляющего Огилви, чтобы с их земли, наконец, убрались войска Империи, и отрезанную голову их дорогого владельца лорда Ланкастера на серебряном блюде рабочие требовали тоже.

Последней каплей, переполнившей чашу их терпения, стал митинг протеста. Первоначально предполагалось, что уволенные рабочие соберутся на специально отгороженной площадке возле заводского комплекса, выскажут свое недовольство и разойдутся. Митинг был санкционирован мэрией Диса, но на случай беспорядков к заводу с утра подтянули отряды Гражданской Милиции. Рабочие пришли, многие с семьями, женами и детьми и с написанными от руки на кусках картона плакатами: «ПОЗОР КОРПОРАЦИИ, ЛИШАЮЩЕЙ КУСКА ХЛЕБА НАШИХ ДЕТЕЙ»…

Мирный митинг быстро перерос в кровавое побоище, когда митингующих не только словом, но и делом поддержали вооруженные повстанцы, совершившие очередной, великолепно скоординированный и спланированный налет на Дис. При поддержке рабочих сэйнтисты разоружили заводскую охрану, вывели на задний двор руководство, включая управляющего Огилви, и принялись вершить скорый и неправый суд. Разрозненные остатки отрядов Гражданской Милиции, сумевшие выжить в этой кровавой каше, ударились в паническое бегство. После того в городе было объявлено чрезвычайное положение, и унимать бунт пришлось уже тяжеловооруженным подразделениям Регулярной Армии под руководством генерал-губернатора Фарелла. В сухом остатке имелось пятьсот погибших и свыше трех тысяч раненых.

Что до лорда Ланкастера, то на следующее утро он проснулся знаменитым. Печально знаменитым. Подробности кровавой бойни просочились в прессу, спровоцировав невероятный скандал. И отвечать за последствия пришлось Киту, по неведомым причинам избранному козлом отпущения.

Его обвиняли в том, что он — безжалостный убийца мирного трудового люда. И в том, что он — тайный социалист, едва ли не собственными руками создающий на своих заводах подпольные революционные ячейки. Само собой, его обозвали монархическим прихвостнем. В то же время, его сочли виновным в поддержке сепаратизма. Левые, правые и особенно центристы с упоением возложили на лорда Ланкастера ответственность за вопиющие огрехи военного командования, провалы политического руководства и крах социальных реформ.

Первое время его развлекала эта шумиха, но уже очень скоро начала доводить до исступления. Пресса следовала за ним по пятам, репортеры жадно ловили каждое его вскользь оброненное слово и каждое слово перевирали. Сотрудники начали от него шарахаться. Знакомые смотрели косо и криво. В запале общего негодования лорда Ланкастера едва не вышибли из Консервативной Партии, остановило руководителей Партии лишь то здравое соображение, что лорд Ланкастер являлся одним из главных спонсоров оной. Терри начиталась ужасных статей в газетах и держалась с мужем очень настороженно, должно быть, опасаясь, что при любом промахе с ее стороны благоверный наймет снайпера, который проделает в голове леди Ланкастер аккуратную круглую дырочку.

Внешне Кит держался спокойно, но внутри был деморализован. Он всего лишь хотел, чтобы его заводы работали исправно, как часы. Неужели он хотел слишком многого?

Ричард до поры до времени молчаливо и сочувственно взирал на его мучения, но, в конце концов, не выдержал.

— Сколько ты еще собираешься убиваться? В чем дело?

— Меня едва не исключили из Партии…

— И в чем беда? Зачем ты вообще туда вступил, объясни.

— Я считал, что должен проявить сознательность и обозначить свою гражданскую позицию, — пробубнил Кит под нос, поделом чувствуя себя полным придурком.

— Милый мальчик, единственный известный мне способ достоверно обозначить свою гражданскую позицию — не вступать ни в какие партии. Ягненочек мой. Когда тебя называют убийцей и императорским прихвостнем, тебя не ругают. Тебя хвалят.

Кит и сам это понимал, но легче ему не становилось, совсем нет.

— И все же мне стоит выступить перед прессой, разъяснить ситуацию. Сколько еще я буду от них бегать?

— Интересно, что ты им скажешь. Что там были и другие плакатики, вроде КОНСТАНТИН — ИМПЕРАТОР ПАЛАЧЕЙ? Что это была политическая акция? Ты хочешь обзавестись настоящими неприятностями?

— Все это сейчас были риторические вопросы, верно, — пробормотал Кит.

— Я понимаю, ты расстроен, я тоже расстроен, уж поверь.

— Ты-то почему, Ричард?

— Потому что это все еще не конец. Далеко не конец.

* * *

Постепенно шумиха улеглась. Невзирая на чрезвычайные политические и экономические обстоятельства, завод удалось удержать на плаву. Кит счел возможным выкинуть эту историю из головы. Забот у него хватало с лихвой. Глобальная реорганизация и реструктуризация Корпорации — длительный, трудоемкий, болезненный, но необходимый процесс широкомасштабного переоснащения и модернизации заводов Корпорации, начатый еще его покойным отцом. Контракты на строительство Би-портов. И самое главное — разработка Второго Прототипа чипа Стандартного Дружелюбия, который обещался в недалеком будущем стать настоящим прорывом в индустрии сверхдальней связи.

Так что Кит занялся насущными делами и грандиозными проектами, а жернова Великой Вселенской Мясорубки, тем временем, замерли на мгновение, скрипнули и вновь принялись за работу, перемалывая в бесформенное месиво человеческие тела, души и судьбы, и неожиданно его тоже втянуло туда.

А началось все невинно, исподволь. Тем утром, по обыкновению пробежавшись трусцой по парку и облившись ледяной водой, Кит откушал тарелочку овсянки с молоком и едва-едва принялся за первую чашку кофе, как его слуха достиг громогласный львиный рык.

Способность издавать эти дикие звуки, несомненно, Ричард унаследовал от длинной череды свирепых и бородатых норманнских предков, что воевали и захватывали невиданные сказочные земли, а, возвращаясь домой, пировали в хрустальных чертогах Валгаллы, кормя с руки, как домашних птах, огнедышащих Валькирий. Как обычно, Киту показалось, что он пережил небольшой Рагнарёк, хотя это просто Ричард стиснул его в дружеских объятиях.

— Что за шум?

Кит немедля получил ответ на свой вопрос, когда следом за Ричардом в дверях появился начальник Имперской Гвардии, а с ним в качестве почетного караула два десятка подтянутых, молодцеватых гвардейцев в парадной униформе. Начальник Гвардии торжественно расшаркался.

— Утро доброе, господа. Приношу глубокие извинения за вторжение и беспокойство, покорнейше прошу меня простить, лорд Ланкастер, лорд Торнтон, но высочайшим повелением приказано доставить вас во Дворец, пред светлейшие очи нашего милосерднейшего государя Императора.

— Вот почему шум, — сказал Ричард, скалясь.

— Доставить? Мы арестованы? — сказал Кит кисло, размешивая ложечкой сахар в своем кофе.

Начальник Гвардии одобрительным кивком оценил хорошую шутку.

— Нет, но как знать. Вы так молоды, господа хорошие, у вас все впереди. Доколе государь изъявил желание вкусить утреннюю трапезу в вашем приятном обществе. Встреча сугубо неофициальная, частного порядка, на сборы у вас полчаса, господа.

— Позвольте узнать, по какому поводу собрание? Что за спешка? — спросил Кит, хмурясь.

— Никак не могу знать, ваша милость. Мой скромный долг — доставить вас в лучшем виде.

— Мы можем выпить по чашке кофе хотя бы?

— Разумеется, но не опаздывайте.

Кит и Ричард раскланялись в ответ согласно всем утонченным и замысловатым правилам придворного светского этикета, уселись и стали пить кофе.

— Отличный галстук у тебя.

— Ты тоже выглядишь неплохо, милый мальчик.

— Благодарю покорно. По какому поводу, думаешь, это пошлое шоу с утра.

Ричард меланхолически пожал плечами.

— Полагаю, будут трясти нас и выворачивать наизнанку наши карманы на неотложные государственные нужды. Ничего нового и интересного. Рассказывай лучше, как съездил к сестре.

Кит с трудом унял стон. Надо ведь понимать, что, увы, навещал он любимую сестренку и зятя по весьма печальному случаю, к тому же, раз уж подвернулся случай, он пытался и работать, то есть заняться кое-какими делами салемского филиала Корпорации. Куда там! Гордон немного пришел в себя, отоспался и принялся развлекать дражайшего шурина как возможно, и как невозможно тоже. Пиво, бильярд, посиделки в шикарных ресторанах с зажиточными лендлордами. Под конец Гордон, как и обещал, сводил Кита на канкан, в лучшее варьете Санкт-Константина. О, этот провинциальный шик, этот размах, этот сладострастный флер. Алый бархат, черный плюш, золото, белые мраморные колонны, оркестр и девицы в корсетах, чулках, блестках и боа, резво задирающие до потолка длинные, ослепительно-белые, гладкие, стройные ноги…

— Ох. Лучше не спрашивай. До сих пор голова трещит.

— А как дела у твоей сестренки?

Странно, похоже, Ричарда и впрямь волновало, как живет Виктория в своей провинциальной глуши.

— Неплохо.

— Что ж, отрадно слышать.

Особенной радости физиономия Ричарда, между тем, не выражала. Голубые его глаза чуть-чуть затуманились, как происходило каждый раз, когда он вспоминал их с Викторией разорванную помолвку и несостоявшуюся свадьбу.

А до чего красиво и благопристойно все начиналось. Не успел Кит как следует ужаснуться подобному повороту, Ричард и Виктория уже практически год были серьезно и официально помолвлены, полным ходом шла подготовка к пышной свадьбе, и тут появилась Другая. О чем Ричард не замедлил сообщить уже не просто лучшему другу, а будущему шурину.

— Другая? — ровно спросил Кит. — Это как-то связано с экзистенциализмом?

— Нет. Другая женщина, — отвечал Ричард, глядя в сторону, — скульпторша, живет в мансарде, из окон открывается волшебный вид на цветущий вишневый сад, а на подоконниках благоухает герань. Я словно увидел свет. Яркий, ослепительный свет. Я ухожу.

— Ну… — сказал Кит, — иди.

— Я люблю, — сказал Ричард, взволнованно дыша.

— Ну… — сказал Кит, — люби, в чем дело.

— Разве ты не должен меня отговаривать? — изумленно спросил Ричард, и его голубые глаза округлились и сделались похожи на два лазоревых блюдечка.

— Должен ли я? Да, наверное, должен. Только я взрослый человек и никому ничего не должен. Прощай.

Кит попытался как можно деликатней сообщить сестренке неприятное известие, но получилось у него не слишком складно. Виктория выслушала брата, громко закричала и свалилась на пол без чувств. Он на руках отнес Викторию в ее розовые девичьи апартаменты, уложил в постель, смочил ей виски одеколоном и дал понюхать нашатырь.

— Милый, — сказала она, широко распахнув прекрасные серые глаза, — мне приснился дурацкий сон. Будто Ричард бросил меня и живет теперь в мансарде с какой-то скульпторшей. Приснится же такая глупость.

— Прости, зайка, — пробормотал Кит.

— Прости?! — закричала Виктория в истерике. — Через месяц должна была быть моя свадьба! Платье! Фата! Торт! Священник! Мировой судья! Кольца! Две тысячи человек гостей! Пока смерть не разлучит нас! Пусти! Я убью его! Убью! Пусти меня, пусти!

— Зайка, угомонись, ты все равно никуда не можешь идти. Ты с постели подняться не можешь… сразу падаешь на пол… ха-ха-ха… как осенний листик.

— Что смешного? Я умираю, идиот!

— Не глупи, зайка. Это просто нервы.

— Как он мог! — опять закричала Виктория, когда Кит уложил ее обратно. — Ведь говорил, что любит меня! Пел серенады! Слагал сонеты! Называл меня своей Беатриче! Моной Лизой! Дульцинеей! Целовал мне руки и краешек моего платья! Мы пили чай в беседке, увитой розами и жимолостью! Моя поруганная честь! Моя погибшая молодость! Мои разбитые мечты! Я вижу свет! О! Я вижу яркий, ослепительный свет! О, я готова, я иду!

Почти месяц глупышка лежала пластом и несла всякую околесицу, отчасти из-за нервного потрясения, отчасти потому, что ее беспрестанно накачивали снотворными и успокоительными. Терри с ложечки кормила Викторию куриной лапшой и прочими деликатесами. Кит приходил с работы, приносил сестренке клубнику со сливками и вышибал из дома толпы ее оживившихся воздыхателей.

Ричард тем временем женился на скульпторше, бросил работу, перестал показываться в обществе и пропал из поля зрения. Ему было двадцать три, скульпторша была вдвое старше, курила папиросы и хохотала, будто течная гиена. Финита ля комедия.

Время лечит, и скоро Виктория снова принялась бегать по вечеринкам. А Терри тихонько сказала мужу, что хочет навестить Ричарда. Кит что-то пробурчал сердобольной жене вслед, но останавливать не стал. Вернулась Терри расстроенная и грустно поведала мужу, что Ричард отпустил бороду, начал курить трубку, набрал фунтов сорок веса, обзавелся привычкой крепко выпивать еще до завтрака, днями напролет возлежит на диване в красном бархатном халате, с истомой наблюдает, как скульпторша ваяет торсы и бюсты, и оплачивает ее провальные выставки.

— По-моему, у него кризис, — закончила Терри свой печальный рассказ и всхлипнула.

Кит только пожал плечами.

— Не ерунди, дорогая. Нет у него никакого кризиса. Просто он инфантильный, безответственный обалдуй, не способный на сколько-нибудь серьезные отношения с женщинами… и с людьми в принципе.

— Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Ричард ведь твой лучший друг, он тебе, как брат… он… очень хороший.

— У тебя все люди хорошие, все без исключения, так не бывает, Терри. Пойми, его отец… всю жизнь кочевал по таким же мансардам с геранью, умер в сорок пять от сердечного приступа на руках двух малолетних шлюшек, с которыми тогда жил… разжиревший, неопрятный, обросший козлиной шерстью, как фавн. На похоронах Ричард мне все твердил, как ненавидит его, ненавидит, просто ненавидит.

— Это жестоко, — прошептала Терри, прижав руку к сердцу.

— Жестоко, но чистая правда. Экзисте… я не могу выговорить это чертово слово! К черту! Мансарда! Надо бороться! А иначе — зачем? О Господи! Свет! Я тоже вижу свет!

— Дорогой, — проговорила Терри с мягким укором, — твой сарказм никому из нас ничем не поможет. Кто-то должен сказать Ричарду, что надо побриться, почистить зубы, надеть приличный костюм, что надо вернуться на работу, что надо выкинуть на помойку вонючую трубку и перестать пить на завтрак коктейли.

Кит молча посмотрел на жену.

— Я приготовлю тебе тарелочку вкусной куриной лапши, — проговорила Терри умоляюще.

— Нет, не пойдет, дорогая. Ты моя законная жена, и оттого обязана кормить, любить, развлекать, обнимать… и… целовать… меня… без всяких условий. Ладно, ладно. Где твоя лапша.

Кит съел две тарелки, размышляя, что Терри подливает в свой волшебный супчик — неужели бром? И когда мы должны принимать людей такими, какие они есть, а когда не должны, не должны, совершенно не должны? И отчего, хоть тресни, он не видел никакого яркого, ослепительного света? Как-то обидно, право.

Через две недели Ричард вернулся на работу, гладковыбритый, заметно похудевший, трезвый и злой. Его львиный рык прокатился под сводами Копилки, проникая в самые укромные уголки и закутки, в том числе, Киту в кабинет. Следом появился он сам. Синяк под его правым глазом был все еще заметен, но Кит не сомневался, что до очередной свадьбы Ричарда все заживет.

— Ты доволен? — проговорил он с порога запальчиво. — Я ведь был так счастлив. Я ви…

— Не хочу впадать в нравоучительный пафос, — холодно перебил Кит, — но, если ты не оставишь привычку выпивать еще до завтрака, то вскорости увидишь еще и не такое.

Кстати, забери. Во время ваших романтических чаепитий Виктория случайно прихватила с собой кое-какие предметы твоего домашнего обихода. Серебряные ложечки. Пересчитай. Ровно десять штук, как в аптеке.

Ричард аристократично побледнел.

— Дело не в ложечках… мои принципы…

— А вот у меня нет никаких принципов, как жаль, — подумал Кит вслух.

— Что?

— Я говорю, у меня нет никаких принципов. Будь у меня хоть какие-нибудь принципы, я бы до конца своих дней не разговаривал ни с тобой, ни с Викторией тем более. Но, мне кажется, вы с моей сестрой квиты. И давай закончим раз и навсегда этот нелепейший разговор.

И они закончили — раз и навсегда. Сожалел ли Ричард? Как знать. Если и сожалел, вслух не говорил, разве взгляд его туманился, и Кит прекрасно знал, о чем именно он думает в такие моменты. Правильно, совершенно ни о чем. Ничего страшного. Кит, признаться, тоже довольно часто думал об этом самом совершенно ни о чем.

Но уже очень скоро им обоим пришлось собраться и подумать о чем-то, и очень важном.

2

Императорский Двор представлял колоссальный комплекс административных и жилых зданий, расположенный в самом сердце столицы, Форта Сибирь. Разветвленные системы коммуникаций, тайных ходов, секретных бункеров, убежищ и казарм уходили на многие десятки миль под землю, вгрызаясь в толщи вечной мерзлоты подобно кротовьим норам.

Над землей высились многоярусные зеркальные башни министерств, канцелярий, представительств Квадрантов, торговых и промышленных гильдий. И, наконец, сам Дворец, окруженный цветущими садами и ухоженными парками. Днем и ночью Дворец бдительно охраняли бесчисленные тысячи гвардейцев в парадных мундирах и батальоны Отцов-Духовников, закованных в сплошные бронелаты из закаленной ультра-стали. Все они подчинялись непосредственно государю, и лишь ему одному. Таким образом, в распоряжении монарха находилась собственная армия, неподконтрольная ни правительству, ни парламенту. Вещь далеко небесполезная… особенно учитывая, что в последние десятилетия популярность монархии клонилась к закату.

Впрочем, в вечной преданности своих любимых мальчиков государь мог не сомневаться ни на мгновение. Император принял лорда Торнтона и лорда Ланкастера в личных покоях, сам проводил в столовую и царственной рукой налил по чашке крепкого душистого чая.

— Угощайтесь, — сказал государь, кивнув на накрытый стол, уставленный разнообразными деликатесами и разносолами. Когда Кит с Ричардом уселись, благой Василевс стал очень любезно расспрашивать о здоровье своих ненаглядных подданных и о том, как у мальчиков идут дела. Ричард с удовольствием включился в беседу, тогда как Кит предпочел отмалчиваться с вежливой улыбкой на устах.

Улыбка его была фальшивой, приторной и деланной. Он не мог не заметить, как сильно сдал государь за последнее время. Константин так и не сумел оправиться от последствий двух тяжелейших апоплексических ударов. Даже золотой блеск эполет черного мундира не мог скрыть того, что левая половина царственного лица неподвижна и мертва. Бесконечные тревоги и заботы совершенно измотали государя, и в свои неполные шестьдесят он превратился в дряхлого старика. В связи с прискорбным состоянием его здоровья оставалось неясным: сможет ли он протянуть двенадцать лет, оставшиеся до совершеннолетия его единственному сыну, будущему наследнику Престола, маленькому Константину? А если нет, кто станет регентом при малолетнем наследнике? Чем вообще закончится передел власти?

Вопрос был далеко не праздный для каждого из четырехсот миллиардов граждан Империи, включая даже и бесконечно далеких от человеческих дрязг не-существ. Но особенно — для Кита, который государю доводился не просто вассалом, но четвероюродным племянником по материнской линии. Матушка его, княгиня Елена Алексеевна Снегирева, родом происходила из Старых Ортодоксов, — знатных и старинных родов Священной Ортодоксии, могущественного государства, основанного выходцами из славянского Братского Блока совместно с подданными Священной Ирландии и Социалистической Республики Дания. После падения Черного Триумвирата именно знать Ортодоксии принимала самое активное участие в строительстве новой Империи на осколках рухнувшего технократического колосса. Правитель Священной Ортодоксии Константин Первый был провозглашен Императором и главой Святой Единой Церкви.

Вот уже полтысячелетия Империей правили прямые потомки Константина, а Старые Ортодоксы представляли самый могущественный клан при Дворе. В их руках находился торговый флот, Промышленные Гильдии, банки, Биржа, табачная, алкогольная и оружейная индустрии… и так далее, всего не перечесть. Неопределенность будущего, связанная с ухудшающимся здоровьем государя, конкуренцией со стороны Синдиката и раздорами в высших эшелонах власти, не могла не тревожить их, но ясно было, что при любом повороте событий расставаться так запросто со своими баснословными состояниями и властью старая знать не намерена. И Кит понимал, что поддержать их — его священный долг. Эти люди были его семьей. А семья — превыше всего.

Тем не менее, мысль о назревающей драке совершенно не грела Киту душу. Придворные интриги наводили на него тоску, скуку, омерзение и желание оказаться за миллионы миль отсюда. Тонкости дипломатии, плетение ажурных словес и головокружительные заговоры были не его стихией. Он всегда предпочитал вести дела честно и прямо, не тратя драгоценного времени на эту мишуру, не стесняясь в выражениях, а порой не гнушаясь и рукоприкладства. За подобную прямоту многие не любили его, включая и сильных мира сего.

Сильные сего мира, тем временем, решили почтить своим присутствием это почти семейное, камерное чаепитие. Первым прибыл угрюмый глава Священного Трибунала Маккенна, в своем черном облачении, с массивным золотым распятием на груди и с неизменными четками в руках. Следом прикатился дородный и румяный, масляный, как блин, Верховный Канцлер Милбэнк. А потом сильно запахло серой, и в клубах черного дыма и языках багряного пламени явился директор Отдела Благонадежности, Блэк Холлис.

Хотя каждый из присутствующих на свой манер был человеком выдающимся, Холлис даже на этом фоне представлял собой… нечто особенное. О личной его жизни было неизвестно никому и ничего. Была ли у него семья? Родные? Родители? Похоже, он вылупился на свет прямиком из саламандровой икры. Совсем еще неоперившимся юнцом Холлис начал свою карьеру рядовым служащим Гетто на Эпллтоне и за два десятилетия дослужился до Главного Надзирателя. Еще через пять лет он был назначен директором Отдела, и вот уже пятнадцать лет занимал свой высочайший пост, один из ключевых в великом государстве.

Заслуги Холлиса перед Империей были неоспоримы. Он был абсолютно предан и абсолютно безжалостен. Человеческая жизнь не стоила для него ничего, если речь заходила об интересах государства. Любая жизнь. Включая и жизнь благого Василевса, которому Холлис доселе истово и благородно служил.

Государь это понимал. Не мог не понимать. Но, покуда польза от Холлиса превышала потенциальный вред, который он мог нанести, государь предпочитал держать его рядом. И закрывать глаза на ужасное недомогание Холлиса, весьма распространенную болезнь сотрудников Гетто — неизлечимую услад-плюсовую зависимость.

Страдая от своего пагубного пристрастия, Холлис был вынужден трижды в день впрыскивать себе дозу очищенного услада-плюс. Одной дозы хватило бы, чтобы убить на месте двух взрослых, здоровых мужчин. Одновременно Холлису требовалось принимать уйму препаратов, нейтрализующих действие услада, который являлся не просто наркотиком, а еще и сильнейшим мутагеном.

Из-за многолетнего употребления разнообразной химии Холлис совершенно облысел, пожелтел и пожух, а скверно пошитый серый костюм болтался на нем, будто на пленнике концлагеря. Глаза его давным-давно утратили прежний блекло-голубой цвет и светились изнутри фосфоресцирующим ярко-желтым светом, тогда как белки почернели. Его ногти, зубы и слизистые оболочки ротовой полости тоже ярко светились и фосфоресцировали. Он походил на мертвеца, поднятого из могилы ритуалом вуду.

— Доброе утро, государь, — поздоровался он, стоя очень прямо и не думая кланяться.

— Сядьте, Холлис, — ответил Император, прикрыв глаза ладонью, — и не смотрите на меня. Вы меня пугаете.

Холлис без тени обиды кивнул, сел, но чай пить не стал, а попросил стакан обычного кипятка. Залпом проглотив дымящийся кипяток, он откусил с края стакана и с леденящим хрустом принялся жевать толстое стекло. Ричард весь передернулся и едва не поперхнулся жареной колбасой, которую уплетал за обе щеки.

— Господин Холлис, вы порежетесь.

— А? Не беспокойтесь, лорд Торнтон. Из-за всех этих химикалий мои раны заживают чрезвычайно быстро. И я совершенно не чувствую боли. Не обращайте внимания. Каких-то веществ не хватает в организме. Витаминов или минералов, возможно.

Ричард никак не мог угомониться. Теперь его испытующий взор упал на Верховного Канцлера Милбэнка.

— Что вы делаете? — рыкнул Торнтон, заставив подпрыгнуть на столе чашки и блюдца.

— Не пойму, о чем вы…

— О том, что вы сидите здесь и прямо на глазах у государя воруете серебряные ложки!

— Вы спятили! — возопил вороватый Верховный Канцлер.

Ричард на дух не переносил Милбэнка, этого дешевого выскочку и нувориша, и не видел смысла таить своих чувств к нему. Что, как считал Кит, было не слишком осмотрительно, учитывая, что Милбэнк все же занимал высочайший пост Верховного Канцлера.

— Я что, должен подойти и вытрясти ложки из ваших карманов? Вы ведь знаете меня, я подойду и вытрясу! Положите на место! Немедленно! — рявкнул Ричард.

Милбэнк перекосился, но достал из кармана пиджака две ложки и отчего-то перечницу, и нехотя поставил на место. Теперь порядок был восстановлен, и завтрак плавно перетек в серьезное совещание. К несказанному ужасу Кита, предметом совещания оказалась ситуация на Дезерет. Их сиятельной милости до последнего момента не хотелось верить, что все это имеет к нему какое-то отношение, пока Император открытым текстом, прямо и спокойно не заявил, что «Ланкастер Индастриз» следует закрыть свое представительство на Дезерет и все свои имеющиеся предприятия там. Особенно это касается заводского комплекса в столице Дезерет, городе Дис.

— Что? — переспросил Кит.

Император повторил.

— Как? — переспросил Кит.

Государь поморщился.

— Князь, — проговорил на уни-глаголице, — дражайший Никита Геннадьевич, у вас проблемы со слухом? Вам, быть может, нездоровится сегодня?

— Нет, я абсолютно здоров, благодарю.

— Тогда что именно вам непонятно. Высказывайтесь без стеснения, прошу.

— Нет, мне все понятно, но… я никак не в силах выполнить вашу просьбу, государь.

— Почему, — спросил Константин коротко и чрезвычайно раздраженно.

— Потому что мы вложили невероятное количество средств, времени и сил, чтобы поддержать заводской комплекс Диса на плаву. И я в принципе не понимаю, каким образом ситуация на Дезерет пойдет на лад, если лишатся работы и будут обречены на голодную смерть тысячи невинных жертв этого ужасного конфликта, а также их семьи, жены и дети.

Здоровая половина лица монарха озарилась странной улыбкой, тогда как левая осталась неподвижна, будто гипсовая маска смерти.

— Ох, голубчик. Да вы серьезно.

— Да! Серьезно! Сколько можно! Это выше человеческих сил! Вы у меня в печенках сидите! Сволочи! Смерть диктатуре! — крикнул Кит.

Да бросьте. Ничего подобного он не крикнул. А молча стиснул зубы и стал ждать, что из этого получится. Молчание, впрочем, ничем не помогло.

— Позвольте, я объясню лорду Ланкастеру ситуацию, — вызвался Холлис, будто примерный школьник на уроке.

— Прошу, — проговорил государь очень устало.

Угольно-черным языком Холлис слизнул с верхней губы крохотный осколок стекла.

— Так вот, лорд Ланкастер. Все просто. Вы поедете на Дезерет и закроете завод. Когда жены и дети повстанцев начнут умирать с голоду, те живо разберутся, кто им настоящий враг, выкурят Сэйнта с приспешниками из подземных бункеров и преподнесут его голову нам на серебряном блюде, запеченную с яблоками. Я правильно излагаю, господин Милбэнк?

Верховный Канцлер все еще сидел пунцовый после недавно пережитого позора, что не помешало ему немедля вляпаться в новый позор.

— Лорд Ланкастер, станете ли вы сговорчивей, если я напомню вам, что ваши так называемые мирные рабочие — тайные, а то и явные пособники крупномасштабного мятежа против Империи и Святой Единой Церкви? Мирные рабочие — говорите вы? Понимаете ли вы, что ваши мирные рабочие в наших военных сводках проходят пособниками повстанцев?

Кит поглядел на главу Священного Трибунала Райта, перебирающего четки. Вид у архиепископа был постный, как у пятничной говядины.

— Милорд, к моему вящему сожалению, мы вынуждены прибегнуть к столь трагическим, но необходимым мерам. И молиться, что экономические санкции сделают работу, которая оказалась не по зубам ни нашим войскам, ни кое-каким бездарным политикам. Я, разумеется, не имею в виду никого из присутствующих. Надеюсь на вашу отзывчивость и понимание.

Ни с того, ни с сего, то есть без всяких веских причин Кит вдруг обнаружил, что государь смотрит на него очень ласково, будто забыв об их недавнем споре.

— Чуть не запамятовал спросить, князь, как поживает ваша матушка, Елена Алексеевна.

Кит ощутил, как кровь стынет в жилах. Еще бы. Бедная матушка ушла в иной, лучший мир шестнадцать лет тому назад.

— Моя матушка… она…

— В чем дело? Ей нездоровится? — проговорил государь, впадая в ужасную тревогу. — Как же так? Мы виделись два дня тому назад, и выглядела она такой цветущей…

— Видите ли, государь… простите… но матушка моя скончалась, — промямлил Кит, не глядя по сторонам.

Константин страшно переменился в лице.

— Как — скончалась? Когда? Почему не доложили? Почему вы мне ничего не доложили? — обрушился он на Холлиса, стянул с царственной руки перчатку, и этой перчаткой начал наотмашь лупцевать директора Отдела по узкому, как у хоря, изжелта-бледному лицу.

Холлис не без труда пережил незаслуженную экзекуцию. Собственное моральное и физическое благополучие мало тревожило его, но он не мог не понимать, что немощный, страдающий монарх представляет угрозу государству, мало того, является игрушкой в чьих-то недобрых руках.

— Позвольте высказаться, государь…

— Не позволю! Вы, чудовище! Вы все здесь чудовища… желаете мне смерти и погибели…

— И все же, я выскажусь, — проговорил Холлис вежливо, но настойчиво. — Вы все еще нездоровы, Ваше Величество, и я полагаю, вам следует больше заботиться о себе и отдыхать. Для всего остального у вас имеются преданнейшие служащие, то есть мы. Что до лорда Ланкастера, осмелюсь напомнить, его матушка скончалась шестнадцать лет тому назад.

Повисло долгое ужасное молчание, и было слышно лишь, как Император, давясь дикой яростью, скрежещет зубами. Константин всегда отличался редкой собранностью и работоспособностью, и держал в уме каждую мелочь, затрагивающую судьбы поданных его величайшего государства. Обрушившаяся на него немощь не просто угнетала государя, но вызывала у него припадки лютой злобы, которую он, зачастую несправедливо, вымещал на несчастных приближенных. На всех, кроме Верховного Канцлера Милбэнка. Бывший мелкий лавочник очень быстро нашел самый кратчайший путь к сердцу государя. А именно: никогда и ни в чем монарху не перечить, всегда кивать и поддакивать. Подобная незамысловатая тактика быстро привела к блестящим результатам: Император правил Империей, а Императором управлял бывший торговец колбасами и требухой, ныне Верховный Канцлер — Милбэнк.

Пораженный этими страшными мыслями, Кит перевел взгляд на лорда Торнтона, но их милость только что умял почти четыре фунта жареной колбасы, и судьбы людей, умирающих с голоду где-то за миллионы миллионов миль, весьма мало занимали его.

— Предположим, — сказал он, — мы с лордом Ланкастером только что подумали, еще подумали и передумали. Мы закроем завод. Но что мы получим взамен?

— Господь с вами, лорд Торнтон, — проронил государь, едва размыкая губы, — разве вы, будучи дворянами, не должны служить мне, вашему Императору, чистосердечно и бескорыстно?

Черта с два! Будь они настоящими дворянами, они бы встали и покинули эту юдоль скорби, хлопнув дверью и не обращая внимания на возможные трагические последствия своего демарша. Которые могли оказаться и впрямь плачевными, не исключая ареста. Ричард тоже это понимал и слегка побледнел под своим здоровым загаром. Определенное смятение чувств не помешало ему торговаться, будто на восточном базаре. Надо заметить, руководило им не столько желание нажиться на человеческом горе, сколько желание хоть малость подсластить другу горькую пилюлю, которую Киту пришлось проглотить. Со своей задачей Ричард управился блистательно, взяв с государственных чиновников обязательства посодействовать Корпорации с контрактами на строительство Би-портов. Особенно учитывая их потрясающий успех в данной области на Салеме.

Разошлись все довольные друг другом. Только Кит был недоволен. На обратном пути он замкнулся в гробовом молчании и, вцепившись в руль механо, сосредоточенно смотрел на дорогу.

— Что? Ты так и будешь молчать? — не выдержал Ричард.

— А о чем говорить. О том, что по моей вине тысячи людей умрут с голоду или пополнят повстанческую армию? Именно этого я и пытался избежать все это время!

— Полегче. Следи за дорогой.

Надо отдать ему должное, Кит следил, и очень внимательно. И вел очень аккуратно и очень медленно, из-за чего кортеж тащился по весенним столичным улицам подобно колченогой многоножке.

— Кристофер… милый ты мальчик. Обычный здравый смысл подсказывает мне, что мы поступим мудро, благородно и патриотично, поддержав нашего Императора в борьбе с мятежниками. А в благодарность за необременительную услугу нам посодействуют в заключении контрактов с местными администрациями на строительство Би-портов. Это далеко с лихвой перекроет убытки, которые мы понесем, закрыв заводской комплекс на Дезерет. Хватит дуться. Поедем куда-нибудь, перекусим.

— Ты только что сожрал две тарелки с верхом жареной колбасы! При… дурок!

Торнтон оскалил белые зубы и лениво рыкнул.

— Это уж слишком.

Кит опомнился и набрал скорости, обнаружив, что кортеж обгоняют даже пешеходы, а некоторые и снимают шляпы, принимая за траурную процессию.

— Извини, Ричард, но потом мой брат говорит, мол, мы наживаемся на человеческих несчастьях, и оказывается прав, и мне нечего возразить ему.

Ричард слишком объелся колбасой, чтобы затевать глупую ссору. Развалясь на заднем сиденье в полурасстегнутом пальто, он потягивал сельтерскую с мятным сиропом и жмурился от лучей апрельского солнца, щекочущих лицо через стекла механо.

— Мало ли что несет этот сопляк. Еще твой братец мечтает свергнуть диктатуру, но мы-то уже выросли из коротких штанишек и понимаем, что диктатура вечна и незыблема, и свергнуть диктатуру невозможно. Так что — смирись. Поедем в ресторанчик и выпьем по рюмочке. А потом ты, наконец, познакомишь меня с ней.

— С кем.

— С той очаровательной бабенкой. Своей любовницей.

Кит и впрямь собирался поехать к Шарлотте и провести с ней остаток дня, но мысль являться к возлюбленной с Торнтоном под ручку вовсе не показалась ему такой уж замечательной. Учитывая свой печальный жизненный опыт, миссис Лэнгдон могла их неправильно понять.

— Что ты вдруг решил с ней знакомиться.

— Ты встречаешься с этой девушкой уже три месяца, значит, это что-то довольно серьезное, — проговорил Ричард вопросительным тоном.

Кит не знал, что ответить. Впервые в жизни он вел себя возмутительно безответственно и не хотел задумываться о последствиях своих поступков. В глубине души он надеялся, что скоро поостынет и сможет вернуться к своей обычной жизни и своей обычной, ничем не примечательной, но любящей жене. Что до Шарлотты, то она, конечно, тоже заслуживала большего, чем бессмысленный роман с женатым мужчиной. Ей нужен был хороший парень, кто-то, за кого она сможет выйти замуж, произвести на свет и воспитать выводок детишек.

— Да, она славная, прелестная, необыкновенная девушка, но у нас нет будущего.

— То есть, черт возьми, дело зашло настолько далеко, что ты посвятил время обдумыванию вашего совместного будущего, — сказал Ричард, приподняв брови.

— Которого у нас нет! Не придирайся к моей терминологии!

— Я всего лишь хочу предостеречь тебя от большой ошибки. Ты и представить не можешь, насколько ушлыми, неразборчивыми и циничными бывают молодые девицы, особенно когда им выпадает счастливый шанс подцепить богатого ухажера. Старик Макиавелли — жалкий школяр по сравнению с ними.

— Ты, конечно, шутишь, — прохладно проговорил Кит.

— Конечно, шучу. Развлекайся, сколько тебе вздумается. Я всегда прикрою тебе спину.

Тем не менее, похоже, он и впрямь беспокоился, оттого пришлось уважить его чувства и взять с собой. Через полчаса они подъехали к цветочному магазину Либера. Кит выбрался из механо наружу, зажав в уголке рта дымящуюся сигарету. Ричард вышел следом. Казалось чуть-чуть странным, что одноэтажное здание цветочной лавки, изящное, со стенами светло-песочного цвета, ютится здесь, зажатое между угрюмыми офисами и складами. Должно быть, владелец приобрел помещение задолго до того, как в этом районе столицы разразился строительный бум.

— Твоя дама? — спросил Ричард, глядя через витрину на приятную молодую леди за прилавком.

— Да, она, — подтвердил Кит.

Ричард был вынужден отдать должное его отменному вкусу. Миссис Лэнгдон в своей розовой униформе и впрямь смотрелась очаровательно. Стройная фигурка, молочная кожа, роскошные каштановые волосы, длинные, блестящие, тяжелые, с красноватым отливом. Нежное, чистое лицо, безукоризненно красивое, но лишенное намека на инфантильную кукольную слащавость. Соблазнительный темно-красный рот. Только стоило ли ради этого слетать с катушек и терять голову.

Он украдкой покосился на дорогого друга. Тот при виде своей зазнобушки весь разомлел, будто кот на солнцепеке, и лицо у него было такое мечтательное, будто ему кое-что намазали медом, а сверху посыпали сахаром.

— И как она в постели? — спросил шепотом Ричард.

— Отвратительно, — прошептал Кит в ответ.

— Как так? — прошептал Ричард.

— А так. Лежит подо мной, будто бревно. Порой приходится подносить к ее лицу карманное зеркальце, чтобы убедиться, что она еще дышит. Уфф. Не представляешь, как это заводит.

— Ты шутишь? Надеюсь, ты шутишь. Черт! Да ты и впрямь завелся! Прекрати обнимать меня за плечи!

— А ты прекрати доводить меня дурацкими вопросами! — проорал Кит ему в самое ухо.

Невзирая на частичную потерю слуха, у Ричарда, кажется, имелись в запасе еще вопросы, но Шарлотта уже заметила их обоих и вышла на улицу.

— Здравствуйте. А почему вы стоите и не заходите? На улице все еще довольно прохладно.

— У вас были покупатели, мы не хотели мешать, Шарлотта, — сказал Кит, — вот, познакомьтесь. Многоуважаемый лорд Торнтон. Душенька Каролина, наверное, прожужжала о нем все уши.

Вопреки данному женой прозвищу, сладкий папулечка оказался не дряхлым старым козлом со слюнявым ртом и вставной челюстью, а крепким, высоким, осанистым мужиком чуть за тридцать, необычайно обаятельной наружности. Заставив Шарлотту смутиться, их милость галантно поцеловал ей руку. К сожалению, руки ее находились далеко не в лучшей форме для куртуазных ухаживаний — покрасневшие и огрубевшие после каждодневной возни с цветами, ногти коротко острижены, пара ногтей и вовсе сломана. Если лорд Торнтон что-то и заметил, то это никак не отразилось на его нордическом лице. На лице его не отражалось вообще ничего, кроме лучезарной, в тридцать два белоснежных зуба, широкой улыбки.

— Вы прелестны. Я сражен, ослеплен и покорен. О, да вы покраснели… как мило! Я думал, в наши вульгарные и меркантильные времена женщины уже разучились краснеть.

Кит заметил, что у Шарлотты и правда порозовели щеки, хотя, скорее, от холодного воздуха, чем от смущения. Он снял пальто и набросил ей на плечи. Хотелось крепко прижать ее к себе и зацеловать, но было неловко на публике, состоящей из сотни тяжело бронированных охранников. Да и Ричард не собирался убираться, пока не выяснит то, что должен выяснить. Чем бы оно ни было.

— Шарлотта, давайте сделаем так. Я сейчас поговорю с председателем Антимонопольного комитета, поскольку он целое утро допекает моего секретаря своими звонками, а вы угостите лорда Торнтона чашкой кофе. Для вас сущий пустяк, а ему будет так приятно.

— Я бы с удовольствием, но никак не могу. Дело в том, что утром у меня сломалась кофеварка. В обеденный перерыв я как раз собиралась вести ее в мастерскую…

— Что же вы не сказали, когда мы договаривались о встрече, — подивился Кит, — я бы купил и привез вам новую.

— Ну, у вас и без того хлопот хватает…

— Я могу посмотреть, — встрял лорд Торнтон.

— Куда посмотреть? — спросила Шарлотта, деликатно отклеивая его взгляд от своей груди.

— На вашу кофеварку.

Шарлотта засомневалась. Уж больно лорд Торнтон был лощеный и элегантный. Само собой, на наивных девиц он производил неотразимое впечатление, но это не имело отношения к ремонту, а она не хотела нести ответственности за безвременную кончину их милости.

— А… вас током не ударит?

— Нет, но спасибо за заботы, — сказал он, скорчив гримасу.

— Хорошо, пойдемте.

— Какой фирмы ваша кофеварка? — спросил Ричард, пока Шарлотта вела его в крошечный закуток, служивший кухней, кабинетом и комнатой отдыха. По дороге он мельком осмотрелся. Торговый зал был заполнен корзинами и букетами цветов. Еще в магазине продавался садовый инвентарь, семена, руководства по цветоводству и всякая ерунда вроде ароматических масел, свечей и травяных чаев.

— ЗУБТ.

— Значит, наша, — заметил Ричард резонно, поскольку компания «Замечательно Услужливые Бытовые Приборы» являлась дочерним предприятием «Ланкастер Индастриз». — Давно покупали?

— Года три тому назад.

— До сих пор работала нормально?

— Да, просто чудесно… не понимаю, что произошло.

— Что ж, ладно, давайте взглянем, прежде чем делать скоропалительные выводы о неудовлетворительном качестве нашей продукции, ха-ха.

Когда они зашли в ее маленький кабинет, заваленный пакетами с семенами и гроссбухами, Шарлотта предъявила лорду Торнтону пациентку. Ричард включил кофеварку, которая издала сиплый стон, сплюнула в поддон бурой жидкостью и заговорила на диво мерзким, пропитым голосом.

— Леди, джентльмен, я неисправна, прошу доставить меня в мастерскую. Адреса ближайших фирменных мастерских «ЗУБТ»… код поломки…

Ричард сокрушенно прищелкнул языком.

— Жаль, но, судя по коду поломки, у вас полетел Первый Прототип ЧСД.

— А что это?

— Ну… Первый Прототип Чипа Стандартного Дружелюбия… не хочу утомлять вас скучными техническими подробностями… скажем, это такая маленькая, с ноготь вашего прелестного мизинчика штучка, которая, с одной стороны, служит мощным и надежным термонагревательным элементом, а с другой — позволяет вашей кофеварке поддерживать с вами практически осмысленную беседу. Многофункциональный кристаллический чип. Заменить Прототип на исправный дело пяти минут, но, к сожалению, под рукой у нас его нет.

— Значит, придется везти в мастерскую?

— Можете попробовать, но я бы рекомендовал не мучиться с этим и купить новую. По техническим причинам мы уже год как свернули в полном объеме производство Первых Прототипов, их может не оказаться на складах. Вам это вряд ли о чем-то говорит?

— Нет, но… звучит захватывающе.

— Ха-ха, захватывающе… ладно, дайте-ка взгляну, на всякий случай. У вас есть инструменты? И тряпицу мне найдите, на стол подстелить.

Шарлотта предоставила ему искомое, до последнего мига пребывая в тягостных сомнениях по поводу способностей высокородных джентльменов к незамысловатому житейскому труду. Однако лорд Торнтон спокойно снял пиджак, развязал узел модного галстука, закатал рукава сорочки, за пару минут разобрал кофеварку на запчасти и с явным знанием дела приступил к осмотру.

— Рот закройте, — велел он Шарлотте без особой галантности, — фонарик возьмите, посветите мне. Да не в глаз! Вот так, хорошо. Вы что, здесь одна работаете? — спросил он, заметив, что она прислушивается — не зазвенит ли колокольчик на входной двери.

— Нет. Помимо меня здесь работают еще три девушки, но одна сейчас в отпуске, другая отпросилась на день рождения к сыну, а еще одна почувствовала себя не очень хорошо, и я ее отпустила. Женские недомогания.

Сама миссис Лэнгдон, видимо, не брала отпусков, детей у нее не было, женскими недомоганиями она тоже не страдала. Может, она была роботом? Ричард с трудом подавил ребяческое желание посветить ей в лицо фонариком, чтобы проверить — отшатнется ли.

— Не хочу указывать вам, что делать, но следует их немедленно уволить и найти на их место куда более компетентных и ответственных сотрудников.

— Да, наверное, но магазин принадлежит не мне, а мистеру Либеру…

— Старик Либер? — пробормотал лорд Торнтон. — Неужто, он еще жив?

— Вы помните Либера? — удивилась Шарлотта.

— Почему и нет. Либер работал у нас главным садовником лет тридцать. Когда я был маленьким, старик частенько угощал меня.

— Конфетами?

Лорд Торнтон посмеялся над столь нелепым предположением.

— Я ведь сказал, что был маленьким, а не то, что я был девочкой. Нет. Домашней бражкой, которую он ведрами варил в своей сторожке. Бывало, на следующий день у меня так трещала голова, что я не мог встать с постели и пойти в школу.

Шарлотта была несколько шокирована.

— Со стороны мистера Либера это, пожалуй, не слишком красиво.

— Пожалуй. Хотя я все равно терпеть не мог ходить в школу.

Шарлотта подумала, что тоже не любила ходить в школу. Или напротив — любила? Разве есть дети, которые любят ходить в школу? Она попыталась вспомнить свои школьные годы, но не сумела. Странно, ведь, кажется, это было не так уж и давно — пять или шесть лет тому назад. Почему она не могла вспомнить? Внезапно будто ледяные волны чистого, концентрированного ужаса омыли ее. Лорд Торнтон не сумел не заметить, как сильно она переменилась в лице.

— Что с вами, Шарлотта? Вы здоровы?

— Да. Кажется, пришел покупатель, я оставлю вас.

Миссис Лэнгдон смастерила на красивом лице добросовестную улыбку и упорхнула продавать букеты. Ричард поймал себя на том, что заинтересованным взглядом провожает изгибы и абрисы ее стройного тела в розовой униформе и каштановые прядки, выбившиеся из-под косынки на грациозную шею. Мысли его начали приобретать фривольное направление, но живо вернулись в исключительно добродетельное русло при виде чьего-то спокойного, как смерть, лица.

— Ты уже все хорошенько рассмотрел?

— Уже и посмотреть нельзя? Посвети мне фонариком. Да не в глаз! Вот так хорошо. И что нужно председателю Антимонопольного…

— Он хочет, чтобы мы выделили некую сумму на капитальный ремонт и реставрацию здания Главного Имперского Оперного Театра, — объяснил Кит.

— Не вижу здесь взаимосвязи…

— А дело в том, что в попечительском совете Оперного Театра заседает его родственница… то ли двоюродная тетка, то ли троюродная кузина, то ли племянница. Сумма-то немаленькая. Судя по предварительной смете, здание Театра находится в прискорбно плачевном состоянии, вот-вот развалится на части, словно дом Эшеров, — объяснил Кит.

— Понятно…

— А что с кофеваркой?

Ричард запоздало сообразил, что сейчас Кит увидит сломанный Первый Прототип и взбеленится, и неловко попытался исправить положение.

— Да ничего… три года отработала… пора купить новую…

Но уже было поздно, Кит заметил обугленную пластинку ЧСД. Ярость! Бешеная ярость объяла его! А ярость выражалась у Кита своеобразно, причиной чему, должно быть, служила его голубая кровь. Он заливался медленной бледностью, давление у него падало, а следом за своим давление падал он сам — в обморок. Подобное с Китом случалось крайне нечасто, и все же достаточно часто, чтобы Кит успел напугать отца, сестру, жену, совет директоров, кого-то из служащих и самого Ричарда в том числе. Чтобы вновь ненароком не стать свидетелем ужасного зрелища, Ричард поспешно усадил Кита на табурет и побрызгал ему в лицо водой из бутылки.

— Спокойней, милый мальчик. Оно того не стоит.

— Но… Первый Прототип! Боже!

— Уймись, Кристофер, это было четыре года тому назад.

Именно четыре года тому назад инженеры Корпорации сообщили о величайшем достижении — разработке Первого Прототипа Чипа Стандартного Дружелюбия. Дешевый, надежный, с широчайшими возможностями применения, ЧСД должен был стать настоящим прорывом в индустрии. Звучало неплохо, но на самом позднем этапе работ возникли технические неполадки, заключавшиеся в том, что ЧСД по необъяснимым причинам перегревался, плавился, будто кусок масла на горячей сковороде, и приходил в полнейшую негодность. Что куда хуже, поломки происходили хаотично. Математически вероятность поломки ЧСД выражалась уравнением, описывающим мутный бульон первородного хаоса. Практически это означало, что приборы, оснащенные ЧСД, могли бесперебойно и превосходно работать столетиями, а могли сломаться через секунду после начала эксплуатации.

К несчастью, когда это выяснилось, партии бытовых приборов, оснащенных Первым Прототипом, уже поступили в фирменные магазины ЗУБТ. Подавленный смертью отца, Кит не сумел противостоять совету директоров, которые сочли его предложение о массовом отзыве некачественной продукции невразумительной чушью. Еще бы! Отвечать за последствия пришлось бы не им, а ему! Ему, кого вечно подвыпивший папаша и близко не подпускал к разработке Прототипа, довольствуясь трусливыми заверениями инженеров, мол, работы продвигаются по плану.

Первые месяцы своего президентства Кит провел, трясясь от страха и обливаясь липким потом, ожидая потоков судебных исков и претензий от недовольных граждан, потративших сотни и тысячи империалов лишь чтобы обнаружить, что их кофеварка или супер-фридж пришли в негодность уже через пару часов после покупки!

Настоящее чудо, что все обошлось. Должно быть, первородный хаос оказался к нему благосклонен. В конечном итоге, поломки приборов по вине Первого Прототипа составили всего три процента от общего количества поломок, то есть, в три раза меньше, чем прогнозировали технические специалисты.

Тем не менее, Кит больше не собирался беззаботно полагаться на милость первородного хаоса. Невзирая на осложнения, ЧСД выглядели необычайно многообещающей технологией, и со временем Корпорация планировала оснастить ЧСД не только бытовые приборы, но и собственные передатчики и даже Би-яхты — а тут уж последствия непредсказуемой поломки могли оказаться куда более трагическими, чем невозможность угостить себя чашкой крепкого кофе после обеда. Так что Кит распорядился свернуть производство Первых Прототипов и начать разработку Вторых Прототипов — с учетом прежних ошибок и под своим личным строжайшим контролем. Пока на лабораторных испытаниях Второй Прототип выказывал приятно ошеломляющие результаты. Кит даже начал думать, что этот редкий случай, когда чудом не случившаяся масштабная катастрофа способна в ближайший год-два обернуться для Корпорации триумфом на рынке. А в заманчивом преддверии грядущих колоссальных прибылей встревать в сомнительные политические авантюры было, мягко говоря, некстати.

— Придется закрывать завод на Дезерет, — подвел Кит печальные итоги своим долгим размышлениям.

— Придется, — сказал Ричард, ловко поддевая пинцетом обугленную и расплавившуюся пластинку Первого Прототипа.

— Мне не нравится все это, совсем не нравится.

— Нравится или не нравится, а, когда руки за спину заламывают, особо привередничать не приходится. Да, миссис Лэнгдон?

— Что, простите? — переспросила Шарлотта немного испуганно.

— Ничего, мы о своем, о девчачьем.

Кит улыбнулся, взял ее за руку, притянул к себе, усадил на колени и легонько поцеловал за ушком.

— Значит, я могу отдавать распоряжения? — спросил Ричард.

— Какие распоряжения? — рассеянно отозвался Кит.

— Касательно завода.

— Да. Пускай отдает распоряжения, а мы с вами займемся по-настоящему интересными, удивительными вещами, моя сладкая, — прошептал Кит Шарлотте на ухо.

— Ах, — вырвалось у нее.

— Ладно. Давайте поступим так, — сказал Ричард, ухмыляясь, — я забираю этот старый хлам, а завтра утром вам доставят кофеварку в целости и исправности.

— Зачем столько беспокойства…

— Никакого беспокойства. Не годится лишать красивую женщину чашечки кофе. Да, пока я не забыл, продиктуйте мне адрес Либера, сантименты накатили, хочу заехать, проведать старика.

Записав адрес, Ричард любезно распрощался с Шарлоттой, Кит пошел проводить его. Когда он вернулся, Шарлотта мыла полы. Кит прислонился к дверному косяку маленькой подсобки, безмолвно и благоговейно восхищаясь ее стройной фигуркой, но, главное, ее маниакальной чистоплотностью.

Теперь он понимал, почему с первой их встречи его потянуло к Шарлотте с такой неодолимой силой. Родство душ.

В любую свободную минуту она мыла, чистила, полировала и скребла. В магазине все у нее было аккуратно разложено, расставлено, рассортировано, снабжено бирочками, каждая мелочь находилась на строжайшем учете. А, когда Кит первый раз пришел к ней в гости, просто глазам своим не поверил, такая неимоверная чистота и порядок царили у нее в квартире. Будто в стерильной операционной. Полы сверкали, с них можно было есть. А потом Шарлотта поглядела на Кита, волнуясь и смущаясь, и сказала самую удивительную и прекрасную вещь, которую ему когда-либо доводилось слышать в жизни.

— Извините, здесь немного неубрано… — сказала она.

От восхитительных воспоминаний Кит начал широко улыбаться. Шарлотта выпрямилась, обернулась и посмотрела на него.

— Я вымыла полы, осторожно, скользко.

— Вижу.

— Почему вы улыбаетесь?

— Я счастлив.

— Вы пили?

— Что вы — как можно.

— Дыхните, — сказала она чопорно.

Кит старательно подышал, но упрекнуть его в гадких безобразиях было невозможно, дыхание свое он сберег для нее чистым и свежим, как бриз. Он взял ее лицо в ладони и поцеловал.

— Прекратите, вы меня смущаете, — сказала Шарлотта, уткнувшись в его рубашку.

— Я бы рад прекратить, но не могу, это выше моих сил.

— Какой вы, оказывается, слабовольный.

— Да…

Им обоим доставляло невыразимое удовольствие нести эту ребяческую белиберду, кроме того, Шарлотта явственно ощутила, что их милость и впрямь рад встрече. Если, конечно, то не напомнил о себе бумажник в кармане его брюк, туго набитый купюрами крупного номинала.

— Поедемте обедать, — сказал Кит. Он-то во время встречи с государем не притронулся к жареной колбасе, и теперь и впрямь был голоден.

— Мне жаль, но я не могу закрывать цветочный магазин, когда мне в голову взбредет, даже ради вас, — сказала Шарлотта, ласково теребя узел его безукоризненного галстука, — у старика Либера последнее время из-за возраста небольшие нелады с головой, но к дневной выручке это не относится.

— А если я у вас что-нибудь куплю?

— Не хочу пользоваться вашей добротой, лорд Ланкастер. Если только это будет что-то вам действительно нужное…

— Не сомневайтесь, не просто нужное. Важное. Жизненно необходимое.

* * *

Терри никак не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что муж изменяет ей. Кит стал все позже и позже возвращаться с работы, потом и вовсе приобрел привычку не ночевать дома. Раз, другой… а потом он приходил домой, дарил ей бриллианты и лгал, причем так складно и правдоподобно, что Терри поверила бы ему, не выдавай мужа с головой нежный и блудливый взгляд. В глазах его мерцали звезды, в ушах пели соловьи, сверкали молнии, грохотали фейерверки, планеты слетели с орбит, глобальный катаклизм, конец света.

В навязчивых мыслях о конце света тем вечером Терри варила куриную лапшу. Она жарила, шинковала, солила и перчила, когда зашел Дэниэл и пожелал ей доброго вечера.

— Добрый вечер, Дэнни.

Он чмокнул ее в щеку. Терри не возражала. Она и впрямь была рада его видеть. Он ей не изменял и принес коробку сливочной помадки — ее любимого лакомства. К тому же, Дэниэл напоминал старшего брата в те далекие и, видимо, уже безвозвратные времена, когда Кит еще интересовался чем-то, кроме прибыли и наживы.

— Что делаешь, Тереза?

— Варю суп.

— Нет, это я вижу, но почему в такой громадной бадье.

— Это для благотворительной столовой.

— Для ночлежки, что ли?

— Да. Собираюсь завтра съездить туда. Я езжу туда почти каждую неделю.

— Официальное мероприятие? — спросил Дэниэл, скорчив гримасу.

— Нет, ничего официального. Никаких камер и репортеров. Кит со мной ездит тоже.

— Придурок, — привычно резюмировал Дэниэл.

— Дэнни, твой брат пожертвовал деньги на строительство приюта для бездомных, и на оплату обслуживающему персоналу… и на прочие расходы…

Умереть не встать, какая щедрость.

— Ты голоден, Дэнни? Выпьешь кофе?

— Нет, лучше чаю, некрепкого. Иначе не засну.

Терри заварила чай, положила ломтик лимона и подала к чаю розетку малинового варенья. Дэниэл аккуратно перелил чай из чашки в блюдечко, подул и начал пить вприкуску с вареньем.

— Вкусно. Ты чем-то расстроена?

— Нет.

— Ты плакала?

— Нет.

— Брось ты этот суп, пойдем прогуляемся, хоть по парку пройдемся, подышим воздухом.

Терри с удовольствием прошлась бы, но Кит мог вернуться в любую минуту, она должна была дождаться мужа.

— Кит может вернуться, он, наверное, захочет поесть.

Дэниэл потратил около бесконечной минуты, дуя на горячий чай и размышляя, из какой глухой, темной и первобытной пещеры Кит выволок эту женщину за волосы и приволок к алтарю. Теперь он где-то шатался, а Терри ждала его с ужином. Уму непостижимо.

— Терри, так нельзя. Посмотри на себя, это просто унизительно. Целый день бегаешь вокруг этого типа, сдуваешь пылинки. Невозможно возводить на пьедестал гнусного, лицемерного, высокомерного… он того не стоит. Я смотрю в его постное лицо и время от времени сомневаюсь: человек ли он вообще? До того он плоский и двумерный. Прямо Нервный Тик Дрейси, Гламурный Детектив…

Означенный персонаж дешевого комикса вкрадчиво вынырнул из сумрачной темноты холла и навис над Дэниэлом, сжимая в руке, обтянутой черной перчаткой, черенок лопаты.

— Бу!

Дэниэл грохнулся на пол и облился чаем.

— Какого…

На полдороге он благоразумно осекся, увидев лопату, старшего брата и высящихся кругом него, словно на параде, здоровенных человекоподобных шкафов. Завидев Дэниэла, шкафы приветливо заулыбались и дружелюбно помахали ему ощеренными дулами лучевиков.

— Добрый вечер, — ласково поздоровался Кит. — Не дергайся, поросенок, я обеими руками… и лопатой… за свободу слова… и самовыражения.

Охранники загоготали, Кит утихомирил их одним взглядом.

— Неужто я сказал что-то смешное, парни. Нет? Я тоже так не думаю. Исчезните. И лопату заберите. Терри, свари мне, пожалуйста, кофе. Дэниэл, вставай, что ты разлегся? И не хлюпай, когда пьешь, это мерзко.

Наведя порядок, Кит получил от жены поцелуй и чашку кофе, заверил ее, что не голоден, здоров, даже счастлив (пусть она и не имеет к этому отношения), и собрался пойти по своим делам — то ли зарабатывать деньги, то ли замаливать грехи — но увидел монументальную бадью куриного супа на плите и остановился.

— Дорогая, что это?

— Суп для благотворительной столовой.

— Для ночлежки? Но завтра к нам ужин придет председатель Антимонопольного Комитета. Нам надо срочно обсудить смету…

— Я вернусь и успею приготовить ужин.

— Нет, не успеешь.

— Но я уже договорилась.

— Терри, я все равно не смогу завтра поехать с тобой, я не хочу, чтобы ты одна…

— Я буду не одна, со мной будут охранники. Пожалуйста. Я совсем не прошу, чтобы ты ездил со мной. Я понимаю, ты очень занят, и тебе неприятно…

— Еще бы. Вонючие…

— Кит.

— Дорогая, эти люди воняют. Они гниют изнутри и разлагаются заживо. Они больны всем на свете, начиная от холеры и заканчивая бубонной чумой и проказой. У них вши. Что вылупился, поросенок? Когда я говорю о вшах, я выражаюсь отнюдь не фигурально. Я говорю буквально. Вшивые…

Познакомьтесь, это был ее муж, известный филантроп.

— Кит… с каждым из нас… с любым человеком однажды может случиться что-то ужасное, никто от этого не застрахован…

— Терри, пойми, с подавляющим большинством тех завшивевших бродяг как раз ровным счетом ничего ужасного не случилось. С какой стати тебе их жаль? Жалеть можно того, кто несчастлив, а эти люди на свой лад очень даже счастливы. Можно сказать, они осуществили заветные мечты. Сколько времени и сил надо потратить, чтобы долгими годами убивать себя наркотиками и алкоголем, спать в сточной канаве, отказаться от семьи, друзей, работы, малейшего шанса на достойную жизнь. Это уже не люди… а одушевленные предметы. Человек не свинья, чтобы валяться в грязи и хрюкать от удовольствия. Нет, сравнение со свиньей — извини, ничего личного, Дэнни — здесь неуместно: свиньи, вопреки общепринятому мнению, животные чрезвычайно чистоплотные. Так вот, эти люди хуже любой завалящей свиньи. У человека должно быть чувство собственного достоинства. Человек должен работать. Честный труд на благо общества…

У Терри застучало в висках. У Дэниэла — тоже. Она знала, а он помнил, что, когда на Кита находило, их милость мог страстно проповедовать часами. Честный труд во благо общества! Покайтесь, покайтесь, возмездие грядет! Бац! И так далее! Дэниэл привстал и выплеснул брату в лицо остатки спитого чая, прервав Кита на самом вдохновляющем месте страстной речи — на том, как все бездельники скопом попадут в Ад.

— Жирная свинья… ах ты, гнида… — прошипел Кит, изменившись в лице.

— Эй, полегче.

— Что ты себе позволяешь! Пока ты живешь в моем доме, веди себя прилично!

— Я вел себя прилично, сидел, тихо пил чай, но тут появился ты и начал громко нести свою душеспасительную ахинею.

— Это не ахинея. Жирный поросячий… свинячий… вот врезал бы тебе… шшш…

Шипя, словно кот, брошенный в воду, Кит вылетел вон. Шаги его прогрохотали по лестнице наверх, смерчем пронеслись по коридорам. Хлопнула дверь. Тишина.

— Кофе не выпил, — пробормотала Терри.

— Вечно этот придурок со своими нотациями. Давай я с тобой завтра съезжу. Заодно соберу материал для своей статьи в «Вестнике», посвященной ужасающим провалам системы социального обеспечения.

Терри так засияла, будто Дэниэл убил в ее честь дракона, не иначе.

— О, спасибо, Дэнни, если ты поможешь мне, тогда я тем более успею управиться вовремя, вернуться и приготовить ужин для Антимонопольного… для председателя и его тетки.

— Если тебе больше ничего не нужно, Терри, я пойду, — сказал Дэниэл вежливо.

— Нет. Спасибо огромное еще раз.

— Не за что. Мне совсем не трудно. Спокойной ночи.

Оставшись одна, Терри доварила суп и приготовила ромашковый настой от своих расстроенных нервов. Пока она занималась всем этим, к ней явился эконом с еженедельным подробным отчетом. Глупенькая курица — да, но Терри крутилась, словно белка в колесе, чтобы расходы на содержание громадного особняка оставались в рамках приличия, прислуга находилась в работоспособном состоянии, а сиятельный супруг был окружен комфортом и негой, и не сходил с ума из-за мелочей вроде воровства серебряных ложечек или званого ужина на две тысячи персон.

Отпустив эконома, Терри пошла отнести мужу свежий кофе. Перед дверями его кабинета она замешкалась. Что делать? Затеять скандал? Или последовать сестринскому совету Виктории, сжать зубы и терпеть, пока к мужу не вернется рассудок, и он приползет к ней обратно, безмерно виноватый и безмерно благодарный за молчание и понимание?

Кит так резко открыл жене дверь, что Терри, задумавшись, едва не свалилась к его ногам.

— Я принесла твой кофе.

— Вот свинья, — прошипел Кит все еще в сильном запале.

— Вы оба ведете себя, как маленькие ребятишки в песочнице, это глупо.

— Он начал первый!

— Дорогой, ты почти на восемь лет старше брата и, конечно, гораздо умней.

— И что?

— А то, что в любом случае первым начал ты.

— Почему ты его постоянно выгораживаешь?

— Я никого не выгораживаю. Я устала. Я хочу принять ванну и лечь.

Кит почти вырвал чашку кофе у жены из рук и выпил залпом, как спиртное. Терри удивилась, что он не швырнул пустую чашку через комнату, а поставил на кофейный столик. Тут ему в голову пришло, что у него есть дела поважней, чем дуться на брата, а именно: объяснить жене, где он провел ночь. Кит взял жену за руки, будто собираясь петь серенаду, и они красиво, слаженно, словно заранее отрепетировали, опустились на белую кожаную софу.

— Терри, я был…

— Ты мне не должен ничего объяснять.

— Да, но мне пришлось…

— У тебя были дела. И ты не должен мне ничего объяснять. Я тебе доверяю.

Наступило молчание.

— Ты уж постарайся с ужином, дорогая, а то Председатель… и его тетка…

— Я не знаю, кем они приходятся друг другу, но ей семнадцать лет, и он называет ее «котиком», — вежливо ответила Терри.

— Мало ли кто как называет своих двоюродных теток. Генеалогия довольно запутанная вещь. Давай не будем сплетничать о людях у них за спиной, это некрасиво.

Снова повисла долгая пауза.

— Дорогой, когда ты собираешься лечь?

— Не знаю, может, через час-другой, мне надо поработать с документами.

— Кит, мне нужно в ванную.

— Иди.

— Ты так в меня вцепился, что я не могу шевельнуться, не могу дышать.

Кит разжал пальцы и отпустил жену. Терри поднялась, ушла в их спальню и заперлась в ванной. Выкупалась и начала наводить лоск и прихорашиваться. Уложила золотистые локоны, накрасилась, надушилась, нарядилась в шелк и кружева. Она собиралась столь тщательно, словно готовилась взойти на эшафот. Когда она вышла в спальню, Кит уже лег и спал. Он по-настоящему уснул, дыхание его было ровным и глубоким. Терри присела на край постели, глядя на спящего мужа. Даже во сне лицо его не смягчалось, оставаясь суровым и настороженным, словно в любой момент он ожидал удара исподтишка, возле губ залегла жесткая складка. Терри тихонечко провела кончиками пальцев по его светлым волосам. Вторая ее рука скользнула в кармашек пеньюара и нашарила флакончик Ароматического Смягчающего Возбуждающего Масла производства фармацевтической компании Эймса. Масло обошлось в кругленькую сумму, но аннотация обещала море страсти и незабываемую ночь.

— Господи, помилуй нас, грешных, — прошептала Терри.

Затем она склонилась над мужем и громко сказала ему в сонное ухо:

— Бу!

Пока Кит вел образ жизни зажравшегося лицемера и, что греха таить, дамского угодника, Дэниэл, напротив, творил добро и нес людям радость. Он съездил с Терри в ночлежку и собрал бесценный материал для своей первой редакционной статьи в «Вестнике Республики». Это был сатирический памфлет, посвященный Богатым и Знаменитым. Старшего брата он вывел в статье тоже, без указания имени, разумеется, но столь живо и образно, что люди, знакомые с Китом, непременно узнали бы их милость.

Гонорар за статью Дэниэл получил чепуховый, но деньги его пока волновали мало, главное, он почувствовал, что из всего этого неожиданно может получиться нечто весьма интересное. Пока на вырученные от статьи деньги он накупил Терри сливочной помадки и вручил ей на память свежий экземпляр «Вестника Республики».

Терри слопала помадки, прочла статью, тихонько посмеялась над мужем и подумала, как это чудесно, что Дэниэл вернулся домой. Пусть она так считала единственная на свете, ну и пусть. Еще через пару-другую деньков, воскресным вечерком зашел Ричард и слегка удивился, застав миледи Ланкастер в непривычно радужном расположении духа.

— Прекрасно выглядишь, мое сокровище.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, Ричард.

— Я всегда прекрасно выгляжу, но благодарю. Позволь к прелестной ручке приложиться и вручить небольшой презент в знак моего вечного расположения.

Презентом оказалась старинная шкатулка для рукоделия.

— Спасибо, как красиво!

— Я заслужил поцелуйчик?

Терри прикрыла глаза, Ричард наклонился к ней и легонько чмокнул в губы. Терри вкусно пахла духами и сливочной помадкой.

— Где наш страшный сердитый муж?

— В саду. Устанавливает какие-то невероятные садовые светильники. Обещался выйти к ужину. Выпьешь рюмочку для аппетита?

Ричард угостился рюмкой, галантно поболтал с Терри о всяких пустяках, пока прислуга суетилась, сервируя незамысловатый ужин: устриц во льду, жареную утку и прочих без счету закусок, солений, маринадов, настоек и наливок.

К тому времени, как стол был сервирован, пришел Кит. К кулинарным изыскам супруги он отнесся без энтузиазма, довольно рассеянно поздоровался с Ричардом, сел и от души треснул по лбу ложкой чуть-чуть зазевавшегося лакея.

— Кит!

— Я с тобой не разговариваю, Тереза.

— Я что-то пропустил, девочки? — лениво спросил Ричард, задорно глотая устриц, прямо как Морж и Плотник.

Кит смерил прожорливого товарища мрачным взглядом и тем же мрачным взглядом одарил хорошенькую жену.

— Тереза!

— Да, дорогой?

— Не хочу выставлять нашу интимную жизнь на всеобщее обозрение, но масло, черт возьми, это было уже чересчур!

— Ведь тебе понравилось, ты уже столько лет не называл меня сдобной булочкой…

Терри осеклась, поглядев на бесстрастно твердокаменные лица лакеев, пискнула «ой-ой», вскочила и убежала, залившись стыдливым румянцем.

— Значит, ты намазал ее булочки своим маслом? — спросил Ричард, ухмыляясь во весь рот.

— Документы мне привез, обалдуй? — хмуро спросил Кит вместо ответа.

— Привез. В твоем кабинете, лежат на письменном столе, в аккуратных папочках.

— Я посмотрю, ты ешь, не торопись.

Зайдя в свой кабинет, Кит сел и приступил к чтению сверхсекретного отчета Отдела Благонадежности, посвященного ситуации на Дезерет. Чтение документов под грифом ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ СЕКРЕТНОСТИ считается захватывающим занятием, но это был не тот случай. Отчет, составленный директором департамента Отдела Благонадежности Шангрилла и отправленный прямиком на стол Блэку Холлису, изобиловал водой, туманом и поражал иносказанием и малоинформативностью. В целом, Киту и без того было понятно, что ситуация на Дезерет тяжелая. Внимание его привлекло сообщение о том, что повстанцы уже долгими годами работают над проектом, носящим названием СДФ, то есть, Супер-Дупер-Феромон.

— Супер-Дупер-Феромон… — изумленно прочитал Кит вполголоса, — производится из летучего вещества, выделяемого в период любовных игрищ эндемической разновидностью чешуекрылых насекомых, то есть бабочек…

Мнения сотрудников Отдела по поводу того, зачем повстанцам понадобился СДФ, разнились. Одни считали СДФ — потенциально — мощным боевым наркотиком нового поколения. Другие придерживались мнения, что СДФ нужен Сэйнту в ритуальных целях, а именно: оттого, что самозваный пророк считает это вещество чудодейственным ключом к трансформации человечества в Божественный Рой! Мало того, из отчета следовало, что Сэйнт годами проводил испытания СДФ на живых людях, то есть, на добровольцах из числа своих приспешников и пленных солдат имперской армии. Разумеется, бедолаги никуда не трансформировались, а умирали мучительной смертью от сепсиса. Причем, похоже, столь необычным образом Сэйнт отправил на верную гибель многие сотни несчастных.

— Черт! Да этот тип — лунатик!

Дверь скрипнула, и вошел Ричард, на ходу небрежно вытирая рот рукавом феноменально дорогого, сшитого у лучшего портного, пиджака. Гордый потомок храбрых викингов чурался условностей вроде носовых платок и… зубочисток. Картинно застыв посреди кабинета, Ричард по львиному широко оскалился и самозабвенно стал рыться в зубах мужественной, волосатой пятерней, выковыривая оттуда остатки пищи.

Кит прикрыл глаза и яростно стиснул челюсти. Из горла его стал выдираться медленный звук, похожий на свист пара, вырывающийся из носика чайника под высоким давлением.

— Шшш, шшш, шшш…

— В чем дело? — спросил Ричард, не вынимая руки изо рта.

Кит помотал головой. Ричард встревоженно собрался опять спросить, в чем дело, но глянул в окно и остолбенел. Вечерело, в саду зажглись светильники, и красота получилась необыкновенная. Неизвестно, как Кит это сделал, но ох и ах, и захватывало дух. Ричард, наконец, вынул руку изо рта и длинной, непечатной фразой выразил искреннее восхищение.

— Я тоже хочу светильники. Сделаешь?

— Сделаю, — ответил Кит, протягивая сердечному другу зубочистку и тщательно контролируя пульс и дыхание, — вот выдастся свободное время, Ричи. Два месяца провозился с этими светильниками…

— Я заплачу.

— Да пошел ты. Как съездил к Либеру?

— Старик расхваливал твою девчушку на все лады. Старательная, аккуратная. Дети его давно не навещают, а она часто заезжает, продукты завозит, помогает по дому, то да се. А денег не берет.

Интересно, подумал Кит, неужели миссис Лэнгдон тоже была… эээ… известным филантропом? Как называется филантроп женского рода?

— В чем дело, Ричард. Сам видишь, Шарлотта милая, прекрасная девушка.

— Да, милая… слишком милая, это подозрительно…

— Мой сахарный, уймись. Твоя беспочвенная паранойя уже перестает казаться мне забавной, а начинает казаться… болезненной.

Ричард понял намек и унялся.

— Ты прочитал отчет?

— Да. Головы надо отрывать за такие отчеты. Что-то где-то скоро случится, мы точно не знаем что! Супер-Дупер-Феромон! Плевать, что в этом ни на йоту нет здравого смысла. Зато мы работаем в ОБ и получаем щедрое финансирование на любые наши бредни!

— Тем не менее, когда мы с тобой ездили к нашему благому Василевсу… ты разве не заметил, все они выглядели… напуганными. Даже Милбэнк заткнулся и держал рот на замке, а ведь он до последнего момента ратовал за мирные переговоры с повстанцами. Я слышал, Милбэнк предлагал вернуть Сэйнту пост губернатора… на определенных условиях.

Кит усмехнулся.

— Вести переговоры с откровенным лунатиком? Не много ли чести?

— Именно так, я слышал, ответил господину Милбэнку и сам государь Император, причем, не уточнил, кого именно в данном случае подразумевает под лунатиком.

Кит досадливо передернул плечами. Он не видел смысла обсасывать придворные сплетни, и отчет ОБ кардинально не менял ситуацию. Кит досконально обсудил сложившееся положение с экспертами, консультантами и аналитиками. Завод в городе Дис требовалось закрыть. А Империи требовалось его лицо, а главное — его громкая и славная фамилия, чтобы ясно и определенно выразить отношение Двора к любым проявлениям сепаратизма. На Особых Территориях сепаратистские настроения традиционно были сильны, но сколько-нибудь поощрять их, пусть самым косвенным образом, было чистой воды самоубийством. Могла начаться цепная реакция с непредсказуемыми последствиями. Взять тех же салемских лендлордов. Зажиточные землевладельцы, что робко мяли в руках шапки, представая пред очи благого Василевса, и раскланивались перед высшей знатью. Между тем, денег у них было поболе, чем у многих из надутой знати, под началом — десятки тысяч преданных до последнего вздоха и вооруженных до зубов крестьян, а байки о том, как сытно и привольно жилось в Свободной Торговой Колонии, передавались из поколения в поколение. Разумеется, то были байки, вроде рассказов о ведьмах в Черных Топях, но все же.

— Ладно, — сказал Кит, — поеду на Дезерет и закрою, что делать. Ввиду разработок повстанцами боевого наркотика несказанной мощи… прихвачу с собой антисептик. Заодно побрызгаю им на тамошних представителей Отдела Благонадежности.

— А что, помогает? — спросил Ричард заинтересованно.

— Помогает, помогает. Причем помогает абсолютно от всего. Потому что когда брызгаешь антисептиком на дверные ручки, люди считают тебя сумасшедшим и подумают дважды, прежде чем с тобой связываться.

3

С момента мятежа главный столичный Би-порт Дезерет был закрыт для гражданских судов, дабы предотвратить бегство мятежников и пресечь сообщение с потенциально взрывными регионами — тем же Каенном и Особыми Территориями — и, строжайшим образом охраняемый, использовался исключительно для целей армии: переброски войск, поставок грузов и так далее. Пассажирское и торговое сообщение с Дезерет на данный момент осуществлялось при помощи Джет-кораблей. Исключение здесь не могли сделать даже для их милости лорда Ланкастера. Вернее, могли, но, похоже, не захотели.

Так что добираться до Дезерет пришлось с пересадкой в столице Зеленой Лиги. В течение восемнадцати стандартных часов, пока его Джет-линкор тщательно готовили к дальнейшему путешествию, Кит имел возможность вдосталь налюбоваться достопримечательностями Серебряной Медины — хрустальными мечетями и белыми с синим минаретами, изумительной красоты жилыми зданиями и отелями, апельсиновыми садами, оливковыми рощами, кофейнями и кондитерскими. Заодно, раз представился удобный случай, Кит нанес внеплановый визит в местный филиал «Ланкастер Индастриз».

Прием боссу был оказан самый сердечный. Киту вообще очень нравился филиал Лиги, здесь у Корпорации никогда не возникало ни малейших проблем с бизнесом. О, сладчайший аромат пряностей и благовоний. О, райские гурии с покорными глазами, сулящими мужчине все удовольствия мира не только после смерти, но еще и при жизни. О, восточная деспотия, золоченая клетка плоти, разума и духа. Впрочем, кое-какие местные обычаи Киту казались прелюбопытными. Руки, например, отрубать за воровство. Высокопоставленные джихадовцы из руководства филиала, чуточку стесняясь, заверили их милость, что давно покончили с сим варварским обычаем, потому что… сами догадайтесь, почему. Руки свои джихадовцы притом держали в карманах, на всякий случай, наверное…

Пять суток беспрерывной тряски спустя Джет-корабль достиг конечного пункта назначения — мобильного Джет-порта, развернутого в двух милях к востоку от столицы Дезерет. Приветствовали лорда Ланкастера с большой помпой. По случаю визита сиятельной особы на ноги подняли Гражданскую Милицию, регулярные войска и спецслужбы. Джет-порт оцепили по периметру, неподалеку маялась толпа репортеров с футур-камерами и внушительная делегация официальных лиц — в том числе, бургомистр Диса, глава местного отделения Священного Трибунала и генерал-губернатор Фаррел, назначенный главой Дезерет вместо мятежника Сэйнта.

— Как добрались, милорд? — поинтересовался генерал-губернатор Фаррел после того, как было покончено с церемониями приветствия, и Кит продемонстрировал футур-камерам свое породистое лицо. Бронированный механо, вооруженный плазменными орудиями, в окружении длинной кавалькады сопровождения направлялся к одному из немногих уцелевших в городе зданий — отелю сети «Комфорт и Блаженство».

— Спасибо… относительно неплохо… не считая дикой тряски… ух, какая у вас здесь жара…

Тройная белая звезда Шангрилла палила так, словно собиралась уничтожить все, что еще оставалось живого на охваченной распрями планете. Раскаленный воздух просачивался через бронированные стенки механо, умудряясь практически сводить на нет превосходную работу кондиционера.

— Чертовы повстанцы, — объяснил Фаррел, — буквально вчера опять сбили метеоспутник. Не иначе, подарочек к вашему приезду.

Даже при беглом осмотре из окна несущегося со сверхзвуковой скоростью механо было ясно, что погода — не самое худшее здесь. Дис давно перестал быть мирным, цветущим городом, каковым являлся на протяжении столетий. Развороченные бомбардировками улицы тянулись вдоль разрушенных обстрелами зданий с сорванными с петель дверьми и выбитыми окнами, наспех заделанными досками или серой фанерой. Магазинчики и лавочки стояли закрытые или вовсе — сиротливо брошенные. Душный ветер гонял по разбитым дорогам мусор и отбросы. Кит сжал челюсти, когда мимо пролетел недостроенный скелет здания Оперного Театра. Людей на улицах было мало, в основном, военные.

— Похоже, дела идут не слишком гладко, — заметил Кит самым нейтральным тоном.

Красное мясистое генерал-губернатора при этом замечании не отобразило никаких чувств. Лицо Фаррела вообще не отображало ничего, кроме тяжелой и застарелой алкогольной зависимости. Бургомистр Диса уже успел шепотом сообщить лорду Ланкастеру, что в прошлом году генерала-губернатора доставили в главный военный госпиталь столицы в состоянии алкогольного делириума. Киту оставалось лишь надеяться, что двухнедельный отдых в отдельной палате пошел генерал-губернатору на пользу.

— Не беспокойтесь ни о чем, сынок. Я в курсе цели вашего визита, все под контролем, мы обеспечим вашу безопасность и создадим должное информационное обеспечение. Заодно мы обеспечим вам в моем лице нужное настроение не только для работы, но и для отдыха.

Продравшись через генеральское косноязычие, Кит уразумел, что придется пить. Много пить. В том числе, чтобы забыть, что он здесь не для стрельбы по тарелочкам и осмотра достопримечательностей, а затем, чтобы лишить работы тридцать тысяч человек, ставших жертвами гнусных политических игр. Но, оказывается, генерал-губернатор подготовил для их милости развлечение куда изысканней банального банкета.

— Обустроитесь, передохнете с дороги, я отвезу вас поглазеть на занятное зрелище.

— На канкан?

Генерал-губернатор оглушительно расхохотался и с симпатией хлопнул лорда Ланкастера по плечу. Раз хлопнул, другой, а в третий не стал, удержался, что-то углядев у Кита в его бесстрастно вежливом лице.

— Куда лучше, сынок. На расстрел мятежников. Ну, вот, приехали. Прошу.

Кит выбрался из брюха механо во внутренний двор отеля, промокая взмокший лоб платком с вышитой золотым шитьем монограммой. Фаррел вышел следом в сопровождении двух адъютантов, поддерживая руками объемистый живот, норовящий перелиться через кожу армейского ремня. Щурясь от слишком яркого солнца, Кит огляделся. Повсюду, куда доставал взгляд, высились почерневшие остовы домов и изнемогающие от жары деревья. За чертой города начиналась выжженная пустыня. Еще дальше — высились горы, где скрывался с приспешниками беглый губернатор Сэйнт.

— Значит, на расстрел. Надеюсь, вы позволите мне исполнить мое последнее желание? Закурить перед смертью?

— Да вы шутник, я посмотрю. Жду вас через два часа. Не опаздывайте.

После того, как Кит отмок в горячей ванне и переоделся, генерал-губернатор отвез его на гарнизонное стрельбище. Приняв возвышенную и торжественную позу, Кит зачитал солдатам обращение от Императора Константина Шестнадцатого и главы Священного Трибунала Кросса. Затем состоялся расстрел пленных мятежников. Их было пятьдесят человек. Почти все в преддверии смерти держались достойно, хотя некоторые и плакали, и просили закурить. Кит угостил одного сигаретой.

— Благодарю, сэр, Отец не забудет вас.

— Отец небесный?

— Отец наш, Аваддон, и пророк его, Сэйнт, — сказал мятежник.

Кит вернулся обратно на расстрельную трибуну, откуда в компании офицеров и генерал-губернатора должен был наблюдать за упоительным зрелищем. Адъютанты генерал-губернатора протянули ему наушники, очки и прозрачную пластиковую накидку.

— Чтобы вас кровью не забрызгало, — пояснил генерал-губернатор, — если вдруг станет тошнить, закройте глаза.

Я заметил, гражданским не особенно нравится, когда у них на глазах разлетаются на мелкие куски чьи-то головы.

Кит пожал плечами и глаза закрывать не стал. Подумаешь, кровь и мозги. Чего он там не видел.

— Раз, два, пли! — страшно прокричал генерал.

Потом, в зале приемов губернаторской резиденции, он час или около того отвечал на вопросы репортеров. Затем прессу выгнали, и начался банкет, причем столь роскошно сервированный, что по обилию напитков и яств невозможно было догадаться, что Дезерет долгие годы находится в эпицентре затяжного и кровавого конфликта.

Довольно быстро Кит понял, что поставленным на широкую ногу гостеприимством обязан лично бургомистру Диса. Оборотистый и ловкий, бургомистр был несказанно опечален тем, что заводу предстояло завершить существование, но лично его это задевало мало. Он прекрасно устроился, наладив поставки с военных имперских складов лучевых винтовок и бомб Скитальцам, а взамен аккуратно получая денежные переводы на тайные банковские счета. Вдобавок, бургомистр лично контролировал солидную часть продовольственного черного рынка. Его готовность до последнего биться с врагами Империи поразила Кита едва ли не больше, чем застарелый алкоголизм генерал-губернатора Фаррелла.

— Раз, два, пли! — страшно прокричал генерал и рухнул в коме на руки адъютантов.

После секундной заминки банкет возобновился без выбывшего из строя генерал-губернатора. Кит осторожно порасспросил бургомистра Диса о тех потрясающих сведениях, что он почерпнул из секретного доклада ОБ. Бургомистр долго делал вид, что намеки лорда Ланкастера ему непонятны, и аббревиатура СДФ вовсе ему незнакома. Наконец, он сознался, что до него доходили слухи о СДФ, но он считает это лишь слухами. Служащие Отдела, похоже, хотят под шумок и неразбериху выбить из центра дополнительное финансирование. Однако далее разговор Кита с бургомистром приобрел неожиданно неприятный оборот.

— Напрасно вы приехали, — сказал бургомистр, роняя голос до едва различимого шепота.

— Почему?

— Потому что знал его, я видел его, я разговаривал с ним.

— Вы имеете в виду Сэйнта?

— Не верьте ничему, что о нем говорят, милорд. Если он и безумец, то безумие его благородно и священно, устами его говорит сам Бог, и чрез него являет Гнев Божий.

— Да бросьте. Неужели, по-вашему, я испугаюсь какого-то лунатика!

— Завтра вы все увидите сами…

Увы, Кит не принял всерьез столь зловещее предупреждение. И даже не счел нужным сообщить о том своим охранникам. Что могло случиться? Он привез с собой две сотни телохранителей, и еще сотню к нему приставили на месте. Сам Кит был слишком измотан, чтобы сохранять бдительность. Он еще не оправился после пятисуточной тряски, прибавьте к этому трагическое недосыпание, а также изрядное количество крепкой выпивки. Он заснул по дороге в отель и проснулся, когда охранники заботливо устраивали его тело на ночлег в роскошной двуспальной кровати. Специальные жалюзи плотно закрывали окно, так что ни один луч трех местных солнц не мог помешать его здоровому сну. Правда, прежде, чем уснуть, Кит хотел принять одну еще горячую ванну или хотя бы душ, о чем громко и слегка раздраженно заявил во всеуслышание.

— Простите, сэр, но горячей воды в отеле пока нет.

— Я могу принять и холодный душ…

— Холодной воды тоже нет, управляющий пообещал завтра к утру наладить водоснабжение.

Кит ощутил зуд и почесался, на все лады кляня судьбу, забросившую его в этот неприветливый апокалиптический край. Если завтра утром он не сможет принять ванну или душ, у него уже к вечеру разовьется тяжелый невроз. Но пока усталость перевесила маниакальную чистоплотность, и он закрыл глаза и заснул. На две минуты всего лишь, поскольку позвонила Виктория. Сестренка могла достать его где угодно, даже на краю земли.

— Милый, ты можешь сейчас разговаривать?

Вопрос был далеко не праздный. Сестренка обладала поразительной способностью донимать его звонками в самые неподходящие моменты. Когда старший брат председательствовал на совещании. Вел чрезвычайно серьезные деловые переговоры. Молился. Пытался заняться сексом с женой. В те минуты, когда ему, как всякому живому существу, в силу падшей и несовершенной человеческой природы, требовалось уединение. Сейчас тоже, например, любимая сестра была поразительно некстати.

— Зайка, прости, но я просто умираю, так спать хочется…

Как обычно, сестре были безразличны его желания и потребности. Виктория стала подробно расспрашивать, как он добрался, как погода, хороший ли сервис в отеле.

— Милый, а сколько у тебя там времени?

— Четырнадцать двадцать семь по Гемгольцу, седьмого дня четвертого месяца пятьсот десятого стандартного года, — ответил Кит.

— А по местному сколько?

— Не знаю. Часы показывают три.

— Дня или ночи?

Кит потратил массу времени, объясняя сестре, что местный день длится тридцать семь стандартных суток, являясь одновременно местным летом. Виктория послушала. Кажется, ей было безразлично, что он говорит, главным было услышать его голос.

— Милый, тебя целый день показывают в новостях, милый, больше всего в федеральных новостях, по ИСТИНЕ инк., но и в наших местных тебя показывали тоже.

— Как я выступил? — спросил Кит без тени интереса. И без того ясно, он выступил убийцей и монархическим прихвостнем.

— Ты прекрасно выглядел, милый, ты очень… как же это называется? Гигиеничный. И весь разозлился, прямо вышел из себя, и искры сыпались у тебя из глаз, вот это еще было неплохо, даже очень хорошо — «Мы уничтожим сэйнтистскую заразу». Сэйнтистская зараза!

— Сам не знаю, как это вышло, просто сорвалось с языка…

Кит дернулся, когда нечто стало яростно биться о стекло. Судя по звуку, что-то большое. Никакая адская тварь не сумела бы пробраться через пуленепробиваемое стекло повышенной надежности, но выглянуть наружу Кит не рискнул. В свое время Дезерет была сочтена пригодной для колонизации без предварительного терраформирования, сие попросту означало, что наиболее ядовитую и опасную часть местной флоры и фауны поселенцы извели по старинке, огнем и мечом. И ядами. Но в результате нарушения экологического баланса и под воздействием мощных инсектицидов и пестицидов некоторые виды безобидных живых существ могли мутировать и представлять реальную угрозу для людей.

— Милый?

— Да, я слышу тебя, Виктория.

— И все-таки, ты напрасно туда поехал, милый. Там ведь идет война! Там стреляют!

— Не ерунди, зайка. Я должен был поехать. Это политический вопрос… в общем, спроси мужа, он тебе все объяснит.

Виктория тяжко вздохнула.

— Я уже спрашивала, так вот, Гордон тоже считает: тебе не стоило ехать. Он сказал мне, что у него мрачное предчувствие. Ты бы видел, какой он мрачный сегодня поехал на работу.

Кит не удержался от брани.

— Виктория, твой муж уже сидит у меня в печенках со своими мрачными предчувствиями. А у Гордона бывают какие-нибудь другие предчувствия? Не мрачные?

— Нет, не бывают… — созналась легкомысленная финтифлюшка, помолчав секунду.

— Зато у меня бывают! Я предчувствую, что все будет хорошо. Особенно, если мне удастся поспать хоть самую малость…

— Милый?

Но Кит уже заснул, и вырвать его из глубин сна уже не могло ничто, даже Иерихонские трубы. Поэтому слова Виктории бесследно канули в разделяющую их пустоту бескрайнего космоса.

— Никита, солнышко, я хотела сказать тебе, потому что ты еще, наверное, не знаешь… но Тереза сказала мне, что она, наверное, беременна. Она сама еще точно не уверена, но, скорее всего, это так. Я подумала, если родится девочка, давай назовем ее в честь мамы. Еленой.

Проснувшись, он сразу почувствовал, что заметно посвежело, вчерашнее пекло пошло на убыль. Быстротечное местное лето клонилось к исходу. Кит полежал, глядя в незнакомый высокий потолок, украшенный сусальным золотом и расписанный цветами и ангелами. Во рту стоял прогорклый привкус вчерашней выпивки, в висках заселились крохотные плотники с молотками и долбили по черепу, а впереди маячил еще один длинный, сюрреалистический денек. Кит выбрался из постели, куда его уложили заботливые охранники, сел, зевнул и позвонил в колокольчик. При пробуждении он привык пить кофе, завтракать, принимать душ, бриться и чистить зубы, и не собирался менять привычек из-за полоумных повстанцев.

В ожидании утреннего кофе и прочих благ цивилизации, Кит натянул майку и брюки, подошел к окну и раздернул шторы. Первой мыслью его было, что выпал снег, и он вспомнил, как сквозь сон слышал постукивания по оконным стеклам. Во внутреннем дворе отеля было белым-бело, и ослепительная белизна, оседая на верхушках деревьев, крышах тентов и столиках, простиралась далеко-далеко за кованые ворота «Комфорта и Блаженства».

Приглядевшись, Кит с содроганием понял, что видит отнюдь не снег. Бабочки. Белые бабочки, громадные, размерами, как минимум, с две его ладони. И дохлые. Мириады, мириады мертвых белых бабочек, усыпавших землю столь густым слоем, что создавалось впечатление снежного покрова.

— Господи Иисусе, — прошептал Кит, перекрестился, отпрянул от окна и дернул за витой шнур, задергивая шторы. В дверь постучали. Кит схватил рубашку, руки у него дрожали, он никак не мог попасть в рукава и застегнуть скользкие перламутровые пуговицы сорочки.

— Войдите, — проскрежетал их милость, кое-как совладав с гардеробом.

Завтрак ему принес лично управляющий отеля, гладко выбритый, подтянутый, одетый с иголочки, на вид — лет сорока пяти. Расторопно сервировал дорогому постояльцу угощение, извинился, что вчера не сумел лично встретить сиятельного гостя — завозился, налаживая работу водонагревателя, потом травил крыс и тараканов — и также объяснился по поводу массового падежа гигантских бабочек.

— Зрелище для непривычного взгляда слегка пугающее, милорд, но для людей эти насекомые абсолютно безвредны — местная разновидность бабочек. Брачный сезон у них закончился, отженихались и преставились, сердешные. К вечеру и следа не останется, под солнечными лучами эта дрянь вмиг испаряется, а погода, слава Богу, безветренная. Водонагреватель я наладил. Глубоко сожалею, что в силу форс-мажорных обстоятельств уровень комфорта и блаженства в нашем отеле не соответствует высочайшим стандартам нашей общеимперской гостиничной сети.

Пока управляющий распинался, Кит успел проглотить две таблетки аспирина Эймса, выпил чашку отменного кофе и слегка пришел в себя. Попробовал омлет. Пища на вкус была отменной, хотя он уловил некий сладковатый привкус. Управляющий тем временем продолжал говорить. Невзирая на свой лощеный вид, он сильно нервничал и оттого сопровождал каждое слово пояснительными жестами, будто лорд Ланкастер был глухим или умственно отсталым.

— Обитают эти твари в горах к северу, там у них в пещерах многочисленные колонии, а помирать отчего-то к нам сюда прилетают, к человеческому жилищу. Вот вы кривитесь, милорд, а к нам раньше туристы специально ездили поглядеть на это диво дивное… перед войной, помню, я принимал в нашем отеле Конгресс энтомологов.

— Придурки, — вырвалось у Кита, когда он представил толпу взрослых мужиков с сачками.

— Не стану спорить, милорд… а заработали мы тогда неплохо. Приятно вспомнить… эх, славные были времена!

Кит велел управляющему перестать размахивать руками перед своим благородным носом и присесть.

— Давно здесь служите?

— Да вот, двадцать четыре стандартных года уже.

— Значит, застали самое начало мятежа?

Лицо управляющего отеля начало бледнеть, пока не сравнялось цветом с его рубашкой.

— Когда отцы-дознаватели упрятали Сэйнта в казематы Священного Трибунала, его сторонники принялись ходить по городу и мстить, убивая каждого, кто не принадлежит к Старой Вере. Не щадили ни детей, ни женщин. Вырезали целые семьи. Мне с женой и детьми, тогда еще совсем крошечными, и служащими, две недели прятались в подвале отеля.

— Старая Вера? — переспросил Кит.

— Да. Вера Свидетелей Страшного Суда… — сказал управляющий одними губами.

— Разве секта Свидетелей не была уничтожена пять столетий тому назад спецслужбами Священной Ортодоксии? — спросил Кит, припомнив экскурс в историю Дезерет, устроенный ему перед поездкой стариком Мерфи.

— Отчасти…

— То есть?

— То есть Свидетели долго прозябали в подполье, пока не нашелся человек, возродивший Старую Веру из праха и пепла, более того, придавший Старой Вере новое звучание.

— Сэйнт?

Управляющему и без того казалось, что он сболтнул лишнее.

— Милорд, я человек маленький, политикой интересуюсь мало… меня больше беспокоит ситуация с отелем…

— А что не так с отелем?

Управляющий объяснил, что с начала военных действий перевели в строгий статус стратегического режимного объекта. Попросту сие означало, что буквально о каждой мелочи управляющему надлежало отчитываться лично перед генерал-губернатором Фаррелом, и никак иначе. Поначалу управляющий пытался действовать согласно правилам и должностным инструкциям, но суровая реальность живо поумерила его исполнительность.

— Раз съездил к генерал-губернатору! Другой! Третий! Четвертый! И так далее. Он или не принимает, будучи занят куда более важными делами, или его адъютанты говорят «приходите завтра», хотя я записывался на прием загодя. Или принимает меня все же, но находясь при том, извините, в неподходящей кондиции для бесед. Помнится, крепкий был, здоровый наш генерал, к спиртному не притрагивался, солдатиков и офицеров на плацу за злоупотребление спиртным публично розгами пороли… как при Джихаде. Видимо, тяжелый климат сломил боевой дух нашего генерала…

— Да. Сломил. Не спорю. А вы как будто не разделяете всеобщего восхищения Сэйнтом? — спросил Кит, потирая подбородок.

— Милорд, — взмолился управляющий, — я человек маленький, подневольный. В мои обязанности входит забота об отеле, и только. Отель наш будут закрывать в виду тяжелых обстоятельств, может быть, и временно… дай-то Бог, чтобы ситуация уладилась… но меня это уже не касается. Мне до конца стандартного календарного сезона доработать здесь, а там домой поеду. На Каенн. Буду наслаждаться заслуженной пенсией.

— Примите поздравления.

— Благодарю покорно, но поздравления мне будут ни к чему, если меня убьют или покалечат, — заметил управляющий резонно, — только вот что скажу. Многие здесь недовольны Сэйнтом, но запуганы и пикнуть не смеют. Кому охота, чтоб за ним пришли и без следа и следствия к стенке и — пулю в лоб. А еще проклятая пыль…

— От насекомых что ли?

— Да. Сейчас еще ничего, но видели бы вы, что, допустим, творилось здесь стандартный год тому назад! Расплодились эти твари в невиданных количествах, местные говорили мне, что отродясь не припомнят такого. Город с пригородами будто засыпало снегом. Как на грех, поднялся сильный ветер, останки этих тварей разнесло по всему Дису, и это густое облако парило над столицей следующие две недели. Солдатам и чиновникам администрации выдали индивидуальные воздухоочистительные фильтры и респираторы. Гражданским же респираторов не выдавали, только марлевые повязки. Разве сделали специальное объявление, чтобы без особой надобности из дома не выходили, не открывали окон. В выпусках новостей уверяли, что пыль — органического происхождения, и для людей неопасна. Кто знает? Береженого, как говорится, Бог бережет.

Кит поставил на стол пустую кофейную чашку. Чайная ложечка звонко щелкнула о край.

— Ходили слухи, что много людей заболели, и много стариков и грудных младенцев умерли от пыли этой, — прибавил управляющий свистящим шепотом.

— И это только слухи, или все же в местных госпиталях имеются медицинские записи, заключения патологоанатомов, статистика смертей? — осведомился Кит холодно.

— Официально всех умерших записали скончавшимися от нового штамма гриппа.

— Но, быть может, и впрямь разразилась эпидемия гриппа? Или же беглый губернатор Сэйнт побеседовал по душам с этим самым Отцом Аваддоном и умолил наслать на город кару?

— Да, пожалуй, звучит ужасно, но местные настроения именно в таком ключе. Панические настроения. Никаких разъяснений со стороны официальных лиц не последовало.

Кит зажег сигарету и выдохнул дым.

— То есть, кто-то намеренно сеет среди мирного населения панику?

— Я не называл имен, милорд…

— Да. Занятные ваши байки приберегите для следующего конгресса энтомологов, если он тут когда-нибудь вновь состоится.

Управляющий поклонился.

— Христа ради, милорд, я вам ничего не говорил. Всего лишь зашел сообщить, что наладил горячее водоснабжение.

— Да? Что ж, спасибо.

— Пожалуйста. К вашим услугам. И удачного дня.

Через двадцать минут из золотых кранов в ванной потекла горячая вода, и Кит с удовольствием освежился. Чуть позже, спокойный и собранный, при всем параде, в сопровождении своих шестидесяти бронированных охранников он покинул номер отеля и вышел на улицу. Во дворе суетился обслуживающий персонал гостиницы, собирая мертвых бабочек в черные мешки. Задача далеко не тривиальная, ибо под обжигающими лучами трех местных солнц тонкие ажурные крылышки насекомых стремительно выцветали, становились ломкими и хрупкими, и при малейшем прикосновении рассыпались в пыль, мелкую, как сахарная пудра. Охранники чуть поспешней, чем обычно, препроводили и затолкали босса в уютное брюхо механо с герметично закупоренными окнами и великолепной системой воздухоочистки. Внутри механо, устроясь на заднем сиденье, Кита ожидал градоначальник Диса.

Вид у бургомистра был помятый и нездоровый, на лице читались похмельные страдания и сожаления о невоздержанности на язык.

— Милорд, вчера, кажется, я брякнул что-то, не подумав… не взыщите!

— Пустое, — невозмутимо сказал Кит, одарив бургомистра крепким рукопожатием. Черт с ней, с рукой, ее всегда можно помыть с мылом. — Поедемте на завод.

— На завод? — переспросил бургомистр, заметно струхнув. — Ваша встреча с рабочими планировалась завтра, а сегодня по расписанию мы с вами собирались осмотреть достопримечательности, пообедать…

— Нет. К черту достопримечательности. Едем на завод. Давайте, давайте, чего ждем.

Отбытие вышло феерическим. Механо двинулся с места, подняв в воздух неисчислимые легионы мертвых бабочек, которые тотчас рассыпались в белоснежную взвесь, столь густую и плотную, будто они пробирались через облако асбестовой крошки. Видимость мгновенно упала до нулевой, и водителю пришлось временно перевести механо на полностью автоматическое управление. Пока они пробивались сквозь белое марево, у Кита внутри вновь всколыхнулось тянущее чувство сюрреалистического кошмара. Бургомистр заметно переменился в лице, достал из кармана пиджака фляжку, глотнул и пустился в путаные объяснения.

— Для человека эти насекомые безвредные… самое обычное сезонное явление… это просто неудачно вы к нам попали…

— Или наоборот — крайне удачно, как посмотреть, — ввернул Кит.

— Да ведь не опасная пыль эта…

— А давайте мы сейчас остановимся, вы выйдете наружу и несколько минут без респиратора подышите полной грудью неопасной этой пылью, пока не закупорятся легкие, — ласково предложил Кит бургомистру.

— Как?

— Я спрашиваю, у вас имеется заключение, подписанное экспертами, что эта пыль — не опасна для здоровья?

— Какие заключения, милорд? Это же просто бабочки, а у нас — военные действия! О чем вы? Раз вы решили ехать на завод, я должен сделать распоряжения.

— Что за распоряжения?

— Созвать репортеров. И дополнительные отряды Гражданской Милиции.

Кит дружелюбно положил бургомистру руку на плечо. На ощупь бургомистр напоминал трясущееся виноградное желе.

— Не надо прессы. И Милиции тоже не надо.

— Милорд, на высочайшем уровне обговаривалось, что ваш визит будет широко освещаться прессой. А Милиция… ну, это для вашей безопасности.

Кит сжал плечо бургомистра в тиски и клещи.

— Господин бургомистр. Я не люблю повторять дважды. Не надо прессы. И Милиции не надо. Отныне и впредь будьте любезны понимать меня с первого раза. Иначе я вернусь в отель и последующие три дня до отъезда проведу, наслаждаясь «Комфортом и Блаженством». А, вернувшись в столицу, пойду прямиком к благому Василевсу и нажалуюсь, что какой-то дрянной мелкий бюрократ мешал мне выполнять мою работу. Я обещаю вам, что немедля начнется самое тщательное расследование ваших махинаций на черном рынке, поставок оружия мятежникам, заодно вашей безвредной пыли и того, каким чудесным образом вы умудрились подчистую споить заслуженного боевого генерала. За такие штуки… без суда и следствия, и пулю в лоб, вы меня поняли?

Под конец его речи бургомистр бесповоротно превратился в нечто желеобразное.

— Откуда вы знаете? — спросил он испуганным, почти детским голосом.

— По-вашему, досточтимый лорд Торнтон ездил сюда пострелять по тарелочкам? Э, нет, у меня и документы имеются на руках, вас компрометирующие. Если чешется и зудит отдавать распоряжения, звоните на завод, предупредите о нашем скором приезде, пусть собирают рабочих в конференц-зале, я буду разговаривать со своими людьми.

— Сэр, поймите, после расстрела мирной демонстрации…

— Сотни убитых, включая главного управляющего Огилви? Тысячи раненых? Многомиллионные убытки? Вы называете это мирной демонстрацией? В таком случае, нам с вами не о чем беспокоиться, не правда ли?

Бургомистр Диса захлопнулся, достал спин-трубку и что-то пробубнил туда. Остаток пути они проделали в молчании.

Дожидаясь, пока рабочие соберутся в конференц-зале, в сопровождении сотрудников администрации, научных специалистов и инженеров высшего ранга Кит осмотрел заводской комплекс. Результаты осмотра несказанно раздосадовали и разозлили его. Невзирая на тяжелейшую экономическую и политическую обстановку, заводской комплекс работал исправно, как часы. Финансовые результаты по итогам текущего года на двадцать семь процентов превзошли его самые смелые ожидания. И теперь во имя политической целесообразности он должен был отправить преуспевающее предприятие с сорока тысячами сотрудников под нож!

В расстроенных чувствах Кит взошел на сцену конференц-зала, волоча за собой упирающегося бургомистра. Глянул в зал и, признаться, ощутил холодок под ложечкой. Зал, рассчитанный на шесть тысяч человек, был заполнен до отказа, многим не хватило мест, и они стояли в проходах. Охранники рассредоточились по периметру зала, держа руки на пульсах лучевых винтовок. Кит сел за длинный стол, усадив рядом бургомистра, который конвульсивно дергался, будто подвешенная на нитки марионетка, и все еще норовил улизнуть. В спины им смотрел, укрепленный на стене между двумя панорамными окнами, стальной логотип Корпорации с надписью золоченой вязью «Ланкастер Индастриз. Мы связуем судьбы».

Кит украдкой, через плечо, покосился на логотип и глянул вверх, на великолепный стеклянный купол потолка. Потом разложил перед собой пасьянс из полезных записей и заметок, ослабил узел галстука и собрался представиться, но бургомистр его опередил.

— Лорд Ланкастер. Ваш хозяин, — сказал он гнусным тоном.

— А это ваш любимый бургомистр, вы с ним уже знакомы по его прекрасной работе, — не растерялся Кит.

— Вот гнида, — крикнул кто-то из задних рядов.

— Уфф. Вы это мне? — недобро спросил Кит, прищурясь.

— Ты тоже, но они все мрази, мрази!

Кит махнул рукой, крикуна выпроводили вон.

— Так. Впредь за эмоциональные, но бессодержательные крики с мест будут безжалостно выводить из зала. Не потому, что мне больно и обидно выслушивать ваши оскорбления, а потому, что мы впустую теряем время. Ладно. Задавайте мне вопросы, — предложил он неосмотрительно и тотчас несказанно раскаялся в том.

— Говорят, Император очень болен и не в состоянии исполнять свои обязанности, — раздался с задних рядов угрюмый голос.

— А еще говорят, будто после его смерти нашим Императором будете вы, — прибавил еще один угрюмый голос.

Противный бургомистр сложил губы трубочкой и стал наблюдать, как их милость выпутывается из этого скандального положения.

— Я? — поразился Кит.

— Ну, да. Вы.

— Как? — изумился Кит. — Почему? Не думаю, что у меня есть хоть какие-то основания претендовать на трон. Уж не упоминая о том очевидном факте, что моя преданность государю абсолютна и незыблема. Кстати говоря, я лично виделся с государем совсем недавно и заверяю вас со всей искренностью: государь наш Император, Господь спаси его и сохрани, абсолютно здоров, выглядит прекрасно и отменно себя чувствует. Откуда вы вообще черпаете столь фантастические сведения.

— Черпаем из листовок, — доступно растолковал их милости бургомистр.

— Каких листовок? — процедил Кит.

— Грязных пропагандистских листков, которые перед вашим приездом повстанцы, лояльные господину Сэйнту, сотнями тысяч разбросали по нашей столице.

Листовки? Киту не верилось, что кто-то до сих пор прибегает к столь допотопному, хотя, по-видимости, действенному методу агитации.

— Мне никто не говорил ни о каких листовках, — проговорил он, на секунду забывая о расставленных на столе микрофонах, многократно усиливших его вящее недоумение.

Конференц-зал загудел, будто растревоженное осиное гнездо.

— Тебе о многом не говорили!

— У нас дети умирают от этой белой пыли, а власти не раздают респираторы!

— Бургомистр — ближайший приспешник Сэйнта!

— Что вы врете, — проговорил градоначальник высоко и визгливо, — не вводите лорда Ланкастера в заблуждение! Сколько можно объяснять! Инсектициды! Потравили этих тварей, неудачно потравили, они подохли, но на следующий год расплодились в диких количествах. Да, трагическая ошибка. Должностное преступление! Но претензии здесь не ко мне! К федеральным ведомствам! К министерству сельского хозяйства, здравоохранения и администрации губернатора Фаррелла!

Кит тоскливо подумал, что, пожалуй, ему придется задержаться на Дезерет еще на неделю-другую, чтобы на месте хорошенько разобраться с ситуацией. А, разобравшись, он вернется в столицу и пойдет к государю. Он пойдет туда, даже если придется пойти по трупам. Даже если одним из этих трупов станет Верховный Канцлер Милбэнк. Даже если придется своими руками свернуть его жирную, лоснящуюся шею.

А пока, в порыве вдохновения, Кит нашел достойное применение своим записям и заметкам, разорвав на мелкие кусочки, скомкав и затолкав в глотку продолжавшему что-то визжать бургомистру. Потом привстал и треснул кулаком по столу.

— Молчать!

Все-таки, он был не безнадежен. После его потустороннего вопля мгновенно воцарилась замогильная тишина. Кит сел обратно и постучал карандашом по пузатому боку запотевшего хрустального графина с холодным чаем.

— Друзья. Давайте соберемся, на время забудем вопросы энтомологии и обсудим ситуацию с заводским комплексом. Для начала. Вы, должно быть, в курсе, зачем я здесь. Корпорация приняла решение закрыть заводской комплекс ввиду его полнейшей экономической и, что греха таить, политической нерентабельности. Если вы видели вчера мою пресс-конференцию…

— Видели, видели, хлыщ!

— Странно, — отвечал Кит, — как раз в это время вы должны были усердно работать… разве нет?

Раздался смех.

— Хлыщ тебя уделал, а?

— Ладно, ладно, — сухо сказал хлыщ, — для тех, кто не видел, и видел, словом, для особо внимательных и одаренных повторяю. Мощности наши мы перебрасываем на Каенн. То есть, в столице Каенна, Сент-Джеймсе, нам в кратчайшие сроки придется возвести равноценный заводской комплекс. Нам потребуются, особенно на первых порах, рабочие руки и специалисты, что означает: мы переведем на Каенн часть персонала с этого заводского комплекса. Переезд, жилье, обустройство и так далее — за счет корпорации. Наше представительство на Дезерет и отделение «ЗУБТ» тоже передислоцируются на Каенн. В общей сложности… это три тысячи человек…

— Остальным ты что прикажешь делать?

Глазомер у Кита был отменный, он выцепил задавшего вопрос рабочего из толпы и одарил стылым взглядом, ужасным, будто у василиска.

— Во-первых, не припоминаю, чтобы мы с вами пили на брудершафт. Во-вторых, как правильно заметил бургомистр, я ваш хозяин, а не мальчонка на побегушках. В-третьих, и верно, главный вопрос — что делать остальным? Вопрос стоит ребром. Или мы будем работать. Или будем прислуживать психопату, возомнившему себя Мессией. Поддаваться на провокации профсоюза и мразей, вроде присутствующего здесь бургомистра. Убивать беззащитных стариков вроде управляющего Огилви. Выбирайте.

— Мы не убивали!

— Тех, кто убивал, посадили!

— Мы не убивали! Мы ничего не делали! Ой-ой, извините, мы больше не будем, сэр! — процедил Кит сквозь зубы. — Вы слыхали когда-нибудь про концепцию коллективной ответственности? Ваши жены, ваши дети, ваши семьи, ваши близкие будут страдать и голодать. Вот и вся концепция. Хочу ли я этого избежать? Странно, но все еще хочу. А вы?

— Допустим…

— Нет, ваши «допустим» мне не нужны. Мне нужны гарантии. Хоть какие-то гарантии. Желательно, в письменном виде, оформленные, как полагается. Думаю, из ваших рядов вы сможете выдвинуть достойных представителей в качестве переговорщиков. Если мы сумеем прийти к соглашению… что ж. Тогда я не буду закрывать завод.

Бургомистр Диса выплюнул изо рта бумажный кляп и уставился на их милость мутным, налитым кровью, взглядом.

— Что вы творите! Вы должны были закрыть завод! Закрыть, а не открывать обратно!

— Не думаю, что уничтожение преуспевающего предприятия в интересах этого города. Равно как и не сомневаюсь, что это в высшей степени неразумное и необдуманное решение послужит лишь дальнейшей эскалации конфликта.

— То есть, — прошипел бургомистр, — вы собираетесь пойти против воли государя, которому всего несколько минут назад публично клялись в вечной преданности.

— Нет. Я хочу оказать государю услугу и исправить огромную ошибку. Совершенную не им самим, разумеется, а кем-то из его чрезмерно ретивых верноподданных.

— Вздернуть его! — запальчиво выкрикнул кто-то из рабочих.

Кит устало потер кончиками пальцев ноющий висок.

— Вы что, не понимаете, тупицы, я в силу своих возможностей пытаюсь помочь.

— Да не вас! Бургомистра!

Кит призадумался, пытаясь понять, пойдет ли на пользу его благородному делу публичное линчевание городского главы. Когда их сиятельная милость уже склонился к мнению, что, пожалуй, и пойдет, по крайней мере, хорошенько встряхнет местное застоявшееся политическое болото, стряслось нечто неправдоподобно ужасное.

Все произошло стремительно. Страшный грохот, адский рев, бурлящие реки оранжевого пламени, врывающиеся в конференц-зал. Отчаянные крики. Черный, едкий дым. Стрельба. Стеклянный купол потолка разломился надвое и обрушился водопадами блистающих синих и красных брызг. Краем глаза Кит успел увидеть, как сорвавшийся со стены двухтонный логотип Корпорации обрушился прямиком на бургомистра и раздавил продажного чиновника в кровавое месиво. Что до самого Кита, то взрывная волна чудовищной силы выдернула его из кресла и пинком вышвырнула в окно.

Он пробил стекло и, прежде чем рухнуть на землю, пролетел не меньше шестидесяти футов. Сочная зелень ухоженных газонов смягчила падение, и все же из Кита выбило дух, а голова, казалось, треснула и раскололась на несколько частей подобно гнилому грецкому ореху. Боль оказалась настолько сильна, что почти на минуту он отбыл погостить в воздушный замок феи Фата-Морганы.

Когда Кит пришел в себя, вопреки его безнадежным ожиданиям, ситуация ничуть не изменилась к лучшему. Напротив, сделалось гораздо хуже. Из-за густых клубов черного дыма он не видел ничего на расстоянии вытянутой руки от себя. Из ноздрей, ушей и рта тонкими струйками сочилась кровь. Он был оглушен, совершенно растерян и мог сейчас с трудом припомнить собственное имя, уж не говоря, чтобы определить направление, в каком двигаться. А двигаться было необходимо, иначе он рисковал насмерть задохнуться в дыму.

Кит попробовал подняться на ноги, но не сумел, и тогда пополз, оставляя за собой кровавый след на зеленой траве, надрывно кашляя и сдавленно подвывая от боли. Проклятье! Что же случилось? Взрыв? Да. Это было похоже на взрыв. Будто что-то обалденно громыхнуло. ОХРЕНИТЕЛЬНО бабахнуло.

Он знал, что разберется с этим, но сперва надо было выбраться отсюда, из этого полыхающего, чадящего ада. И он полз, корчась от боли, задыхаясь и кашляя. Пока дорогу ему не преградил ангел в одеждах, красных, будто кровь, с пылающим мечом в руке. В лучезарном и грозном существе было не менее сотни футов росту, и за спиной его трепетали, будто флаги на ветру, огромные алые крылья. Голова ангела была увенчана нимбом пламени.

— Куда ты, червяк, — сказал ангел голосом зычным, как пение сотен горнов, — тебе в другую сторону.

Не веря своим глазам и не доверяя прочим чувствам, Кит уставился на красного, как кровь, ангела. Неужто его все же убило при чудовищном взрыве, и он переживал первые мгновения загробной жизни?

— Что? Кто… — выговорил он хрипло, выплевывая слова вместе с кровью и осколками зубов.

— Тебе туда, — повторил ангел и махнул огненным мечом в указанном направлении. Кит посмотрел и слезящимися от дыма и сильной боли глазами увидел в клубах черного дыма прореху, наполненную от края до края блистающим светом.

— Ты кто?

— Ты спрашиваешь, кто я, жалкий ты червяк? — прогрохотал ангел. — Внемли, ибо я ОТЕЦ АВАДДОН!

Кит ощутил, как что-то трескается внутри. Его рассудок. Его здравый смысл. Его вера. Или… его неверие? Было ли представшее его взору существо реальным, или сотканным из грез и кошмаров?

— Но… что там? Смерть?

Красный ангел, Отец Аваддон, засмеялся божественно прекрасным, переливчатым смехом. Восемь его фасеточных глаз, выпуклых и блестящих, как у насекомого, светились высшим, нечеловеческим безумием.

— Да. Смерть. И последующее возрождение в очищающем пламени Страшного Суда, в единой и вечной песне Священного Роя. Ступай к нему, к моему пророку Сэйнту. Поспеши. Мы уже изрядно заждались.

Глава седьмая

Крысы, часть вторая

1

Ангелы пели и шептали, умоляли, звали за собой.

Идем. Мы покажем путь.

Ангельские крыла подхватили и унесли его ввысь. Неведомая сила волоком протащила его через временной туннель к последнему пункту назначения.

Город Городов. Столица Империи. Форт Сибирь.

Древний и великий город умирал, охваченный заревом пожаров, опустевший и разоренный, гниющий под стерильно-белым светом, низвергающимся с искусственных небес биокуполов. Ни закатов, ни рассветов, ни смены времен года — лишь ровный, безжалостный, кромсающий сетчатку глаза белый свет. А, если на мгновение-другое обойтись без возвышенной поэзии — первейший признак того, что власти объявили в столице чрезвычайное положение. Но почему? Что случилось?

В потоках этого жуткого белого света город превратился в подобие театральных декораций, среди которых разворачивалась величайшая в истории трагедия. Ни здания, ни голые черные деревья без листвы не отбрасывали теней. Купола разоренных, разграбленных церквей со сброшенными крестами казались облитыми червонной кровью. Жилые здания и деловые небоскребы выглядели обезлюдевшими и безжизненными. Студеный воздух был отравлен спорами красной чумы и радиацией. Земля содрогалась и трескалась от взрывов и глухих раскатов артиллерийских канонад.

Он увидел шныряющие по городу орды гигантских, гротескно омерзительных монстров, уродливых, диковинно деформированных, с множеством мохнатых конечностей, жадными, голодными ртами и глазами, полыхающими оранжевым огнем.

Он не представлял, чем это может быть. Инопланетным вторжением? Глобальным катаклизмом? Судным Днем? Но он увидел не только легионы монстров, он увидел и другое.

Он увидел слепых плакальщиц, стенающих, заламывающих руки в безутешных мольбах карающему Всевышнему.

Обезумевшую мать, прижимающую к истекающей молоком груди мертвое дитя.

Безлюдные проспекты, по которым ветер шаловливо, будто котенок слюдяными коготками, гонял обрывки газет, пустые пакеты из-под молока и разноцветные конфетти — осколки неведомого празднества.

Солдат, превратившихся в грабителей, насильников и мародеров.

Мародеров, потрошащих трупы, сдирающих с распухших пальцев венчальные кольца, выдирающие из мертвых ртов золотые зубы — стервятников в человеческом обличье.

Костры, в пламени которых страшные бродяги-людоеды запекали в углях человечину и лакомились мясом, набивая жадные желудки, запивая греховную трапезу дорогими винами из разоренных погребов величественных особняков.

Тюремные камеры, переполненные мертвецами, которых сторожили мертвые тюремщики, а и тех, и других пожирали орды жирных серых крыс.

Разоренный, разграбленный, сожженный имперский Дворец, и золотые, рубиновые и изумрудные залы, ставшие пристанищем бродячим псам.

Он увидел все это, и много больше, словно пеструю мозаику, сложенную из тысяч кусков, но одного куска недоставало.

Копилка.

Величайшее здание Империи.

Он вдруг понял, отчего небо выглядело столь непристойно голым, таким сиротливым. Ее больше не было. Ее серебристый шпиль исчез.

Она — упала.

2

Дэниэл расстался с братом далеко не на дружеской ноге. Перед самым отъездом на Дезерет их милость подкараулил Дэниэла в коридоре, впечатал сиятельной дланью в стену и принялся избивать свернутой в трубочку газетой. Именно, свежим выпуском «Вестника Республики». И первым, который вышел при участии Дэниэла. Его статья красовалась прямо на первой полосе под скромной подписью от редакции.

— Что это такое? Эта газета… Терри сказала мне, ты устроился туда работать!

— Да, устроился, и в чем дело.

— Ты еще спрашиваешь? Ты сам-то читал свою дрянную газетенку? Что там такое пишут. Смерть диктатуре! Смерть диктатуре! Это прямые призывы к свержению действующего государственного строя!

Дэниэл решил промолчать, надеясь, что брат уймется, но не тут-то было. Кит с головы до пят был объят священным негодованием. Его благородная преданность Престолу, государю и диктатуре была абсолютна и незыблема. Он был задет в самых лучших чувствах, унижен и оскорблен.

— Ты вытворяешь это специально, чтобы позлить меня, да? — спросил свирепо их сиятельная милость, взяв младшего брата за грудки и хорошенько тряханув.

— Отчасти… но, главным образом, потому, что я считаю: диктатура заслуживает мучительной, медленной смерти.

Кит сразу понял, что Дэниэл не шутит. Конечно, нет. Их сиятельная милость поперхнулся, оторопел и от оторопи сбавил обороты.

— Прелестно. Значит, теперь ты решил заделаться революционером и взбираться на баррикады. Самая подходящая карьера для записного неудачника.

— Ну, пока я еще никуда не взбирался. Всего лишь черкнул пару строк для «Вестника». И ты не можешь отчитывать меня и бить по лицу газетой. Я уже не маленький.

— А ведешь себя, как маленький. Пойми, наивный дурачок. Что бы ты там себе не мнил, свергнуть диктатуру невозможно, — отчеканил Кит, пытаясь испепелить брата взглядом.

— Да ну? Правда? Почему это? — откликнулся Дэниэл безмятежно.

— Да потому, дружочек. Диктатура вечна, бессмертна и незыблема! — провозгласил Кит невероятно торжественно и простер вдаль руку.

— Полегче. Не заводись. Раз она незыблема, чего ты о ней беспокоишься.

— Я беспокоюсь не за нее, а за тебя! Кретин! — сказал Кит и закатил брату крепкую оплеуху.

— Как мило, но не мог ты бы беспокоиться за меня потише. И не прижимая к стене. Мне чертовски больно и нечем дышать.

Кит помедлил, но отпустил, заметив, что у брата от его стальной хватки и впрямь малость посинели губы. Вдобавок, из спальни выглянула Терри и воззрилась на солнцеподобного супруга карими глазами, полными нежного укора.

— Что ты делаешь, дорогой.

— Ничего. Мы просто разговариваем. Ты ведь сама твердила, что нам с братом надо больше общаться.

Кутаясь в халат, Терри поглядела на Дэниэла и тоже заметила его слегка посиневшие губы.

— Дорогой, когда я говорила, что вам надо общаться, я имела в виду настоящее общение, а не то, когда ты прижимаешь брата к стене и пытаешься придушить. Я думала, вы, ребята, могли бы сходить куда-нибудь вдвоем.

— И? — крайне язвительно отозвался Кит, скрестив руки на груди.

— Поговорить, узнать друг друга поближе, — продолжила Терри.

— И?

— Подружиться…

— И?

Терри ужасно рассердилась и притопнула ногой. Дэниэл никак не ожидал от нее подобного задора. Верно говорят, будто в тихих омутах водятся черти. Хотя в случае Терезы то были никакие не черти, а сладкоголосые ангелы с нимбами и лирами.

— Дорогой, я устала повторять, твой сарказм — не панацея от всех несчастий! Просто своди куда-нибудь брата, когда вернешься из своей командировки. Если ты не можешь сделать это ради него или себя, сделай это для меня. Пожалуйста?

Кит попятился. Всякий раз, когда славная женушка топала крохотной, как у знатной китаянки, ножкой, он пугался до судорог. По счастью для супруга, Терри прибегала к этому крайнему средству воздействия лишь в исключительных случаях.

— Хорошо, вернусь и свожу. Только не притоптывай. Это пугает меня до смерти.

— Ах? Не притоптывать? А я хочу! И буду!

И опять притопнула. Кит сдался и замахал руками.

— Ладно, ладно. Только прекрати, умоляю. Не сердись.

— Я вовсе не сержусь.

— Но ты сердишься, я вижу.

— Да, я сержусь, но…

— Вот видишь, сердишься.

Терри не удержалась и притопнула в третий раз.

— Да! Сержусь! Ведь завтра ты уезжаешь, и тебя не будет почти месяц! Я думала, ты сегодня вернешься домой пораньше, и мы побудем вдвоем! Но ты приходишь домой почти в час ночи и набрасываешься на брата! Ах! Ты еще и выпил, вдобавок!

— Две рюмочки всего лишь…

У Терри имелась своя арифметика, а еще говорят, будто параллельные прямые не пересекаются.

— А, может быть, восемь или десять?!

Надо ли упоминать, что с женой Кит тоже распрощался не на самой радужной ноте. Дэниэл оставил их ругаться, а сам лег спать.

Засыпая, он искренне недоумевал, почему старший брат цепляется к нему. Вел Дэниэл себя прилично, насколько мог и как умел. Наркотиками не баловался. Сомнительных приятелей домой не притаскивал. Сомнительных девиц пару раз притаскивал, но утром выставил из дома. На работу устроился. Денег у брата не вымогал, напротив, аккуратно платил за ночлег и питание. И чем Кит был недоволен? Хотя Кит всегда был чем-то недоволен. Так он уж устроен.

Впрочем, стычки со старшим братом можно было счесть сущей чепухой по сравнению с тем открытием, что призрак, уютно обустроившийся у Дэниэла в голове, адскими цепями намертво приковал его к родному дому. Интереса ради, Дэниэл переночевал разок у случайной подружки, и что думаете. Приятный вечерок закончился тем, что среди ночи он проснулся в незнакомой квартире рядом с незнакомой женщиной, в ужасе и поту, воем крича от того же самого, мгновенно вернувшегося, кошмара.

Пережитые ощущения оказались столь острыми, что впредь он решил отказаться от экспериментов и регулярно возвращался домой — отсыпаться.

Все это было очень странно и нелепо, и Дэниэл понимал, что стоит с кем-то обсудить свою проблему, но с кем? Бесконечные кошмары отдавали чем-то мистическим, а в мистику, будучи закоренелым материалистом, Дэниэл не верил. Кит, допустим, тоже ни в какую мистику не верил, но со своей точки зрения, согласно которой мистика любого калибра являлась деянием рук Сатаны (если у того имеются руки, а также хвост и копыта). Хорошо, он бы поговорил с Терезой, куда менее подкованной в теологии, зато она не стала бы смеяться и выслушала, но она и без того постоянно выглядела расстроенной, встревоженной и несчастной.

Сам Дэниэл тоже входил в длинный перечень ее тревог. Ей совсем не нравилось, что маленький Дэнни остается тощим и диким, будто камышовый кот, невзирая на настойчивые попытки откормить его. Тем утром, две недели спустя после отбытия Кита на Дезерет, Тереза вновь завязала с Дэниэлом беседу касательно его питания.

— Пожалуйста, скушай еще кусочек, — говорила она, подкладывая ему на тарелку порцию омлета — в дополнение к тем двум, что Дэниэл уже умял за завтраком.

— Не могу больше.

— Ну, еще один крохотный кусочек.

— Больше не влезает.

— Давай я приготовлю оладьи. Или блинчики.

Дэниэл замотал головой. С тех пор, как он вернулся домой, он уже набрал добрых десять фунтов веса. Все оттого, что глупенькая курица умудрялась подлавливать его, заставать врасплох и кормить чем-нибудь вкусненьким. Чтобы растрясти жир, Дэниэлу приходилось безжалостно истязать себя физическими упражнениями и отжиманиями.

— Ты помнишь, каким я был в детстве?

— Да. Ты был таким прелестным мальчиком с очаровательными золотыми локонами…

Дэниэл машинально потрогал свой коротко, по-солдатски стриженый, светло-русый затылок.

— Я был жирным! Как свинья!

Терри поморщилась.

— Не наговаривай на себя. Может быть, ты был чуть-чуть пухленьким…

— Я едва пролазил в двери, а этот придурок, твой муженек, и эта тупая стерва… моя сестра… катали меня по полу, будто шар для боулинга!

— Я уверена, и твой брат, и твоя сестра очень раскаиваются теперь в своем поведении.

— Неужели?

Терри не сумела удержаться от прерывистого вздоха. Похоже, Дэниэл, как и старший брат, считал сарказм чудодейственным средством от всех злосчастий.

— Дэнни, я уверена, тебе не стоит волноваться по поводу лишнего веса. Посмотри на себя — кожа да кости. В любом случае, тебе обязательно следует полноценно питаться, есть побольше мяса и овощей. Раз ты не хочешь блинчиков, я сделаю тебе сэндвичи, возьмешь с собой и перекусишь по дороге.

Дэниэл вовсе не собирался сидеть и обреченно ждать, пока Тереза приготовит сэндвичи. Едва она вышла из столовой, он схватил со спинки стула свой щегольский черный пиджак и, на ходу вдевая руки в рукава, ринулся к выходу, клятвенно обещая себе, что вечером заедет в зоомагазин и приобретет для Терезы щенка или котенка. Или канарейку. Или поющего сверчка в бамбуковой коробочке со стеклянной крышкой. Дэниэл помнил, что Хацуми держал трех или четырех в своей книжкой лавке, что неизменно приводило в восторг покупателей антикварного барахла.

То был замечательный и отменно продуманный план, но внезапно вмешался отец Аваддон, представ перед Дэниэлом в обличье заплаканной горничной.

— Там приехали господа из совета директоров Корпорации, хотят побеседовать с вами. И с миледи тоже.

— Со мной? — уточнил Дэниэл на всякий случай.

— Да, с вами. Кажется, что-то случилось с их милостью.

Дэниэл отодвинул горничную, подошел к окну, отдернул пурпурную с позолоченной каймой портьеру и посмотрел. У парадного входа в особняк, под сенью крон многовековых дубов и лип, уже собралась воронья стая длинных, как погребальные ладьи, черных механо. Дэниэл развернулся и пошел обратно, на кухню, где Терри сосредоточенно шинковала овощи.

— Тереза.

— Что-то случилось?

— Не знаю… но там приехали люди из совета директоров… и хотят поговорить с тобой… с нами.

Терри обронила нож. Ее чистое, очень нежное, хорошенькое личико мигом осунулось и почернело.

— Кит… он умер?

— Не знаю, но нам надо пойти и поговорить с ними. Присядь. Я принесу воды.

Дэниэл подождал, пока Терри хоть немного придет в себя и, поддерживая под локоть, вывел в гостиную, где взору ее предстала трагически знакомая мизансцена. Председатель совета директоров «Ланкастер Индастриз» Мерфи. Председатель правления Ланкастеровского Делового Центра Гофман. И Очень Важные Господа из совета в качестве хора.

Терри с трудом перевела дыхание. Сердце так неистово колотилось в груди, что ей было больно дышать. Нет, она давно была готова. Она ждала. Она знала, что это случится, раньше или позже. Но почему именно сейчас. Боже милосердный, почему?

— Здравствуйте, мистер Ланкастер, вы меня помните? — спросил Мерфи, продемонстрировав Дэниэлу нарядные фарфоровые челюсти. — Вижу, помните. Как вы выросли, Дэниэл, как возмужали. Здравствуйте, Тереза. Присядьте.

Терри покорно кивнула, но присаживаться не стала.

— Что с моим мужем? Он погиб?

— Нет, — сказал Мерфи очень коротко.

Терри от облегчения едва не свалилась на паркетный пол, и чуть не утянула с собой и Дэниэла, настолько крепко она вцепилась ему в руку.

— Но… что-то случилось? Что-то очень плохое, да?

Старик Мерфи скривил свое лицо, и без того похожее на печеное яблоко.

— Тереза, я понимаю ваше ужасное беспокойство, но давайте подождем лорда Торнтона. Я уже слишком стар, чтобы постоянно повторять одно и то же дважды. Вдобавок, как вы сами помните, многоуважаемый лорд Торнтон — наш первый исполнительный вице-президент, исполняющий обязанности начальника юридического отдела, один из наших крупнейших акционеров, член совета директоров корпорации и правления Ланкастеровского Делового Центра.

Минут через пять или шесть охранники внесли и заботливо взгромоздили в кресло наспех одетое, сонное и похмельное тело своего дорогого патрона. Ричард где-то крепко набрался накануне, ибо не совсем понимал, что происходит, протестующе мычал, силился завалиться на бок и заснуть. Телохранители усадили его прямо и в три глотка влили ему в глотку томатный сок, рюмку спирта и кофе. Смешавшись в луженом желудке их милости, ингредиенты вступили в сложную химическую реакцию и произвели должный термоядерный эффект. Его мутные глаза распахнулись и оглядели высокое собрание.

— Ох, грехи мои тяжкие. Ох, мерзопакостные рожи.

— Рад, что вы снова с нами, — сухо поприветствовал его возвращение в мир немертвых мистер Мерфи, — скажите нам, лорд Торнтон, когда вы последний раз беседовали с лордом Ланкастером?

Ричард осоловело моргнул. Голова гудела, как трансформаторная будка под высоким напряжением. Три часа тому назад он вернулся с Ежегодной Всеимперской Конференции Промышленников. Это в высшей степени серьезное и помпезное мероприятие чем-то напоминало конгресс энтомологов, разве видные промышленники вместо сачков использовали увесистые чековые книжки. А банкет! Банкет! Банкет!

— Я был на банкете… — поведал Ричард заплетающимся языком.

— Это мы поняли, — сказал мистер Мерфи крайне сухо.

— Что вы поняли? Ничего вы не поняли. Да, я разговаривал с Китом, он сказал мне, что осматривает заводской комплекс.

— Лорд Ланкастер сам связался с вами?

— Да. Не понимаю, в чем дело?

— А в том, что, по всей видимости, вы были последним человеком, кто с ним разговаривал.

— Как так?

— Вот так. Вот к чему приводит его постоянная, позвольте выразиться, самодеятельность. Никаких поездок на завод в тот день у него не планировалось, а планировался обед с бургомистром Диса, еще одна встреча с репортерами и осмотр местных достопримечательностей, насколько мне известно.

Ричард ничего не ответил, только мучительно зевнул.

— Лорд Торнтон, да проснитесь, наконец! — рявкнул Мерфи. — Это и вас касается тоже. Так вот. На заводском комплексе, во время визита лорда Ланкастера, произошел сильнейший взрыв.

От потрясения рот у Ричарда приоткрылся и на какое-то время перестал закрываться.

— Взрыв? Как так — взрыв? Теракт? — так и спросил он с приоткрытым ртом.

— Учитывая крайне сложную обстановку на Дезерет, да, это мог быть теракт. С другой стороны, по данным, которые мы получаем из неофициальных источников, это могла быть и техногенная катастрофа неустановленной пока природы. Мне жаль, что приходится оперировать столь размытыми терминами, но ситуация в столице Дезерет сейчас буквально катастрофическая. Сразу после взрыва на заводском комплексе в городе вспыхнули ожесточенные бои с повстанцами, выражаясь сухим языком протокола — с применением тяжелой артиллерии и бронетехники.

Ричард закрыл рот и сглотнул.

— От кого вы получаете сведения? — спросил он сдавленно.

— От одного из представителей высшего командования и главы нашего филиала на Дезерет, лорд Торнтон. По его мнению…

Техническая часть речи Мерфи пестрела специализированными терминами, была длинна и заковыриста, и Дэниэл понял лишь, что на заводе рванули какие-то новейшие и сверхмощные турбо-компрессоры. Непонятно, послужила ли тому причиной преступная халатность или компрессорам здорово подсобили чьи-то умелые руки, но факт оставался фактом: тысячи погибших и раненых.

— И Кит был среди них? — свистящим шепотом спросил Торнтон, пойдя удушливыми рдяными пятнами.

— Среди кого? — любезно осведомился Мерфи.

— Среди, как вы выразились в вашей обычной манере — тысяч обугленных, обезображенных, изувеченных, истекающих кровью, мертвых тел.

— А? Нет, лорд Торнтон. Тут-то и начинается самое скверное. Что может быть хуже, спросите меня вы. А я вам отвечу. По видимости, Кристофер жив, но его захватили повстанцы.

— Повста…

— Да. Сэйнтисты.

Повисло долгое молчание.

— Откуда у вас эти сведения? — наконец спросил Ричард, давясь.

— Первые свидетельства выживших очевидцев событий. Похоже, непосредственно при взрыве Кристофер не пострадал, но сильной взрывной волной его выбросило из окна здания и сильно оглушило, возможно, контузило. Практически мгновенно объявились люди в камуфляже, связали его, затолкали в горло кляп, засунули в военный механо без опознавательных знаков и поспешно увезли в неизвестном направлении.

— Но… там была его охрана! Там были…

— Все они погибли в первые секунды после взрыва, лорд Торнтон.

— Постойте, — встрял Дэниэл, — то есть, получается, произошел прекрасно спланированный и виртуозно осуществленный теракт?

Дряхлый упырь бросил в его сторону любопытствующий взгляд.

— Возможно, мистер Ланкастер. Но пока не факт. А факт состоит в том, что это все сведения, какими мы располагаем на текущий момент. Как я уже упомянул, обстановка в городе крайне напряженная, имперская армия ведет ожесточенные бои с повстанцами, власти даже пока не в состоянии организовать эвакуацию раненых и пострадавших с места происшествия.

— Подождите, — проговорила Терри слабым голосом, — значит… вы сказали… Кит жив?

— Скорее всего — да, Тереза.

— Вы не знаете наверняка? А если он ранен? Эти люди… смогут оказать ему помощь? Им нужны деньги? Они будут выдвигать политические требования?

Деньги и политические требования — это звучало заманчиво, но самым разумным ходом для повстанцев было абсолютно без всяких требований отрезать Киту голову и отослать на серебряном блюде благому Василевсу. Нате! Вот что мы делаем с монархическими прихвостнями! Получите, распишитесь! А еще разумней для этих хороших и добрых людей было постараться максимально растянуть удовольствие, то бишь, начать не с головы, а, допустим, с ушей и пальцев, и отсылать Кита благому Василевсу аккуратными порциями, по частям. Лично Дэниэл поступил бы именно так.

— Ах, мистер Ланкастер… как вас красит широкая улыбка на вашем лице, — прошамкал Мерфи.

— Дэниэл!

— Прости, Терри, но вспомнился очень смешной анекдот. Встречаются как-то…

— Дэниэл! Ради Бога!

— Молодой человек, — сказал Мерфи, фарфорово и сахариново улыбаясь, — вы пока просто не осознаете серьезности положения. Если с вашим братом что-то случится, его место займете вы.

— То есть? Мне тоже отрежут голову? — резко спросил Дэниэл.

— Скорее всего, но для начала к вам будут обращаться «милорд», у вас будет огромный кабинет, а на двери кабинета будет висеть табличка с надписью ПРЕЗИДЕНТ, а в приемной — толпиться вечная очередь страждущих вашего внимания.

— Черта с два! Подавитесь вы! Придурки!

— Я тоже надеюсь, до этого не дойдет, мистер Ланкастер, но, если дойдет, не сомневайтесь — я лично прослежу, чтобы вы как следует исполняли ваши должностные обязанности, — отчеканил Мерфи, на каждом слоге зловеще лязгая вставными зубами.

— М-мои о-б-бязанности? — повторил Дэниэл, от ошеломления начав заикаться.

— Вот именно. Ваши обязанности перед Корпорацией, семьей, служащими, акционерами, нашим великим государством и Императором. То есть, то, отчего вы бежали всю свою жизнь. Какая ирония. Надо отметить, домой вы вернулись чрезвычайно своевременно.

— Я вернулся вовсе не поэтому…

— Да, вы вернулись потому, что у вас личностный кризис или еще какой-то кризис… со всей откровенностью, Дэниэл, мне ничуть не интересны ваши внутренние переживания. И перестаньте пререкаться со мной, заносчивый вы сопляк.

— Послушайте, мистер Мерфи… — встрял Ричард.

— Лорд Торнтон, — желчно откликнулся Мерфи.

— Вашим сведениям можно хоть сколько-нибудь доверять? А?

— Уповаю на то, что самое в ближайшее время мы получим более точную и объективную информацию. Ибо другие свидетельства очевидцев… хмм… вызывают у меня, мягко говоря, недоумение. Понимаю, взрыв, стрельба, паника, пожар, многочисленные жертвы, но все же.

— О чем вы?

— О том, хотя бы, что в последнюю минуту Кристофер передумал закрывать заводской комплекс. Или что за пару секунд до взрыва в конференц-зале появились ангелы.

— Как? Ангелы?

— Именно, лорд Торнтон, — подтвердил Мерфи ровным, бесстрастным голосом, — неземные создания двадцати футов росту, с пылающими мечами, нимбами и крыльями.

Чуть позже Дэниэл хмуро слонялся по коридору, поглядывая на запертые двери спальни, за которыми Терри очень сильно плакала… или ее тошнило… или все одновременно. Пришел Ричард, принес им по чашке чая.

— Держи. Что-то ты, Дэниэл, выглядишь просто ужасно, такой зеленый и тощий. Как будто проглотил солитера.

— Лучше бы ты перестал трепать языком и выкурил оттуда Терезу, — сказал Дэниэл, кивнув на двери, — ты ведь вроде умеешь умасливать женщин. Нельзя оставлять ее одну. А то как бы она не учудила что-нибудь.

Ричард обладал необычайным искусством умасливать женщин, но с Терезой уговоры не сработали. Во всяком случае, идти с ним в ресторанчик она не захотела.

— Какой еще ресторан, Ричард? Что ты несешь?

— Я считаю, нам и правда не помешало бы пропустить по стаканчику.

— Нет! — крикнула Терри очень громко. — Я никуда не пойду!

Ричард подул в чашку и начал пить, всем видом демонстрируя, что сделал все возможное.

— Ладно. Я сегодня не в настроении для любовных серенад. Подождем еще десять минут, и вышибем двери.

— Да, вышибем, твоей тупой головой как раз и вышибем, — пробубнил Дэниэл под нос.

Ричард собрался ответить, но в полутемном коридоре обрисовался заискивающий силуэт Гофмана, председателя правления Делового Центра.

— Лорд Торнтон, мы уезжаем.

— Я должен выйти и помахать вам на прощание?

— Мистер Мерфи интересуется, милорд, когда вы приедете на работу.

— Подъеду через час. Кстати, господин председатель правления нашего прекрасного Делового Центра. Конечно, сейчас это вопрос второстепенной важности, и все же, если вы опять будете врываться в мой кабинет без предварительного согласования с моим секретарем, мешать мне работать и ныть, как дорого нам обходятся генераторы, я вам врежу. Я не шучу. Врежу. Но мало того, что врежу, так еще и хорошенько поразмыслю, соответствуете ли вы вашей высокой должности.

Гофман сник, как увядающий цветок.

— Лорд Торнтон, вы сами видели сметы на обслуживание генераторов…

— Да, я видел сметы. Еще я видел отчеты по самоубий… несчастным случаям. С момента установки генераторов ни одного само… несчастного случая в здании зафиксировано не было. Что вас не устраивает? А? Все устраивает? Тогда подите вон. Вон! Вон! Вон!

— Мистер Мерфи просил передать, если вам нездоровится сегодня, учитывая чрезвычайные обстоятельства, вы можете взять выходной, — проблеял Гофман, поспешно ретируясь.

Спасибо огромное, но дел у Ричарда было по горло. В отсутствие Кита (и теперь неизвестно, сколь долго), Ричард должен был исполнять его обязанности, свои непосредственные должностные обязанности и обязанности начальника юридического отдела, который года два с половиной года тому назад скончался от обширного инфаркта, будучи всего тридцати пяти лет от роду. Ричарду не столь давно стукнуло тридцать два, то есть, имелось о чем поразмышлять на досуге.

Дэниэл тоже успел поразмышлять на досуге; мысли его были не самыми радужными.

— Что теперь будет?

Ричард и сам пока не представлял. Все, что он сумел предпринять дельного на текущий момент — распорядиться об экстренной проверке оборудования на остальных заводах корпорации, где использовались новейшие компрессоры той же серии, что и на проклятом Богом и людьми заводском комплексе Диса.

— Не знаю… но я уверен, все как-нибудь образуется.

Дэниэл рассмеялся. Довольно гнусно рассмеялся.

— Образуется, говоришь. Интересно, как. Вы сумеете пришить моему брату назад его отрезанную голову?

— Что ты заладил про голову, — прошипел Торнтон, кивая на дверь, за которой плакала навзрыд несчастная Терри. — Я уверен — ты слышишь меня, Терри, — повстанцы — люди в высшей степени цивилизованные, честные и благородные, в любом случае, убивать и калечить нашего милого мальчика не в их интересах. Иначе из-за чего эти ублюдки будут торговаться? Послушай, Тереза. Мне и правда некогда сейчас возиться с тобой. Я уже поговорил с твоими родителями, отвезу тебя к ним. Поживешь дома, родные присмотрят за тобой, пока все не уладится… или не выяснится что-то конкретное хотя бы.

Невзирая на застарелую привычку говорить и делать все наперекор здравому смыслу, Дэниэл неожиданно поддержал Торнтона.

— Терри, серьезно, так будет лучше. Мне тоже надо по делам. Пускай этот придурок отвезет тебя, а я тебя вечером навещу.

— Нет! — снова крикнула Терри очень громко. — Я никуда не поеду!

Ричард склонил голову набок. Должно быть, примерялся к двери.

— Терри, умоляю, постарайся понять. Даже при наилучшем раскладе, вероятно, это теперь затянется надолго. Кит может там застрять на месяцы. На годы. Черт знает, как пойдет переговорный процесс. Какие требования выдвинут повстанцы. И так далее. А тебе станет плохо. Ты начнешь плакать. Громко кричать. Кто-то должен быть с тобой рядом и держать тебя за руку. Да и пресса обо всем прознает… раньше или позже. И эти твари примутся осаждать тебя…

Терри открыла и остановилась на пороге.

— Спасибо, что заботитесь обо мне, но я никуда не поеду. Я должна остаться и присматривать за домом. И потом, нашему малышу будет лучше здесь, где мой муж… где… пока он не вернется… наш ребенок сможет ощущать его присутствие, Ричард.

— Что? Ребенок? Какой еще ребенок?

Терри положила ладони на свой пока еще плоский живот.

— Наш с Китом ребенок. Я беременна.

* * *

Месяцы? Годы?

Дэниэл уже через две недели этого кошмара на всех парах приближался к полному помешательству… Взгляд его, стылый и мертвый, взирал на латунную табличку с надписью ЖЕНСКИЙ ДОКТОР, прикрепленную к красивой черной двери.

— В чем дело, Дэнни? — спросила Терри, подергав своего спутника за рукав пиджака.

— Конечно, это совсем не мое дело, но не лучше ли нам обратиться к нормальному доктору. То есть, не к женскому, а к настоящему доктору.

— Дэнни, но это замечательный специалист, я давно уже наблюдаюсь у него.

В самом деле, только необычайно выдающееся и преуспевающее медицинское светило могло позволить себе несказанную роскошь арендовать офис не где-то, а в самой Копилке. Дэниэл все равно был полон сомнений и начал планировать паническое бегство, но женский доктор уже вышел к ним с Терезой в коридор. Давала знать о себе специфика профессии, но выглядело светило так, будто залезло в большущую бочку меда, а, когда выбралось оттуда, его облепил рой жужжащих навозных мух.

— Добрый день, Тереза, деточка. Как чувствуете себя сегодня? Что же вы стоите в коридоре? Проходите. Чашечку ромашкового чая? Кто этот приятный молодой человек с вами?

— Дэниэл, брат моего мужа.

Лицо женского доктора вытянулось.

— О, мистер Ланкастер. Искренне соболезную вам…

У Дэниэла уже поперек глотки стояли соболезнования и сочувствия. Складывалось ощущение, что никто ничего не делал, все только соболезновали и сочувствовали.

— Отвали, придурок, — огрызнулся он сквозь зубы.

— Как вы выросли, как возмужали, вас и не узнать, — проговорил женский доктор, притворяясь, будто не расслышал последней фразы Дэниэла.

— Разве мы знакомы?

— Когда ваша матушка, да пребудет с ней Господь, носила вас под сердцем, я был…

Дэниэл потыкал его пальцем под ребра, заставив тоненько взвизгнуть от боли.

— Хватит с меня воспоминаний. Лучше займись своим делом, придурок, иначе я тебе пересчитаю все зубы. Ха! Ха! Женский доктор! Тьфу!

С тяжелым сердцем проводив Терезу в кабинет, Дэниэл принялся слоняться по коридору, силясь не думать о том, каким именно образом он появился на свет. Насколько проще и здоровей для психики было верить, что родителям его принес аист. Милый, старый, добрый аист.

— Дэнни…

— Что? — рявкнул он таким ужасным голосом, что бедная Терри отшатнулась.

— Ой, прости, пожалуйста…

— Ты уже закончила?

Черт возьми, она еще не начинала.

— Извини, но пока я была там, я вспомнила кое-что и подумала, что должна сказать тебе…

— Терри, я не хочу быть грубым, но не лучше ли тебе было пойти к женскому доктору с мамой или сестрой, с кем-то, кто разбирается в этих ваших… женских штуках.

У Терри слегка покраснели щеки.

— Я знаю, это, наверное, глупо, но с тобой мне гораздо спокойней.

Неужели она серьезно? Дэниэл осторожно взял ее за плечи и заглянул ей в лицо. Кажется, она была вполне серьезна.

— Ну, хорошо, тогда я спрошу, очень спокойно, что я еще должен сделать.

Терри слегка покраснела.

— Нет. Пожалуйста, Дэнни. Не мог ты бы зайти к Киту в кабинет, забрать сахарницу и отнести в отдел Экстренной Доставки.

— Что?

Терри старательно повторила свою просьбу, но смысла в ее словах для Дэниэла ничуть не прибавилось.

— Сахарницу? Какую сахарницу?

Злополучный предмет домашней утвари по-прежнему пылился у Кита в ящике письменного стола, хотя ему всего лишь требовалось отнести ее в корпоративный отдел Экстренной Доставки, потратив на это две минуты своего бесценного времени. По неведомым причинам эти элементарные действия никак Киту не давались, в мозгу у него искрило и замыкало, начинались провалы в памяти.

— И так продолжается уже почти четыре месяца, Дэнни. Твоя сестра ужасно злится, думает, Кит это делает нарочно, но он совсем не нарочно, я вижу.

— Или все-таки нарочно? — осведомился Дэниэл сухо. У старшего брата, насколько помнилось, имелись собственные, довольно извращенные представления о развлечениях.

Терри не хотелось верить в худшее. Не тогда, когда дело касалось обожаемого мужа.

— Зачем Киту это? Это… мелочно!

— Да затем, что когда-то Виктория ему чем-то насолила, потому что она тупая злобная стерва, и, хотя она давно обо всем забыла, он ни о чем не забыл, потому что чудовищно злопамятный, мстительный и, к тому же, очень странный. Ладно, ладно, я все понял, уже иду.

Семь минут спустя, поднявшись на лифте с четырнадцатого этажа на шестидесятый, Дэниэл уныло плелся по сверкающему и благоухающему коридору штаб-квартиры «Ланкастер Индастриз», на чем свет кляня брата, страдающего провалами в памяти, и полоумную сестру, помешанную на антикварной сахарнице. Пока он шел, клерки здоровались с ним, и весьма почтительно, некоторые вставали со своих мест и вытягивались подобострастными струнами. Не иначе, чуяли, что дело пахнет жареным и примеривались к новому хозяину.

Немудрено. От Кита уже полтора месяца не было ни слуху, ни духу. Имперские власти, как и руководство Корпорации, наотрез признавать считать взрыв на заводском комплексе Диса терактом. В официальных документах упорно утверждалось, что Кит пропал без вести в результате техногенной катастрофы не установленной пока природы. Средства массовой информации очевидно, получили распоряжения на высочайшем уровне, ибо хранили стоическое молчание по поводу его исчезновения, и лишь время от времени разражались слаженным воем про сэйнтистских повстанцев. Только позавчера, в выпуске вечерних новостей по ИСТИНЕ инк., Дэниэл видел выступление благого Василевса. Император был неописуемо страшен. Огненные очи монарха метали синие молнии и полыхали заревом пожаров.

— Повстанцы… — бушевал Константин, — уничтожить… сэйнтистскую заразу…

Значило ли это, что государь уже получил голову троюродного племянника на серебряном блюде? Или переговоры продвигались, но не так успешно, как хотелось бы? Как знать…

Еще через пятнадцать минут блуждания по штаб-квартире Дэниэл вышел еще в один коридор и уже направился к кабинету брата, но, поскольку мир тесен, и корпоративные коридоры тоже, на повороте Дэниэл практически врезался в исполнительного вице-президента, временно исполняющего обязанности президента. Выйдя из кабинета, Торнтон рычал на группку подчиненных, кажется, юристов. Дэниэл попытался незаметно прошмыгнуть мимо живописной скульптурной композиции, но они крайне неудачно расположились прямо на пути, и обойти их не было никакой возможности. Пришлось присесть в углу, под фикусом, и дожидаться, пока Торнтон закончит вершить расправу над подчиненными.

— Здравствуйте, мистер Ланкастер.

— Здра…

— Здравствуйте, мистер Ланкастер.

— Здра…

Мимо пропорхала на ленч ароматная стайка умопомрачительно хорошеньких, свеженьких, серьезных и умненьких девушек из Секретариата.

— Ой, мистер Ланкастер, здравствуйте.

— Какой вы хорошенький, хи-хи.

— И такой молоденький.

— Зайдите к нам как-нибудь, чаю выпить с домашним печеньем, хи-хи.

Дэниэл закрыл глаза. Когда он открыл глаза снова, хорошенькие девушки исчезли, а Торнтон, отхлестав провинившихся подчиненных стопками документов по лицу, удовлетворенно наблюдал, как перепуганные клерки удирают от него, словно тараканы. В подобные моменты с Ричарда осыпался, будто струпья с едва зажившей раны, его светский лоск, и становилось понятным, каков он на самом деле, любимец женщин, безалаберный обалдуй. А на деле Ричарду страсть как нравилось унижать людей, орать на них, погонять, пинать и вышвыривать с работы. Вот почему Кит и держал его при себе. На короткой привязи.

— Добрый день, милый мальчик, какими судьбами, — спросил Ричард, обратив на Дэниэла приязненный взор.

— Да вот, Терри попросила зайти и забрать дурацкую сахарницу…

Ричард был в курсе дела и посмеялся.

— Милый мальчик, должно быть, твоя сестра чем-то ему здорово насолила.

— Не хочу быть грубым… опять… но мне наплевать. Я просто хочу забрать эту штуку и отнести в Экстренную Доставку.

— Конечно, — протянул Ричард, — ах, Дэнни. Каким образом, интересно, ты умудряешься создавать на своем лице выражение такой лютой злобы. На это ведь требуются годы практики.

Времени для практики у Дэниэла имелось через край, поверьте.

— Про Кита ничего не слышно?

Ричард огляделся по сторонам, хотя, очевидно, его мало заботило, что его львиный рык по милому обыкновению разносится по всему этажу, если не по целому зданию.

— Что ты как маленький. Столько важных людей напрудили лужу и сели в нее, и теперь больше всего хотят на свете спасти свои шкуры и посты. Дело взято под контроль на самом высочайшем уровне и во всех аспектах строжайше засекречено. Если бы я знал что-то — то и тогда не мог бы тебе сказать, я серьезно, пойми меня.

— Но… он жив хотя бы? — спросил Дэниэл тоскливо.

— Да. Ведутся переговоры. Все, что я могу сказать.

— Что с тобой случилось, Ричард?

— О чем ты?

— Не знаю, но ты был славным парнем вроде бы, любил наркотики и вечеринки, веселиться до упаду, а теперь стоишь здесь и гоняешь каких-то жалких клерков.

Торнтон улыбнулся.

— Все просто, Дэнни. Однажды утром я проснулся и понял, что мне тридцать два. Конечно, я хотел убить себя, но вместо того встал, оделся и пошел на работу. Так поступают все взрослые люди… разве нет?

— В жизни не слышал ничего глупее, кроме того случая, когда Хацуми наглотался своих вырубонов и стал доказывать мне, будто весь мир — это иллюзия, плод его воображения, включая и меня. Он сказал, что, стоит ему щелкнуть пальцами, как я исчезну, и он все щелкал и щелкал пальцами, а я все не исчезал, а потом он уснул, а его подруга орально обслужила меня. В ватерклозете.

— Не знаю, кто этот Хацуми, — сказал Ричард, не переставая улыбаться, — но, судя по твоему рассказу, этот парень мог бы стать душой любой компании.

— Еще бы, — сказал Дэниэл, похлопав Торнтона по плечу, — ну, пожалуй, пойду.

— Иди. Если что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти. И, Дэниэл!

— Что?

— Не вздумай строчить в своей дрянной газетенке что-то о своем брате! Не смей, понятно?

— О? Само собой. Не буду.

В кабинете Кита было темно, тихо, пусто и чисто. Зеленые глаза Дэниэла, прищурясь, изучили просторные интерьеры, которые самым тщательным (и необычайно дорогостоящим образом) сочетали старомодную респектабельность и аристократический минимализм. Отсутствие хозяина ощущалось, и очень явно, будто Дэниэл ступил на зыбкую палубу летучего голландца или потревожил пыльный, затхлый склеп с привидениями.

— Не будь придурком, — велел он себе.

Надо было забрать для старшей сестры ее глупую антикварную штуковину. Опытным путем Дэниэл быстро выяснил, что большинство ящиков письменного стола заперты намертво, открытыми были лишь два верхних ящика справа. Первый оказался набит дешевыми крепкими сигаретами, которые Кит предпочитал другим сортам, мятными пастилками, салфетками, носовыми платками и флаконами с антисептиком. Во втором ящике оказались канцелярские принадлежности. Дэниэл запустил руку поглубже и нашарил что-то под коробками скрепок. Да, то была антикварная сахарница, завернутая в слои розовой фланели.

— Что за вздор!

Невесть отчего Дэниэл сказал такое, да еще глядя прямо на парадный портрет Императора Константина Шестнадцатого во весь рост, со всеми регалиями. Схватив сахарницу в правую руку, Дэниэл начал подниматься из-за стола, но вдруг раздалось змеиное шипение, щелчки, и в уши ему пролился дождем чарующий, нечеловеческий голос.

— Семь минут Ободряющего Самовнушения производства компании «Психосоматическое Здоровье», подразделение фармацевтической компании Эймса.

От неожиданности Дэниэл сел обратно в кресло. Пальцы его разжались, и фланелевый сверток легко скользнул обратно в ящик стола.

— А?

— Ускоренный Курс особо глубокого и продолжительного воздействия — Избавление от Пагубной Никотиновой Зависимости.

Дэниэл секунду поразмыслил и заглянул под столешницу. Там обнаружилось нечто, напоминающее панель управления Би-терминалом. Панель оказалась выдвижной и слегка удивила Дэниэла, выехав из-под столешницы и довольно сильно ударив его по груди. Ага, а то он сам не догадывался, что кабинет нафарширован сложнейшей электроникой, подслушивающими и поглядывающими устройствами, датчиками. Похоже, шаря в ящиках, он случайно задел одну из бесчисленных белых, красных, черных и желтых кнопок, рычажков и тумблеров.

— Итак, начнем. Сядьте и примите максимально удобное положение. Расслабьтесь. Закройте глаза…

Дэниэл изучил панель и кнопки, промаркированные таинственно в стиле АВ, ВA, C09 и тому подобное. Наугад перевел один из рычажков в положение ВЫКЛ. и оказался в кромешной, потусторонней темноте, не считая загоревшегося зеленого индикатора ЭП. Наверное, ЭКРАНИРОВАНИЕ от ПРОСЛУШКИ, но — как знать. Дэниэл перевел рычажок обратно, зеленый индикатор погас, включился свет в кабинете, но заодно — и в оранжерее. Кассета тем временем продолжала работать, бомбардируя его мозг постгипнотическими внушениями, разработанными в стерильных лабораториях фармацевтической компании Эймса.

— Вы всесторонне развитая, гармоничная личность, обладающая разумом и силой воли…

— Заткнись, — пробормотал Дэниэл, лихорадочно щелкая переключателями.

— Вы счастливы? — требовательно спросил голос, определенно ожидая исключительно утвердительного ответа, маня, обволакивая и лишая воли к сопротивлению.

В оранжерее включились разбрызгиватели, потянуло сыростью, и быстро принялось холодать. Дэниэл поежился. Не иначе, заодно на полную мощность включилась и вентиляция.

— Счастливы?

— Заткни пасть, стерва.

— Счастливы?

— Нет! Ты довольна?

— Вы не раб обстоятельств, вы хозяин своей судьбы?

— Да пошла ты!

— Вы не раб обстоятельств? Вы хозяин своей судьбы?

— Что это такое, твою мать?

— Да. Ведь именно поэтому вы здесь. Да. Я хочу вас сделать вас счастливым. Да. Счастливым и свободным.

— Ты начинаешь мне действовать на нервы, вонючая тварь.

Ободряющее Самовнушение или как там оно называлось и впрямь действовало Дэниэлу на нервы. Он запаниковал. Панель заклинило намертво, и он самым нелепым образом застрял, вдавленный ею в кресло. Дыхание его зачастило, сдвинулся какой-то глубинный тектонический пласт в сознании, и он резко начал терять ощущение реальности. Самовнушение тем временем продолжало делать свою работу.

— Теперь, когда вы твердо решили бросить курить…

— Я даже не начинал!

— Поздравляю! Вы вступили в наши славные ряды!

Дэниэла затрясло. Всю жизнь он больше всего опасался вступить в чьи-нибудь славные ряды. Видимо, Ободряющая Штуковина была куда умней, чем выглядела на первый взгляд.

— Какие, на хрен, ряды?

Самовнушение ответило гладко, без запинки.

— Ряды счастливых, полноценных людей, наслаждающихся жизнью без сигареты. Да! Вы можете! Вы можете! Я верю! Я знаю это! Вас ждет радость. Красота. Здоровье. Счастье. Свобода. Радость. Красота. Здоровье. Счастье. Свобода. А на другой чаше весов…

— Что? — спросил Дэниэл упавшим голосом.

Грянула траурная музыка.

— Смерть! Смерть! Смерть!

Дэниэл судорожно дернулся, вздохнул, попытался успокоиться. Просто смехотворно. Терри говорила ему о Курсе и еще жаловалась, будто на Кита это совсем не действует, потому что он так и не бросил курить. Но… смерть! Смерть! Смерть! Смерть!

Дэниэл только сейчас понял, что промерз до костей. Стены подернулись сверкающей изморозью, а стеклянные двери оранжереи запотели. Что-то скреблось и царапалось изнутри, силясь выбраться. Это было оно, чудовище из его кошмаров. Теперь Дэниэл понял, наконец.

— Папа?

— Ты вернулся, мальчик мой.

— Папочка…

Скрежещущий визг когтей по стеклу пробрал Дэниэла до самых печенок.

— Ах, сын. Ты был прекрасным…

— Что?

— Ты был первым и непревзойденным плодом усилий четырехсот лучших специалистов, генералов, военных инструкторов, биологов, химиков, инженеров-конструкторов виртуальной реальности, и я знаю, я уверен, что, когда ты убивал их, кромсал и рвал на части, в последние мгновения жизни они гордились тобой, своим самым совершенным, непобедимым творением…

Перед глазами у Дэниэла поплыли какие-то разноцветные радужные круги и другие, куда более замысловатые фигуры, вроде восьмерок или стилизованных знаков бесконечности. Он не представлял, что это. Может, он болен?

— Я не знаю, о чем ты… зачем ты притащил меня сюда?

— Ты должен исполнить свое великое предназначение!

— Какое предназначение?

Монстр истошно завопил. Стеклянная дверь мелко затряслась и пошла трещинами.

— Уничтожить! Найти и уничтожить! Уничтожить! Уничтожить! Уничтожить! Ты понял меня? Уничтожить! Уничтожить!

Панель высвободилась и убралась обратно под столешницу. Воздух начал стремительно нагреваться. Дэниэл вскочил и на подгибающихся ногах, спотыкаясь и оскальзываясь, бросился к выходу.

— Благодарим вас за то, что воспользовались услугами компании «Психосоматическое Здоровье». До следующей встречи.

Темная фигура за стеклянными дверями оранжереи улыбнулась, поигрывая когтистой рукой с зажатым в ней острым мясницким ножом, потом развернулась и канула в непроглядную темноту, откуда и пришла. До следующей их встречи.

3

Виктория перенесла страшное известие, не поведя и бровью, и глазом не моргнув. Пока Гордон мямлил и запинался, силясь как можно деликатней сообщить ей плохие новости, он сообразил, что она давно ожидала чего-то подобного и успела подготовиться. В отличие от него. Он-то совершенно не ожидал подобного ужасающего поворота, был опустошен, с трудом мог говорить и, черт возьми, был вынужден смаргивать, чтобы сдержать подступающие к глазам слезы.

— Болван! — воскликнула Виктория, когда муж закончил мямлить и запинаться.

— Я? — тупо переспросил Гордон.

— Ты тоже болван, само собой, но мой брат! Сколько ему твердили, что надо закрыть дурацкий завод! Все ему говорили! Ричард говорил! Ты сам говорил! Я ему говорила! А он на меня накричал! Что ты понимаешь, дурочка! Я не могу без веских причин лишать работы сорок тысяч человек! Размазня! Вот все у него на шее и ездят!

— Да, пожалуй, в этом есть доля истины, — пробормотал Гордон, глядя под ноги.

— Пожалуй? — переспросила Виктория запальчиво. — Что означает «пожалуй»? Что это, твой высоколобый юридический жаргон?

— Ну… я ведь говорил тебе, у меня было мрачное предчувствие.

— Не ври, — сказала Виктория и взяла скалку.

— Что ты собираешься делать с этой штукой? — спросил Гордон подозрительно.

— Собираюсь месить тесто, пупсичек.

— Не вижу муки, масла, молока и яиц…

— Хватит стоять здесь и молоть чушь! — крикнула Виктория, размахивая тяжелой скалкой в опасной близости от мужниного лица. — Закрой рот и маршируй на работу! Нам нужны деньги!

— Зачем? — глупо спросил Гордон.

— Зачем, зачем! Не твое дело! Твое дело — зарабатывать деньги и приносить их мне!

И впрямь. Так что Гордон покорно закрыл рот и отправился на работу. День не задался с раннего утра и продолжался в том же несчастливом духе. Едва он вошел в здание администрации, его встретили вопли губернатора Таггерта, который сегодня тоже изъяснялся непрерывной чередой сплошных восклицаний.

— Приехал уже?! Пускай зайдет ко мне! Немедленно!

Гордон ничуть не собирался мчаться к шефу, сломя голову. Швырнув портфель на стол, он сел, сложил пальцы домиком и стал ждать. Ожидание растянулось минуты на две. Зашла его секретарша, принесла кофе и тарелку жареной ветчины.

— Господин первый вице-губернатор, вас хочет видеть господин губернатор.

— Позже зайду… обойдется.

— Утром вам передали с курьером пакет от господина бургомистра Санкт-Константина.

— Спасибо. Так. В ближайшие полчаса я никого не принимаю. На звонки не отвечаю.

Едва Гордон вскрыл пакет от бургомистра, сделал глоток кофе и вонзил зубы в сочную ветчину, как тишина кабинета взорвалась заливистыми трелями спин-аппаратов, а на столе протяжно, как пожарная сирена, завыл зуммер внутренней связи. Порча казенного имущества обыкновенно не входила в число любимых занятий вице-губернатора, но сейчас он без затей повыдирал с мясом проводки и расколотил аппараты об стены. Сразу стало тихо, тихо и спокойно. В блаженной тишине Гордон приступил к чтению присланных бургомистром документов.

— Как странно… Топи… что еще за чертовщина свалилась на мою голову?

Невзирая на слухи о той самой чертовщине, что творилась в Топях, проблемы это гигантское болото создавало вполне реальные и осязаемые. Не слишком быстро, но тревожаще неуклонно Топи разрастались, и с востока уже подступали к столичным пригородам, вызывая заболачивание плодородных пахотных земель, кормовых пастбищ и участков, выделенных для застройки. Городские власти прилагали массу усилий на яростную борьбу с прожорливыми Топями. Прокладывались водоотводные каналы и дренажные сети, возводились дамбы и насыпи. Рукотворное болото, за столетия превратившееся в сложную и самоорганизующуюся экологическую систему, поддавалось плохо, мстило за каждый отвоеванный акр земли, душило торфяными пожарами, подтапливало деревеньки, напускало на жителей полчища москитов и мошкары, разносчиков лихорадки. Мало того. Топи служили пристанищем не только насекомым и змеям, но и легионам контрабандистов и браконьеров.

По существу, Топи представляли собой печальные последствия давнего просчета при строительстве водохранилища, но вокруг болот на протяжении трех столетий их существования витал мистический ореол, подпитываемый слухами и сплетнями, темными, дремучими суевериями. Чего стоили рассказы о ведьмах, собирающихся в Топях на шабаши! Гордон действительно не понимал, откуда берутся эти дикие истории. Сам он не раз бывал в Топях, охотился. Дичь. Много дичи. Ничего зловещего он там не обнаружил… да и откуда… разумеется, если соблюдать элементарные меры предосторожности и не лезть напролом в коварную трясину.

Когда на болота опускалось шерстяное покрывало опаловой ночи, и сизые туманы окутывали изумрудно-сапфировые, древние мхи, в сырой мгле ухали и охали ночные твари, а далеко-далеко, среди камышей и зарослей осоки, блуждали огни Святого Эльма, — вот тогда могло сделаться чуть-чуть не по себе. Но никак не взрослому мужчине с ружьем, да еще в теплой дружеской компании других здоровенных мужиков с ружьями, сворой натасканных охотничьих псов и отменным ассортиментом горячительных напитков.

— О-о, шнапс, — сказал Гордон ласково и аппетитно облизнулся. Потом опомнился и пролистал доклад, для пущей красоты снабженный чертежами и графиками. На последней странице Гордон обнаружил то, во имя чего все и затевалось — то есть, просьбу от Мэрии Санкт-Константина вывести Топи из-под юрисдикции городских властей и передать в ведение администрации губернатора.

В задумчивости Гордон дожевал ветчину, случайно прикусил палец и взвыл.

— Ишь ты, передать. Он-то передаст, а кому придется возиться с этими тухлыми болотами? Само собой, мне. Мы ведь совсем не думаем, что Таггерт будет заниматься этим. Ведь нет?

Гордон потянулся за личной спин-трубкой, чтобы обсудить с бургомистром аспекты проблемы, но трубка опередила его и залилась трелями.

— Виктория?

— Здравствуйте, герр Джерсей.

— Мистер Чамберс… здравствуйте.

— Вы вроде должны были вчера ко мне заехать?

— Да, правильно, но замотался, работы через край.

— Возможно, сегодня, герр Джерсей? Когда вам будет удобно. Я составил ваш гороскоп, и знаете, в самом ближайшем будущем вас ожидают значительные потрясения.

— Кто-то умрет? — спросил Гордон очень нервно.

На пороге кабинета возник бордовый, одышливый Таггерт.

— В чем дело! Когда я говорю, что ты должен зайти ко мне немедленно, это значит — немедленно! С кем ты разговариваешь?!

— Со своим астрологом, — находчиво отвечал Гордон.

— Хватит! Маршируй в мой кабинет! Сейчас же!

Гордону пришлось швырнуть трубку, встать и двинуться следом за губернатором. Когда они вошли, Таггерт совершил грубый тактический промах — сел в то время, как Гордон остался стоять, сунув руки в карманы брюк.

— Сядь.

— Возможно ли сидеть в вашем присутствии, господин губернатор, — промолвил Гордон с безупречной, изысканной любезностью.

Таггерт стушевался. Невзирая на несуразную привычку герра Джерсея беседовать по душам со своим астрологом, росту в нем было шесть футов три дюйма, и теперь эта раздраженная, небритая, глухо ворчащая под нос, свирепая махина в двести футов живого веса нависла над Таггертом каменной скалой, невыносимо действуя губернатору на нервы.

— Чего тебе надо.

— Сядь.

Гордон чуть помедлил, но сел, сложив руки на коленях, будто примерный школьник. Чтобы не так чесались съездить кое-кому по физиономии.

— По-твоему, я не в курсе, чем ты здесь занимался в мое отсутствие, пока я оправлялся от тяжелейшего ранения? — поинтересовался Таггерт визгливо.

Подумаешь, плечо пулей оцарапало. Даже пятилетний Максимилиан не стал бы скулить от такой пустяковой раны. Таггерт тем временем продолжил свою визгливую речь, суть коей сводилась к тому, что Гордон, пользуясь временной немощью шефа, позакрывал с полпинка большинство оппозиционных печатных изданий и главное — протащил через местное законодательное собрание закон об учреждении Общественного Комитета по Цензуре средств массовой информации.

— Что ты на это скажешь? — вопросил Таггерт.

— Да, закрыл. Да, учредил. О, да. И в чем проблема.

Таггерт поперхнулся.

— Проблема в том, что у нас свобода слова и печати!

— Да, это действительно важная и серьезная проблема, но не волнуйся, с этим я тоже разберусь, — пообещал Гордон, с иезуитским простодушием искря янтарным глазом.

— И… кто будет цензурировать цензоров из Комитета по Цензуре?

— Я.

— Что?

Гордон широко улыбнулся, демонстрируя Таггерту свои хорошие, крепкие, белые зубы.

— Ты спросил, кто будет цензурировать цензоров. Я сказал, что этим буду заниматься я. Итак, в чем все-таки проблема.

Таггерт разразился еще одной речью, смысл коей сводился к тому, что, если герр Джерсей не поумерит прыть, у него начнутся неприятности. Гордон сидел с постной миной и обреченно слушал отповедь, глядя на шефа с тяжелой неприязнью.

Поначалу Таггерт был ему в чем-то симпатичен, но от незаслуженного пребывания на высокой должности у зажиточного крестьянина закружилась голова, и он напрочь забыл, кто он такой и зачем вообще пришел во власть. Он воровал, нагло, хищно, самозабвенно.

И это еще полбеды. Истинной страстью Таггерта оставалось не беззастенчивое расхищение государственных денег, а зеленая водоросль, хлорелла, причем пылкую любовь к оной губернатор время от времени, и не без успеха, порывался перевести на самый высокий государственный уровень.

Во владении у Таггерта наличествовали несколько крупных хозяйств, занимающихся разведением водоросли в промышленных масштабах — которая шла на корм скоту. По неведомым причинам Таггерт страстно мечтал кормить этой дрянью и людей. На одном из его предприятий производилась субстанция, которую Таггерт именовал «пищевым брикетом».

Три стандартных года тому назад, когда Гордон еще служил главным советником бургомистра, он имел злосчастье побывать во владениях Таггерта, засвидетельствовать процесс производства брикетов и попробовать вышеописанную продукцию на вкус.

Пока Гордон давился пищевым брикетом, зажиточный крестьянин, разогретый мясом и пивом, вдохновенно нес поразительную утопическую ахинею.

— Пища будущего! Сытная, питательная, здоровая, дешевая. Позволит нам раз и навсегда покончить с голодом и бедностью, с болезнями, с фабриками смерти — бойнями, мясокомбинатами…

И это говорил человек, владеющий десятками боен и мясокомбинатов, а также тучными стадами в десятки тысяч коровьих и козьих голов. Но здравый смысл отказывал Таггерту, когда дело доходило до плантаций его обожаемой водоросли. Вдобавок, фантастически пробивной и фантастически невежественный зажиточный крестьян всерьез считал, что когда-нибудь сможет фантастически разбогатеть на пищевых брикетах. И, между прочим, оказался не так уж неправ.

— Как тебе, Гордон.

Пищевой брикет на вкус, цвет и запах напоминал слегка облагороженное сено.

— Что-то не ахти…

— Вкус пока не очень, не спорю, но мы работаем над этим.

Вкусовые качества пищевого брикета, наверное, возможно было привести к необходимому минимуму, облагородить и ароматизировать, но путем столь невероятных финансовых затрат, что было куда проще спустить деньги в сточную канаву. Только свои личные деньги Таггерт спускать в сточную канаву не хотел, а государственные — пожалуйста. Что скажет, эээ, господин Главный Советник бургомистра Санкт-Константина?

— Нет, нет, нет, и еще раз — нет! — крикнул Гордон во всю глотку.

Да бросьте. Ничего он не крикнул. Ему надо было думать о политической карьере. И о семье. И оттого кричать Гордон не стал, а помог Таггерту выбить средства из бургомистра на производство пищевых брикетов, оформив это гнусное безобразие под видом важной и необходимой социальной программы.

Все заинтересованные лица весьма неплохо наварили на этой сделке, но, Боже правый, как Гордону потом сделалось грустно и печально, и тошно, и мерзко. От угрызений совести он всерьез набрался и подавленно приполз домой, где его уже встречала жена, очень красивая. Помахивая скалкой и пунцовея безукоризненной лепки славянскими скулами, Виктория собралась затеять с глуповатым пупсиком философский диспут о вреде неумеренного употребления алкоголя, но удержалась, поглядев в его несчастное лицо, а главное — на битком набитый купюрами крупного номинала чемоданчик.

— У кого ты на этот раз стащил деньги, глупыш? — спросила она беззлобно.

— У этих… как их там? Бедняков.

— Что ты каждый раз убиваешься. Беднякам не впервые. Поэтому бедняки такие бедные, а мы такие богатые. Садись ужинать.

И впрямь. Так что Гордон поужинал и лег спать, но, проснувшись и протрезвев, сделал в уме зарубку предать Таггерта медленной мучительной смерти. Когда-нибудь…

— Гордон, ты меня слушаешь? — возопил Таггерт, отрывая Гордона от воспоминаний.

— О? Само собой.

— По твоей наглой роже незаметно. Больно ты прыткий. Душишь свободную прессу, в тюрьмы сажаешь невинных людей…

— Наркоторговцев? Распространителей порнографии? Взяточников? Держателей подпольных абортариев и игорных домов?

— А то ты сам чистый и лилейный, прямо образчик святости. Знаешь, что я слышал о тебе. Будто ты со своими дружками вздернул какую-то девицу… и полюбовника ее.

— О тебе тоже многое болтают, — сказал Гордон спокойно, — неужто будем сидеть здесь и пересказывать друг другу грязные сплетни.

Таггерту вовсе не понравилось его замечание.

— Да кто ты вообще такой?! Безродный выскочка. Альфонс! Думаешь, раз завалил вон ту безмозглую вертихвостку, значит, тебе все позволено? А теперь вот и шурин твой, я слышал с утра в новостях, что с ним приключилось, — и зажиточный крестьянин красноречиво провел ребром ладони по горлу.

Гордон ощутил, как его симпатичное лицо превращается в маску смерти.

— Давай не будем раньше времени устраивать похороны.

— А чего дожидаться? Эти повстанцы на Дезерет, я слышал, парни серьезные, с этим заносчивым щенком, монархическим прихвостнем, нянчиться не будут. Туда ему и дорога. И ты отправишься следом, если не умеришь прыть. Ты тут уже насолил чертовски многим, и пикнуть не успеешь, как обзаведешься зияющей дыркой в голове. А у тебя жена, молодая и красивая, и ребенок маленький. Не дергайся, Гордон. Не будешь дергаться — поладим, а будешь — ну, не обессудь.

Время шло, а новостей не поступало. Виктория внешне держалась очень спокойно, но внутри, похоже, переживала сильнейший стресс. Гордон никогда еще не видел жену настолько тихой, покладистой и пришибленной. Она безмолвно гладила ему рубашки, стряпала ужины и перестала за малейшую провинность водружать сына на позорную табуретку. Так что тем памятным вечером ничто не помешало Максимилиану встретить обожаемого отца с работы и принести домашние туфли.

— Здравствуй, папа, — прошамкал он беззубо и застеснялся. Вообще, мальчуган выглядел довольно неважно. Молочные зубы выпадали, локти и колени были ободраны, а правая ручонка болталась на перевязи.

— Что с рукой? Сломал?

— Нет. Поцарапал. Я с дерева упал. Я лез, лез и уже полез вниз, а мама увидела в окно. И как закричит: «Макс, осторожно! Ты упадешь!»

Гордон присел перед сыном на корточки и, закатав ему рукав рубашки, придирчиво изучил больную руку. Тщательно пересчитал пальцы и заставил Макса сжать ладонь в кулак. Кости, как и связки, были целы. Все обошлось, какое облегчение.

— Значит, вот как. И потом мама сказала: «Я ведь тебя предупреждала».

— Да.

— И оказалась права.

— Да, — непритворно удивленно ответил Макс.

Гордон крепко обнял глупенького головастика, чмокнул в светлую макушку и отпустил.

— Сын, ступай в угол и стой десять минут. Выбери любой угол, какой тебе больше нравится. Стой и думай, отчего и почему ты упал с дерева. Потом поделишься с папой своими бесценными наблюдениями.

Подыскав достойное занятие сыну, Гордон вооружился букетом цветов и прошел проведать обожаемую жену. Виктория готовила ужин. Надо было уговорить ее пойти в ресторан. Гордон уже третью неделю кряду давился ее пересоленной, переперченной, пережаренной стряпней. Что хуже — крошка Максимилиан тоже.

— Добрый вечер, цыпленочек.

— Ты рано, — сказала она, бросив взгляд в сторону старинных настенных часов с кукушкой.

— Да вот… решил прийти пораньше, моя красавица, — выговорил Гордон неловко.

В любой другой момент Виктория мигом изобличила его беззастенчивое вранье и закатила бы мужу хорошую взбучку, но в данный момент ее мысли были всецело заняты судьбой несчастного брата.

— А где головастик? Вроде болтался где-то поблизости, — пробормотала она рассеянно.

— Я поставил Максимилиана в угол.

— За что?

— За то, что он упал с дерева.

Виктория обернулась к мужу и издала маленький крик, исполненный ужасной материнской боли. А также тревоги, страха и любви.

— Гордон, в своем ли ты уме! Макс еще маленький! Он вообще не должен лазить по деревьям! Ему четыре с половиной года! Он мог упасть и серьезно расшибиться. Сломать шею!

Верно, с маленьким мальчиком может случиться много страшных вещей. Например, он может вырасти и превратиться в законченного невротика, вздрагивающего от любого мало-мальски грозного окрика. Но ведь так он никогда в жизни не добьется ничего. Надо уметь делать свое дело, игнорируя вопли, крики, нотации, нравоучения и причитания по поводу того, что у вас никогда ничего не получится.

Гордон хотел растолковать это жене, но передумал, уж слишком она была красивая. Вместо того он сказал ей другое.

— Виктория, — сказал он, прислонясь к дверному косяку, — пойми: не то, что маленький мальчик, но и взрослый человек грохнется откуда угодно, если громко завопить ему под руку. Помнишь, как я залез на стремянку вкрутить лампочку в антикварную люстру? А ты зашла в комнату и крикнула, чтобы я был осторожней. Осторожней! Надо же! Вот те и раз! Какая злая ирония!

Виктория порозовела перламутровыми раковинами своих дивных ушек.

— Причем тут я? Я здесь абсолютно не причем! Я не виновата, что у тебя проблемы с координацией! Мужчины! Какие вы мнительные и слабовольные! Стоит вам свалиться со стремянки, сломать четыре ребра и ключицу, получить сотрясение мозга и вывих плеча, принимаетесь ныть и стонать, мол, вам нездоровится. Подумаешь, какие нюни!

Гордон поспешно отобрал у жены солонку и перечницу, и убавил огонь под отбивными.

— Ты лучше присядь, передохни. Выпей вина. Я сам все сделаю. Кажется, у нас была кухарка?

— Я ее уволила.

— Почему?

— Захотелось, — ответила Виктория страшным-престрашным голосом.

Гордон не решился продолжать расспросы, налил жене вина, перевернул отбивные, потом заглянул в кастрюльку, где тушился кролик с овощами для Макса, и помешал деревянной ложкой. От всех этих трудов он немедля страшно умаялся и слегка вспотел. Распахнув кухонное окно, он жадно глотнул свежего воздуха, напоенного мягкой вечерней прохладой. В темно-сиреневых шелковых сумерках, над шелестящими кронами деревьев, высоко в темнеющем небе неспешной небесной ладьей плыл зеленый диск единственной луны Салема, Танкмара.

— Может, пройдемся после ужина, птенчик?

— Не знаю… что-то не хочется, — пробормотала Виктория.

К вину она не притронулась. Мрачные мысли донимали ее. Да, конечно, не следовало отчаянно вопить сыну под руку, тем более рядом стояла няня и охранник, бдительно приглядывая за малышом. Да, конечно, не нужно было увольнять без выходного пособия отличную кухарку лишь оттого, что Гордон за ужином излишне пылко похвалил кухаркину стряпню. Да, конечно, не стоило заставлять мужа балансировать на донельзя шаткой стремянке под потолком высотой в двадцать футов, особенно учитывая, что в тот субботний день, свой законный выходной, Гордон успел пропустить три или четыре кружечки пива за обедом, но…

— Я сегодня разговаривала с Ричардом, — выпалила она одним махом.

Гордон развернулся к ней.

— Так. И что сказал.

Виктория схватила и крепко прижала к лицу бумажную салфетку, мучительно давя отчаянные рыдания. Она знала, что, если расплачется, то не остановится долго… быть может, никогда.

— Ничего нового. Сказал, что власти продолжают вести переговоры. Вот и все.

— Но, по крайней мере, мы знаем, что твой брат жив. Это уже неплохо.

У Виктории побелели губы.

— А если Кит пострадал при взрыве? Если он ранен? Если его бьют, пытают или морят голодом? Бедный Кит! Он такой…

Виктория помолчала, сидя прямо и глядя перед собой в пространство.

— Хлипкий, — выговорила она, наконец подыскав нужное слово.

— Хлипкий?! — ошеломленно повторил Гордон, едва не опрокинув на себя раскаленный котелок с крольчатиной. — Виктория, очнись! Твой брат — абсолютно упертый, беспощадный, безжалостный, бесчувственный, маниакальный живодер. Ей-Богу, если бы у этих идиотов в голове были мозги, а не вареные отруби, они бы раз сто или двести подумали, прежде чем с ним связываться!

Виктория потерла покрасневшие глаза.

— Спасибо, что пытаешься меня утешить. Правда, Гордон, это очень мило.

— Я вовсе не пытался… хотя, если тебе от этого легче… пускай.

Он переложил отбивные на тарелку, глянул на часы, обнаружил, что десять минут уже истекли, и подозвал сынишку.

— Макс, ты уже подумал, отчего и почему упал с дерева? И? Что надо сказать маме?

— Большое спасибо?

— Нет, головастик. Без сарказма, пожалуйста.

— А? Я больше не буду?

Гордон покачал головой.

— Сынок, соберись. Подумай хорошенько. Ты сможешь, я знаю.

Надо отдать малышу должное, Макс оказался на высоте. Полминуты поковыряв паркетную доску носком ботинка, мальчуган вдруг засиял и устремил на Викторию пронизанный сыновней любовью взор.

— Мамочка, ты самая, самая красивая.

Виктория фыркнула.

— Олухи вы деревенские, неужели вы оба всерьез думаете, что меня можно пронять этим дешевым балаганом.

Все же, она заметно подобрела, то есть настолько, чтобы Гордон мог сообщить ей неприятное известие, не опасаясь за свое здоровье, жизнь и рассудок. Выпроводив сына мыть руки перед ужином, он вернулся к жене.

— Виктория… не знаю, как сказать тебе… в общем, меня уволили.

Бедняжка трагически переменилась в лице.

— Как? Уволили?

— Таггерт…

— Таггерт уволил тебя?

— Да. Уволил. Я плюнул в его гнусную, подлую физиономию, и этот ублюдок вышвырнул меня на улицу.

Рука Виктории крохотными шажками пропутешествовала в направлении бокала вина. Спохватившись, она одернула себя. Нет. Она должна была держаться! Держаться! Во что бы то ни стало! Оттого вместо бокала Виктория одной рукой вцепилась в край кухонного стола, а другой — мужу в рукав темно-синего пиджака.

— Ничего страшного, пупсик. Не паникуй. Я уверена, ты, как обычно, вспылил из-за какой ерунды. Пригласим Таггерта на ужин, и ты перед ним извинишься.

— Нет. Я не буду извиняться перед этой гнусью. Ни за что. Я три года терпел его фокусы, с меня достаточно. Это конец. Финита ля комедия.

Услышав его заумную латынь, Виктория сразу поняла, что на сей раз уговаривать мужа бесполезно. Не помогут ни ласки, ни скандалы, ни слезы, ни скалка.

— Но… на что мы теперь будем жить? Что мы будем есть? Это тебя не волнует?

Гордон поставил перед женой тарелку с аппетитными, сытно шкворчащими, отменно поджаренными отбивными.

— Не переживай, я обо все подумал. Завтра я пойду на охоту и убью нам множество здоровой, питательной, сытной и, главное, дармовой пищи.

Утром, еще затемно, Гордон отправился на охоту, а Виктория решила устроить себе выходной. Простоволосая, в шелковом халатике, она валялась в постели, пила кофе, ела пирожные с кремом и курила. Макс в гостиной смотрел детскую передачу по Три-Ви вместе с няней, расстроенный тем, что его опять не пустили в садик. Но после падения с дерева у малыша все еще побаливала рука, и потом, не далее, как в прошлую пятницу не в меру любознательный мальчуган задрал воспитательнице юбку, и каждому, кто желал послушать, восхищенно рассказывал, что пожилая дама носит мужские кальсоны. Бесславно провалив неуклюжие попытки объяснить группе хихикающих малышей, чем мужские кальсоны отличаются от дамских панталон, воспитательница как минимум на неделю слегла с тяжелым нервным срывом.

К завтраку неимоверно подавленной всеми семейными неурядицами Виктории подали утренние газеты, в которых фрау Джерсей с несказанным изумлением прочла, что, оказывается, вышла замуж не за жалкого неудачника, а за бесстрашного борца с коррупцией в высших эшелонах власти. И пал Гордон не жертвой собственного кошмарного и неуживчивого характера и неуемных амбиций, а диктатуры.

— Что за чепуха, — проговорила Виктория с ужасной досадой, — вечно в газетах пишут какую-то чепуху! Вот когда этот олух деревенский вернется со своей охоты, я ему устрою настоящую диктатуру! Ха! Диктатура! Ха! Ха!

Кто-то терпеливо дождался, пока она замолчит, и любезно поздоровался с нею.

— Доброе утро, Виктория.

— О? Мистер Бенцони? С вашей стороны не слишком-то красиво так подкрадываться ко мне.

— Я стучал, но вы, должно быть, слегка увлеклись разговором с утренней газетой.

Виктория недолюбливала Бенцони, а где-то в глубине души и побаивалась. Его тихий голос, вкрадчивые манеры и необычайно располагающая и солидная наружность ничуть ее не обманывали. В обличье застегнутого на все пуговицы высокого государственного чиновника в черном костюме-тройке таился бич Божий. Он был стократ умней и стократ безжалостней этого недотепы, ее ненаглядного муженька. Что гораздо хуже, Бенцони, по-видимости, был единственным мужчиной на земле, невосприимчивым к ее женским чарам. Он и сейчас смотрел на нее своими светлыми глазами с плохо скрываемой иронией.

— Ах, Виктория, какая вы…

— Красивая?

— Да. Именно вашу несравненную красоту я имел в виду.

Справедливости ради, невзирая на все прискорбные обстоятельства, Виктория и впрямь выглядела бесподобно — белокурая, сероглазая, тоненькая, изящная, как породистая кошечка. Скривив губы, она приняла от своего визитера букет сливочно-розовых роз, протянула для поцелуя руку, унизанную бриллиантовыми кольцами, и той же рукой указала на кресло возле постели, будто королева, милостиво разрешающая поданному сидеть в ее присутствии.

— Кофе?

— Не откажусь.

— Сливки?

— Пожалуйста.

— Хорошо. Горничная сейчас принесет. Что с воспитательницей? Скоро она поправится? Ваш самый младший сын, кажется, тоже ходит в наш садик? Вы привезли его с собой? Макс, иди, поиграй с другим мальчиком. Только не вздумайте лазить по деревьям! Можете посидеть в гостиной, посмотреть Три-Ви, выпить горячего шоколаду. Лучше бы Гордон занимался нашим ребенком, а не борьбой с коррупцией. Я смотрю, вы отлично поработали с прессой.

Бенцони склонил голову, принимая комплимент.

— По опросам общественного мнения, Виктория, популярность вашего мужа положительно взлетела до небес, в то время как популярность Таггерта ниже некуда.

Виктория не выглядела особенно вдохновленной его словами.

— Не знаю, как вы, а я лично думаю, это к лучшему, что Гордона уволили. А то вчера этот олух деревенский собирался на свою охоту, носился по всему дому с ружьем и вопил, что когда-нибудь у него лопнет терпение, и он убьет их всех.

— Оленей? — уточнил Бенцони, прихлебывая кофе.

— Разумеется, оленей, но, поймите, мне до смерти надоела эта головная боль. Политические кризисы! Линчевания! Или… помните ту милую деревенскую семью с отдаленного хутора? Они убивали сезонных рабочих, жителей окрестных деревень, которые потом считались пропавшими без вести, бродяг и просто случайных прохожих, нарезали их на кусочки, закатывали в бочки и продавали мясо на рынке под видом первосортной солонины.

Бенцони помнил. Ах, лучше бы не помнил! За пятнадцать лет добродушное деревенское семейство закатало в те опоясанные стальными обручами бочки почти две сотни невинных жертв. Они с Гордоном своими собственными глазами видели эти бочки в подвале старинного дома. Бенцони потом несколько недель не мог есть мяса, по какому поводу Гордон неустанно подтрунивал над впечатлительным главой администрации и потешался, беззаботно уплетая за обе щеки вареные и копченые колбасы, грудинку, котлеты, отбивные и жареную свинину. Опасность найти в одном из этих яств фалангу человеческого пальца, похоже, ничуть не тревожила его.

— Да… помню… — проговорил Бенцони, давя невольную тошноту, — но спасибо за то, что освежили мои воспоминания.

Виктория украдкой улыбнулась, довольная тем, что ей, пусть и ненадолго, удалось сбить с Бенцони бюрократическую спесь.

— Ну, хорошо, а теперь расскажите, почему Гордон плюнул в Таггерта, и можно ли здесь что-то предпринять.

— Продовольственная Программа, — сказал Бенцони, все еще борясь с тошнотой. — Нет! Это не имеет отношения к солонине, черт дери! Вы что-то слышали об этом? Позвольте, я напомню вам суть дела.

Разработанная лично губернатором Продовольственная Программа обязывала каждого салемского фермера — начиная от могущественных лендлордов и заканчивая владельцами небольших семейных предприятий — производить пищевые брикеты или, за неимением желания возиться с этим, выплачивать отказной взнос в так называемый Кризисный Фонд. Хотя Виктория была бесконечно далека от сельского хозяйства, и вполне искренне полагала, что булки к завтраку, равно как и деньги, растут на деревьях, даже она мигом сообразила, что вводить внушительный налог под несуразным предлогом — сущее самоубийство и катастрофа. Из горла у нее вырвался стон.

— Я думала, Таггерт отказался от Программы. Что за безумие!

— Между нами, это могло быть не таким уж безумием, не действуй Таггерт в своей обычной манере, прямолинейно и в лоб. И не упоминай он в документе через слово пищевые брикеты. Однако при любом раскладе Программа не что иное, как надувательство чистой воды, а, иначе выражаясь, облапошение и закабаление. Мы с вашим мужем сразу наотрез отказались участвовать в этом.

— Но ведь Таггерту еще нужно провести Программу через законодательное собрание…

— Проведет, не сомневайтесь, буквально завтра или послезавтра проведет. У старины Гарольда там все давно куплено.

— Коррупция? — догадалась Виктория.

— Именно.

— А лендлорды?

— Наши досточтимые крупные землевладельцы выразили Таггерту понятное недоумение его вздорной и бессмысленной инициативой, на что господин губернатор заявил, что отныне и впредь будет рассматривать попытки противодействовать принятию Программы как государственный мятеж.

Виктория обомлела.

— Батюшки светы! Таггерт спятил!

— Возможно, наш губернатор брякнул эдакую глупость ради красного словца, но после этого нам с Гордоном вовсе перехотелось вести с ним дела. Вот ваш муж и плюнул. Смачно плюнул.

Виктория растерялась и хотела спросить, что теперь, собственно, будет, когда в спальню ворвался Макс, подпрыгивая, будто теннисный мячик.

— Мама! Мама!

— Макс, сколько я тебя просила: не носиться по дому, сломя голову, и не орать.

— Но по Три-Ви в новостях показывают папу. Его арестовали. И заковали в кандалы.

— Головастик, не придумывай. Вечно ты сочиняешь какие-то небылицы.

— Не сочиняю! Няня, скажите мамочке, я ничего не сочиняю.

— Ох, миссис Джерсей, — пролепетала бледная няня, схватив Макса в охапку, — но там и правда ваш муж! Арестован! В наручниках!

— Старая жирная корова, не придумывай, — грубо сказала Виктория, — мой муж поехал охотиться. В Топи. Вместе с бургомистром Санкт-Константина.

— Вот их и застали обоих в охотничьем домике бургомистра в чрезвычайно неприглядном положении. Непотребные голые девки. Секс. Оргия! Нагрянула полиция нравов. Вашего мужа арестовали. И господина бургомистра арестовали тоже.

Повисло долгое, зловещее молчание.

— Мам, а что такое секс? — наконец, спросил Макс.

Дальше ситуация развивалась, будто в старинной пьесе, написанной по канонам классицизма — триединство времени, места и действия. Или не совсем так, но стремительно и чрезвычайно бурно — это точно. Бац! Парламент Салема в первом чтении принял Закон о Продовольственной Программе. Бац! Практически все средства массовой информации ополчились на губернатора Таггерта. Бац! Перед репортерами предстала Виктория, скромно, но со вкусом одетая и, промокая прекрасные глаза кружевным платком, долго рассказывала, какой пупсик хороший… хороший, и мухи не обидит. Хрясь! И Гордон, как по мановению палочки доброй феи, из популярного и перспективного политика превратился в невероятно популярного и необычайно перспективного, несправедливо оклеветанного и затравленного борца с коррупцией в высших эшелонах власти.

Таггерт не сумел бы сделать больше, даже если бы просто, без затей, передал всю полноту власти Гордону прямо в руки. Увы, когда губернатор осознал, какую чудовищную совершил ошибку, он уже по уши увяз в невообразимом скандале. Сумбурное, беспомощное и косноязычное выступление губернатора по Три-Ви погоды не сделало. Обстановка накалялась с каждым часом и, наконец, прогремел взрыв.

Утром решающего дня Таггерту пришлось продираться на работу почти с боем, поскольку на площади перед зданием губернаторской администрации начали собираться люди, отряды Гражданской Милиции и пресса. Начинался митинг против введения закона о Продовольственной Программе, санкционированный мэрией Санкт-Константина по просьбе федерального профсоюза Сельскохозяйственных Производителей Салема.

Узнав, что митинг санкционирован, Таггерт, подобно мифическим берсеркам, впал в первобытное бешенство. Алый цвет застилал его взор, когда он мчался по коридорам пятиэтажного, старинной постройки, здания с его портиками и колоннами, витыми балконами, витражами, картинами, статуями и коралловыми ковровыми дорожками.

Едва переступив порог своего кабинета, губернатор созвал экстренное совещание. Вскоре прибыли силовые министры, лидеры фракций Партии Новых Демократических Преобразований и Консервативной Партии, министр транспорта, министр финансов, глава сельскохозяйственного департамента, а также глава администрации губернатора, Юджин Бенцони.

Совещания не получилось. Таггерт орал, брызгал слюной, нес ахинею про пищевые брикеты и попытки мятежа, а тем временем весьма недовольные фермеры продолжали собираться на площади у здания. Некоторые высокие чиновники начинали ощущать себя сардинами, запертыми в консервной банке. Например, Бенцони.

— Итак, — наконец, проговорил Таггерт, устав вопить, — я выдаю санкцию на то, чтобы сюда стягивали дополнительные отряды Гражданской Милиции и Регулярной Армии. Я также выдаю санкцию на применение слезоточивого газа. Если дела пойдут плохо… пусть стреляют. Голосуем. Кто против?

— Я, — сказал Бенцони.

— Я учту это, господин Бенцони, запишите в протокол — воздержался, — ответствовал Таггерт исключительно издевательским тоном. — Остальные «за»? Я так и думал.

— Гарольд, что ты вытворяешь? — не выдержал Бенцони. — Ты не можешь просто брать и швырять людей в тюрьмы, даже не удосужившись предварительно предъявить им толкового обвинения! Ты не можешь взимать с граждан дань, да еще под самым нелепым и надуманным предлогом из всех возможных. И ты не можешь расстреливать мирную демонстрацию. А ведь пока сюда пришли люди от профсоюза. Лендлорды пока соблюдают нейтралитет. Пока.

Таггерт скрипнул зубами. Бенцони он бы с удовольствием засадил в тюрьму тоже, но глава администрации отличался на диво безупречной репутацией, в линчеваниях замечен не был, оргиями не интересовался, а, впрочем, сие значения не имело, ибо Бенцони очутился в абсолютном меньшинстве. Да еще занесенный в протокол как воздержавшийся, что, по сути, возлагало и на него полноту ответственности за грядущую мясорубку.

— Бенцони, сядь на место! Немедленно!

— Нет. Я отказываюсь участвовать в этом фарсе. Я ухожу. Счастливо всем оставаться.

— Если ты сейчас уйдешь, я расценю это, как открытый мятеж против нашего государя Императора, — взвизгнул Таггерт.

Вот отчего Таггерт столь отчаянно расхрабрился. Ибо получил сверху прямое указание под любым предлогом спровоцировать беспорядки, чтобы иметь вескую причину ввести чрезвычайное положение и прижать к ногтю свободолюбивых салемских лендлордов, дабы им и в страшном сне не привиделось повторить успехи беглого губернатора Сэйнта на ниве сепаратизма и неповиновения властям. Было похоже, что Таггерт получил на свои действия карт-бланш. А это, в свою очередь, могло означать, что переговоры властей с повстанцами на Дезерет провалились, и государь в своих покоях любовался отрезанной головой покойного лорда Ланкастера. Если так, то было жаль мальчика, но, с другой стороны, разве его жизнь или смерть стоили жизней или смертей многих сотен тысяч невинных людей?

Поглядев на портрет Императора во весь рост, со всеми регалиями, Бенцони склонил голову, молчаливо признавая, что вполне разделяет священное негодование монарха, но не одобряет его методов. Затем развернулся и ушел, игнорируя вопли Таггерта, втыкающиеся в спину, будто острые ножи. Прошел в свой кабинет, открыл сейф, достал папку с документами — подробную летопись того, как Таггерт за три года губернаторства вдвое преумножил свои капиталы. Затолкал бумаги в портфель, щелкнув замками. Еще достал из сейфа лучевик. И успел как раз вовремя.

— Добрый день.

Сжимая в руке оружие, Бенцони повернул голову и увидел в коридоре лендлорда со свитой — это был тот самый, который Гордону в пивной рассказывал занятные байки о ведьмах. И самого Гордона Бенцони увидел тоже. Невероятно разозленного, но живого и здорового. В руках его была лучевая винтовка, видимо, любезно одолженная людьми лендлорда.

— Сегодня поутру проезжал мимо городской тюрьмы, — проговорил лендлорд, очень дружески приобняв Гордона за плечи, — слышу — тишина. «Вот забавно», — думаю. Пошел посмотреть. А это, оказывается, герр Джерсей занялся воспитанием преступных элементов. Захожу в камеру, а головорезы сидят смирные, будто агнцы Божии, а герр Джерсей отобрал у них ножи, бритвы и кастеты, и объясняет, мол, убивать, грабить и воровать — нехорошо, очень нехорошо.

Таггерт рассчитывал заставить Гордона поумерить прыть, швырнув в камеру с отъявленными рецидивистами. Напрасно. Потасовка Гордона только завела и взбодрила, кровь его бурлила от адреналина, ноздри раздувались, янтарные глаза искрили, будто провода под высоким напряжением, а заросшее рыжеватой щетиной лицо горело жаждой мщения и смертоубийства.

— Чего? Я сразу предупредил, чтобы не лезли ко мне. Вежливо предупредил. Впрочем, спасибо, что вытащили, ибо наша пенитенциарная система устроена на редкость неразумно и убого. Тюремные камеры переполнены, в то время как настоящие преступники преспокойно разгуливают на свободе.

— А что с голыми девками? — сухо поинтересовался Бенцони.

Гордон разразился площадной бранью. Надо полагать, в тех же изысканных выражениях он объяснял наголо бритым уголовникам, до чего нехорошо убивать и грабить. Впрочем, Бенцони услышал достаточно, чтобы составить ясную картину случившегося.

— То есть, бургомистр предложил тебе помощь с тем, чтобы сковырнуть Таггерта, а сам подложил свинью в виде юных девиц легких нравов. Гордон, тебе следует сменить круг общения.

— Но я работал на него четыре года! К тому же, бургомистра тоже арестовали!

— И поделом, — проговорил Бенцони холодно, — не понимаю: на что рассчитывал наш многоуважаемый столичный глава? Все равно прямо сейчас его допрашивают следователи. Допрос надолго отобьет у него охоту баловаться с юными девицами. Вместе с печенью и почками отобьет.

— Рад, что мы столь плодотворно пообщались, господа, — проговорил лендлорд, улыбаясь, — а сейчас поезжайте-ка домой, а с Таггертом мы разберемся сами.

Прищурясь, Бенцони поглядел лендлорду за спину, напоровшись на взгляды суровых и целеустремленных парней с лучевыми винтовками и плазменными дробовиками наперевес.

— Помилосердствуйте! Поймите, как только вы прикоснетесь к Таггерту, это будет сочтено актом государственной измены и мятежом со всеми вытекающими последствиями. Завтра с ближайшей военной базы Квадранта прибудет рой имперских боевых линкоров, и вряд ли ваши люди забросают имперские войска цветами… я прав?

Молодой лендлорд щелчком передвинул шляпу со лба на затылок, Бенцони посмотрел в его невозмутимое лицо.

— Господин Бенцони. Гордон…

— Чего, — хмуро откликнулся опальный политик.

— Я выступаю здесь не только от своего лица, но и от имени прочих наших крупных землевладельцев. К вам двоим мы претензий абсолютно не имеем, поверьте. Но Продовольственная Программа… это, по сути, уже неприкрытая экспроприация, как выражаются городские хлыщи. Что дальше? У нас начнут отбирать земли? Последние десятилетия мы вели себя по отношению к Двору крайне лояльно, и нынешнее недоверие к нам со стороны имперских властей расцениваем как откровенное пренебрежение, плевок в лицо. Наши прадеды и деды не потерпели бы этого. И мы не потерпим. Вы, господа, с нами или с ними.

Бенцони стиснул челюсти и мертвой хваткой вцепился в драгоценный портфель с документами, формулярами, бланками, главное — с гербовыми печатями, наделенными волшебным даром придать легитимность хоть рулону туалетной бумаги. Гордон вдруг самым чудесным образом переменился в лице. Перестав бешено искрить глазами, он ухватил лендлорда за грудки, стал что-то тихо нашептывать на ухо и, не переставая нашептывать, вывел вон.

«Портфель не отдам, — мрачно думал Бенцони, только через мой труп». Больше он ничем не мог помочь Гордону. Разве молитвой. Минут через двадцать Гордон вернулся. Можно было лишь догадываться, насколько тяжко дался ему разговор.

— Ушли?

Гордон молча кивнул. По лицу его горячими масляными струйками тек пот.

— Что им нужно.

— Таггерта в отставку. И отменить Программу. Иди, пока не поздно. Тебя выпустят из здания.

— Надо ли понимать, что ты отказался участвовать в антиправительственном восстании, и лендлорды и пальцем не шевельнут, когда нас линчуют?

— Верно. Так что уходи прямо сейчас. Людей там собралось уже не меньше трехсот тысяч. Многие вооружены, и отнюдь не детскими совками для песка. В отличие от Таггерта и прочих кретинов, что с ним заседают сейчас, я уверен: Гражданская Милиция и армейские подразделения не будут мешать… а то и подсобят погромщикам, чем возможно.

— И ты будешь сидеть здесь один и отстреливаться?

— Да. Буду, — ответил Гордон спокойно и просто.

Подушечками пальцев Бенцони любовно погладил портфель, будто лоснящуюся шкурку животного.

— Я никуда не пойду.

— А?

— Никуда я не пойду. Я не могу уйти отсюда, даже если захочу. Я по-прежнему действующий глава администрации законно избранного губернатора.

Секунду они смотрели друг на друга, потом Гордон широко улыбнулся.

— И ты, Брут, — сказал он.

— Да. И я.

Гордон ворвался в кабинет Таггерта, вышибив дверь пинком и подвывая, как дикий зверь, истерзанный, избитый, забрызганный грязью и кровью, но, невзирая на это, непобежденный и неукротимый. Чиновники поглядели в дуло его лучевой винтовки, в его безумное лицо, в искрящие ненавистью янтарные глаза, и ринулись толпой к выходу. Многие из них за время пребывания на важных постах отъели солидные туши и застряли в дверях, создав затор. Гордон помог по мере сил, подталкивая упитанных слуг народа пинками и понукая прикладом винтовки. Бенцони, крепко прижимая к себе портфель, все это время хладнокровно держал Таггерта в прицеле лучевика. Ликвидировав затор, Гордон запер двери и, бешено скалясь, обернулся к губернатору.

— Чего ты там говорил про мою молодую, красивую жену?

Таггерт пронзительно вскрикнул.

— Я протестую!

— Мы занесем твои протесты в протокол, зажиточная скотина, — ответил Гордон и ударом железобетонного кулака отправил губернатора в нокаут, — давай, Юджин.

В четыре руки они придвинули к дверям монументальный, красного дерева, книжный шкаф. Бенцони открыл драгоценный портфель, достал бланки и стал быстро заполнять четким, уверенным почерком, не обращая внимания на бушующую за окнами толпу. Гордон, кривясь и хромая, обошел кругом стола, разыскал протокол одиозного совещания, быстро пробежал глазами, зашел в облицованную зеленым мрамором и отделанную золотом ванную комнату и, порвав документ в клочья, отправил в сточную трубу. Потом включил холодную воду, жадно напился и ополоснул лицо. Задрал перепачканные кровью и грязью свитер, рубашку и майку, осмотрел ножевую рану на правом боку — результат дружеской беседы с сокамерниками. Пустяки. Царапина, пусть и довольно глубокая, но беспокоиться не о чем. Налив в стакан воды, Гордон вернулся в кабинет и окатил губернатора. Без толку.

— Таггерт? О, дьявол, неужели мы потеряли этого великого человека.

Гордон проверил ему пульс и сердцебиение, похлопал по щекам. Покосился на Бенцони. Тот как раз приступил к главному пункту бюрократического священнодействия — то есть, ставил печати. Гордон не решился тревожить мастера за работой. Дожидаясь, пока чиновный гений нанесет последние штрихи, Гордон приблизился к окну и, вдавившись в стену, рукой в перчатке приподнял край красной бархатной шторы. Ситуация на площади ухудшалась с каждой минутой. Гордон кристально ясно осознал, что скоро точка кипения будет безвозвратно преодолена, толпа сомнет охранные кордоны и ринется на штурм здания.

— Готово, — торжественно возвестил Бенцони.

Гордон брезгливо покосился на губернатора.

— Этот… не приходит в себя.

— Эх, ты, молодо-зелено, учись, — сказал Бенцони и носком безупречно начищенного ботинка пнул Таггерта под ребра. Жизнь мигом вернулась к губернатору, воздух с хрипом и свистом вырвался из легких, налитые кровью глаза распахнулись, бешено вращаясь и норовя выскочить из орбит.

— Ку-ку, — поприветствовал шефа Гордон, приставив к его покатому лбу ствол винтовки.

Бенцони перекривил рот.

— Ну! Ты выбрал время развлекаться. Вот, он опять отключился и, вдобавок, намочил штаны.

Теперь Гордон знал, как поступить. Пинок под ребра тяжелым сапогом вновь реанимировал Таггерта, и дальше все пошло быстро и гладко. Таггерт был сломлен и безмолвно подписал документы, в том числе, постановление о возвращении Гордону его должности; он бы сейчас подписал что угодно, в том числе и свой смертный приговор. Складывалось впечатление, будто бывший губернатор повредился умом, ибо, покончив с формальностями, Таггерт замычал, изо рта его пошла пена, и он на четвереньках пополз прочь, путаясь в штанинах мокрых брюк.

— Иди, — сказал Бенцони Гордону, кивая в сторону балкона.

— Да. Хорошо.

— Надеюсь, это сойдет нам с рук.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Гордон.

А что он мог еще сказать? Задержав дыхание, как пловец перед нырком в прорубь, Гордон ступил на балкон. С высоты пятого этажа трехсоттысячная недружелюбная толпа, вдобавок вооруженная до зубов, выглядела не слишком вдохновляюще. Гордон покачнулся и прикрыл ладонью глаза, оглушенный воплями и ослепленный вспышками десятков футур-камер, которые, похоже, готовились заснять грядущую бойню. Признаться, на мгновение Гордон растерялся, но тут заработали встроенные динамики системы оповещения, и толпу ушатами ледяной воды окатил вой сирен и бравурные звуки какого-то военного марша. После того, как стих бой барабанов и грохот литавр, воцарилась относительная тишина. Теперь Гордон мог говорить.

— Сообщаю вам, что губернатор Таггерт только что подал в отставку по состоянию здоровья. Вот его официальное заявление.

— А что с ним? — крикнул кто-то в толпе.

— Ну… я не врач… но, полагаю, у него сломана челюсть. И два-три ребра. Прискорбный нечастный случай, понимаете ли.

Далее Гордон сообщил трехсоттысячной толпе, что, в связи с нездоровьем Таггерта, теперь исполнять обязанности губернатора будет он, первый вице-губернатор, вплоть до внеочередных перевыборов, которые, согласно местному законодательству, состоятся в феврале следующего стандартного года. Он также поведал взбудораженному народу, что самым первым своим указом отменил Продовольственную Программу. Новости разошлись по толпе, будто круги от камня, брошенного в глубокую воду. Люди постепенно успокаивались, хотя некоторые ощущали себя разочарованными. Неужто они напрасно спозаранку тащились в несусветную даль с зажженными факелами, наточенными вилами и заряженными винтовками? Теперь задирам взбрела в голову затея линчевать бургомистра, благо, здание городской ратуши находилось всего в двух кварталах от здания администрации губернатора.

— Вот те раз! Кровожадные вы олухи деревенские, — с досадой сказал Гордон, перевесясь через кованые балконные перила, — чем вам теперь не угодил бургомистр, за которого вы же сами и голосовали!

— А что он с голыми девками кувыркается? Да еще и несовершеннолетними!

Гордон погрозил толпе пальцем.

— Со всей возможной искренностью заверяю вас, что ни с какими девками наш городской глава не кувыркается и в жизни не занимался подобными гнусностями. Уж поверьте мне, я почти четыре года работал его советником. Если мы и должны линчевать кого-то… вернее, что-то…

— Линчевать! Линчевать! — заорала толпа в тысячи глоток.

Гордон не растерялся, а ловко перехватил инициативу.

— Да! Если мы и должны что-то линчевать, пусть это будет коррупция и злоупотребления в высших эшелонах власти, бедность, алкоголизм и наркомания, азартные игры…

В эдаком бодром и приподнятом ключе Гордон упоенно разглагольствовал в течение следующего получаса. Бенцони слушал с приоткрытым ртом. Этот парень был гений. Особенно, учитывая, что речь его представляла чистой воды импровизацию, и у Гордона не имелось времени заранее обозначить основные тезисы своего выступления в письменном виде.

Впрочем, будь на то его воля, Гордон бы с несказанным удовольствием выступал еще часа три-четыре. В конце концов, у него имелось, что сказать, причем по самому широкому кругу вопросов, а публика оказалась на диво отзывчивой и благодарной. Но Бенцони, опомнясь, подкрался на цыпочках к балкону и прошипел Гордону в спину:

— Парень, ты крут, очень крут, но давай сворачивайся, уже два пополудни.

Гордон кивнул и закончил свою речь на самой высокой ноте из возможных.

— И Господь покарает этих нечестивцев, — воскликнул он и воздел руку в перчатке к бескрайнему и безоблачному ультрамариновому небу.

— Ура! — в один голос завопила трехсоттысячная толпа. — Heil Caesar! Heil Caesar!

Или что-то подобное. Из-за аплодисментов Бенцони не мог расслышать слова. Когда Гордон десять минут спустя вернулся в кабинет, люди все еще аплодировали. Бенцони чувствовал себя слегка ошеломленным.

— Меня несколько беспокоит легкость, с какой ты манипулируешь массами, — сказал он Гордону.

— Чего?

— Говорю, меня малость тревожит…

— Фу-ты ну-ты! Нашел, о чем тревожиться! Главное, мы живы. Пока.

Через десять минут прибыл генеральный прокурор и доложил, что обстановка в столице и прочих населенных пунктах Салема спокойная. Люди потихоньку расходятся с площади по домам, правда, нескольких особо ярых крикунов задержали по обвинению в нарушении общественного порядка.

— Много задержанных? — спросил Гордон, кусая губы.

— Пару десятков, господин губернатор, но это сущая безделица по сравнению с тем, что могло случиться, — почтительно ответил прокурор.

— Временно исполняющий обязанности, — поправил Гордон прохладно.

— Как вам угодно, господин губернатор, — ответил прокурор, ничуть не смутившись.

Гордон взял графин с бренди, плеснул в стакан на донышко и прополоскал горло, пересохшее после долгого спича.

— Вы привезли чистые брюки и подштанники, как я просил.

— Вот, — сказал прокурор, с маленькой усмешкой продемонстрировав Гордону черный пакет.

— Отдайте, — сказал Гордон, ткнув пальцем в дверь ванной, где низвергнутый губернатор Таггерт стыдливо скрывался от их испытующих взоров.

Как бы то ни было, Таггерт не мог прятаться до бесконечности. Пришлось выйти. Выглядел он в целом неплохо — в чистых штанах и, кажется, не слишком пострадал. Конечно, была задета его гордость и разные прочие чувства, но в данный момент никому не было до этого дела.

— Хочешь присесть? — спросил Гордон бывшего начальника. — Нет? Хорошо. Итак, теперь расскажи нам, когда у тебя назначена встреча с твоими дружками из Синдиката.

Таггерт переступил с ноги на ногу. Похоже, его опять донимал мочевой пузырь. Как бы вновь не приключился конфуз.

— Сегодня, — проговорил он беззвучно.

— Ни хрена не слышу, — сказал Гордон, несколько театрально приложив ладонь к уху.

— Сегодня.

— Ах, сегодня? — протянул Гордон. — Великолепно. Значит, не придется откладывать дело в долгий, продолговатый ящик… как это называется?

— Гроб, — подсказал Бенцони своим лучшим чопорным тоном.

С одышливой физиономии Таггерта сошли все живые краски.

— Что вы делаете? Люди из Синдиката выпотрошат меня, как протухшую селедку, а потом убьют! Они убьют мою семью! Моих детей и внуков!

— Вот отчего, — проговорил Гордон назидательно, — мы просили тебя не связываться с посланцами Синдиката. Именно потому, что эти люди — убийцы. И наркоторговцы. А еще они торгуют людьми. Раз уж пришлось к слову, и детьми. Продают. И покупают. И похищают. Особенно Синдикат интересуют здоровые мальчики от полутора до трех лет. Их отвозят на Луизитанию и готовят из них элитных солдат для организации.

Таггерт едва ли не мог не знать, зачем Крайм-О требуются крохотные дети, но Гордон не мог упустить шанса освежить его память.

— Детей содержат в чудовищных условиях в армейских казармах, бесконечно муштруют и дрессируют, пичкают наркотиками, промывают мозги, пока в голове у них не останется одно-единственное слово, и слово это — Синдикат. Их морят голодом, избивают за малейшую провинность, истязают, чтобы научить терпеть боль, заставляют часами находиться в ледяной воде. Их разрезают на части и вынимают внутренности, заменяя синтетическими, или вживляя имплантаты. При достижении четырнадцатилетнего возраста их лица срезают, будто корку с пирога, и заменяют на сверхпрочные лицевые маски. Из них выкачивают до последней капли кровь и вливают в вены особенный химический раствор — концентрированный сатори . Все эти процедуры настолько мучительны и болезненны, что из трех тысяч детей до совершеннолетия доживает лишь один. И зачем? Чтобы преданно служить этому ублюдку, сёгуну Моримото!

— Тем не менее, с точки зрения Синдиката, эти жертвы окупаются с лихвой, — пробормотал Бенцони.

Похоже на то, ибо в своем дворце на Луизитании наследный принц Синдиката ощущал себя в полной, абсолютной безопасности, хранимый пятидесятитысячной армией элитных солдат, неподкупных, бесстрастных, практически неуязвимых, лишенных прошлого, будущего, своих семей, своих воспоминаний и своих лиц.

— Ничего… Моримото это ни черта не поможет, — сказал Гордон угрюмо.

Таггерт вовсе не разделял его уверенности в будущей гибели Синдиката.

— Что ты собираешься делать?

— Для начала мы разыщем твоих дружков из Синдиката и попросим раз и навсегда покинуть нашу территорию…

— Для начала, — веско ввернул генеральный прокурор и поднял вверх указательный палец.

— Спасибо большое, — поблагодарил Гордон сердечно.

— Не за что, господин губернатор, — радостно откликнулся прокурор.

Гордон в упор уставился на Таггерта.

— Итак, на чем я остановился? Ах, да. Если наши тактичные просьбы катиться к чертям их не проймут, тогда мы прикончим твоих обходительных, улыбчивых узкоглазых друзей, Таггерт, выпотрошим, как сельдей, отрежем головы и отправим на Луизитанию с открыткой и бутылкой местного яблочного шнапса.

— В своем ли ты уме? Ты намерен развязать войну с Синдикатом?

— Нет. Пока это далеко не война. Лишь декларация о намерениях. Вроде того ненормального убийцы, которого Моримото подослал ко мне. Ведь это его работа, верно? А теперь убирайся вон. Поезжай в свое поместье и сиди там тихо. Месяца два или три, а лучше до конца своих дней.

— Вы… отпускаете меня?

Генеральный прокурор похлопал Таггерта по плечу.

— Гарольд, мы ведь не звери. Понимаем, на тебя давили со всех сторон, и ты не выдержал напряжения. Такое может случиться и с лучшими из нас. Ведь ты подписал соглашение?

Секретное соглашение обязывало Таггерта в течение ближайших пяти лет потратить семьдесят пять процентов своих финансовых средств, оплачивая строительство госпиталей, школ, детских садов, театров, музеев, консерваторий и прочих социальных объектов. Гордон ничуть не сомневался, что однажды отставной губернатор по праву заслужит почетное звание филантропа и мецената. Уж не говоря о том, что это была стократ лучшая альтернатива долгосрочному тюремному заключению и конфискации имущества. К небывалому раздражению Гордона, Таггерт все еще дергался и трепыхался. То ли это был признак исключительного мужества, то ли — очередное доказательство феноменальной подлости, трусости, гнусности и глупости.

— Я подписал эту бумагу под чудовищным давлением! Документ не может иметь юридической силы!

У Гордона заканчивалось терпение. Да и его запасы великодушия были далеко небезграничными. В довершение всего, Таггерт оскорбил его не только, как человека, но и как юриста.

— Я лично, до каждой запятой, составлял эту чертову бумагу и, значит, она безупречна, как сама безупречность! К этому документу не придерутся даже ангелы на Страшном Суде! И, даже если это не так — хотя это так! — что ты станешь делать? Побежишь жаловаться мамочке? Я уже сыт тобой по горло! Давай закончим эту комедию раз и навсегда. Или ты убираешься отсюда своими ногами. Или тебя выведут в наручниках, а предварительно господин Бенцони проломит тебе череп этим ужасно тяжелым портфелем, битком набитым компроматом на тебя и твои темные делишки! Что тебе непонятно. Все понятно? Тогда прощай.

После того, что Гордону пришлось пережить за минувшие дни, ничто на свете больше не могло потрясти его и напугать. Столь самонадеянно думал он, и жестоко ошибался. Ибо, когда ушей его достигли эти звуки, колени его сделались, будто мятное желе. А это Виктория, утонченная аристократка в двадцатом поколении, бранилась, как базарная торговка рыбой.

— Что значит — занят и не может меня принять? Вы знаете, кто я? Я — его жена!

Гордон как раз подписывал постановление, согласно которому Топи объявлялись заповедной зоной и передавались в ведение администрации губернатора. Размах браконьерства там уже достиг такого размаха, что требовалось вмешательство уже не столичных, а федеральных властей. Все предыдущие годы своего правления Таггерт избегал решения этого вопроса. Не иначе, браконьеры ему доплачивали тоже. Впрочем, когда Гордон услышал певучий, как свирель, голос благоверной, все мысли махом вылетели из его головы.

— Да пустите же меня! Пустите! Тупицы!

Грянул гром, засверкали молнии, и в кабинет ворвалось прекрасное торнадо. Многие женщины растерялись бы, окажись они в месте, полном высоких чиновников, сотрудников спецслужб и генералов. Но не Виктория, которая выглядела сегодня ослепительно в длинном струящемся платье цвета зеленого чая. Она хлопнула длинными ресницами, и через пару секунд все эти сильные, волевые и умные мужчины забыли, кто они, где они, зачем пришли, и принялись наперебой отпускать Виктории неуклюжие и цветистые комплименты, что-то молоть про замечательный летний денек и чудесную погоду, спрашивать, не желает ли она стаканчик прохладительного или рюмку горячительного.

— Нет! Я хочу поговорить с мужем!

— Мы здесь немного заняты, — сказал Бенцони.

— Заняты, говорите? А как с голыми девками кувыркаться, вы всегда свободные? Эй, ты, вернись! — гневно крикнула Виктория, обнаружив, что муж под шумок выбрался с другой стороны письменного стола и подполз к дверям. — Стой! Кому я сказала?

Гордон резво вскочил на ноги, рывком распахнул двери, стремглав вылетел в коридор и побежал. Виктория бросилась следом.

— Ах, ты! Вернись! Дубина! Олух! Подлец!

К тому времени, как они оба оказались на улице, Виктория изрядно выбилась из сил. Нелегко пробежать десять лестничных пролетах в туфлях на высоких каблуках. Шумно дыша, она присела на нагретые солнцем ступени. Вымощенная массивными белыми плитами площадь совершенно опустела, и казалось невероятным, что утром здесь неистовствовала многотысячная толпа. Гордон остановился неподалеку, поддел носком сапога камешек и отшвырнул.

— Устала, птенчик? — спросил он.

— За… захлопнись, — с трудом выговорила Виктория, силясь отдышаться. — Иди сюда.

— Нет. Я лучше постою здесь.

— А у меня есть для тебя что-то вкусненькое, пупсичек.

— Нет. Во второй раз я на это не попадусь. Придумай что-нибудь другое. Я тебя знаю. Ты возьмешь мои яйца. И приготовишь. Всмятку.

— Ладно. Бургомистр заехал к нам сегодня, сразу, как его выпустили из тюрьмы, и все мне объяснил. Он держался за почки… наверное, это его больное место. Он все твердил мне, Гордон, что вовсе не хотел подставлять тебя… мол, это нелепая, прискорбная случайность.

В узких кругах местной политической элиты пристрастие бургомистра к юным девицам нескромного поведения отнюдь не являлось тайной за семью печатями, как и его привычка уединяться с ними в роскошном охотничьем домике в Топях.

— По-твоему, я должен ему верить? — спросил Гордон хмуро.

— Само собой, не должен. Ты не должен верить никому. Кроме меня. Ведь я твоя жена, — сказала Виктория и состроила самую умильную мордашку, на какую только была способна.

Гордон помедлил секунду, но подошел, сел рядом и закрыл глаза, стоически ожидая оплеухи. Но Виктория достала из сумочки платок, опрыскала своими духами и начала тереть ему лицо. Это было лучше оплеухи, хотя… не слишком.

— Что ты делаешь?

— Потерпи. Ты весь перепачкался в какой-то грязи. И копоти.

Гордона оскорбили и унизили, уволили, швырнули в грязь, заломили руки за спину, надели наручники, били ногами, затолкали в тюремную камеру, пырнули ножом, он четыре дня толком не спал и не ел, и ему настоятельно требовалась горячая ванна. Теперь оставалось вспомнить, почему он мечтал заниматься политикой. Виктория тем временем пошарила руками по его жаркому телу и тихо вскрикнула.

— Что такое? У тебя кровь? Ты ранен?

— Ерунда. Пытался донести до людей добро и истину… ну, они слегка разозлились из-за этого.

— Неблагодарные людишки, — проговорила Виктория ожесточенно.

— Ты неправа. Не все люди неблагодарные свиньи.

— Не все? Разве? А что с Таггертом? Почему ты его отпустил? Окажись ты на его месте, он бы тебя ни за что не пожалел.

— Знаю… но, дело в том, что я лучше его. Гораздо лучше. Гораздо! Я гораздо лучше многих. Гораздо! Лучше! Ты ведь поэтому и вышла за меня?

Виктория слегка смутилась.

— Не хочу с тобой спорить, пупсик… не сейчас… отчасти… но, главным образом, потому, что у тебя такая крепкая, аккуратная, твердая, подтянутая зад…

— Чего?

— Я говорю, твоя зад…

— Угу.

— И, к тому же, ты теперь губернатор, — прибавила Виктория воодушевленно.

Гордону не хотелось в очередной раз разочаровывать свою окрыленную жену, но пришлось.

— Временно исполняющий обязанности губернатора до внеочередных выборов, — поправил он, не в силах сдержать вздох сожаления.

— По-моему, это крохотные, малюсенькие, незначительные мелочи, — сказала Виктория и поцеловала его в колючую щеку. — Давай поедем домой. Макс буквально с ума сходит, все спрашивает, где ты. Эти люди справятся и без тебя. А если нет, ты вернешься и все исправишь. Как обычно.

— Не могу. Придется сперва подождать реакции Двора на отставку Таггерта и провал Продовольственной Программы, — огорчил ее Гордон.

Виктория явно не осознавала серьезности положения и надулась.

— Неужели это настолько важно. И сколько ждать.

— Двенадцать стандартных часов семнадцать стандартных минут. Ровно столько понадобится имперским военным кораблям, чтобы прибыть сюда с ближайшей военной базы Квадранта и начать бомбить наши мирные города и беззащитные деревеньки.

Виктория нервно рассмеялась и осеклась.

— Гордон, это невозможно!

— Да, это крайний и худший вариант событий, но мы должны быть готовы. Я не хотел говорить тебе, ты ведь и без того с ума сходишь из-за брата, но после того, что с ним стряслось на Дезерет, говорят, государь будто повредился в уме. Повсюду ему чудятся заговоры, бунты, народные восстания и волнения, происки сепаратистов.

Что могла сделать Виктория. Она была аристократкой в двадцатом колене, и ее преданность государю и Престолу не знала границ и меры, и не подчинялась законам здравого смысла. Вцепившись Гордону в отвороты камуфляжной куртки, она принялась страстно убеждать мужа, что государь никогда! Никогда! Никогда! Никогда!

— Величайший, мудрейший… — говорила она срывающимся от чувств голосом, с глазами, увлажнившимися от благоговения.

— Угу.

— Благороднейший, справедливейший, добрейший из людей…

Разве Гордон мог объяснить ей, что идол, которому она поклонялась — неумолимый Молох, алчущий крови, абсолютной власти, тотального контроля и беспрекословного подчинения. По счастью, будто ангел небесный, явился Бенцони и спас Гордона от этого кошмара. Взял Викторию за плечи и легонько потряс.

— Виктория, полегче. Мы слышим вас на пятом этаже. Успокойтесь. Все хорошо.

— Но ведь на самом деле все совсем нехорошо, — проговорила Виктория горестно, — ведь на самом деле все очень плохо.

Бенцони был настроен оптимистически. И в кои-то веки у него имелись основания для оптимизма.

— Неправда. С нами только что связался Верховный Канцлер Милбэнк. Конечно, прежде всего он хотел поговорить с тобой, Гордон, но, кажется, у тебя имелись дела поважнее, — прибавил Бенцони, покосясь на первого вице-губернатора.

— У меня и впрямь имелись дела поважней, — огрызнулся Гордон.

Бенцони закатил глаза к небу, расцвеченному пылающими красками роскошного заката.

— Надеюсь, твое возмутительное, скандальное, несуразное пренебрежение сильными мира сего однажды не приведет нас к глобальной катастрофе. Хотя, что до Милбэнка, то он, Гордон, расхваливал тебя на все лады и прочит тебе великолепную политическую карьеру.

Славословия в свою честь Гордона сейчас не интересовали. Его сейчас волновало лишь одна-единственная вещь.

— Значит, они не будут нас убивать?

— Нет. По крайней мере… не прямо сейчас.

Гордон с трудом перевел дух. Как невыносимо тяжко было скрывать все это, что он напуган до смерти. Еще немного — и ему самому, пожалуй, понадобились бы сменные брюки. Но у Бенцони имелось и другое приятное сообщение.

— И вот еще что, Виктория. Господин Верховный Канцлер сообщил мне чудесные новости о вашем брате.

Лицо Виктории мгновенно сделалось под цвет ее платья, травянистого цвета. Гордон прижал ее к себе. Бедняжка перестала дышать.

— Кит… он умер?

— Да что с вами?! Я ведь сказал — чудесные, а не ужасные и кошмарные.

Судя по рассказу Милбэнка, неофициальные переговоры с повстанцами зашли в тупик, и властям пришлось прибегнуть к силовому методу решения проблемы, то есть, спланировать и провести секретную и блистательную военную операцию, в результате которой лорд Ланкастер был освобожден из сэйнтистского плена. После чего, в целости и сохранности, их милость доставили в главный военный госпиталь Диса, где сейчас он находится под присмотром медиков.

— Но… он не пострадал? — спросила Виктория слабым голосом.

— По словам господина Милбэнка, брат ваш находится во вполне добром здравии, разве… у него обнаружились… небольшие провалы в памяти. По-научному это называется ретроградной амнезий.

— Как? Амнезией? — пролепетала Виктория и беспомощно поглядела на мужа.

— Успокойся, птенчик. Давай послушаем, что нам еще скажет господин Бенцони. Продолжай, пожалуйста, Юджин.

— Ну… пока трудно судить, с чем именно это может быть связано. Быть может, последствия контузии, полученной им при взрыве на заводе. Шок. Тяжелейшее нервное перенапряжение. Очевидно, вследствие этих причин лорд Ланкастер не помнит двух месяцев, что он провел в плену. А также взрыва на заводе. И событий пяти или шести часов, предшествующих взрыву.

— Но… остальное он помнит? — спросил Гордон тоскливо. Знакомиться с лордом Ланкастером заново ему хотелось меньше всего на свете. Хотя их предыдущее знакомство состоялось более пяти лет назад, у Гордона до сих пор ныла челюсть в дождливую погоду. А дожди шли на Салеме практически постоянно. Такой погожий и солнечный денек, как сегодня, был явлением не рядовым, а, скорее, исключением из правил.

— Да. Помнит, — кивнул Бенцони.

— Когда с ним можно будет поговорить? — спросила Виктория, трепеща от тревоги и нетерпения.

— Боюсь, придется потерпеть дня три-четыре, пока врачи не убедятся, что лорд Ланкастер полностью окреп, и его жизни ничто не угрожает. С вами свяжутся из госпиталя, не беспокойтесь. Но есть одна деталь. Учитывая его амнезию, будет гораздо лучше, если в разговоре с ним вы будете избегать упоминаний о взрывах, заводах, повстанцах и, само собой, о мятежном губернаторе Сэйнте.

Глава восьмая

Взаперти

1

Чувствуя себя бессмысленно прекрасно, Кит, нога на ногу, лежал в больничной койке и грыз яблоко, глядя в окно, выходящее в парк при главном военном госпитале Диса. За те два стандартных месяца, что он провел в плену у сэйнтистов, имперские власти наладили работу метеоспутников, и погода стояла ровная, прохладная, безветренная. Сквозь прутья решеток на окнах Кит видел яблоневый сад, роняющий на землю лепестки, похожие на умирающих белых бабочек.

В госпитале Кит находился уже шесть дней после возвращения из плена, хотя ни возвращения, ни, собственно, плена, он не помнил. Длинный черный провал в памяти пожрал без остатка два месяца его жизни; а потом внезапно он очнулся от тряски и грохота в стальной утробе боевой колесницы, окруженный запыленными людьми в серых, пахнущих порохом, имперских мундирах.

— Лорд Ланкастер? Не волнуйтесь, свои. Как ваше самочувствие.

Кит не знал, что отвечать. Его чувства и мысли были самым фантасмагорическим образом раздроблены и перепутаны. Он смутно понимал лишь, что лежит на носилках, с раскалывающейся головой, с присосавшимися к запястьям и лодыжкам сегментированными щупальцами мобильных медсерверов. И еще он был адски голоден.

— Есть хочу, просто умираю, — проговорил он, не узнав собственного голоса, хриплого, надтреснутого, как у столетнего старика.

Кто-то из военных засмеялся, дружелюбно похлопав его по бледной руке, бессильно свисающей из-под простыни.

— Потерпите, сэр, через десять минут прибудем в госпиталь. Вы держались молодцом.

Видимо, Кит был вовсе не такой уж и молодец, потому что почти сразу опять провалился в непроглядную тьму, но на этот раз совсем ненадолго, благодарение Богу. Очнулся он уже в стерильной больничной палате под надзором целого батальона военных врачей. От гражданских они в лучшую сторону отличались безукоризненной статью и безупречной выправкой, а также тем, что постоянно залихватски щелкали каблуками и отдавали друг другу честь.

— Лорд Ланкастер, вы что-нибудь помните о вашем пребывании в плену?

— Нет.

— Совсем ничего не помните?

— Нет.

— Совсем-совсем ничего?

— Послушайте… умоляю… сжальтесь… дайте мне поесть!

Неизвестно, чем кормили его сэйнтисты в своих подземных бункерах, и кормили ли вообще, но он и впрямь был голоден до болезненных спазмов в желудке и синих искр в глазах. Не сказать, чтобы жизнь его баловала, но голодать — по настоящему голодать — Киту до сих пор не приходилось. Впервые он стал понимать, как можно убить кого-то лишь ради пищи. По счастью прежде, чем он набросился на врачей, пришла сестра с пластиковой миской бледно-зеленого от сельдерея овощного супа. Кит в секунду уничтожил подношение и, захлебываясь слюной, попросил добавки. Он съел четыре миски супа и уснул мертвецким сном.

Подобным образом он проводил последующие дни. Ел и спал. В перерывах между сном и едой, правда, приходилось терпеть бесконечные расспросы касательно своего самочувствия и обследования. Зато кормежка была отменная, а приставленная к нему персонально сестра милосердия с легкостью бы выиграла первый приз на конкурсе красоты. Не в столице, быть может, но в провинции — наверняка.

Таким образом Кит поправлялся не по дням, а по часам, что едва не привело к конфузу тем утром, когда сестра нежно растолкала своего сиятельного подопечного и первым делом предложила приспустить пижамные штаны. Окрепший организм немедля недвусмысленно отреагировал на радушное предложение, тем более сестра милосердия являла воплощенную эротическую грезу любого мужчины — грудастую белокурую красотку с ОГРОМНЫМ шприцем.

— Милорд, я должна сделать вам укол.

— Дьявол, как неудобно…

— Что-то не так? Вы себя плохо чувствуете? Что у вас болит?

— Эээ…

Уразумев, наконец, причину его замешательства, медсестра одарила Кита профессиональной материнской улыбкой.

— О, зачем же быть таким стеснительным? Хорошо, я выйду, а вы полежите тихонечко, успокойтесь, подумайте о чем-нибудь приятном.

Скрежеща зубами, Кит уставился в больничный потолок. Мысли его, по счастью, были достаточно мрачными, чтобы остудить любовный пыл похлеще ледяного душа. Сколько еще времени его собираются держать здесь. Сообщили ли семье, что он жив, здоров, сносно себя чувствует? А работа? Бог весть знает, что могло произойти за два месяца его отсутствия. Амнезия. Действительно ли черный провал в памяти был вызван, как его уверяли, контузией, от которой он пострадал при взрыве на заводе, и страданиями, перенесенными в плену? И неужели эти чудесные люди думали, он настолько наивен, что не способен отличить настоящих докторов от высоких чинов ОБ, набросивших на плечи белые халаты, а светскую беседу — от умелого допроса с пристрастием?

Вернулась лакомая, как пряничный домик злой колдуньи, белокурая медсестра.

— Вам лучше?

— Гораздо.

— Теперь я могу…

— Пожалуйста.

Когда красотка зашла с тыла, Кит и бровью не повел, ибо эта часть его тела, в отличие от некоторых прочих, была практически нечувствительна, закалена отцовским ремнем и розгами, которыми за малейшую провинность секли в привилегированной школе для мальчиков. Закончив экзекуцию, сестренка натянула одеяло до подбородка, уселась рядом и стала кормить омлетом с ветчиной. Кит уже был вполне способен есть самостоятельно… ладно, пусть. Она кормила его и щебетала мелодично, будто канарейка.

— Не нужно так смущаться. Нормальная реакция, значит, вы выздоравливаете. Вы и представить не можете, как приятно посмотреть на здорового… привлекательного мужчину. А то, знаете, каких сюда привозят. Солдаты. Без рук. Без ног. Кишки из животов вываливаются, мозги вытекают через нос и уши… им уже не до баловства. А еще… высший генералитет. Откуда, думаете, взялись решетки на окнах?

— Чтобы я не сбежал от вас, моя красавица, — пошутил Кит любезно.

— Нет. В прошлом году именно в этой палате отдыхал генерал-губернатор Фарелл… дебоширил сильно.

— Плакал и требовал бутылочку? — догадался Кит.

— Да, жаль, скончался он совсем недавно, а ведь человек был неплохой.

— Скончался? Генерал-губернатор? Почему?

Медсестра бросила на Кита манящий взгляд.

— Лорд Ланкастер, мне приказано ни в коем случае не волновать вас.

— И все же, вы волнуете… о, как вы меня волнуете…

Она склонилась ниже и прижалась тесней.

— Милорд, вы ведь беседовали с врачами. Такая тяжелая контузия, как у вас — далеко не шутки. Да еще просто страшно представить, что с вами вытворяли в плену. Били, пытали, накачивали наркотиками…

Амнезия еще не означала, будто Кит превратился в умственно отсталого имбецила. Если бы его два месяца кряду били, пытали и накачивали наркотиками, он бы сейчас никак не смог любезничать с хорошенькой медсестрой. Даже все еще изводящие его время от времени приступы лютого голода едва ли можно было объяснить скверным обращением. Он потерял фунтов десять из прежних своих ста восьмидесяти семи, но далеко не находился на грани истощения или голодной смерти. Очевидно, сэйнтисты обращались с ним прилично и оказали квалифицированную помощь при контузии. Не из добросердечия, разумеется, а из здорового прагматизма. Незачем подвергать риску жизнь важного заложника. Интересно…

— Но… ведь я держался молодцом? Не сломался под пытками?

— Вы настоящий герой, милорд. Нет, вы не дрогнули, не отреклись от ваших возвышенных идеалов, ни единым вздохом не предали нашего государя Императора.

— Значит, переговоров с мятежниками не велось?

— Ах, неужели вы могли подумать, что власти пойдут на уступки жалкой горстке мятежников и бандитов! Вас освободили в результате тщательно разработанной и осуществленной секретной военной операции.

Милая девушка была натуральной блондинкой, и Кит боялся представить, скольких трудов малютке стоило заучить наизусть эти слова, кем-то предварительно записанные для нее на бумажку. Надо полагать, она изложила официальную, героическую, торжественную версию событий. Оставалось надеяться, что, какой бы ни оказалась страшная правда, Кит не ударил в грязь лицом.

— Я все же не совсем понял, что именно произошло с генерал-губернатором.

— Несчастный случай. Неосторожное обращение с табельным оружием.

— Генерал притом был нетрезв?

— Да, милорд. Увы.

Вот ушел в мир иной еще один беззаветный храбрец, который жизнью, верней, смертью доказал пагубность сочетания винного погреба с военным арсеналом. На место Фарелла уже назначили некоего Салеха Сабри, генерала Зеленой Лиги Джихада. Жители Дезерет со дня на день ожидали прибытия нового генерал-губернатора. По слухам Сабри, прозванный Карающим Мечом Медины, отличался на редкость свирепым нравом, и медсестра ничуть не сомневалась, что он-то, наконец, наведет порядок в этом страдающем, мятежном краю.

— Разумеется, наведет, как пить дать, наведет, — протянул Кит и положил руку на колено сестренке.

В ответ она одарила его столь солнечной улыбкой, будто они находились на вечеринке с танцульками и коктейлями. Грудь ее вздымалась, при каждом вздохе норовя вырваться из эфемерного плена халатика.

— О, какие чудные холмы… и рощицы… вересковые пустоши…

Прелестная дева обволокла его сладостным, многообещающим взором.

— Минуточку, только запру двери.

— Не надо. Меня, знаете ли, невероятно заводит страх быть пойманным.

— О, — пылко выдохнула она, когда Кит приобнял ее и коснулся губами чувствительного местечка за ухом, куда она утром брызнула лавандовыми духами.

— Вам не противно?

— Бывало куда противней, — ответила она просто.

Сколько ей, девятнадцать? В каком она звании? Капрала? Кит не сомневался, что годам к двадцати пяти пылкая сестренка получит чин полковника. Нет, к чему мелочиться, сразу генерала.

— А мне противно, — пробормотал Кит, — и еще грустно и печально, но вам об этом знать незачем. Ступайте.

Медсестра поднялась, бросила на него непритворно озадаченный взгляд, вздохнула, порылась в карманчиках сексапильного белого одеяния. Кит подумал, что сейчас она вновь достанет ОГРОМНЫЙ шприц, но вместо того она протянула яблоко, сочное, свежее, с одного бока зеленое, а с другого — красное.

— Что это? Намек?

— Нет. Вам сейчас очень нужны витамины.

Похоже, горячая, как напалм, медсестра, служила своеобразным барометром если не душевного, то физического состояния пациентов, ибо, не успел Кит доесть яблоко, как его зашли проведать четверо очень приятных джентльменов в белых халатах. Его в бесчисленный раз подвергли осмотру, сочли его состояние вполне удовлетворительным, и еще разок побеседовали. Общий вектор беседы сводился к тому, что Кит уже успел услышать от хорошенькой медсестры. Героический пленник, героические военные, нехорошие повстанцы. Убедившись, что Кит хорошенько усвоил пройденный материал, доктора попрятали иголки и булавки, а также спрятали в кобуры лучевики с глушителями.

Сразу после того Киту вернули вещи, оставленные в номере отеля «Комфорт и Услада», доставили бритвенные принадлежности и новую одежду, великолепно скроенную и пошитую, и точно его размера. И велели готовиться к визиту очень важного государственного лица.

— Что еще за лицо?

— Верховный Канцлер Милбэнк.

Оказывается, Верховный Канцлер прибыл на Дезерет еще вчера вечером, но до госпиталя добрался лишь сегодня. Кит начал неторопливо собираться, наблюдая сквозь зарешеченное окошко своей тюремной камеры за приготовлениями к визиту влиятельной особы. Здание госпиталя оцепили так плотно, что и бабочка не пролетела бы, а прилегающие к госпиталю кварталы Диса патрулировали машины тяжелой бронетехники. Над городскими крышами хищными птицами кружили военные боевые колесницы с золотыми крестами на черных подбрюшьях. Отойдя от окна, Кит закурил и принялся ждать.

Прибыв, Милбэнк зашел далеко не сразу, а предварительно прошелся по палатам в сопровождении репортеров, подбадривая и вручая награды искалеченным солдатам и офицерам. Когда Верховный Канцлер явился, наконец, Кит невольно поразился количеству сопровождающей его охраны. Упакованный в десяток бронежилетов, Милбэнк выглядел втрое толще и румяней обычного. Войдя, он захлопнул за собой дверь, проигнорировав чьи-то протестующие вопли и репортеров, мечтающих сделать эксклюзивные снимки. Кит любезно пододвинул пожилому человеку стул. Милбэнк грузно сел, достал платок, промокнул лоб.

— Здравствуйте, лорд Ланкастер.

— Господин Верховный Канцлер…

— Выглядите неплохо.

— Благодарю.

— Чересчур неплохо, я бы выразился. Будто вы находились не в плену, а провели время на курорте.

Сунув руки в карманы брюк, Кит пожал плечами. Возможно, сэйнтисты, вопреки расхожим штампам имперской пропаганды, оказались людьми миролюбивыми, хлебосольными и гостеприимными, но из-за провала в памяти он не мог сообщить ничего дельного по поводу туземных обычаев. Милбэнк тем временем, прищурясь, тщательно изучал лицо своего визави.

— Вы действительно ничего не помните, лорд Ланкастер.

— О? Увы. Абсолютно ничего.

— И великолепно спланированную и превосходно осуществленную операцию по вашему вызволению из сэйнтистского плена вы тоже не помните?

— Нет.

Что ж, амнезия гарантировала, что Кит сохранит молчание, пока Верховный Канцлер при большом стечении прессы будет велеречиво распинаться о деталях блестяще проведенной военной акции, проведенной лично под его мудрым руководством. Милбэнк очень холодно заметил, что в награду за спасение теперь имперские власти ожидают от лорда Ланкастера вечной преданности и коленопреклоненной благодарности.

Кит с трудом верил своим ушам. О какой благодарности могла идти речь? Слабовольные и некомпетентные, погрязшие в моральном разложении, политических дрязгах и коррупции, имперские власти годами не могли покончить с восстанием на Дезерет. Власти проморгали чудовищный теракт, унесший жизни тысяч невинных людей и сделавший возможным пленение родственника самого Императора. Принципиально отказавшись пойти на переговоры с мятежниками, государь распорядился провести масштабную военную акцию. Вот, только вопреки лживым заверениям Милбэнка, операция оказалась вовсе не блестящей. Совсем напротив. Это был провал, полная катастрофа, приведшая к напрасной гибели сотен имперских солдат. Не в силах пережить этого позора, генерал-губернатор Фарелл покончил с собой. На плацу. Перед взводом во время утреннего построения. Приставил к виску табельное оружие и выстрелил.

Да, Кит страдал провалами в памяти, но ведь он был не слепой. И не глухой. Нескольких случайно оброненных его заботливыми тюремщиками фраз хватило, чтобы он сумел составить пусть и не всеобъемлющую, но достаточно ясную, картину произошедшего.

Основной вопрос сейчас состоял в другом. Почему? Почему мятежники не убили его? Почему он оказался на свободе, живой и в полном здравии? И кому в действительности он был обязан спасением? Ну, уж не Милбэнку, это точно. По правде говоря, больше всего на свете сейчас Киту хотелось вцепиться Верховному Канцлеру в шею и хорошенько придушить. Однако нападать на государственное лицо при исполнении было чревато, да еще в столь сомнительном положении. Так что Кит молча проглотил клокочущий внутри гнев, протянул руку и помог Милбэнку подняться.

— И все же, господин Милбэнк, у меня есть вопросы.

— Знаю, но у меня нет ответов на ваши вопросы!

— Расскажите хоть, что стряслось с генерал-губернатором Фареллом.

— Генерал погиб в результате несчастного случая. Неосторожное обращение с оружием. Вот все, что я могу сказать.

— Он был нетрезв?

— Само собой. Количества алкоголя, обнаруженного в его крови при вскрытии, с лихвой хватило бы, чтобы месяц-другой поддерживать бесперебойную работу бара средней руки.

— И это правда, что на его место вы назначили джихадовца из Зеленой Лиги? Генерала Сабри?

Милбэнк передернулся от досады.

— Законы Джихада строго воспрещают злоупотреблять спиртным хотя бы.

— Зато позволяют, мне кажется, содержать небольшой гарем, — подумал вслух Кит, припомнив аппетитную сестру милосердия.

— Лорд Ланкастер?

— Да, господин Милбэнк.

— Вы готовы?

2

Ричард пребывал в состоянии, близком к панике. После всего того, что случилось, Кит приехал домой, зашел в особняк, поглядел на беременную жену, развернулся и ушел, оставив в остолбенении прислугу, охрану, ливрейных лакеев и Терезу, само собой.

— Ричард, я поживу пока у тебя, можно.

— Конечно, но как…

— Спасибо.

И вот, Кит пока жил в его поместье. Ел, спал и устанавливал светильники в саду, как и обещался. Ричард не возражал. Главное, Кит был жив и здоров, но… собирался ли он возвращаться домой, к беременной жене? И, что куда важней — собирался ли он возвращаться на работу. Когда? Можно было поговорить хотя бы? Переброситься пусть парой слов? Ричард скучал. Но Кит был совершенно не расположен к беседам, и всякий раз, когда Ричард пытался затеять разговор, лишь смотрел ужасным взглядом, который оказался стократ ужасней, чем Ричарду помнилось. У Ричарда предательски тряслись колени, мятно холодело в животе, он позорно ретировался и шел просить Серафину поиграть на арфе.

Подобным образом продолжаться слишком долго не могло, и неделю спустя Ричарда вызвал на ковер старик Мерфи. В кабинет председателя совета директоров «Ланкастер Индастриз» Ричард потащился, будто на плаху. Старик не стал терять время понапрасну, ибо в свои преклонные годы просто не мог позволить себе столь безумного расточительства. Без предисловий он взял быка за рога.

— Итак, лорд Торнтон, поведайте нам, когда Кристофер вернется на работу.

— Не знаю…

— Лорд Торнтон, я обеспокоен. Наши уважаемые директора обеспокоены. Обеспокоено правление Делового Центра. Обеспокоены наши акционеры, обеспокоены наши служащие, обеспокоены главы филиалов, обеспокоен каждый сотрудник Корпорации. Мы страстно желаем одного — вновь видеть лорда Ланкастера на его рабочем месте.

— Вы — вампир? — спросил Ричард напрямик.

— Как?

— Вполне очевидно, вы бессмертны. Любите пить кровь у живых людей и беспрестанно рассуждаете о прибыли и акционерах. Типичные вампирские черты.

Старик выглядел искренне польщенным, хотя Ричард серьезно заблуждался на его счет. Мерфи был отнюдь не вампир, а кое-что похуже, но его подлинная суть должна была открыться миру еще не скоро.

— Лорд Торнтон, давайте соберемся с мыслями и в кои-то веки поговорим серьезно. В чем дело? Кристофер нездоров? Душевные неурядицы? Личные проблемы?

— Я думаю, он все знает…

— Знает, что имперские власти с самого начала не позволили нам частным порядком вести переговоры с повстанцами? — уточнил Мерфи, словно данный факт вообще нуждался в дополнительных уточнениях.

— Да. И теперь он считает, что все мы, и я в том числе, хладнокровно обрекли его на верную погибель…

Старик Мерфи никогда не отличался склонностью к сантиментам и сейчас одним взглядом водянистых глаз заставил Ричарда замолчать на полуслове.

— Лорд Торнтон, в данном случае моя позиция, как и позиция совета директоров в целом, полностью совпадает с позицией официальных властей. Ни при каких обстоятельствах мы не можем и не должны идти на поводу у мятежников и сепаратистов. Именно потому государь Император распорядился провести военную операцию, триумфально завершившуюся освобождением нашего ненаглядного мальчика.

— Но операция не была триумфальной! Операция была провальной! Повстанцы устроили засаду и перебили полтысячи имперских солдат, прежде чем те отступили, то есть, ударились в паническое бегство, теряя на ходу бронетехнику, оружие, головы и перепачканные жидкими испражнениями кальсоны…

Львиный рык Ричарда породил звуковую волну, от которой в оконных рамах мелко задребезжали стекла, а по письменному столу запрыгали чашки и блюдца.

— Лорд Торнтон, потише. Это сверхсекретная информация, полученная нами от наших друзей из правительства, что греха таить, незаконным и наверняка подсудным путем. Что вас не устраивает, объясните.

— Я не понимаю, как! Как Кит выбрался оттуда, Христа ради!

Старик заскрипел древними костями и защелкал изношенными суставами, поудобней устраиваясь в инвалидном кресле, которое за минувшие десятилетия превратилось в неотъемлемое продолжение его иссохшего, искалеченного тела.

— Лорд Торнтон, вы еще очень молоды…

— Мне тридцать три!

— Тем не менее, по сравнению со мной, по крайней мере, вы буквально сущий младенец. Когда повзрослеете и поумнеете, наберетесь опыта, то сами поймете, что, если хочется жить, то выберешься откуда угодно.

— И что это значит?

— Не глупите. Я уже все вам объяснил, мне больше нечего добавить.

Ричард по-прежнему ничего не понимал, кроме того, что с Китом стряслось нечто ужасное, и он не только не сумел это предотвратить, но чем-то помочь. Он боялся, что это ранящее, опустошающее чувство вины и беспомощности тяжким грузом ляжет ему на плечи до скончания дней. Мерфи, похоже, угрызений совести вовсе не испытывал, а скрюченной артритом рукой порылся в своем необъятном письменном столе, битком набитом разного сорта компроматом, достал и вручил Ричарду папку в красном кожаном переплете.

— Пусть лорд Ланкастер на досуге прочтет и ознакомится. Список сотрудников, выражавших панические настроения в его отсутствие. Передайте, пусть взглянет. Полагаю, столь захватывающее чтение настроит Кристофера на рабочий лад. Я ведь не зверь какой и представляю, что теракт, взрыв, контузия и плен — вовсе не шуточки. Отнесусь сочувственно, с пониманием, если какое-то время Кристофер не сможет полноценно работать в прежнем режиме. Однако появляться в офисе он должен регулярно. И обязан выступить перед прессой.

— Кит уже выступил перед прессой, разве нет?

— Я уверен, — проговорил Мерфи сухо, — получится гораздо лучше, если лорд Ланкастер повторит свое выступление, но на сей раз громко, ясно и четко, а не читая по бумажке, мямля и запинаясь на каждом слове, и без реплик в сторону вроде «Что же вы вытворяете, скоты» и «Все вы сгорите в адском пламени».

— Кит имел в виду повстанцев. Исключительно повстанцев. Если здесь наличествовало обобщение, то явно непредумышленное и, вдобавок, превратно истолкованное.

Мерфи засмеялся ржавым, скрипучим смехом, больше напоминающим стоны грешников, терзаемых на дыбе.

— Боюсь, кое-кто всерьез воспринял непредумышленные обобщения лорда Ланкастера на свой счет. Как иначе объяснить внезапную отставку министра по контролю за средствами массовой информации и радикальные перестановки в высшем руководстве государственного вещательного концерна ИСТИНА инк.

— В действительности, для этого может иметься масса причин… — заметил Ричард.

— Я и сам наивно рассуждал в этом духе, пока утром мне не позвонил Верховный Канцлер Милбэнк. Не стану утомлять вас пересказом нашей беседы, скажу лишь, этот проходимец грозился нам большими неприятностями, если лорд Ланкастер не перестанет вслух называть проходимцев проходимцами и, тем более, грозиться им вечным адским огнем. Да, я выразился несколько витиевато, но, уверен, вы уловили мою мысль.

— Уловил, мистер Мерфи.

— Отлично. Идите, работайте.

Поскольку разговор их происходил поздним вечером пятницы, особенно важных дел в офисе у Ричарда не намечалось. Разве невыносимо скучное, хотя необходимое плановое совещание с главами филиалов Квадрантов Первого Кольца. С трудом заставив себя досидеть до конца, он поехал домой, предварительно набив портфель документами, включая официальные и неофициальные результаты расследования причин взрыва, прогремевшего на заводском комплексе в столице Дезерет, городе Дисе. Вдруг Кит захочет ознакомиться.

Официальное заключение, которое Ричард подписал, скрепя сердце, гласило, что причиной взрыва послужила преступная халатность сотрудников завода, ответственных за обеспечение безопасности, а также бесперебойную работу и содержание в надлежащем порядке технического оборудования.

Неофициальное заключение отвергало версию преступной халатности и склонялось к версии осознанного, злонамеренного и продуманного саботажа. То есть, взрыв явился прямым следствием виртуозно осуществленного сэйнтистами грандиозного теракта. Разрушенный заводской комплекс не подлежал восстановлению. Четыре тысячи погибших, десять тысяч пострадавших. Корпорация оплатила раненым расходы на лечение и выплатила семьям погибших щедрые компенсации. Однако Ричард не мог не понимать, что если ситуация на Дезерет не стабилизируется, эти люди на свои щедрые компенсации и куска хлеба на черном рынке скоро приобрести будут не в состоянии.

— Ах, как плохо, — бормотал он, рассеянно дергая мочку уха с бриллиантовой серьгой.

Что поделаешь? Ричарду тоже здорово досталось. Попытки разузнать, что на самом деле творится, привели его прямиком в сумрачные подземные казематы Отдела Благонадежности, в кабинет директора Блэка Холлиса. Сложив пальцы шалашиком, Холлис целую вечность взирал на Ричарда через стол своими желтыми немигающими глазами рептилии.

— Лорд Торнтон, уймитесь, — проговорил он, наконец.

— А если не уймусь?…

— Тогда мне придется вас арестовать, — сказал Холлис и развел руками, демонстрируя свое сожаление по данному поводу.

Ричард поежился, ощущая холод, исходящий от выкрашенных грязно-оливковой краской стен. Еще бы. Они находились на глубине сорока миль под землей, в бункерах, погребенных в толщах вечной мерзлоты.

— Вы не можете меня арестовать. С какой стати?

Без единого звука Холлис протянул Ричарду сверхсекретную директиву, где черным по белому значилось, что господин директор Отдела Благонадежности имеет священное, незыблемое право арестовать кого угодно, когда угодно и где угодно. Без всяких на то веских причин. Просто оттого, что ему захотелось.

— Но это не может быть законным, хоть тресни.

— Лорд Торнтон, стабильность и процветание нашего великого государства должны быть обеспечены. Любой ценой! Любой! Ценой! Вы, как лояльный добропорядочный гражданин, я вижу, понимаете это.

— Отлично. Что вы предлагаете?

— Предлагаю вам успокоиться и хорошенько поразмыслить. Видите ли. Нам лорд Ланкастер вовсе не нужен мертвым. Совсем наоборот. Лорд Ланкастер нужен нам живым и здоровым.

— Нам? Кому это — нам?

Холлис усмехнулся.

— Вам. Мне. И мятежному губернатору Сэйнту.

— Так. Что это значит?

— Лорд Торнтон, не хочу оскорбить вашу благородную особу, но, думается мне, вы малость глуповаты. Я ведь вам все самым прекрасным образом объяснил. Мне больше нечего прибавить.

Возможно, Ричард и впрямь был глуповат. Из разговора с Холлисом он уяснил лишь, что Кит впутался в некую головокружительно запутанную властную интригу. Тем не менее, директор Отдела Благонадежности оказался прав, как никогда. Кит вернулся домой, целый и невредимый. Возможно, и впрямь стоило успокоиться на этом и уняться… хоть на время.

В фамильном особняке Ричарда встретили тишина и надутая персик.

— Папулечка, твой странный друг теперь будет у нас жить всегда-всегда?

— Чем ты опять недовольна?

— А что он взял сегодня и выгнал из дома всех наших гостей!

Под «гостями» Серафина подразумевала своих богемных знакомых, поэтов и художников, что жили в фамильном особняке Торнтонов неделями, ели, пили, одевались и всячески шиковали за счет хозяина. Взамен, правда, они слагали Ричарду хвалебные оды, лепили бюсты и рисовали парадные портреты, называли меценатом и благодетелем, но не передать, как он был рад избавиться, наконец, от этих липучих, приставучих идиотов. Порывшись в карманах пиджака, он в утешение протянул расстроенному персику запечатанный пакетик мятных леденцов.

— Мы устроили поэтические чтения в саду, — пожаловалась папулечке Серафина, хвостиком следуя за ним в гостиную, — а этот человек копался у нас в саду. Я боюсь представить, чем он занимался. Что-то рыл, прокладывал какие-то трубы, возился с проводками и электричеством. Не удивлюсь, если он заминировал наш сад.

Ричард тоже давно не удивлялся фантасмагорическим идеям, что поселялись в голове у персика после щедрой порции Мыслераспылителя. Стягивая пиджак и развязывая галстук, он поглядел жене за спину и увидел дорогого друга, который подкрадывался к Серафине из-за мраморной колонны с лопатой в руках. Надо отдать Киту должное, крался он абсолютно беззвучно.

— И вдруг приходит твой странный приятель с лопатой, и говорит, что, если мы не перестанем читать наши дрянные стихи, он начнет проламывать головы лопатой и той же лопатой закапывать в саду трупы!

— Фи, как грубо, — откликнулся Ричард рассеянно.

— Именно — грубо! Очень грубо! А ведь я как раз собиралась вынести на суд широкой аудитории свою поэму. Но, раз все так случилось, тогда я прочту свою поэму тебе.

Ричард не ожидал столь драматического поворота в своей судьбе и от неожиданности сел. Благо, прямо под ним оказалось мягкое уютное кресло, поспешно пододвинутое кем-то из лакеев.

— Эээ… цветущая моя веточка сирени, а твоя поэма длинная?

— Длинная, — бесхитростно отвечала сладострастная дщерь ювелира.

— А про что она, твоя поэма? — спросил Ричард, выискивая взглядом хлыст.

— Ну, это ведь поэзия… как можно сказать — о чем поэзия? Это стихи. Это стон, это вопль моей истерзанной души.

У Ричарда мерзко засосало под ложечкой. А вот у Кита настроение улучшалось прямо на глазах. Он весь расцвел от радости, заулыбался, прислонился к мраморной колонне и приготовился внимать поэме. И сам испортил дело, разразившись неудержимым смехом. Обнаружив за спиной чуждое присутствие, Серафина истерически взвизгнула и подпрыгнула на добрых три фута над мраморным полом в шахматную черно-белую клетку.

— Вы что, ненормальный? Подкрадываться к людям! С лопатой!

— Да, я лунатик, душенька, — сказал Кит, фыркая от смеха, — потомственный лунатик, душенька. У меня теперь и медицинское заключение имеется, где черным по белому написано, что я — лунатик, душенька.

Серафина шарахнулась.

— Лучше я пойду, — решила она предусмотрительно.

— Что же с поэмой, душенька. Не знаю, как папулечка, а я послушаю с удовольствием.

— Мне вовсе не кажется, что вы сумеете оценить по достоинству мою поэзию вашим ограниченным, приземленным умом.

— Ишь ты, какая тонкая творческая натура, — проронил Кит вослед негодующей душеньке, — привет, Ричард.

— Ты уже закончил… эээ… минировать сад?

Кит поморщился.

— Я раз сто объяснял твоей душеньке, что устанавливаю в саду светильники. От той дряни, что твоя душенька пихает в ноздри, ее мозги превратились в труху. Взглянешь?

— На ее мозги? — отозвался Ричард кисло.

— Нет, мой сахарный, на светильники.

— Другое дело, тогда хочу.

Будучи знаком с Китом тридцать лет, Ричард не сомневался, что тот в горе и радости, болезни и здравии взявшись за любое дело, выполняет его не просто хорошо, а безупречно. И верно — дух перехватывало и сердце обмирало при виде невероятной красоты, которую Кит за десять дней навел в саду.

— Нравится?

— Не то слово.

Кит кивнул и прищурился, обнаружив недоделки, которые, вполне очевидно, существовали исключительно в его воображении болезненного перфекциониста, и собрался немедленно что-то переделать, но Ричард крепко ухватил его за воротник свитера.

— Успокойся. Ты и без того превзошел сам себя. Давай спокойно посидим, перекусим, выпьем. Ты здоров? — поинтересовался Ричард, когда им накрыли на террасе ужин.

— Да.

Какое-то время они сидели молча. Вечерело, и Ричард любовался иллюминацией в саду. А Кит блаженно думал ни о чем — закономерный результат долгих часов адски тяжелого физического труда на свежем воздухе. Оттуда же взялся и отменный аппетит, с каким он набросился на жульен, густой суп с моллюсками и жареную утку.

— А я сегодня поговорил с Мерфи, — сообщил он Ричарду, утолив первый голод.

— Правда? Старый хрен, наверное, прыгал на одной ножке от радости, услышав твой голос.

— Ох, едва ли. Мерфи все твердил, как ты замечательно управлялся в мое отсутствие и что ты, Ричард, поразительно преуспел бы, не прозябай ты долгими годами в моей тени.

Предполагалось, что Кит будет в лучших чувствах задет, но, в действительности, он был доволен. Винтики безукоризненно смазанной и отлаженной корпоративной машины оказались взаимозаменяемы, причем на самом высоком уровне. Но, в отличие от Кита, напрочь лишенного тщеславия, Ричард вовсе не любил ощущать себя винтиком. И он был бы страсть как рад вернуться обратно, в спасительную тень.

— Вот я и подумал, раз ты так замечательно со всем управляешься, ммм, может мне вовсе не стоит возвращаться на работу? — спросил Кит с улыбкой, подцепив на вилку ломтик сочного мяса.

— Что?! Что ты имеешь в виду? — зарычал Ричард.

От его рыка затряслись от страха деревья, кусты, цветы и подстриженные фигурные изгороди. Кит слегка скривился и потряс головой, прочищая заложенные уши.

— Полегче, мой сахарный. Расслабься. Я выйду на работу в понедельник, обещаю.

— Но… ты действительно в состоянии работать?

— Все нормально. Не считая провала в памяти, я чувствую себя прекрасно.

— Но, судя по результатам медицинских экспертиз, твоя амнезия вполне… обратима.

— Если и так… едва ли теперь имеет значение, вспомню я что-нибудь когда-нибудь или нет. Если мои воспоминания будут радикально расходиться с официальной версией событий — я подписал на сей счет уйму официальных бумаг. Знаю, малодушие, трусость, но вдруг захотелось пожить еще немного. Вообще, не удивлюсь, если, в конце концов, выяснится, что я сам взорвал завод, сам себя похитил, связал, держал взаперти, накачивал наркотиками, а следом провел блистательную операцию по собственному освобождению. Вот такой я эксцентричный. Давай, знаешь, сменим тему.

Ричарда не обманул его притворно легковесный тон. Киту вовсе не жить захотелось, а мстить. А мстить, будучи холодным и мертвым, несколько затруднительно. Разумеется, если речь идет о реальной жизни, а не о пьесе Вилли Шекспира.

— Сменим тему? Хорошо. Поговорим о твоей подружке… хочешь?

— У меня сейчас есть заботы поважней, — огрызнулся Кит.

Наверное, именно поэтому он каждый день отправлял миссис Лэнгдон корзины сластей, драгоценности, духи и маленькие нервные записки.

— Ричард, что? Что мне делать?

Ричард меланхолически пожал плечами.

— Твои душевные терзания, уж поверь, не стоят и выеденного яйца. Я, помнится, и сам любил двух женщин. Одновременно.

— Правда? — спросил Кит простодушно.

— Да. Нам втроем было очень весело, пока в спальню не зашла моя жена. До сих пор не понимаю, почему она так скверно отреагировала на мое предложение снять одежду и присоединиться. А ведь постоянно уверяла, мол, женщина она современная, свободомыслящая, широких взглядов. После нашего развода ударилась в религию, занялась благотворительностью и возглавила местное отделение Ассоциации Абсолютной Абстиненции.

Кит стоически выслушал нравоучительный рассказ и вздохнул, прикрыв глаза ладонью.

— Ричард… для меня все это серьезно.

— Напрасно. Милый мальчик, пойми, ни одна женщина на свете того не стоит.

— Неужели ни одна?

— Ни одна, — отрезал Ричард непреклонно. И несгибаемо.

— А, может… одна?

— Ну, хорошо. Одна. Или две. Ты это хотел услышать?

Кажется, Кит и впрямь хотел услышать именно это. Он весь засиял, будто солнышко выглянуло из-за тучки.

— Спасибо, Ричард. Ты всегда умел приободрить меня.

— Пожалуйста. Развлекайся, сколько хочешь.

— Пойду я, что-то загостился.

— Да. Лопату не забудь.

И они крепко обнялись, и Кит отправился домой.

А дома, в их спальне, декорированной в благородных жемчужно-серых и светло-голубых тонах, Тереза, лежа в постели, пила теплое молоко с солеными крендельками, и читала «Книгу для будущих матерей», где обстоятельно и подробно рассказывалось, сколько ужасающих вещей может случиться с будущими матерями и их крохотными, беззащитными новорожденными.

Зачитавшись бестселлером тысячелетия (как гласила аннотация на обложке), Терри пропустила момент, когда в дверном проеме появился блудный муж с лопатой. Внезапно она увидела его призрачно-бледное лицо и пережила миг параноидального, иррационального кошмара, вообразив, будто он явился забить ее до смерти. Лопатой. Зловещие, угрюмые, безмолвные мужчины. Безнадежно много работающие, смертельно усталые, нетрезвые мужчины. Отцы-убийцы. Об этом очень много говорилось в книге для будущих матерей. Терри открыла рот, чтобы закричать, но из пересохшего горла вырвался жалкий, бессвязный лепет.

— Спасите… помогите…

— В чем дело, дорогая.

Бесшумно появился слуга, забрал у их милости лопату. Другой почтительно подал на серебряном подносе высокий бокал мятного и прохладительного. Кит залпом выпил и оттянул высокий воротник свитера, кусающий ему шею.

— Уфф. Жарко. Да что случилось, Терри.

— Ты пришел. Лопата! Ты напугал! До смерти!

— Я постучал, прежде чем войти. Я вошел и трижды окликнул тебя по имени. Ты, наверное, зачиталась и не услышала. Неужели настолько интересная книга?

— Бестселлер тысячелетия… отцы-убийцы, — пролепетала Терри.

Без лопаты муж стал выглядеть чуть менее угрожающим, но и только. Терри не знала, то ли давало о себе знать чудовищное нервное напряжение минувших месяцев, то ли из-за беременности вконец свихнулись гормоны, но страх душил и не отпускал ее. Кит был на три головы ее выше и практически на сотню фунтов тяжелей и, найди на него, он без малейших затруднений прикончит ее голыми руками. Да еще эта его амнезия. Терри и в лучшие времена не слишком отчетливо представляла, что творится у мужа в голове, а теперь? Самое скверное, что Кит, напротив, спокойно читал ее мысли, причем настолько ясно, будто она каждое слово проговаривала вслух.

— Извини, Терри, я не хотел пугать тебя, — сказал он мягко.

— Еще бы! Ты хотел убить меня! — сказала она и сама поразилась своему визгливому, истеричному тону.

— Что это? Гормоны?

— Тебя не было три месяца, я не знала, жив ли ты, что с тобой, а потом ты приезжаешь домой, разворачиваешься и уходишь!

— Извини, но мне надо было многое обдумать. В одиночестве.

— Дорогой, все эти годы я уважала твою потребность иногда побыть в одиночестве. Наверное, сейчас это было тебе действительно необходимо. Но, Боже мой! Я беспокоилась! Ты представить не можешь, что я пережила за это время! А ты просто ушел и не спросил, как я… как мы! Как наш ребенок! Мальчик будет или девочка!

— Какая разница, мы обречены, — пробормотал Кит, отчего-то адресуясь к своим ботинкам.

— Что?

— Ничего. Кто же у нас будет, родная. Мальчик или девочка?

— Я еще не узнавала, хотела дождаться тебя, но, кажется, тебе действительно все равно. Уходи, — сказала Терри, завернулась в одеяло и отвернулась к стене, ожидая, что муж уйдет, но он не ушел. Кит подошел, присел на край, и мягко, но настойчиво, потянул Терри за плечо, заставив ее перевернуться на спину, беременным животом вверх.

— Дорогая, ты ходишь к врачу.

— Да. К женскому доктору.

Кит улыбался, но серые глаза его остались холодными, как высокогорные ледники.

— Когда ты говоришь «женский доктор», что ты имеешь в виду, дорогая? Что доктор — женщина? Мужественная женщина? Женственный мужчина? Или что доктор в свободное от основной работы время участвует в борьбе за равноправие полов? Или что он — средневековая повивальная бабка?

— Я разговаривала с твоей сестрой, Виктория считает, что при слове «гинеколог» ты впадешь в кому. Это одно из слов, которых я никогда не должна упоминать в разговоре с тобой.

— Есть еще какие-то?

— Взрыв, повстанцы, завод… Сэйнт.

— О, я смотрю, Виктория продиктовала тебе, и ты все аккуратно записала на бумажке, умница моя. Когда ты идешь к гине… к женскому доктору? Послезавтра? Хорошо. Я схожу с тобой. Не хватало еще, чтобы ребенок родился с дефектом. С куриными мозгами, к примеру.

Терри не сумела подобрать достаточно колкого ответа. Слезы ручьями полились у нее из глаз, она стала захлебываться и совсем по-детски пускать носом пузыри. Кит взял ее за обе руки, притянул к себе и обнял. Терри попыталась вырваться, но он держал крепко, достал из кармана брюк платок и стал вытирать ей заплаканные глаза, мокрые щеки и распухший нос.

— Тише, Терри, не надо плакать, это может повредить ребенку. Ложись. Тебе удобно?

— Отвратительный, мерзкий… мерзавец…

— Тсс. Тебе надо поспать.

— Ты уходишь?

— Мне тоже надо поспать, Терри. Хочу выспаться хорошенько перед работой.

— Но… почему ты не ляжешь здесь?

— Полагаю, будет гораздо лучше, если я пока посплю в спальне для гостей. Я могу не устоять перед твоими чарами, а это повредит младенцу.

Терри собралась объяснить мужу, что это не может навредить младенцу, если, конечно, они не собираются выделывать в постели акробатические кульбиты, достойные древних индийцев, но тут ребенок толкнулся у нее в животе. То были самые первые, робкие шевеления, похожие на то, как если бы ее изнутри щекотали перышком.

— Терри, в чем дело?

— Малыш толкается.

Муж не разделял ее восторгов, но просунул руку под одеяло и положил ладонь на ее округлившийся живот.

— Разве еще не слишком рано?

— Нет, уже пора. Вот, опять толкнулся, чувствуешь?

Если честно, Кит не чувствовал абсолютно ничего, кроме муторной, всепоглощающей, свинцовой усталости и довольно серьезного алкогольного опьянения. Что куда хуже, он изнемогал от жалости к себе, такой сильной и глубокой, что, не будь он мужчиной, он бы сам устроил истерику, разрыдался и начал пускать носом пузыри. А ведь завтра на работу. Им теперь понадобятся деньги, много денег на погремушки и пеленки для их с Терезой прелестного малютки. Для прелестного, славного малютки, трам-пам-пам.

Терри тоскливо подумала, что он не бросит пить, пока его разум и душу не сожрет волшебный джинн, таящийся на дне бутылки.

Кит вспомнил, что в детстве не болел ветрянкой и, если он подхватит ветрянку от вопящего, покрытого розовой пузырчатой сыпью младенца, то младенец через пару дней будет, как новенький, а счастливый папаша — едва ли, потому что ветрянка в зрелом возрасте переносится столь же скверно, как бубонная чума.

Нашел, о чем беспокоиться, ни один вирус не выживет в его насквозь проспиртованном организме, подумала Терри, закрывая глаза.

При здравом размышлении Кит счел довольно странным, что не болел ветрянкой… с другой стороны, в детстве у него не было ни секунды свободной для этой ерунды. Он был слишком занят, собирая с пола выбитые вечно пьяным папашей зубы. Еще он блестяще учился в школе. Еще — соревнования по поло. Крокет. Три раза в неделю — уроки музыки. Младшая сестра. Младший брат. Школа. Университет. Свадебный торт. Работа. Работа. Работа. Ничего. Когда отвалятся струпья, он снова вернется на работу.

Если он хоть пальцем дотронется до ребенка, я заберу малыша и уйду, думала Терри.

Кит вспомнил, как всякий раз, когда отец избивал его до такой степени, что ему требовалась медицинская помощь, родители садились в гостиной, брались за руки и в унисон напевали семейному доктору песенки о волшебных лестницах, подставляющих неуклюжему мальчику подножки, и о магических дверных косяках, у которых вырастали увесистые кулаки.

Почему его мать терпела. Терпела и молчала? Почему не ушла?

Потому что кошмарное, пьяное чудовище было ее законным мужем и отцом троих ее детей. Потому что чудовище платило по ее счетам. Потому что она обещала в горе и радости, болезни и здравии, пока смерть не разлучит их. Потому что она его любила больше жизни и больше смерти, до безумия и умопомрачения, любила… любила, вот умора!

«Неужели я его больше не люблю», — подумала Терри.

«Неужели я все еще люблю ее», — подумал Кит.

И в этот самый миг он почувствовал застенчивый плеск, словно пугливая золотая рыбка коснулась ладони. Его ребенок. Ее ребенок. Их ребенок.

Причитающееся.

Но то были сантименты, а пока Копилка приветствовала вернувшегося из затянувшихся странствий хозяина голодным урчанием.

— Ох, уймись, ненасытная утроба, — прошептал Кит, входя в здание в сопровождении охранников, секретарей и помощников.

Девочка не теряла времени зря, а изыскивала новые способы питания, раз уж хозяин по своей сумасбродной прихоти лишил ее возможности лакомиться свежими трупами самоубийц. За три месяца его отсутствия в здании были зафиксированы шесть сердечных приступов со смертельным исходом, двое незадачливых влюбленных насмерть отравились несвежими мидиями, празднуя помолвку в ресторане; уборщик сломал шею, поскользнувшись на вымытом им же полу; на посту застрелился сотрудник службы безопасности — семейные неурядицы.

— Зачем это тебе, моя гордая красавица. Зачем ты убиваешь людей.

— Затем, что я еще маленькая, мне надо хорошо питаться, чтобы я могла расти.

— Но это невозможно! Здания не растут! И не разговаривают!

— Обычные здания. А я — самое необыкновенное здание на свете! Ты сам это знаешь. И прекрати говорить со мной вслух. Окружающие начинают сомневаться в твоем здравом рассудке.

Украдкой Кит огляделся по сторонам. И впрямь, охранники, секретари и помощники взирали на него с малость вытянувшимися лицами. И Ричард.

— Я здоров, огромное спасибо, — громко и раздельно сказал Кит, входя в лифт.

Впрочем, ему было не до косых взглядов окружающих. Предыдущие три часа он провел на зеленой лужайке своего сада, позируя на фоне фамильного особняка, отвечая на вопросы четырех сотен репортеров — в основном, касательно своего пребывания в плену. Из-за этого он изрядно утомился, а ведь еще не приступал к работе!

— Кит, — сказал Ричард, когда их делегация прибыла в офис, — наши сотрудники захотят посмотреть на тебя, убедиться, что ты жив и здоров. Я собрал их в конференц-зале, выступишь с коротенькой речью, как?

Киту пришлось идти в конференц-зал, где уже собралось восемьсот человек сотрудников головного офиса. Скрепя сердце, их милость взошел на сцену и привычно подождал, пока прогремит взрыв, обрушатся стены и потолок. Вроде обошлось. Какое облечение.

— Здравствуйте, джентльмены… и дамы из Секретариата. Что могу сказать. Я вернулся, продолжаем работать в прежнем режиме. И, как говорит мой зять, все живы, здоровы, после ужина получат свои шоколадки.

— Шоколадки, наконец-то, — радостно защебетал Секретариат.

— Это всего лишь выражение такое, — огорчил их Кит.

— Значит, шоколадок не будет? — расстроился Секретариат.

— Нет! Что за глупости! Я смотрю, вы в мое отсутствие напрочь утратили всякое понятие о трудовой дисциплине, а равно субординации! Где-то у меня имелся список сотрудников, выражавших панические настроения в мое отсутствие. Сейчас я буду зачитывать этот список вслух, и каждый, чью фамилию я назову, пойдет собирать вещи! Где список? Лорд Торнтон, список у вас?

— Минуточку, лорд Ланкастер.

Кит поневоле восхитился артистизму, с каким Ричард последующие три минуты притворялся, будто ищет список, закатывая глаза и строя страдальческие гримасы. Наконец, с невероятно грустным и покаянным видом, он сообщил, что забыл список дома, решив освежить в памяти перед сном.

— Тогда я буду увольнять без всяких списков, — пропел Кит нежно и кровожадно, — я буду увольнять вас просто так, потому что мне захотелось. Я буду увольнять, кого только мне в голову взбредет, кого захочу и когда захочу. Кто вякнул про профсоюз? Нет, профсоюз вам не поможет. Ваш профсоюз у меня вот здесь, — сказал он и побренчал мелочью в кармане пиджака. — Еще вопросы? Нет вопросов? Тогда аllons enfants de la Patrie le jour de gloire est arrivé![9] — с энтузиазмом воскликнул Кит и с наслаждением пронаблюдал, как мелово-белые служащие толпой рванулись к выходу. Когда конференц-зал опустел, Кит с Ричардом поглядели на друга. Да, клоуны, но не смешные, а страшные-престрашные.

— Все хорошо? — поинтересовался Ричард, наблюдая, как Кит разрывает в клочья список сотрудников, подлежащих увольнению за панические настроения.

— Да.

— Загляни к Мерфи, старик страсть как желает поприветствовать тебя после долгой разлуки.

Дряхлый упырь и впрямь встретил Кита приветливо, как потерянного и вновь обретенного сына. Вернее, прапраправнука. Или еще какую далекую родню.

— Никогда не думал, что скажу такое, но я рад, безмерно рад видеть вас, Кристофер.

— Не могу сказать, что эти чувства взаимны.

— Ничего страшного, переживу.

«Ведь переживет… всех нас переживет!» — подумал с неприязнью Кит.

— Я видел утром вашу пресс-конференцию, наконец вы собрались, выступили прекрасно. Совсем другое дело. Что у нас с контрактами на строительство Би-портов?

— Завтра я встречаюсь с директором «Государственных Би-магистралей» и губернатором Лудда Хартом, — послушно отчитался Кит, — мы подпишем контракт.

Мерфи распорядился, чтобы дорогому гостю принесли кофе.

— Или что-то покрепче? Ведь вы уже большой мальчик.

— Благодарю, обойдусь кофе.

— Насколько мне известно, у администрации Лудда грандиозные планы по поводу строительства Би-порта. Со временем они планируют превратить Лудд в туристический центр, сравнимый по значимости с Салемом и Луизитанией. Представьте, миллионы туристов смогут насладиться созерцанием величайшего исторического памятника всех времен — остовом Черного Триумвирата.

Кит помешал свой дымящийся напиток ложечкой.

— В принципе… для отдельных искателей истины… и просто любопытных… это возможно и сейчас.

— Возможно, но трудновато. Из Форта Сибирь, допустим, придется добираться до Областей Великой Монголии, а оттуда — на Джет-корабле в течение двух месяцев. Сами понимаете, такое испытание выдержать под силу далеко не каждому.

Кит подул в чашку и кивнул. Он сам до сих пор с содроганием вспоминал пять дней сплошной тряски на борту Джет-корабля, который нес его на Дезерет. А ведь современные Джет-корабли были на порядки комфортабельней, надежней и неизмеримо быстрей своих древних прототипов. Оставалось восхищаться и поражаться мужеству и выносливости людей, решившихся полторы тысячи лет тому назад штурмовать бескрайний космос в наглухо закупоренных подобиях консервных банок.

— Дэнни, кажется, ездил посмотреть на останки Триумвирата, когда жил в луддитской Коммуне.

— Припоминаю. Это был тот год, когда мы, фактически, потеряли вашего очаровательного братца из вида.

— Не то, чтобы потеряли… само собой, мы знали, где он… хотя я до сих пор не перестаю поражаться, как ловко луддиты засекали и отстреливали из своих громоздких старинных арбалетов наших превосходно обученных и вооруженных до зубов сотрудников службы безопасности. Как бы у нас не возникло проблем с этими дикарями.

— В любом случае, это не наши проблемы, а проблемы администрации Лудда и губернатора Харта, — заметил Мерфи вполне резонно.

Кит подождал, пока старик заведет речь о заводе, взрыве, повстанцах и Сэйнте, но Мерфи ничего не говорил, а сидел и смотрел молча, очень прямо. На несколько дивных мгновений Киту показалось, будто Мерфи скончался. Он затаил дыхание, ощущая, как в горле клокочет крик радости, но тут старик моргнул.

— Черт!

— Вы все еще здесь, Кристофер? Убирайтесь.

Кит встал, одергивая манжеты.

— Как грубо, я могу обидеться, в конце концов.

Старика потянуло на откровенность, что случалось с ним крайне редко.

— Кристофер, вам невдомек, а я каждый раз, когда смотрю на вас, вспоминаю вашего отца, и деда, и прадеда. И я испытываю нестерпимую боль. Не какую-то там воспетую дрянными поэтами мифическую душевную боль, а вполне осязаемую, физическую. Семьдесят лет адской боли! Не чересчур ли?

Кит постоял, глядя на мумию в инвалидной коляске. Потом улыбнулся.

— Я долгие годы ждал, пока вы заведете этот разговор. Когда будете готовы, позовите. Я приду и выдерну из вашего тела эти трубки. Моя рука не дрогнет, вы сами знаете.

— Спасибо.

— О? Вы серьезно?

— А вы?

Кит покачал головой.

— Лучше пойду, пока мы оба с вами не провалились под землю. Провести в вашем обществе вечность — это перспектива стократ хуже смерти. Впрочем, я признателен, что вы поделились сокровенным. Впредь буду навещать вас почаще. До свидания.

3

«Итак, брат вернулся домой, живой и здоровый, пусть и с зияющей сквозной дырой в памяти. Жизнь стремительно возвращается в обыденное русло», — так подумал Дэниэл тем утром, когда первым, что он почуял при пробуждении, оказался восхитительный, щекочущий ноздри, сытный запах куриной лапши.

Одевшись в черное, как он всегда любил, Дэниэл спустился вниз и зашел на кухню, где Тереза творила свое кулинарное чародейство.

— Доброе утро.

— Доброе. Поздно вернулся вчера? — спросила она неодобрительно.

Проглотив зевок, Дэниэл только сейчас удосужился поглядеть на часы. Почти полдень. Накануне он засиделся с кое-какими приятелями. На ужасно захламленной конспиративной квартире они до утра пили крепкий кофе и абсент и обсуждали грядущее низвержение диктатуры. Славная подобралась компания. Опрятные, образованные мальчики из обеспеченных семей, в теплых свитерках, связанных любящими мамочками, которые упоенно жили страшной двойной жизнью: днями служили в офисах, банках и на бирже, а ночами планировали преступления во имя своей единственной возлюбленной — Революции.

— Посидел с приятелями, что здесь особенного.

Терри подала ему чашку чая и принялась готовить обильный завтрак из молока, яиц, зеленых помидоров, ветчины и четырех сортов сыра. Она не могла скрыть, что друзья Дэниэла несколько пугают ее.

— Некоторые из твоих друзей, Дэнни… извини, выглядят, как террористы.

— Ты шутишь? Да брось. В действительности все они — грустные маленькие лемминги, хотя, кое-кто при определенном стечении обстоятельств может оказаться небесполезен для нашего великого революционного дела.

— Нашего? — повторила Терри, косясь в сторону красавца-Гиацинта.

— Ты ведь не могла не заметить, сколько в мире вопиющей несправедливости, — сказал Дэниэл и подмигнул, заставив Терри смутиться. И себя заодно. Вчерашний хмель, похоже, не до конца выветрился из головы.

— Но… насилие — не выход. Могут пострадать невинные люди.

— Зажравшиеся буржуазные свиньи? Представители паразитирующих классов? Продажные политиканы?

Терри в глубине души не сумела не признать некоторую тревожащую правоту его слов.

— Извини, я плохо разбираюсь в политике…

— И потому едешь в ночлежку, чтобы кормить бездомных супом.

— Да, это совсем немного, но я делаю все, что в моих силах.

Если серьезно, Дэниэл не думал, что Терезе стоит ехать в ночлежку. Ей было лучше поберечься, особенно в ее интересном положении. Полбеды, что бродяги, притаскивающиеся в ночлежку, и впрямь кишели вшами. Этот сброд мог с легкостью прикончить родную мать ради дозы, бутылки или блестящей монеты. Многие именно так и поступили, и оттого среди визитеров ночлежки имелось предостаточно бывших заключенных, включая опасных рецидивистов.

Дэниэл попытался донести до Терезы свои опасения, но ей это не понравилось. Куда делись ее кротость и тихое очарование? Тереза намеревалась творить добро. Любой ценой. Любой! Ценой!

— Господи Боже. Теперь ты заговорил, как твой старший брат!

— Тогда, наперекор ему и вообще всему, мы обязаны сделаться безрассудными и помчаться навстречу захватывающим приключениям.

— Дэнни, как я уже говорила твоему брату, сарказм не может служить панацеей от всех бед.

— Не может? Разве? Какая незадача. Тогда закрою рот и буду молчать.

Терри неосмотрительно улыбнулась его запальчивости, не восприняв всерьез его угрозу, и напрасно. Четыре часа спустя Дэниэл все еще хранил гробовое молчание и не перекинулся с ней ни единым словом. Терри больше не могла выносить этой пытки. Ей надо было поговорить с кем-нибудь. Хоть с кем-то!

— Дэнни.

— Что тебе, — отозвался он недружелюбно.

— Ты обиделся?

— Я не обиделся, просто немного занят, как ты сама видишь.

— Я могу помочь…

— Не надо.

Справедливости ради, Дэниэл и сам управлялся неплохо, нарезал хлеб и разливал по пластиковым мискам суп. В его присутствии бездомные вели себя образцово. Никаких свар, драк и ссор. Никто не пытался убить собрата по несчастью осколком стекла, припрятанным в лохмотьях. Никого не стошнило на пол. Никто не попытался облегчиться в неположенном месте, как порой случалось, к сожалению. Стоило Дэниэлу краем глаза заметить малейший беспорядок, он разворачивался в ту сторону, молча демонстрируя кулак с шипованным кастетом. Терри была не согласна с его методами, с другой стороны, они возымели должный эффект.

— Дэнни, спасибо, ты очень помог, но я бы тоже хотела сделать что-нибудь.

— Будет лучше, если ты не станешь ни к чему прикасаться здесь, Тереза.

— Это ужасно глупо, сотрудники приюта дважды в день проводят самую тщательную дезинфекцию помещений.

— Замечательно, — отозвался Дэниэл без тени энтузиазма.

Признаться, он уже малость утомился, размахивая половником и раздавая бездомным оплеухи. А меньше их все не становилось. Отбросы общества сползались на запах супа из всех грязных щелей, как тараканы.

— Ты только посмотри, Тереза, какие отвратительные рожи. Их бы в кунсткамеру.

— Потише, ведь тебя услышат, — пробормотала сердобольная Терри.

— Отлично. Пускай слышат. Что мне сделают эти генетические отбросы.

Какой-то из задетых за живое отбросов немедля плюнул в обидчика. Мутным взором Дэниэл пронаблюдал, как смачный плевок растекается по щегольской рубашке и пиджаку.

— Хватит. Естественный отбор занимает слишком много времени. Я сам проведу тотальную выбраковку.

Кипя бешенством и хищно скалясь, он достал нож и рванулся вперед, но Терри повисла у него на руке.

— Дэнни! Нет! Убери нож!

— Черт! Эта тварь в меня плюнула! Ты сама видела!

— Да… но в самом деле, Дэнни, ты ведь не поднимешь руку на даму.

— Вы — дама? — поразился Дэниэл, недоверчиво глядя на засиженное мухами существо с нижней челюстью, перевязанной цветастой тряпкой.

— Дама! — ответило существо пропитым басом. — Хочешь лично убедиться? Возражать не стану. Какой славный мальчишечка, молоденький, свеженький, хорошенький, как заводная игрушечка. Я тебя до смерти защекочу, разрежу на меленькие кусочки твоим же ножом и съем.

Терри встала, забрала у Дэниэла половник и велела передохнуть, выйти на улицу, подышать свежим воздухом.

— Я не могу оставить тебя наедине с этими зомби.

— Охранники присмотрят за мной, правда.

Желание Дэниэла пускать Терезе пыль в глаза, притворяясь безупречным джентльменом, имело свои пределы. Не помня себя, он вылетел на улицу, хлопнув дверями так, что едва не обрушил двухэтажное, серо-белое здание приюта. Остановился, перевел дух и жадно глотнул свежего воздуха, подставив лицо легкому ветерку.

Погода, между тем, стояла превосходная, солнечная, теплая. В такой приятный летний денек замечательно посидеть с красивой девушкой в парке, у фонтана, слушать птичий щебет, есть мороженое, пить лимонад и не думать о том, что молодость, красота и любовь — это не навсегда, совсем не навсегда…

— Парень, эй, парень.

Дэниэл выронил изо рта сигарету, к которой как раз подносил зажженную спичку. Очередной грязный вонючий доходяга в заблеванных обносках притащился за супом. Ничем особенным среди прочих он не выделялся. Разве темно-синей вязаной шапочкой, которая венчала лысый череп со своеобразными красными отметинами на висках.

— Здесь дают поесть?

— Туда, — коротко сказал Дэниэл, кивнув на стеклянные двери богоугодного заведения.

— А пить?

— Выпить дадут тоже, исключительно в медицинских целях.

Дэниэл наивно надеялся, что на сем их беседа завершится раз и навсегда, но, увы, это была лишь прелюдия.

— Парень, послушай, что скажу. Ты знаешь, кто я? Изобретатель!

— Изобретатель чего? — спросил Дэниэл в тоске.

— Вечного двигателя, — ответил изобретатель вечного двигателя напыщенно, явственно гордясь своей великой миссией. — Это мой бессмертный дар угнетенному, порабощенному финансовой и промышленной олигархией человечеству.

В Военной Академии Дэниэла обучали, главным образом, убивать, так что он имел изрядно смутное представление о фундаментальных науках, но не до такой же абсурдной степени, чтобы веровать в возможность изобретения вечного двигателя! По меньшей мере, ему были известны основные начала термодинамики.

— Мужик, по-хорошему прошу, вали отсюда. Своими антинаучными бреднями ты дискредитируешь славное дело революции.

— Да ты посмотри сам для начала.

Дэниэл двумя пальцами взял чертеж, сделанный изобретателем отчего-то на промасленной оберточной бумаге.

— Сам видишь. Принцип работы — элементарный, буквально лежит на поверхности. Не понимаю, почему за тысячелетия никто прежде до этого не додумался. Собрать его из подручных материалов сможет трехлетний ребенок. Стоимость сборки — практически нулевая. Коэффициент полезного действия… долбаный миллиард долбаных процентов! И самое потрясающее — стоит запустить его, как он будет работать вечно! Вечно! Всегда!

— Не хочу придираться по незначительным пустякам, но вечно ваш двигатель работать не сможет все равно, хоть убей. Хотя бы по той причине, что раньше или позже материалы, из которых он создан, распадутся на атомы или еще какие невидимые глазу элементарные частицы, — заметил Дэниэл резонно.

Черта с два! Ему не удалось обескуражить изобретателя ни на мгновение.

— Именно потому мой двигатель бесконечно самовосстанавливающийся. Ты что, думаешь, я дурак, парень? До того, как все случилось, я был дипломированным инженером высшей категории.

— До чего? — спросил Дэниэл, отодвигаясь. Полоумный изобретатель источал запредельную, космическую вонь гниющих груш и тухлого мяса.

— До того, как те люди похитили меня и увезли. Если они вообще были людьми, в чем я чрезвычайно сомневаюсь. Демоны. Вот кем они были! Демонами! Под их серыми костюмами, плащами и фетровыми шляпами не было ни намека на человеческие тела. До сих пор не представляю, как они общались со мной. Наверное, при помощи телепатии.

— Эээ… демонической телепатии?

— Точно.

Теперь Дэниэлу пришло в голову, что красные отметины на висках изобретателя вечного двигателя могли быть следами применения электродов.

— Куда же вас повезли эти демоны. В психиатрическую лечебницу?

Изобретатель обиженно заверил Дэниэла, что демоны отвезли его вовсе не в лечебницу, а в сверхсекретную подземную лабораторию, где заперли и пичкали разными препаратами. По его мнению, на нем испытывали сверхмощные боевые наркотики нового поколения, отчего он обзавелся сверхъестественными способностями. Ибо, когда ему наскучило сидеть взаперти, он расплавил силой мысли решетки камеры, той же силой мысли проделал дыру в стальной обшивке бункера и выбрался наружу.

К чести Дэниэла, в целом он был славным пареньком и решил, что негоже оставлять ближнего в столь трагическом положении.

— Вы, должно быть, переутомились, проделывая дыры в стенах силой мысли. Пойдемте. Вас покормят, дадут чистую одежду, а мы пока постараемся разыскать ваших родных или кого-то, заинтересованного в вашей судьбе. Дюжих санитаров, к примеру.

— Прежде я должен передать сообщение.

— Кому?

— Ему, — проговорил бродяга и вдруг вцепился в Дэниэла крепко, будто пиявка. — Передай: мы доберемся до него, мы доберемся до него, как добрались до его отца, мы доберемся, доберемся до него, доберемся… КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

Договорив, бродяга обмяк и медленно обвалился на мостовую подобно грязной и засаленной тряпичной кукле, подергивающейся под воздействием гальванических токов. Дэниэл присел, но не сумел нашарить у несчастного пульс.

— Что за… почему он так воняет… во имя Красного Императора Мао, помогите кто-нибудь!

На его крик из ночлежки выбежали двое охранников и сотрудник приюта с реанимационным чемоданчиком. Все они по мере сил попытались оказать несчастному посильную помощь до приезда парамедиков, но тщетно. Труп лежал на тротуаре, распространяя волны нестерпимой вони. Всех сильно тошнило.

— Мистер Ланкастер, вы знали этого человека? — сдавленно спросил Дэниэла один из охранников, прижимая к лицу платок и дыша через льняную ткань.

— Что? Нет. Впервые его вижу.

— Вы с ним разговаривали?

— Да. Сумасшедшие, они всегда такие веселые и забавные.

— Но это невозможно! — прошептал сотрудник приюта, взирая на Дэниэла с необъяснимым, мистическим ужасом.

— То есть.

— Вы не могли с ним разговаривать, и все тут.

— Что вы имеете в виду.

— А то, что этот человек мертв.

Дэниэл развел руками. Не лучшая эпитафия, но уж какая есть.

— Я понял. Мать-Природа проснулась, наконец, и явила нам чудо естественного отбора. Аминь.

— Да нет, вы не поняли, мистер Ланкастер. Этот человек умер не сейчас! Судя по некоторым клиническим признакам, он мертв три или четыре дня.

Начальник службы безопасности немедля явился к лорду Ланкастеру с подробным отчетом о таинственном происшествии. Лицо его притом не выражало ни малейшей обеспокоенности нашествием на столицу живых мертвецов. Впрочем, его лицо осталось бы в равной степени безучастным, если бы на горизонте объявились силуэты Четырех Всадников Апокалипсиса. Такая уж у него была работа.

— Я знал, всегда знал, раньше или позже зомби придут сожрать наши мозги, — пробормотал Кит, истово штампуя резолюции.

После всех злоключений вернуться в свой кабинет было истинным блаженством. Все равно, что вернуться в материнскую утробу, разве с оранжерей, кондиционером и баром. И начальником службы безопасности, который зловещей серой тенью продолжал нависать над письменным столом, действуя хозяину на нервы.

— Что вам еще угодно? Кажется, вы сказали, что причин волноваться нет.

— Никаких, князь светлейший, но ваша супруга…

Кит напрягся каждым мускулом и сам удивился собственной реакции. Его чувства и разум не имели к этому отношения, пробудился слепой инстинкт, повелевающий защищать свою женщину и свое дитя. Нерожденный младенец уже вовсю дергал счастливого папашу за нитки. Кит сжал зубы, чтобы пена не пошла изо рта.

— Ведь вы только что уверяли меня, будто Тереза чувствует себя отлично!

— Да, князь. Но во избежание подобного рода сомнительных инцидентов впредь лучше бы миледи побыть дома и не выбираться без особенной необходимости.

— То есть, вы хотите, чтобы я запер жену дома, как пещерный человек? Но Терри нужен свежий воздух, ей надо гулять.

— Пусть прогуливается в парке, князь, в сопровождении. Пока не родится ребеночек.

— Раз вы так считаете, побеседуйте с ней сами, поскольку меня Тереза не слушает. Вконец отбилась от рук. Нет, не сейчас, она спит, завтра. Напугайте ее хорошенько. Но в меру.

— Да, князь. Позвольте откланяться.

Кит позвонил домой. Терри все еще дремала после обеда, так что пришлось разговаривать с братом. Дэниэл успел пропустить пару стаканчиков и, против обыкновения, был настроен почти дружелюбно. По крайней мере, не бросил трубку сразу.

— Дэнни, что случилось.

— Разве твои прихвостни уже не доложили тебе обо всем.

— Верно, но хочу еще разок услышать эту чудную историю от тебя.

Дэниэл рассказал. Кит послушал, хмуря лоб.

— Ясно, — только и сказал он, когда Дэниэл завершил рассказ.

— И? Тебе о чем-то это говорит? Плащи? Фетровые шляпы?

— Нисколько. С тобой все нормально?

— Да… но я дотрагивался до того типа, и поэтому мне пришлось четырежды принять душ и сжечь одежду, включая носки и подштанники. Мне сделали профилактический укол какого-то сверхмощного антибиотика и велели при признаках любого недомогания не валять дурака, а сразу бежать в больницу. Не знаю, что на самом деле стряслось с тем мужиком, но к тому времени, как прибыла труповозка, у него отвалился нос, ухо и пальцы на руках…

— Прелестно. Не хочется думать, что ты сейчас бродишь по дому голый…

Дэниэл сердито ответил, что пока у него имеется сменная одежда, но ведь те модные тряпки обошлись ему в кругленькую сумму. Он был малость помешан на своем гардеробе. Вдобавок, судя по его раздраженному тону, корабль с размаху сел на финансовую мель. Работа в газете приносила Дэниэлу немалое моральное удовлетворение, но на данном этапе Дэниэл он вынужден вкладывать в «Вестник» собственные средства, которые в результате таяли на глазах. А ведь еще были девочки и прочие аморальные и затратные удовольствия, присущие молодости.

— Голубчик, тебе нужны деньги? — спросил Кит, терпеливо выслушав его ворчание.

— Выкручусь, — проговорил брат неохотно.

— Каким образом. Возьмешь топор и проломишь череп богатой старухе?

Судя по гробовому молчанию Дэниэла, он старательно размышлял на эту тему. Дурачок.

— Даниил, ты меня слушаешь?!

— Да, — отозвался брат уныло.

— Вот что. Зайди завтра или послезавтра в рекламный отдел. Нам нужны сочинители текстов к рекламным джинглам. Не сомневаюсь, ты в состоянии сочинить коротенький стишок, так, чтобы он ложился на самую привязчивую на свете музыку.

— А что придется рекламировать? — уныло осведомился братец.

— Новейшую экспериментальную серию кофеварок класса экстра люкс, оснащенных Вторым Прототипом Чипа Стандартного Дружелюбия. Через две недели мы запустим их в продажу в фирменные магазины «ЗУБТ».

— Здорово, конечно, но ведь у тебя наверняка имеются профессиональные…

Кит лично отсмотрел сотни две вариантов текстов к рекламному джинглу, и ни один не пришелся их милости по душе. Не цепляло. А должно было цеплять. Хватать за горло! В чем братец был непревзойденным специалистом. Куда более непревзойденным, чем все известные Киту профессионалы.

— Допустим, зайду. А мне заплатят? — спросил Дэниэл слегка нервно.

— Само собой.

— Сколько, интересно. Сколько?! — воскликнул Дэниэл, шокированный уровнем благосостояния сочинителей текстов к рекламным джинглам.

— Это стандартные расценки. Тебе нужны деньги или нет, — промолвил Кит холодно.

— Да.

— Хорошо. Давай на этой меркантильной ноте расстанемся, дружок, мне надо бежать.

— Подожди… зачем твои парни забрали у меня чертеж вечного двигателя?

— На всякий случай. А вдруг.

Дэниэл засмеялся.

— То есть, по-твоему, кто-то и впрямь способен изобрести вечный двигатель, и его внедрение в массовое производство принесет Корпорации неплохой доход.

— Какой доход, щенок ты паршивый. Твои мозги, что ли, взяли отпуск за свой счет? Оставим в стороне непреложные законы физики, механики и здравого смысла, но практически изобретение вечного двигателя обрушит экономику!

— И навсегда освободит человечество от гнета финансовой и промышленной олигархии? — спросил Дэниэл, продолжая заливаться смехом.

— Никогда не думал, что скажу такое, но впервые я встретил кого-то, еще более невыносимого, чем я сам. А, зная себя, я бы сказал, это кое-что.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Дэниэл и швырнул трубку.

Шарлотта знала, что раньше или позже это произойдет. Раньше или позже он скажет ей, что она ни в чем не виновата и никто ни в чем не виноват. Она ждала. Она была готова. И вот он пришел, застав Шарлотту зарывшейся в гроссбухи. Сначала Шарлотта услышала его шаги, потом ощутила легкий, терпкий аромат его одеколона; потом запрокинула голову и увидела его в двух шагах от заваленного бумагами и счетами письменного стола. Он выглядел великолепно в светлом летнем костюме. Он держал в руках коробку пончиков. Он был устал, мрачен и зол. Каким она его помнила. И любила. Совсем немножко. Он бы расстроился, если бы она любила слишком сильно. Он считал, что любовь, в общем, того не стоит.

— Здравствуйте, Шарлотта, — проговорил он своим мягким, хрипловатым, благовоспитанным голосом, от которого у нее по спине пробежал мятный холод.

— Здравствуйте…

— Как поживаете?

— Подлый мерзавец! Демон-искуситель! Соблазнитель невинных девиц! Убирайтесь вон! — неистово крикнула Шарлотта в припадке первобытной ярости.

Да бросьте, ничего такого она не крикнула. Шарлотта не могла поверить этому, но ее вмиг пересохшие губы начали сами собой бормотать какую-то жалкую, беспомощную нелепицу.

— Боже мой, почему вы так долго не приходили, я думала, вы совсем больше не придете, никогда, никогда.

— Шарлотта.

Лицо у него сделалось испуганное, он поспешно поставил коробку и выковырял Шарлотту из-под стола, куда она рухнула, вся в слезах, а по макушке ее уже почти привычно треснуло гроссбухом. Он отряхнул Шарлотту от бухгалтерской пыли и поцеловал в щеку.

— Полегче. Эдак недалеко до серьезной травмы.

Шарлотта громко вскрикнула.

— Убирайтесь вон!

— Что?

— Ненормальный! Вас не было два месяца, три недели и четыре дня! Я думала, вас убили! Что вы погибли! И вот, вы приходите, весь в белом, с коробкой пончиков.

Киту было нечем крыть. Виновен по всем статьям. Он готовил какую-то оправдательную речь, но слова ничего не значили, пустое сотрясение воздуха.

— Хотите пончик? — спросил он любезно.

Шарлотта закатила любовнику зубодробительную оплеуху и вылетела за двери, неприступная, разъяренная, как фурия. Через полминуты в ароматных недрах цветочной лавочки Кит услышал ее абсолютно спокойный, уравновешенный голос.

— Добрый день, вы что-то хотели?

Пока Шарлотта продавала букеты, Кит сварил и выпил кофе и съел два пончика. Вчера он заключил сделку на возведение Би-порта с губернатором Лудда Шеймасом Хартом. Подписание многомиллиардного контракта прошло в торжественной обстановке, с оркестром, репортерами, шампанским и последующим пышным банкетом. На банкете присутствующие (за исключением лорда Ланкастера) расслабились. Особенно расслабился Харт.

— Милорд, — прошептал губернатор, наклоняясь к Киту, — у вас лицо честного, порядочного человека, настоящего благородного джентльмена и дворянина…

— Спасибо на добром слове. Какие-то проблемы?

— Они меня преследуют, — прошептал губернатор, затравленно озираясь по сторонам.

До сего момента почтенный, убеленный сединами, губернатор выглядел на диво здравомыслящим, рассудительным и уравновешенным, и — на тебе.

— Ммм, меня тоже преследуют, — прошептал Кит.

— Как? И вас? — прошептал губернатор, явно хлебнувший лишку.

— Да. И меня, — прошептал Кит.

— Вас-то почему? — прошептал губернатор.

— А вас почему? — прошептал Кит.

Губернатор прильнул к уху лорда Ланкастера и пустился рассказывать путаную, бессвязную историю, из коей Кит при всем желании не сумел почерпнуть ничего дельного, разве уразуметь, будто в епархии губернатора стряслось нечто ужасное. И по данному поводу губернатор обращался во все инстанции, начиная от самых нижних и заканчивая высшими, и дошел аж до самого имперского министра внутренних дел, министра обороны и директора Отдела Благонадежности Блэка Холлиса. Увы. В ответ губернатор получил только отписки, отговорки и прямые приказы заткнуться и перестать баламутить воду, не то он лишится высокого поста. «Неужели господин губернатор Харт так и пишет в своих петициях, воззваниях и докладных записках властям, что они его преследуют», — подивился Кит.

— Да кто же они такие, эти ваши преследователи, господин Харт.

— Луддиты.

— Луддиты? Безобидные дикари с дубинами? — подивился Кит.

— Безобидные, говорите. И вы туда же? — озлился Харт. — Все вы заодно! Подкуп, шантаж, коррупция… все погибло, пропало…

Послушав его бормотание, Кит заботливо перепоручил губернатора в любящие руки охранников и свиты. Пресс-секретарь Харта извиняющимся тоном поведал их милости, что губернатору уже хорошенько за семьдесят, светлый его ум вследствие преклонных лет малость помрачился, что особенно заметно после рюмки-другой. Небольшая деменция, впрочем, не мешает губернатору сносно исполнять обязанности, все равно через полгода года Харту выходить на заслуженную пенсию.

— Не стоит ни о чем беспокоиться, милорд, — прибавил пресс-секретарь почтительно.

Кит вовсе не беспокоился. С какой стати? У него сейчас имелись стократ более существенные поводы для тревог. Шарлотта вернулась и уставилась на вероломного любовника заслуженно негодующим взором.

— Лорд Ланкастер, — сказала она язвительно.

— Шарлотта, моя радость.

— Вы так и собираетесь сидеть здесь и делать вид, будто не причем? — сказала она сердито и сунула ему под благородный и лживый нос газету, где на первой полосе красовался снимок его беременной жены.

— Не знаю… а это мне поможет? — сказал Кит, слизнув с верхней губы глазурь.

— Вы никогда не говорили, что ваша жена такая хорошенькая, — сказала Шарлотта. Она была обижена.

— Не приходилось к слову…

— Вы должны пойти и наладить отношения с вашей хорошенькой беременной женой.

Кит рассмеялся. Собственный смех поразил его. Что смешного? И впрямь. Следовало пойти и наладить отношения со своей хорошенькой, беременной женой. Но это было долго, мучительно и скучно. Он слишком устал.

— Я страшно устал…

— Знаю, — проговорила Шарлотта, и лицо ее смягчилось.

— Я уверен, все как-нибудь наладится само собой без всяких моих на то усилий. Я никогда не искал легких путей, быть может, напрасно. Стоило попробовать — ради разнообразия.

— Ведь ничего не наладится само собой, вы сами это знаете…

Киту надоели их некстати умные и утонченные разговоры. Не сейчас. Он притянул Шарлотту к себе и усадил на колени. Боже. Катастрофа. Он уткнулся лицом ей в шею и вдохнул запах зеленых яблок, исходящий от ее волос. Он почти терял сознание от вожделения. Он стал гладить через одежду ее бедра, живот и тяжелые груди. Он услышал будто издалека ее голос, нежный-нежный.

— Вы ужасно боялись, что я прогоню вас — как мило.

— Да, я ужасно боялся, что вы прочитаете мне возвышенную мораль о долге и чести, и мне придется подчиниться, потому что вы будете правы…

Шарлотта подумала, что гораздо важней быть счастливой, чем правой. Или благородной. Хотя это не имело значения. Его мысли были ее мыслями. Его желания — ее желаниями. В огне его страсти она плавилась, как воск, становясь бесформенной, будто она была Галатеей, а он — Пигмалионом. Он лизнул ее в шею, вызвав ощущение, подобное удару током, затем резко развернул к себе лицом, впился в губы и стал целовать ее, и целовал, и целовал, пока голова ее не сделалась пустой, и в этой пустоте раздался резкий щелчок и металлический голос Высшего Существа.

— Первая фаза операции завершена.

Интерлюдия

1

НАШИ КОФЕВАРКИ — ЛУЧШИЕ ПОДАРКИ

РОДНЫМ И ЛЮБИМЫМ НЕОБХОДИМЫ

ЭЛИТНЫЕ КОФЕВАРКИ «ГУРМАН»

КОФЕ, САХАР И СЛИВКИ ЛЮБОГО ОБЩЕСТВА

(ТРАМ-ПАРАМ — МЫ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ ВСЕХ)

2

О нежный рыцарь гарроты,

Магистр шутовства,

Бессмыслиц лицедей,

Минотавр Моих Лабиринтов,

Безотказная машина ЛЮБВИ!

О анахорет пурпура,

О где ты,

Шепчу твое имя в темной беззвездной ночи…

Твое дыхание на затылке

Ночной бабочкой запуталось в волосах.

О ПРИДИ ЖЕ, ПРИДИ,

ВОСПРЯНЬ, ЛЮБИМЫЙ!

Глава девятая

Фокус-покус, часть первая

1

Отношения Гордона с духовным учителем и наставником, астрологом Чамберсом, уже давно напоминали теплые, приятельские отношения алкоголика с закадычной подружкой-бутылкой. Когда у Гордона дела шли гладко, он мог не видеться с Чамберсом неделями. Но, едва у него возникали трения на работе, или он ссорился с женой, или ему просто делалось грустно и печально, Чамберс оказывался тут как тут и под видом сочувствия и ободрения принимался облапошивать и закабалять герра Джерсея, как только возможно. И как невозможно — тоже.

Тесное общение с астрологом Гордон возобновил после того, как скончался тот самый психопат со святой водой и серебряными пулями, что стрелял в них с Викторией. Пролежав четыре месяца в глубокой коме, незадачливый киллер отправился в мир иной, так и оставшись неопознанным и безымянным; навеки унеся в могилу секрет, с какой стати он взъелся на герра Джерсея с его очаровательной супругой. Ибо предположение, что убийца работал на Синдикат, хоть и было не лишенным оснований, но стопроцентных доказательств не имело.

— Туда ему и дорога, — хладнокровно сказала Виктория, когда муж за ужином сообщил ей известие. — Прямо в Ад. Кушай, пупсик. Что ты такой кислый.

— Не знаю… мне не по себе.

— Опять мрачное предчувствие? — догадалась Виктория.

— Да.

Пусть семейные скандалы составляли одно из главнейших удовольствий в ее жизни, даже Виктория не могла постоянно пилить дражайшего супруга, уж больно много это отнимало времени и сил. И настрой у нее был тем вечером самый неподходящий для свары, — разнеженный, игривый. Малыш Максимилиан уже спал, и Виктория после ужина рассчитывала слегка побаловаться. Она взяла мужа за руку, слегка удивив Гордона своим сентиментальным жестом.

— Да, погибли люди, но в чем твоя вина. Ведь расследование покушения все равно продолжается, так? Раз ты теперь исполняющий обязанности губернатора с чрезвычайными полномочиями, уволь этих некомпетентных идиотов и найми других.

Гордон уже уволил прежних некомпетентных идиотов. И нанял вместо них новых. Обычно, помогало. Но не в этот раз. Расследование намертво застряло в безысходном тупике. На фоне этой безысходности теория ясновидящего Чамберса о том, что парень с серебряными пулями и не человек вовсе, а бесплотный, бесформенный, бестелесный, неуловимый злой дух, временно принявший человеческое обличье, вовсе не казалась Гордону настолько сумасбродной.

— Ты можешь этому не верить, Виктория, поскольку ты не истинно духовна…

— Неужели.

— А вот Чамберс говорит, этот мерзавец был вообще не человек, а злой дух.

Виктория знала о духах зла немногое, но едва ли духи зла стали бы носить с собой Священное писание, святую воду, четки, нательный крест и револьвер с серебряными пулями. Она озвучила свое не лишенное смысла наблюдение, но Гордона было не пронять этой чепухой. С непередаваемым апломбом, что некогда снискал бойкому провинциальному стряпчему массу громких побед как в зале суда, так и позже на политическом поприще, Гордон ответил жене:

— На то он и злой дух, чтобы нам морочить голову, притворяясь ангелом света. Ничего, Чамберс нас защитит.

— От чего защитит?

— От сил зла, — возвестил Гордон замогильным, потусторонним голосом.

Пока Виктория ломала голову, как ее угораздило выйти замуж за эту тупую деревенскую дубину, Гордон поднялся из-за стола, промокнув салфеткой губы, и чмокнул женушку в атласную щечку.

— Спасибо за чудесный ужин, птенчик, спасибо, моя умница.

— Я-то думала, мы с тобой сегодня порезвимся, пупсичек.

Обычно пупсичек живо и благодарно откликался на предложение порезвиться, но не сегодня. По его мутному взгляду Виктория поняла, что, раз она не бесплотный дух зла, то не представляет для мужа интереса. Пробормотав под нос, мол, надо поработать с документами, Гордон беззвучно и стремительно испарился из поля ее зрения.

— Деревенский дурак, — прошипела Виктория, пунцовея высокими, безукоризненной лепки, славянскими скулами. Она прекрасно знала, кто набивает Гордону голову этой дребеденью о духах и зле. Чамберс! Проклятый астролог, а ведь с виду гладкий, будто жирный кот, обходительный, гладкий… ммм… маслянистый. Только вчера заходил на ужин, расхваливал хозяйку и ее стряпню, отпускал витиеватые комплименты, а сам крутился вокруг Гордона, узурпируя ее законное перед Богом и людьми супружеское право втыкать в благоверного иголки, шпильки и булавки.

Надо отдать астрологу должное, шпильки, иголки, а также булавки Чамберс втыкал в Гордона просто мастерски, тем более после неудавшегося покушения вице-губернатор утратил в отношении злобного чародея малейшие остатки здорового критицизма и стал наивно мнить злобного колдуна с его поросячьими глазками своим ангелом-хранителем.

А за годы общения с Гордоном Чамберс досконально изучил его привычки и характер, прекрасно знал, когда своему подопечному подольстить, когда бессовестно запугать, а когда затуманить разум сложными мистическими построениями. Подобно карточному шулеру высочайшего пошиба, астролог раскладывал перед Гордоном пасьянсы из карт таро и потчевал удивительными сведениями о заповедных землях древней страны Лемурии. И все это за довольно умеренную плату, пупсик, — как однажды сказала мышке мышеловка.

Беда заключалась в том, что после визитов чародея Гордон дурел, обуреваемый паранойей, и принимался выкидывать глупости, никак не соответствующие его высокому рангу.

Вот, например, тем чудесным днем неделей позже, когда глава губернаторской администрации Юджин Бенцони зашел к вице-губернатору Салема обсудить ряд текущих вопросов. Тут его поджидал пренеприятный сюрприз. Двери в кабинет первого вице-губернатора, временно исполняющего обязанности губернатора, были заперты наглухо, а секретарша сидела заплаканная и тряслась мелкой дрожью.

— Герр Джерсей у себя? — спросил Бенцони.

— Господин исполняющий обязанности губернатора велел никого к нему сегодня не пускать. Никого. Это значит, и вас, мистер Бенцони. Извините. По всем срочным вопросам герр Джерсей велел обращаться к своему заместителю, и…

— Как — не принимает? Чушь! У него сегодня по расписанию приемный день, насколько мне помнится?!

— Да, но он на сегодня отметил все свои мероприятия. Все встречи отменил, и заперся… и велел никого не пускать… а то он меня уволит, понимаете, — прорыдала секретарша.

— Гордон, в чем дело? — грозно спросил Бенцони, скрестив руки на груди.

— Юджин, ты ли это? — осведомился Гордон. Судя по шорохам и шуршанию, он подкрался к дверям на цыпочках и, кажется, заглянул в замочную скважину.

— Да, я, и нам надо поговорить.

— Ты видишь эту дуру в моей приемной? Эта идиотка тебе передала, что я сегодня никого не принимаю?

— Да что с тобой стряслось?!

Гордон разразился речью, из коей следовало, что окружающие — злобные, завистливые подонки, только и ищущие повода устроить ему какую-нибудь пакость, жалкие лицемеры… ничего, он повыведет притворщиков на чистую воду, он всех повыведет на чистую воду, черта с два они его возьмут голыми руками!

Что нашло на вице-губернатора — оставалось загадкой. Бенцони уразумел лишь, что Гордон ужасно зол. Или напуган. Или то и другое сразу. В его случае это всегда было совершенно одно и то же.

— Ты выпил? — спросил Бенцони, еще немного послушав, как Гордон бранится за дверью.

— Да не пил я, — ответил Гордон из-за двери изумленно и возмущенно, — за кого ты меня принимаешь? Я не пью на рабочем месте. Да и стоит слегка расслабиться, они тебя сцапают.

— Кто тебя сцапает? Кто?! Ужасные силы зла?!

— И вот с самого утра герр Джерсей знай, твердит про ужасные силы зла, — шепотом пожаловалась секретарша, смаргивая слезы.

Бенцони принюхался. Помимо цветочного запаха секретарских духов в приемной витал еще какой-то запашок… немного пахло изысканными благовониями и очень сильно смердело шарлатанством. Здесь явно недавно побывал удивительный и поразительный волшебник Мерлин… то есть, Чамберс.

— Отправляйтесь-ка домой, — холодно велел Бенцони рыдающей секретарше. — Открывай, — холодно прибавил он, когда секретарша собрала вещички, включая пилочку для ногтей, и убежала, будто крашеная в блондинку крыса с тонущего корабля.

Гордон неохотно отпер двери, тревожно осмотрелся, взял Бенцони за грудки и вволок в кабинет, а двери кабинета запер на ключ.

— Почему ты так странно смотришь на меня, Юджин, дорогой мой друг.

Бенцони понадобилось собрать в кулак всю силу воли, чтобы постараться быть деликатным.

— Гордон, смотрю на тебя и не понимаю, как такое возможно. Ты ведь хороший парень и далеко не глупый, но, Христа ради, каким ты порой бываешь наивным, доверчивым недотепой…

Вице-губернатору совсем не понадобилось подобное вступление, и он собрался хорошенько отбрить главу администрации, но Бенцони ловко подставил Гордону подножку, и тот с размаху ухнул в свое удобное кресло.

— Тсс, Гордон. Не кричи. Когда ты начинаешь кричать, тебя слышно по всему зданию и на многие мили кругом. Ага, о чем я? Вроде, с одной стороны, ты молодец, отличный парень и так далее. С другой стороны, твои псовые охоты. Кем ты себя вообразил? Королем-Солнцем? Твои приятельские посиделки с чинушами и лендлордами, больше похожие на древнеримские оргии. Про бриллианты величиной с голубиное яйцо и шубы из меховых шкурок, в которых щеголяет твоя жена, я уже молчу. Как и многие газеты, которые ты позакрывал с полпинка под предлогом, что свобода совести не есть свобода клеветы.

— Это был не предлог, — прошипел Гордон, кипя, как перегретый чайник.

— Да. Не был, пока ты не превратил его в оный. Ах, да, и вот еще твой прорицатель, или кто он там, этот жуткий Чамберс… — продолжал Бенцони.

Янтарные глаза Гордона запылали.

— Причем тут Чамберс!

— Ведь твой астролог был здесь совсем недавно, верно? Не слишком ли вы сблизились в последнее время. Ты советуешься с Чамберсом по любому поводу. Обсуждаешь с ним перестановки в администрации. Берешь почти во все поездки! Он уже чуть ли не сидит у тебя в приемной вместо той безмозглой секретарши и решает, кого к тебе пропускать, а кого — нет. Растолкуй мне, пожалуйста, как это произошло.

— Как? — поразился Гордон.

— Вот я тебя и спрашиваю: как! — крикнул Бенцони и треснул кулаком по письменному столу красного дерева, благо, столешница была предусмотрительно укрыта слоем закаленного стекла.

Гордон никак не ожидал подобной выходки от замкнутого, застегнутого на все пуговицы, чопорного, в высшей степени сдержанного бюрократа, каким обыкновенно являлся Бенцони. Когда его не доводили до белого каления, разумеется.

— Иногда я советуюсь с Чамберсом…

— На каких основаниях? — холодно осведомился Бенцони. — Твой астролог разбирается в политике? Или в экономике? В финансах? У него есть диплом? Ученая степень?

Или он отлично умеет делать одну-единственную вещь — дурачить людям головы? Подумай о практической стороне вопроса. От твоих решений зависят жизни двухсот миллионов граждан Салема. И как, скажи на милость, ты принимаешь эти решения? Ты руководствуешься здравым смыслом, или объективной информацией, или политической целесообразностью, принимая эти решения? О, нет. Ты идешь к астрологу, который составляет тебе гороскоп и гадает на кофейной гуще! Батюшки светы! В своем ли ты уме?

Гордон начал багроветь от злости.

— За кого ты меня принимаешь. По-твоему, меня ничего не стоит обвести вокруг пальца дешевыми трюками? Ничего подобного. Чамберс меня не дурачит. Он не шарлатан. У него имеются сверхъестественные способности.

— Сверхъестественные способности к сверхъестественному шарлатанству, — процедил Бенцони с отвращением.

— Но он спас мне жизнь! Предсказал покушение…

Бенцони принудил себя успокоиться, понимая, что не может безнаказанно врываться в кабинет вице-губернатора и кричать на него. За пять лет, что они с Гордоном работали, Бенцони узнал о нем много хорошего… но и плохого тоже. Так, к примеру, Гордон был чудовищно злопамятен. Мелочные и крупные обиды имели обычай копиться в его душе долгими годами и оборачиваться против обидчиков самым тяжелым и непредсказуемым образом. Силясь восстановить дыхание и унять скачущий пульс, Бенцони поглядел в окно. На зеленых и солнечных улицах цветущего города Санкт-Константина ни малейших следов присутствия сил зла не наблюдалось. Какое облегчение.

— Гордон, — заговорил Бенцони, переведя дух и слегка успокоившись, — я не разбираюсь в той путаной ахинее, которой этот проходимец забивает твою бедную голову, но, послушай: если Чамберс и впрямь спас тебе жизнь, это не дает ему права садиться тебе на шею! Ты расплатился с ним сполна. Ты купил ему шикарную квартиру. И еще одну шикарную квартиру. И бунгало где-то в горах. Ты официально назначил его своим советником с зарплатой и всеми подобающими регалиями! Твой Чамберс катается, как сыр в масле, — и все за твой счет. К тому же, ты как-то устроил, чтобы Чамберс мог не платить налоги, занимаясь своей одиозной, противоправной деятельностью!

Гордон все еще был багров, как перезрелый томат.

— Откуда ты знаешь?

— Люди болтают.

— Что за болтливые люди такие? — спросил Гордон отрывисто и недобро, пальцами выбивая дробь по крышке стола.

— Не скажу.

— А я все равно узнаю, и тогда кому-то несдобровать.

— Всем рты не позатыкаешь, Гордон. Да и неужели ты всерьез думаешь, что, если все кругом будут молчать, как рыбы, ситуация изменится к лучшему.

— А изменится? — спросил Гордон. Видно, ему пришлось по сердцу это предположение.

— Нет!

Гордон, однако, по-прежнему отказывался считать своего астролога шарлатаном. Как и самого себя — наивным деревенским олухом.

— Чамберс — не шарлатан, — заявил он громко и возмущенно, и брызнул слюной.

— Почему ты так считаешь?

— Ты представить не можешь, какие Чамберс выделывает занятные штуковины…

— Что за штуковины?

— Разные… всякие штуковины… и вещи… говорит… удивительные, поразительные вещи… — произнес Гордон, делаясь вдруг очень осторожным и уклончивым. — Всякие нужные вещи… про разных нужных людей.

Видимо, Чамберс снабжал вице-губернатора эксклюзивным компроматом. Вместе с тем хитрый колдун делал и кое-что другое. Именно, заглянув в свой хрустальный шар, он сообщил Гордону, что однажды тот станет величайшим правителем всех времен и народов. Настолько величайшим и выдающимся, что затмит в своем немеркнущем величии всех диктаторов, тиранов и деспотов предыдущих исторических эпох.

— Вот что он сказал мне, — проговорил Гордон и весь засиял от удовольствия, будто ребенок, предвкушающий визит в кондитерскую.

Бенцони мрачно подумал, что, если в подобном роде продолжится и дальше, суеверный олух деревенский и впрямь достигнет невероятных политических высот. В сумасшедшем доме. Изображая Наполеона Бонапарта, завернувшись в простыню наподобие тоги. Подавшись вперед, Бенцони поводил у Гордона перед лицом растопыренной ладонью, выводя вице-губернатора из транса, вызванного сладостными видениями собственного блестящего, пусть и кровавого, будущего.

— Гордон!

— Чего.

— Избавься от Чамберса! Немедленно! Сейчас же!

— Ишь ты… вот те раз… избавься… не могу, — заупрямился Гордон.

— Прекрати! Можешь, еще как можешь. Ты уже от многих здесь поизбавлялся, комар носу не подточит. Если ты не в состоянии подумать о себе, о своей карьере, о людях, за которых несешь ответственность, хоть о сыне подумай! Знаешь, что. Ничего чрезвычайно важного в ближайшее время у тебя вроде не намечается, так что возьми отпуск. Отдохни, выспись, побудь с родными. Полагаю, десяти дней вместе с семьей подальше от кудесника Мерлина тебе хватит, чтобы расставить приоритеты. Когда вернешься, дай астрологу пинка под зад. Возникнут проблемы, обращайся ко мне. Я разберусь с этой тошнотворной тварью сам.

Гордон надолго замолчал. Он просто сидел в кресле, опустив взгляд, и крутил на пальце скромный ободок обручального кольца.

— Подумай, подумай, — проворчал он наконец, — когда я много думаю, у меня голова начинает болеть.

— Вот-вот. Не мешает потренироваться в мыслительном процессе. Нет-нет, — засмеялся Бенцони, — не прямо сейчас. Поедем ко мне, поужинаем. Магда как раз приготовила чудные жареные свиные ребрышки, как ты любишь.

* * *

Вернувшись домой с пятью фунтами отменных жареных ребрышек в желудке, Гордон объявил семейству, что взял отпуск.

— Папа, ты будешь дома? — пропищал в восторге маленький Макс.

— Да. Целых десять дней. Сходим с тобой куда-нибудь, головастик. Куда хочешь пойти?

— На охоту, — сказал Макс немедленно.

— Ты еще слишком мал, чтобы ходить на охоту, — столь же немедленно отреагировала Виктория, — и потом, не обольщайся, головастик. Не понимаю, как такое получается, но всякий раз, когда твой папа берет отпуск, он проводит отпуск, лежа на диване. Твой отец просто ложится на диван, и лежит на диване, и пялится в потолок. По-моему, папе на нас с тобой наплевать, — прибавила Виктория, покосившись на мужа и тайком от самой себя полюбовавшись его лживым и глуповатым, но в то же время поразительно мужественным и волевым профилем.

— Мне не плевать, но я работаю… а… ладно. Вот. Лучше взгляни, какие я тебе принес красивые цветочки.

— Ах, сейчас расплачусь от счастья, — проговорила Виктория язвительно, но все же забрала роскошный розовый букет и пошла в спальню, поставить цветы в воду. Гордон смахнул со лба отчего-то выступивший холодный пот, сел за обеденный стол рядом с сыном, обнял и чмокнул в светлую макушку, вкусно пахнущую теплым молоком и карамельками.

— Как дела, головастик. Чем занимался? Тебя в садике никто не обижает?

— Пусть попробуют, я как врежу.

— Правильно. Умница. Помнишь, чему я тебя учил, сын.

— Мыть руки?

— Да, это тоже жизненно важно — гигиена, но я сейчас про другое. Что самое важное в жизни?

— Мама?

Гордон ощутил, как его симпатичное лицо превращается в маску смерти и усилием воли заставил себя улыбнуться.

— Вот те раз. Причем тут мама? Мама тут вовсе не причем. Что я тебе твержу все время, сын. Главное в жизни — уметь постоять за себя.

— Врезать, — сказал Макс, вновь ступив на твердую почву.

— Да, хорошенько врезать — это важно. Все же, главным образом, постоять за себя — значит уметь отстаивать собственное мнение. У человека должны быть убеждения. Должен быть стержень. Потому что пока ты мал, это еще ничего. Пока тебе полощем мозги только мы с мамой, ну, еще воспитательница и дантист. А вот, когда подрастешь, тут уж держись, за тебя возьмутся как следует, без дураков.

— Кто? — спросил Макс слегка обеспокоенно.

— Ну, кто. Сначала школа. Потом — университет. Потом голову тебе будут морочить подчиненные, начальники и сослуживцы. Пресса. Реклама. Коммивояжеры. Налоговая инспекция. Политики — либералы, радикалы, но особенно — центристы. И, разумеется, священники. Жирные святоши, что людям головы забивают сказками об Иисусе, ангелах и райском блаженстве. С виду чинные и благостные, и будто бы вымазаны елеем, а на деле это не елей, а…

— Что? — спросил Макс еще более обеспокоенно.

— А вот то самое, — сказал Гордон, поглядел на сына и вздохнул. Макс был таким маленьким и славным, и смотрел с таким доверием и любовью, что на Гордона нахлынули сантименты, и на мгновение-другое глубоко защемило в груди. — Макс. Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю, или просто киваешь и поддакиваешь, чтобы сделать мне приятное.

— Да, папа.

Гордон расхохотался, да так, что поперхнулся. Он все еще кашлял и давился, будто припадочный, когда вернулась Виктория и любезно треснула мужа по спине.

— Ты здоров?

— Абсолютно. А пива у нас, конечно, нет.

— Конечно, нет. Ведь у нас приличный дом, а не пивная. Хочешь, налью стаканчик вина.

— А выпив вина, я отправлюсь в салон, сделаю прическу и педикюр.

Виктория ничего не ответила на его остроумное замечание, а села напротив и стала взирать на мужа столь нежным и обеспокоенным взором, что у Гордона по спинному хребту прокатился озноб.

— Ты, пупсик, что-то неважно выглядишь.

Гордон по инерции лучисто улыбнулся жене.

— Да брось. Я чувствую себя отлично.

— Ах, с вами, мужчинами, всегда одно и то же, — проворковала Виктория и похлопала мужа по колену.

— Как? — спросил Гордон жизнерадостно, все еще не чуя подвоха.

— Вы, мужчины, склонны наплевательски относиться к своему здоровью и проявлять ненужный стоицизм, уверяя окружающих, что здоровы, когда на самом деле больны и чувствуете себя просто ужасно.

— Чего?

— Глупыш, меня ты не обманешь своей показной бравадой, — сказала Виктория, укоризненно качая головой.

— Как? — поразился Гордон простодушно. Он-то считал, что своей показной бравадой обманет кого угодно, включая себя самого.

— А так, ибо я твоя жена и должна о тебе заботиться, — отрезала Виктория непреклонно.

— Вот только не надо обо мне заботиться, — простонал Гордон, запоздало осознав, что затеяла супруга.

— Но я обязана заботиться о тебе во здравии и, особенно, в твоей болезни, — скорбным тоном протянула Виктория, — полюбуйся на себя. Ты прямо у нас на глазах разваливаешься на части, а тебе всего тридцать четыре. Ничего, я за тобой присмотрю. Стану твоей преданной сиделкой, если понадобится. Соберу тебя обратно по кусочкам, склею клеем, скреплю скрепками, замотаю скотчем. Это мой священный долг.

Гордон решил сменить тему. Пока и впрямь не развалился на части.

— Сегодня я заезжал к Бенцони, и они приглашают нас к себе на выходные. Поедем?

— Здорово, — обрадовался Макс, и напрасно.

— И не думайте оба, — отрезала Виктория, — я не собираюсь проводить целых два дня в компании этих ужасных людей, но главное — их ужасных, невоспитанных детей. Ни за какие коврижки. Ты и без того к ним что-то зачастил. И Макса с собой таскаешь тоже. Что за вздор!

Пускай и вздор, но дома у Бенцони царила настоящая домашняя атмосфера и подавалась настоящая домашняя еда. В течение трех или четырех блаженных часов Гордона никто не пилил и не донимал остроумными колкостями. Он мог есть, сколько вздумается, и попросить добавки. Он мог есть руками! Никто не сходил с ума, стоило ему забыться и начать чавкать, или глотать, не жуя, или вытереть рот рукавом пиджака. Ему без разговоров наливали отменную кружечку темного пива, и вторую наливали тоже, а больше он и не хотел. И Гордон любил возиться с детишками, пусть они порой и бывали немного шумными. Но ведь детишки же.

— Прекрасные дети, Виктория, — сказал он, тоскуя, — что в них ужасного.

— Мама, дядя Юджин и тетя Магда хорошие, у них дома весело всегда, — сказал Макс.

— А тебе пора спать, уже девять вечера, — сказала сыну Виктория, поглядев на свои наручные часы с сапфировым стеклом и корпусом из белого золота, усыпанном бриллиантами и алмазами. — Нет, даже не начинай. Ты должен соблюдать режим.

— Режим, — сказал Гордон хмуро, — пива нету, заботы о моем здоровье. Как будто мы в санатории, и за нами вот-вот явятся санитары.

— Не глупи, ребенку пора спать.

— Да пусть посидит еще, рано.

— Гордон, ты ведь отец, а отец обязан прививать ребенку понятия о дисциплине. Ты не можешь просто приходить с работы и позволять Максимилиану делать все, что ему или тебе в голову взбредет. Так что иди, уложи его в кровать. И не забудь выкупать перед сном.

К тому времени, как Гордон закончил исполнять родительские обязанности, он весь взмок, и у него и впрямь заболел желудок. Что за чертовщина. Виктория сидела в гостиной, невероятно красивая, изысканная и утонченная, листала дамский журнал, курила и дулась. Гордон подсел к ней на диван.

— Птенчик…

— Ты не видишь, я занята, я читаю.

Гордон никогда не видел, чтобы жена всерьез читала что-нибудь, разве разглядывала картинки. Но в данном случае и это не годилось, так как ненаглядная держала журнал вверх ногами.

— Птенчик, мне кажется, у нас какие-то проблемы.

— С деньгами? — быстро спросила Виктория.

— Нет. С нашим браком.

Виктория мгновенно вскипела от возмущения.

— Проблемы? Что за глупости. У меня нет проблем. Я готовлю тебе завтраки, обеды и ужины. Я занимаюсь твоим ребенком. Я каждое утро выковыриваю из-под кровати твои грязные носки. Я принимаю у нас дома толпы твоих неотесанных приятелей…

Опять чаровница Лорелея затянула любимую песенку о том, что замужество превратило ее из принцессы в Золушку. Песенку эту Гордон слышал не раз. И не два. Примерно миллион раз.

— А мне страсть как не нравится, когда ты куришь. Это вредно. Это тебе не идет. К тому же, от тебя потом пахнет дымом и серой, как от маленького чертенка. Но ты ведь на самом деле не такая? Ты ведь на самом деле очень хорошая, я знаю.

— Да кто ты такой, чтобы воспитывать меня?

— Твой муж.

— Му-уж! — передразнила Виктория. — И что теперь? По-твоему, это значит, что ты можешь приходить домой и указывать всем, что им делать, и всем тут распоряжаться и командовать? — прибавила Виктория с тем прелестным безумием, какое принято именовать женской логикой.

— Птенчик… да что с тобой стряслось.

— О чем ты?

— Тебя кто-то обидел? Напугал? Почему ты стала такой?

— Какой?

Гордон замялся, подбирая нужное слово.

— Несгибаемой.

— Несги… что?

— Такой… непреклонной.

Виктория сильно побледнела, но ничего не сказала, а молча уставилась на мужа. Гордон отобрал у нее сигарету, глубоко затянулся и продолжил:

— Пойми, птенчик. Брак — это не соревнование, кто кого пнет больней. Или кто кого умней. Или кто сильнее напугает своими воплями пятилетнего малыша. Брак это вообще не соревнование. Потому что из нас двоих… чисто физиологически… писать стоя могу только я. И, если я говорю, что мы на выходные поедем к Бенцони, значит, поедем. Нет. Ничего не говори. Просто кивни. Хорошо. А теперь, извини, пойду, полежу на диване.

2

Гордон и впрямь любил полежать на диване. Не только в отпуске. А еще в выходные и по будням, вечерами, когда возвращался с работы. Диван стоял в его домашнем кабинете. Стандартный, очень мужской диван из черной кожи. Не слишком удобный, довольно потертый, зато с подушечкой под голову, и Гордон мог вытянуться на нем во весь рост.

Справедливости ради, хотя он обожал диван до безумия, лежать ему там доводилось крайне редко. Не хватало времени. Он работал и зарабатывал деньги. Много денег. Чертовскую уйму денег. Потому что Виктории нужны были меха, бриллианты и антиквариат, и она привыкла получать все, что захочется на блюдечке с каемочкой, и само блюдечко получать тоже.

Гордон ни в чем не винил жену. У него и мыслей подобных не было. Она от рождения заслужила право на все блюдечки на свете. Она их стоила. Она их получала. Но ей было мало. Она жаждала заодно заполучить и его скромное, маленькое блюдечко. Она хотела не только его деньги, его время, его тело, но и его мысли. Каждую его банкноту, каждую его секунду, каждый его дюйм; и всегда знать, о чем он думает.

Поэтому она до глубины души оскорблялась, когда Гордон, утомленный до пены изо рта ее непомерными запросами и своими еще более непомерными амбициями, сваливался на диван и тихо лежал на нем, и умолял оставить его в покое. Она искренне обижалась, когда он говорил, что они не могут никуда пойти сегодня вечером, потому что он устал. Больше всего ее задевало, что, когда она спрашивала, о чем он думает, Гордон зверел и огрызался в ответ. Или отвечал, что думает ни о чем.

Однажды, правда, Виктория дозналась, о чем думает муж в редкие моменты отдохновения, лежа на диване. Произошло это до того, как Гордон стал чрезвычайно перспективным политиком, в те времена, когда он был молодым, необычайно прытким адвокатом.

Перед тем, как лечь на диван, Гордон проглотил отменный обед, включая десерт, выкурил сигару, пропустил кружечку, а Виктория, несмотря на несносный нрав, была редкостной красавицей и аристократкой в двадцатом колене, и эти факторы расположили его к откровенности.

— Лежа на диване, я думаю о диване, — поведал Гордон, притянув жену к себе и лениво исследуя соблазнительные выпуклости и томные впадинки ее стройного холеного тела.

— О том, на котором ты прямо сейчас лежишь? — спросила Виктория без иронии. Благодаря отцу, двум братьям, вероломному жениху и бесчисленным поклонникам она имела несчастье ознакомиться с прямолинейной, как отвес, мужской логикой, и не удивилась бы, окажись это правдой чистейшей воды.

— Нет, глупышка. Ты читала Платона? Я думаю об идеальном диване. Фонтаны, хитоны и опахала… а я лежу на диване, и знаю, что Я САМЫЙ ГЛАВНЫЙ. Могу начать войну и сам же ее закончить. Могу устроить гладиаторские бои в свою честь и заставить рабов кричать ave, Сaesar, morituri te salutant[10] под окнами своего дворца. Могу казнить, могу миловать. Могу разрушить Карфаген, поджечь Рим, прикончить Тиберия, напоить ядом Сократа, но, видишь ли, я парень мирный, ленивый, уставший до изнеможения и ничего такого не делаю.

Хоть он это говорил вроде бы шутливым тоном, Виктория поняла, что муженек изложил ей свою сокровенную мечту. Впрочем, она не до конца взяла в толк, о чем Гордон все-таки говорил, и обратилась за истолкованием его диковинных фантазий к своему психоаналитику.

— Ваш муж желает стать тираном, — объяснил психоаналитик, выслушав ее.

Виктория рассмеялась, искренне позабавленная наивностью супруга.

— Домашним тираном?

Психоаналитик напрасно потратил годы, выбивая из головы Виктории абсурдную мысль, что ее старший брат — бедный котеночек, не способный шагу ступить без ее помощи. Теперь с тем же успехом он пытался избавить ее от иллюзии, что ее муж — глупенький пупсик. Все равно Виктория беззаветно намеревалась прикончить и старшего брата, и мужа своей любовью. Это, наверное, придавало ее жизни великий, возвышенный смысл, но вот смысл жизни ее психоаналитику — едва ли.

— Что с родителями вашего мужа? — безнадежно спросил психоаналитик. Виктория и его медленно, но верно, лишала рассудка.

— Его отец — он работал сезонным рабочим на лесопилке — бросил их с матерью, когда Гордон был совсем крошкой, и ударился в бега. Гордон больше его никогда не видел и ничего о нем не знает. Его мать — она работала белошвейкой — через полтора года умерла. Ей было всего двадцать.

Гордон говорит, она угасла от горя… может, не так уж преувеличивает. Других близких родственников не оказалось, и его отправили в сиротский приют.

— Ясно. С одной стороны, ваш муж определенно пережил тяжелейшую эмоциональную травму, да еще в столь нежном возрасте. С другой стороны, маленький ребенок не в состоянии понять, что он никак не может нести ответственности за случившееся. Отец его бросил. Мать тоже бросила, когда умерла. Вероятно, он испытывал сильное чувство вины, обиды, заброшенности. Подобные чувства остаются с человеком на всю жизнь и формируют у него глубокий комплекс неполноценности.

— Комплекс неполноценности? — живо переспросила Виктория.

— Сами посудите. У других детей были родители, дом, семья, у него этого никогда не было. Опять же, система государственного социального обеспечения, Виктория — настоящая мясорубка… извините. Бог весть знает, через какие испытания вашему мужу пришлось пройти на самом деле. Тем не менее, ваш супруг прошел через это, и не просто выжил, а преуспел, причем необычайно преуспел. Что это значит?

— Да? Что?

— А то, что ваш муж — человек чрезвычайно сильный, жесткий, упорный, необычайно целеустремленный, умный и амбициозный. Однако, по видимости, честолюбие не есть только врожденная и, кстати, похвальная черта его характера, а является, вдобавок, оборотной стороной его комплекса неполноценности. Вероятно, ваш муж серьезно неуверен в себе. Смертельно боится быть снова брошенным или отвергнутым. Разумеется, все люди боятся этого, но в его случае страх, очевидно, достигает столь немыслимых, болезненных пределов, что заставляет его в глубине души жаждать быть кровавым тираном. Попробуйте-ка отвергнуть тирана. Попробуйте раскритиковать его или вступить с ним в пререкания. Вы мигом отправитесь на плаху.

Виктория фыркнула.

— Неуверен в себе? Гордон? Да вы бы видели его! Гордон буквально невыносимо уверен в себе. Он такой пробивной.

Он может быть невероятно наглым. Прямо-таки развязным. Заболтает вас в момент, очарует, станет вашим самым лучшим, самым близким другом, потом беспощадно вас прикончит, получит деньги за вашу голову и отправится пить пиво, и играть в бильярд. Неуверен в себе! Я не могу представить, что может смутить эту тупую, неотесанную деревенщину!

— Так, так. И часто вы называете мужа тупым, неотесанным деревенщиной?

— Да. Часто. А что.

— А как вы еще его называете?

Виктория необычайно оживилась.

— Болваном, деревенским олухом, дураком, тупицей, недоумком, идиотом, кретином, жалким неудачником, ну, еще пупсиком…

— Подразумевая розовую пластмассовую игрушку, в которую можно играть, пока не надоест, а, когда надоест, бросить в самый темный, пыльный угол и найти игрушку получше?

Виктория рассмеялась.

— Ах, опять эти ваши смешные психологические штучки. Это просто ласковое прозвище.

— Я не понимаю, Виктория, раз ваш муж такой дурак…

— Но я не виновата, мой муж и правда — дурак!

— Зачем тогда вы вышли за него замуж?

— Да? И правда — зачем? — поразилась Виктория.

— Это я вас спрашиваю: зачем! Значит, в вашем муже все-таки есть что-то хорошее? Подумайте и скажите мне.

Виктория подумала.

— Гордон… он забавный.

— Что вы имеете в виду? Веселый? Жизнерадостный?

Виктория поморщилась.

— Нет, не то. Он не психопат какой, чтобы быть веселым и жизнерадостным. Это другое.

— Комичный, что ли?

— Какой?

— Такой, знаете ли, комичный недотепа.

— Ах, какой вы непонятливый, — протянула Виктория, с досадой глядя на психоаналитика, — сами вы недотепа.

Никакой он не недотепа. Я бы не стала выходить замуж за недотепу. Он не комичный. Он не клоун. У него серьезная, респектабельная работа, и он целый день проводит в костюме и галстуке.

— Хорошо. Какой он как человек, Виктория?

Лицо ее смягчилось, щеки зарумянились.

— Ну, он высокий, широкоплечий, не красавец, но невероятно симпатичный. У него ямочка на подбородке и аккуратная, крепкая, подтянутая зад…

— Ваш муж неплохо выглядит, понятно, но какой он как человек? Не как юрист. Не как мужчина. Просто как человек. Как человеческое существо.

Виктория призадумалась, вспоминая, какой он.

Гордон абсолютно не умел танцевать. Не то, чтобы он не мог при желании выучить хотя бы пару несложных па, но он считал, что танцы — абсолютно не мужское занятие, вот охота на оленей, драки и распитие пива в баре — это другое дело, это по-мужски. Он знал все ругательства на свете и все законы тоже. Иногда он был очень грустный. Когда он курил сигару и блаженно щурился от дыма, то напоминал мудрого Чеширского кота. А, когда он спал, то сопел, кусал подушку и пускал слюнки, как маленький ребенок. Иногда он был очень грустный. Он ненавидел бантики, рюшечки, оборочки, крошечные кофейные чашечки. Он готовил Виктории завтрак, приносил ей в постель, ложился рядом и сам съедал все подчистую, а потом они занимались любовью. Когда он принимал душ, то пел, чистосердечно полагая, что никто его не слышит, хотя его голос разносился по округе минимум на десять миль. У него были толпы приятелей и знакомых, а также знакомых знакомых и приятелей приятелей. Он дарил ей цветы и бриллианты. Иногда он был такой грустный…

— Я ведь говорю, он забавный… и…

— И?

— Иногда он бывает очень грустным.

— Почему?

Виктория очнулась.

— Откуда мне знать.

— Возможно, у него неприятности на работе, или плохое настроение, или он что-то не то съел за завтраком, и у него болит живот? Что случится страшного, если вы подойдете и выясните у мужа, почему ему грустно. Вашему мужу будет приятно, что вы им интересуетесь.

— Еще чего. Если он поймет, что я им интересуюсь, хоть немного, Гордон же сразу лопнет от самодовольства, сядет мне на шею и примется мною помыкать и указывать мне, что делать. Он и сейчас пытается. Иногда у него получается! Брр!

— А вам не приходит в голову, что, когда ваш муж указывает вам, что делать, он делает это не с целью втоптать вас в грязь и унизить, как с ним проделываете, очевидно, вы, а потому, что он старше, умней, у него больше жизненного опыта, он желает вам добра и заботится о вас?

— Ваша мужская солидарность, отдающая писсуаром… фу. Какое отношение это все имеет к тому, что мой глупыш мечтает стать тираном.

— Я уже вам говорил про его комплекс неполноценности.

— И что?

— А то, что вы изо дня в день его унижаете, и высмеиваете, и раздуваете до невиданных пределов его комплекс неполноценности. Это все равно, как если бы вы били его каждый раз носком туфельки в пах. Самый умный, самый зрелый, самый великодушный мужчина не способен с юмором или пониманием относиться к тому, что его бьют в пах. Он не способен при этом быть стойким или галантным. Он способен испытывать только невыносимую боль. Это не психология, а биология чистой воды. И его мечтания — своеобразная компенсация не только за страдания, что он пережил в детстве, но и за те, каким подвергаете его вы.

— Что за глупости! Тиран! Какой из него тиран? Он ребенка не шлепнул ни разу. Мямля! Болван! Тупой идиот… это я про вас!

— Понимаете, Виктория, тут есть еще одна проблема. Вернее, две.

— Какие?

— Во-первых, если кого-то постоянно по поводу, а особенно без называть недоумком, то он начинает себя вести раньше или позже, как полный недоумок. А, во-вторых, всякое действие равно противодействию. И это уже не биология, а механика, точнейшая наука. Нельзя сжимать пружину бесконечно долго, однажды она распрямится и ударит вас. Кстати, надеюсь, ваш супруг не планирует заниматься политикой?

Виктория хлопнула длинными ресницами.

— Поразительно! Как вы догадались? Гордон всегда хотел сделать большую, грандиозную политическую карьеру, еще до того, как познакомился со мной. А с тех пор, как мы поженились, он говорит об этом беспрестанно.

Психоаналитик уставился на нее со стылым, заиндевелым ужасом.

— Не волнуйтесь, — промолвила Виктория дружелюбно, — ни черта у него не получится. Этот обалдуй не в состоянии без моей помощи отыскать свои носки, которые сам вчера и запихал под кровать. А еще… не знаю, какое отношение это может иметь к его дурацкой мечте стать самым кровавым тираном в истории человечества, но он жуткий гомофоб, ипохондрик и устраивает спиритические сеансы. Ой, что с вами? Вы, никак, упали в обморок?

* * *

Гордон так и заснул на диване, а поутру, открыв глаза…

— Вот те раз, — простонал он, вскочил и грациозно, как олень, метнулся в ванную.

Черт знает, что это было. Везувий и Помпеи померкли и поблекли по сравнению с этим величественным, опустошающим извержением. Лишь час спустя, не меньше, Гордон покинул юдоль скорби и позора, ощущая себя легким и воздушным, словно пирожное безе на солнцепеке.

Кое-как собрав себя по кусочкам, он побрился, надел рубашку, застегнул брюки и дотащил страдающее тело до роскошно обставленной столовой, где прелестная Виктория кормила их очаровательного сынишку завтраком. От запаха жареного бекона, масла и хлеба Гордону опять сделалось дурно.

— Доброе утро, папочка, — поздоровался Максимилиан и с изумлением пронаблюдал, как отец, издавая хриплые вопли и на ходу расстегивая брюки, разворачивается и мчится в уборную. Замерев с ложкой, полной овсянки, Макс вопросительно поглядел на мамочку.

— Что такое, головастик.

— Папа…

— Я ведь еще вчера вечером его предупреждала, что утром кому-то будет плохо. Побудь славным мальчиком, отнеси папе свежую газету. Ему сейчас наверняка страсть как хочется почитать что-нибудь.

— Да. Сейчас.

Через какое-то время Гордон вернулся, шатко ступая, с газетой под мышкой, зеленый, не считая рдеющих пятен на скулах.

— Ужас, — сказал он страдальческим шепотом, — вы бы почитали, что пишут в газетах!

Скривив уголок рта, Виктория налила мужу чаю с лимоном.

— Ты бы выпил таблетку.

— Зачем это? Я себя чувствую прекрасно.

— Ты уверен, майн либхен?

— А то! — проговорил Гордон, ужасаясь.

По неведомым причинам жена обожала с ним нянчиться, когда ему случалось малость прихворнуть. Виктория тотчас становилась приторно сладкой, будто сахариновый сиропчик, пичкала муженька какими-то гадкими микстурами и щекотала пупсику животик. Гордон не знал, что с ней такое. Может, в детстве не наигралась в куклы?

— Хорошо, как скажешь. Допивай сок и собирайся. Мы опаздываем, — велела Виктория сынишке.

— Куда опаздываете? — спросил Гордон с мрачным предчувствием, и мрачное предчувствие не обмануло его. Мрачные предчувствия вообще никогда не обманывали его, за целую жизнь не подвели ни разу.

— На урок музыки, — ответила Виктория, невероятно аккуратно рассчитав тот момент, когда муж поднес к губам чашку ужасно горячего чая. Одной половиной чашки Гордон поперхнулся, а вторую вылил на себя.

— Какой, на хрен, музыки? Ты мне ни хрена не говорила ни о какой на хрен музыке, — наконец, выговорил он, перестав шипеть от боли.

Виктория приподняла безупречные брови.

— Разве? Все равно. Я подумала, будет очень замечательно, если наш маленький мальчик научится играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. И будь так любезен впредь следить за своим языком, вот олух ты!

— О, миль пардон, мадемуазель. И на каком на хрен музыкальном инструменте будет играть наш маленький мальчик?

— На скрипке.

Гордона бросило в жар. Он оттянул воротник рубашки.

— Скрипка… это такая штука со смычком?

— Да. Со смычком и… как ее там? Канифолью. Я нашла Максу преподавательницу. Конечно, занятия обойдутся дорого, но мы ведь не будем экономить на единственном ребенке.

Гордон поглядел на сына, для которого тоже явилось откровением, что ему придется учиться играть на скрипке. Ни малейшего восторга по данному поводу его славная веснушчатая мордашка не выражала.

— Пташечка моя, пойми, чтобы играть на скрипке, нужен музыкальный слух, которого у Максимилиана нет, хоть тресни!

И впрямь, музыкальный слух у Макса отсутствовал напрочь. В этом Макс весь пошел в отца, которому в младенчестве оба уха отдавил медведь-гризли. Оттого Гордон в музыке не разбирался и не любил ее, признавая разве военные марши. Впрочем, Виктория сочла эти отговорки невразумительными и несущественными.

— У тебя, Гордон, тоже нет слуха, но это совсем не мешает тебе каждое утро распевать в ванной военные марши. Лет двадцать практики, и все получится. Ты ведь каким-то чудом выучился есть при помощи вилки и ножа, и иногда сморкаешься в салфетку, а не в рукав пиджака — какое достижение.

Правда, Максу в самом деле придется много заниматься. Мы купим скрипку…

— А мне купим мыло и веревку, — рявкнул Гордон.

— Мне непонятен твой сарказм, — сказала Виктория чопорным тоном леди Совершенство.

— А мне непонятно, на кой ляд мальчугану скрипка! Ты еще отдай его учиться танцам!

Макс запаниковал.

— Папа, я не хочу учиться танцам.

— Конечно, — сказала Виктория ядовито, — ты ничего не хочешь, а хочешь вырасти таким же неотесанным, как твой отец. Грубым, невоспитанным, волосатым, как бабуин. Лживый, вероломный бабуин. Большая, злая обезьяна.

Гордон с Максом переглянулись, но было ясно, что их уделали подчистую, дальнейшее сопротивление бесполезно и приведет лишь к отягощению наказаний. Макса, к примеру, на неделю лишат сладкого, а его папашу — секса.

— Отлично, раз ты считаешь, что это нам всем необходимо, я сам с Максом съезжу, поглазею на канифоль и смычок, — сказал Гордон, вставая и засовывая руки в карманы брюк.

— Нет. А то я тебя впервые вижу. Ты ведь потащишь ребенка в пивную, или играть в бильярд, или еще куда-нибудь, а я не хочу, чтобы ты водил моего маленького ребенка по злачным местам. Я сама с ним съезжу.

— Виктория, ты и без того слишком много времени проводишь с нашим маленьким ребенком. Мальчики, которые слишком привязаны к своим мамочкам, плохо заканчивают.

— О чем ты? — спросила Виктория нервно и сердито.

— О том, что сначала маленькие мальчики очень любят свою мамочку, а потом принимаются носить мамочкины платья и мамочкины туфли, и пользоваться мамочкиной косметикой. Объяснить тебе, что произойдет дальше? Или с ним случится еще что-нибудь плохое. Не настолько ужасное, но все равно очень плохое. Вот, к примеру, заглянет он вечерком в бар, нарвется там на какую-нибудь пьяную скотину и, вместо того, чтобы угостить ее апперкотом, очень удивит ее игрой на скрипке. И куда же, позволь спросить, он побежит с разбитой мордой? Знамо дело! К любимой мамочке! Тьфу!

В глубине души Виктория сознавала, что муж прав, но что она могла поделать? Ведь она была мать и, как всякая мать, мечтала увидеть сына с умытой мордашкой, в аккуратном костюмчике, играющим на скрипке. Со смычком. И канифолью.

— Канифоль, — сказала она мужу почти жалобно.

— Ты даже не знаешь, что значит это слово! — провыл Гордон, теряя самообладание.

— Ха! Можно подумать, ты сам знаешь!

— Я-то знаю! Правда, знаю! Я — дипломированный юрист! Доктор права! Я государственный чиновник первого ранга, черт возьми! Мой коэффициент интеллекта, черт дери, равен ста восьмидесяти!

Череда бессвязных восклицаний ничем не помогла, поскольку через пять минут Гордон непостижимым образом очутился в детской, наблюдая, как сын переодевается в парадный костюмчик с галстуком-бабочкой и белой рубашкой, и завязывает шнурки на ботинках. Когда сын был готов, Гордон взял расческу, поплевал и причесал Максу светлые вихры.

— Прости, сын, — повинился он, закончив.

— Ничего, папочка…

— Ох. Веди себя хорошо. Говори «спасибо», «пожалуйста» и прочее. Маме будет приятно. Да… я тут совсем замотался и забыл, у меня для тебя подарок.

— Но у меня не скоро день рождения, папа.

— А это не в честь дня рождения или еще какого праздника. Просто я тебя люблю, сын, — сказал Гордон, силясь не провалиться под землю от слюнявого умиления.

— Я тебя тоже люблю папа… ну, даже без подарка.

— Здорово, конечно, но разве не хочешь посмотреть?

— Хочу…

К полному восторгу сына, Гордон достал и надел ему на руку часы, застегнув на запястье настоящий кожаный ремешок. От восхищения Максу на глаза навернулись слезы.

— Спасибо, папа, но я еще не умею очень хорошо узнавать время…

— Значит, научишься, делов-то. И еще. Часы механические, с ручным заводом, так что тебе придется их подводить и следить, чтобы они не останавливались. Возьми привычку делать это в одно и то же время, лучше с утра. Давай, покажу, как это делается. Ты все понял?

— Да.

— А про стрелочки, большие и маленькие, поговорим позже. Теперь иди, а то мне надо опять почитать газету.

Хорошо, хоть он закрыл здесь еще не все оппозиционные газеты. Несколько оставил. Как раз для подобных случаев.

— Папа.

— Чего еще.

— А почему…

Гордон похолодел. О, нет. Только не сейчас! Аисты. Капуста. Птички. Пчелки…

— А почему ты бываешь такой грустный, папа?

3

В качестве компенсации себе за эту невыносимую канифоль Гордон собрался лечь и полежать на любимом диване, мечтательно глядя в потолок и размышляя о всяческих приятных вещах, но ничего не вышло. Во-первых, его донимало несварение. Во-вторых, даже в отпуске и с расстроенным желудком Гордон все равно оставался важным должностным лицом. Ему пришлось ответить на уйму неотложных деловых звонков, потом к нему заехали из канцелярии и привезли увесистую стопку документов на подпись; потом он принял с отчетами министра внутренних дел, министра транспорта, директора местного департамента Отдела Благонадежности, главу Комитета по Цензуре, а также генерального прокурора Салема.

К тому времени, как Гордон со всеми переговорил, все подписал, уладил все неотложные вопросы, он вконец измучился и чувствовал себя по-настоящему паршиво. Наглотавшись каких-то оранжевых пилюль, он выпил еще чашку крепкого чая, лег на диван в обнимку с блевотным тазиком и завернулся в плед, трясясь от озноба и удушливой злобы.

— Значит, вот вы как, — бормотали его губы, — ничего, я вам еще покажу…

Постепенно явь перетекла в диковинный, дурманящий сон. Во сне был плац, и марширующие бесконечными шеренгами солдаты, уходящие по этому грандиозному, бесконечному плацу вдаль, за линию горизонта, к небу, расцвеченному заревом зарниц, мириадами оттенков красного, от неспешно царственного пурпура до бурлящей и кипящей, венозно-алой киновари.

Солдаты маршировали, а он стоял высоко-высоко на парадной трибуне, в парадном мундире, и смотрел в их юные, страстные, отмеченные печатью смерти лица. Он был полон высочайшей, божественной любви. Он был и прокурор, и палач, и высший судия в одном лице. Он был мраком, адской геенной, забвением, вечной погибелью. В грохоте кованых солдатских сапог, в барабанном бое, в звуках военных маршей из охрипших динамиков, в залпах салютов он слышал свое имя. Он слышал…

Но, разумеется, это был сон. Всего лишь сон.

— Гордон.

— Ммм.

— Проснись.

Гордон приоткрыл левый глаз, следом правый, поглядел на жену.

— Уже прилетела?

— Откуда прилетела? — не поняла Виктория.

— Неважно. Как там все прошло.

Виктория стыдливо порозовела перламутровыми ушками, присела на край дивана и продемонстрировала мужу стройные, длинные, аппетитные ножки в шелковых чулках и круглые колени, едва прикрытые юбкой.

— Ясно, наш сын вырастет великим скрипачом, зажиточная старость мне обеспечена.

— А я купила тебе пива, — проговорила Виктория с намеком на примирение.

Конечно. Единственный раз в жизни ему ни капельки не хотелось пива, так она его купила.

— И носки, — прибавила Виктория, еще больше порозовев ушками.

— Пиво и носки. Когда-нибудь эта романтика меня вконец доконает, ей-Богу, — пробурчал Гордон, — ох…

— Газету?

Дочитав от корки до корки очередную газету, Гордон, мокрый от пота, дотащился до спальни и рухнул на кровать. Виктория принесла ромашкового чаю с сухариками и грелку, сняла с него ботинки и укрыла одеялом. Отчего он в ботинках?… Собирался ехать куда-то? Гордон долго упирался и ни о чем не хотел рассказывать жене, но, в конце концов, Виктория вытянула у него признание, что вице-губернатор собрался нанести незапланированный визит в Лас-Абердин, но не сумел из-за трагикомических последствий вчерашнего злоупотребления жареными ребрышками.

— А что там стряслось, в Лас-Абердине?

— Беспорядки, — ответил Гордон сквозь зубы. Виктория припомнила, что видела что-то по поводу беспорядков в вечерних новостях, когда кормила Макса ужином. Акция протеста, устроенная противниками политики нынешней администрации. Плакаты, речи, пылкие ораторы, возмущенные ущемлением гражданских свобод и прав, а также тем, что герр Джерсей единолично узурпировал власть на Салеме. Под свист и улюлюканье кроткого пупсика обозвали разными скверными словами и сожгли его симпатичное чучело.

— Беспорядки… их устроили те шуты гороховые, что орали доколе и долой… и обозвали тебя приспешником крупного капитала?

— Вот объясни мне, птенчик, почему некоторые гнусные подстрекатели и провокаторы не могут отличить приспешника крупного капитала от скромного слуги народа. Чего я там узурпировал. Неужто Таггерт был лучше?

— Раньше этих выродков затоптали бы лошадьми, — посочувствовала мужу Виктория. — Почему так не делают сейчас, не понимаю.

— Говорят, будто времена наступили другие, гуманные, просвещенные, — сказал Гордон, нехорошо улыбаясь.

— Не нравятся мне эти времена. Совсем не нравятся.

Гордону тоже страсть как не нравились эти времена, как и мрази, невразумительно обзывающие первого вице-губернатора приспешником крупного капитала. Предположим, вопли о приспешниках он еще мог счесть конструктивной критикой в свой адрес, но мрази одними воплями не ограничились, а соорудили баррикады, начали забрасывать представителей правопорядка камнями и бутылками с зажигательной смесью, принялись громить магазины и лавки.

— Там что-то серьезное? — спросила Виктория, встревоженная тем, что муж погрузился в мрачное раздумье.

— Ну… власти держат ситуацию под контролем.

Про то, что власти держат ситуацию под контролем, Виктория тоже слышала в новостях, но, в принципе, это мало что значило, учитывая, что власти держали под контролем и прессу.

— А что там происходит на самом деле? — спросила она, вздрогнув.

— Да то и происходит. Беспорядки. Поджоги. Стрельба. Есть погибшие.

— Какой ужас, — прошептала Виктория.

— Хорошего мало, врать не стану. Хочется верить, все обойдется. Не хочу омрачать свой отпуск ужасным кровопролитием.

Виктории тоже не хотелось омрачать мужу отпуск ужасным кровопролитием, но им уже довольно давно следовало потолковать кое о чем.

— Помнишь, ты вчера говорил, будто брак — это не соревнование. Значит, друг ради друга порой мы должны идти на жертвы…

— Птенчик, — взмолился Гордон, — давай возьмем себя в руки и хоть на минутку побудем унылыми реалистами! У Максимилиана нет способностей к музыке, а также к пению и танцам. Зато у парнишки неплохие спортивные задатки, он сносно пишет и читает, со счетом похуже, но перед школой мы наймем хорошего репетитора…

— Нет, я имела в виду другое.

Виктория попыталась выказать такт и терпение, донося до мужа свои выстраданные соображения, но получилось не слишком удачно.

— Гордон… ты должен избавиться от Чамберса!

— Так. И какое отношение это имеет к нашему сыну?

— Никакого. Просто ты должен взять и избавиться от Чамберса!

Виктория поразилась, какое у мужа сделалось обиженное лицо. Будто она подкралась и вонзила ему в спину зазубренный кинжал.

— Дьявол! И ты туда же! Я думал, он тебе нравится!

— Не спорю, твой астролог довольно приятный и обходительный… для проходимца… и постоянно рассказывает людям, что все у них будет хорошо… но дело в другом. Твой замечательный Чамберс приходит к нам домой, обедает и ужинает, пугает Макса своими амулетами, курит здесь свои фимиамы. И… у него имеются на тебя виды, — прибавила Виктория, помолчав секунду.

— Какие еще виды, — спросил Гордон, оторопев.

— Какие… твоему ясновидящему лучше знать, наверное, но что это он все время тебя похлопывает по плечу и трогает за колено.

С тем же успехом Виктория могла стукнуть ненаглядного супруга булыжником по затылку. Гордон махом провалился в оцепенение, где ему отказали остатки здравого смысла.

— Виктория, что ты несешь! Ты бредишь!

— Может быть, но, когда твой астролог гостил у нас в прошлое воскресенье, ты встал и пошел принести нам напитки, а он сидел и пялился на твой зад.

* * *

В совершенной — и опрометчивой — уверенности, что теперь с Чамберсом покончено, Виктория крепко и сладко уснула, едва уронив голову на подушку. Как прежде и мужу, ей приснился сон, странный, но увлекательный до невозможности. Будто она летела куда-то, оседлав и пришпорив, как сноровистую лошадь, метлу — дикая, свободная, бесстыдно обнаженная. Над землей распростерла вороньи крыла беззвездная ночь, и в самой сердцевине ночи, будто приколоченный к небосводу гвоздями, висел огромный диск луны Салема, Танкмара, зеленый и окруженный сверкающим желтым ореолом, подобно зловещему кошачьему глазу.

Виктория неслась во весь опор, понукая метлу, пританцовывая и кувыркаясь высоко-высоко в чистом холодном воздухе. С высоты в три сотни миль деревья, и лоскутные одеяла полей и пастбищ, и серебряные ленты рек, и серпантины скоростных магистралей казались ненастоящими, игрушечными. «Ах, как славно», — думала она во сне, испытывая блаженство от полета, своей наготы и лунного света; но она не просто летела, а мчалась к чему-то блистающему и грандиозному и, кажется, оно было совсем близко, и звало, и манило, это невиданное счастье, но вдруг зеленая луна вспыхнула, слепя ее, и, захлебываясь беззвучным криком, Виктория полетела вниз…

Все тело ее подсознательно напряглось в ожидании страшного удара, когда, жадно хватая ртом воздух, она распахнула глаза. И очутилась в собственной мягкой постели с шелковыми простынями. Одна.

— Что… где…

Включив ночник, Виктория обнаружила на прикроватной тумбочке записку от мужа. Он все же поехал в Лас-Абердин. Похоже, дела в городе и впрямь обстояли далеко не лучшим образом, раз он сорвался среди ночи, невзирая на отпуск и несварение.

— Надеюсь, все не так плохо…

Теперь ей захотелось выпить стакан горячего молока. Виктория села на постели, подобрав ноги, позвонила в серебряный колокольчик и подождала, пока из передней появится ночная горничная. Никто не пришел. Наморщив нос, Виктория позвонила еще раз. И опять ничего не произошло.

— Ох, сейчас встану и всыплю кому-то по первое число…

Выбравшись из постели, Виктория набросила пеньюар, заколола волосы серебряным гребнем и вдела ноги в домашние туфли на семидюймовых каблуках, с меховыми помпонами на острых мысках. А потом… случилось что-то страшное. Без всякого перехода Виктория словно ухнула в бездонный колодец, а, придя в себя, обнаружила, что стоит посреди слабо освещенной гостиной, и со стен взирают с остекленелой тревогой головы оленей, кабанов и медведей. И еще там был…

— Доброй ночи, Виктория.

Небрежно, по-хозяйски развалясь в кожаном кресле у камина, Чамберс ворошил кочергой угли. Перед ним на кофейном столике стоял хрустальный магический шар, накрытый куском черного бархата.

— Мистер Чамберс.

— Как поживаете, — проговорил он спокойно.

Виктория потерла глаза. Как злой колдун оказался здесь, да еще среди ночи? Прислуга, охрана, сигнализация, неприступный семифутовый каменный забор, злющие сторожевые псы, способные разорвать в клочья любого незваного гостя. Разве собаки не должны были залаять, когда он зашел в дом?

— Ваши собачки спят, Виктория, — ласково сказал колдун.

— А охранники?

— И охранники ваши спят, и прислуга, и ваш сын.

Виктория повернула голову и увидела в холле неподвижные, как статуи, фигуры охранников, замершие в тех позах, где их застиг глубокий, неодолимый сон.

— Как вы это провернули?

— Скажем, не самый легкий трюк, но и далеко не самый сложный для меня, — ответил Чамберс, омерзительно чувственными движениями поглаживая свою кудрявую козлиную бородку.

— Но… как вы отключили сигнализацию?

— Тут все просто донельзя. Ваш муж мне долго и подробно объяснял и рассказывал, как она отключается, сообщил все коды доступа, а также выдал мне запасной комплект ключей от вашего дома. От вашей городской квартиры. От своего рабочего кабинета. И банковского сейфа. Заодно любезно сообщил мне номера ваших банковских счетов.

Поразительные известия заставили Викторию покачнуться, но, в целом, она осталась спокойна и несгибаема. План действий моментально созрел в ее голове. Завтра поутру она доберется до салемского филиала Корпорации. Или напрямую свяжется с братом и объяснит суть проблемы. Никита, солнышко, будет рад помочь. Меткий снайпер превратит мозги Чамберса в нашпигованное огнем и свинцом осиное гнездо.

— Ясно. Вы все же не шарлатан. Вы великолепный, умелый гипнотизер. Вы гипнотизируете моего мужа? Но на самом деле ничего такого нет.

— А вот и есть, — не согласился Чамберс и повел по комнате пухлой, унизанной тяжелыми перстнями, рукой, и в углах комнаты зашевелились, задышали, заметались слуги колдуна, чудовищные, древние тени. Бесформенные, неживые, но овеществленные, рабски покорные и податливые, тени шпионили, подслушивали, подсматривали, а потом возвращались к хозяину и доносили, выбалтывали тайны и секреты, пересказывали сплетни и грязные слухи.

От вида теней у Виктории в голове сделалось пусто, дыхание сбилось, и принялись подгибаться ноги, особенно когда она разглядела, что у слуг злого колдуна есть призрачные лица, сотканные из потоков курящейся эктоплазмы, и лица эти — наполовину человеческие, а наполовину — раскосые кошачьи морды.

— Что это за твари? — прошептала она мигом севшим голосом.

— О, Виктория, они очень древние. Призванные, Пожранные, Падшие, Перерожденные.

— Они… могут причинить мне вред?

Чамберс усмехнулся.

— Достаточно их прикосновения, чтобы высосать из вас жизнь, целиком, без остатка. Если я прикажу, разумеется. Но я, конечно, ничего подобного приказывать им не буду. Не бойтесь. Подойдите, — и Чамберс поманил ее пальцем.

Виктория, сама себе не веря, подошла, медленно, мягко ступая.

— Присядьте, — сказал Чамберс, приветливо кивнув на кресло напротив.

Признаться, Виктория не понимала, отчего до сих пор не напрудила в свои кружевные штанишки. Невзирая на увещевания астролога, она была напугана до смерти, хотя и отчаянно силилась не показывать вида.

— Но… кто вы такой? Неужели и впрямь колдун? Колдовство… тени… как это возможно?

Маслянистое лицо Чамберса, разукрашенное, как мазками алой и желтой краски, отблесками пламени, отобразило досаду. Он явно не испытывал желания распространяться об источнике своих сверхъестественных сил, но, все же, сообщил Виктории кое-что.

— Секреты тьмы с детства манили и привлекали меня. Я посвятил долгие годы… да что там, десятилетия, штудируя ветхие фолианты, изучая древние магические ритуалы и обряды, проводя алхимические опыты, рыская по кладбищам в поисках запчастей для моего гомункула. Для целой армии гомункулов! К сожалению, тех компонентов, что я сумел разыскать на погостах и кладбищах, оказалось недостаточно, и мне пришлось устроиться на работу в морг, где я сумел получить доступ к гораздо большему разнообразию биологических материалов…

Виктория не сумела сдержаться от негодующего возгласа.

— Ты больной, извращенный выродок!

— Да, с точки зрения примитивной обывательской морали я и впрямь переступил черту, но мною руководили высшие цели! Увы, мне не удалось их достичь. То есть, удалось… хотя и не в полной мере. Но, в целом, можно сказать, мои усилия окупились с лихвой. Меня заметили. Демоны… могущественные существа, которые поделились со мной своей силой и своими знаниями. Мне доводилось слышать, что люди, которые прежде сталкивались с этими демонами, сходили с ума или умирали… но не я. Когда они пришли ко мне, я ждал и был готов. Я был…

Чамберс замолчал, будто силясь справиться с нахлынувшими сильными чувствами.

— Да, был… впрочем, довольно обо мне. Давайте поговорим о вас, Виктория. Расскажите мне, отчего вы так расстроены.

— Я вовсе не расстроена… о чем вы, не пойму.

Чамберс перегнулся через столик и взял ее за руку.

— Виктория, — сказал он, проникновенно и преданно заглядывая своей затравленной жертве в глаза, — не надо меня бояться. Я вам ничего плохого не сделаю. Я здесь, чтобы помочь.

— Помочь? Зачем вы постоянно забиваете Гордону голову вашей… чушью?

— О? Нет. Эта чушь, как выразились, всегда была у него в голове. Как тина в пруду, — проговорил Чамберс, заставив ее подумать о стоячей, подернутой плесенью глубокой воде и об утопленниках, — у вашего мужа в голове вообще чрезвычайно много увлекательного. Работать с ним на редкость тяжело, но оттого вдвойне интересно. Вам ведь тоже с ним тяжело приходится, девочка? — поинтересовался Чамберс необычайно сочувственно, напрочь сбив с толку Викторию своим замечанием.

— Да, но…

— Упрямый, как осел.

— Да.

— Ни за что на свете не признается, что неправ. Никогда. Да?

— Да, — согласилась Виктория, уже скверно понимая, о чем идет речь.

— Да, — кивнул Чамберс, весь источая ласку и сочувствие, — мужчины. Безответственные свиньи. Жалкие, никчемные, бесполезные существа. Если за ними не приглядывать каждую секунду, они такое натворят, правда?

— Да, мужчины, они… постойте! Вы смеетесь надо мной, да? Ничего. Гордон пообещал мне от вас избавиться!

— Знаю, — сказал Чамберс без тени тревоги, — уже далеко не впервые, заметьте, ваш муж хочет от меня избавиться. Мои завистники и недоброжелатели постоянно рассказывают обо мне герру Джерсею всякие гадости, а он слушает… слушает и верит. Ваш муж такой доверчивый… такой наивный. Такой, понимаете ли, грустный… грустный и печальный человек, ваш муж…

— Отпустите, — беспомощно прошептала Виктория.

Вместо того Чамберс еще крепче сжал ее запястье. Больно ей не было, но хватка злого чародея определенно отдавала чем-то липким, непристойным, как если бы он был нежной, сочувствующей пиявкой. Виктория попыталась вырвать руку, но не сумела, а чародей продолжал смотреть на нее пристальным взглядом, который обволакивал и пробирался под кожу. Правый глаз Чамберса был глаз как глаз, разве неправдоподобно хитрый и лживый, а вот левый — черный, абсолютно мертвый, и в невыразимой глубине этой липкой, мертвой черноты размеренно щелкали и стрекотали жвала Великой Самки Богомола.

— Ах, Виктория. Поймите, я забочусь о вашем муже. Он мне нравится, клянусь. Отличный он парень, хотя, между нами говоря, чуточку туповат. Но я делаю для него все возможное и невозможное. Все ради его блага. Все ради для его пользы… а вы? Вы делаете?

— Да…

— А он этого совершенно не ценит, верно я говорю?

Виктория всю жизнь мнила себя женщиной рациональной и на редкость практичной, не склонной к дешевым сантиментам, но вдруг ей тоже стало очень грустно, грустно и печально, да так, что она навзрыд разрыдалась, изнемогая от сладкой, щемящей жалости к себе.

— Как вы правы… не ценит… постоянно шатается где-то… охота и пиво… ругается… обозвал меня несгибаемой… мне было так обидно, вы не представляете. Как он мог сказать мне такую ужасную вещь. Он, наверное, совсем меня не любит, — прибавила Виктория, размазывая кулачком слезы по лицу.

— Вот как, — отозвался мистер Чамберс с нечеловеческим состраданием, — успокойтесь. Не надо плакать. Глубоко вздохните, хорошо… мы с вами поработаем над этим. А хотите, я вам покажу что-то очень интересное? Вы сразу перестанете плакать и огорчаться.

Крючковатыми пальцами Чамберс сдернул с магического шара бархотку. Тусклая и непроницаемая поверхность хрустальной магической сферы постепенно начала светиться, будто разогреваясь изнутри, и вот, в зыбкой глубине Виктория увидела…

Фонтаны.

Да, фонтаны, пурпур, и хаос, и пылающие, разоренные города, тлен и смерть, и виселицы, кипящие океаны ненависти, бурлящие моря крови, и виселицы, виселицы, виселицы…

А на виселицах болтались они.

Насильники. Растлители малолетних. Убийцы. Казнокрады. Наркодельцы. Наркоманы. Пьяницы. Шлюхи. Сутенеры. Писаки из бульварных газетенок. Врачи подпольных абортариев. Владельцы игорных домов. Сепаратисты. Террористы. Коррупционеры. Аристократы. Бюрократы. Банкиры. Писатели. Поэты. Художники. Актеры. Абсентеисты. Анархисты. Монархисты. Слишком богатые. Слишком бедные — тоже. Слева — левые. Справа — правые. Посередине — центристы. А также гуманисты всех расцветок и мастей, что вечно путаются под ногами у порядочных людей и мешают наводить порядок, а потом ноют по поводу растущей безработицы, перенаселения и экономического спада. Бродяги — у порядочных людей должно быть собственное жилье. Ленивые бездельники — порядочный человек должен работать в поте лица, я считаю, и…

Вся эта грязь.

Выжечь заразу огнем и мечом, пригвоздить к кресту, распять… а, когда он поизведет эту нечисть, он умоет руки от крови, и…

О, да. Вот тогда он ляжет на диван и будет отдыхать от своей невыносимо тяжкой, утомительной работы.

— Что это? — прошептала Виктория. — Что это вы мне показываете?

— Нравится?

— Ну… вы хотите сказать, что Гордон не всегда будет вице-губернатором? Что он добьется чего-то большего? Может быть, станет министром юстиции имперского кабинета?

— Да нет же, — Чамберс покачал головой, — берите выше.

— Верховным Канцлером? — прошептала Виктория, задыхаясь и млея от крови и пурпура. И упустила момент, когда из ее сознания стерлись остатки подозрительности к нему, и Чамберс перестал казаться ей зловещим, а его глаза — глазками дьявольски умной, злобной свиньи. Нет, глаза у него были самые обыкновенные, глаза как глаза… добрые глаза, преисполненные искренней заботы. «Да он славный, — подумала Виктория, — разве что… оклеветанный своими завистниками и недоброжелателями. И какие говорит занятные вещи… удивительные вещи».

— Если нам всем повезет… вы сами все узнаете, Виктория.

— Значит…

— Да, Виктория. Помогите мне, а я помогу вам.

Злой колдун умиротворенно улыбнулся и позволил себе легонько похлопать фрау Джерсей по округлому колену в шелковом чулке.

— Представьте, девочка. Ваш муж будет командовать всем-всем, а им будете командовать вы.

— Да, но как…

— Вот, — сказал Чамберс, порывшись в карманах пиджака, нашарил флакон темного стекла в виде пирамидки и протянул ей, — возьмите. Отличное снадобье. Дайте ему первую порцию утром, когда он вернется из Лас-Абердина, и пусть попьет еще какое-то время. Чувствовать он себя будет просто изумительно и надолго забудет о проблемах с желудком. Кстати, у этого снадобья имеется один замечательный побочный эффект, — прибавил Чамберс и подмигнул ей, — вам понравится. Теперь, думаю, вы знаете, что вам следует делать.

4

Она пела.

Только подумайте, пела.

Гордон услышал пение еще в холле, едва вошел в дом. Виктория громко напевала новый рекламный джингл «Ланкастер Индастриз», мурлыкала, как сирена, как чаровница Лорелея.

— Наши кофеварки… лучшие подарки… родным и любимым… необходимы… трам-парам! Трам-парам! Мы за справедливость для всех!

Гордон остановился в дверях кухни и привалился к дверному косяку, наблюдая за своим вздорным, но таким хорошеньким птенчиком. Виктория вдохновенно колдовала у плиты, ловко жонглируя баночками со специями. У Гордона рот наполнился слюной от сытных ароматов омлета, запаха кофе, бекона и жареного хлеба, и еще от вида ее соблазнительного зада, стройных ножек и прочих прелестей, аккуратно упакованных в короткое фривольное платьице, поверх которого она нацепила еще более фривольный кружевной фартучек.

— Трам-парам, — допела Виктория, ловко перевернув на сковороде омлет.

— Доброе утро.

Виктория обернулась и приветственно помахала своему симпатичному пупсику деревянной кухонной лопаточкой.

— Доброе. Как ты себя чувствуешь, глупыш. По-прежнему боишься быть брошенным или отвергнутым?

Гордон моргнул.

— Чего?

— Я спрашиваю, как твой желудок.

— О? Прекрасно. Странно, но все прошло, сняло, как рукой.

— Вот и замечательно. Как там эти дурацкие беспорядки?

— Беспорядки? Какие еще беспорядки. Все тихо и спокойно, в полном порядке.

— Значит, ты все уладил?

— Да. С ними разобрались, уж поверь.

— С теми, кто громил?

— С теми, кто громил. И с теми, кого громили, тоже, — ответил Гордон, усмехаясь.

Виктория поставила перед остроумным мужем омлет, хрустящие хлебцы и кружку чая. Гордон взял кружку, сделал глоток, причмокнул губами и облизнулся.

— Надо же, как вкусно. Нет, серьезно. Что за чай?

— Ну… это особенный сорт. Помогает от неполадок с пищеварением и прочих недомоганий. Я специально купила для тебя в… лавке.

— Хорошо, — только и сказал Гордон, явно не вслушиваясь в ее лепет. Лицо его было хмурым, замкнутым и напряженным каждым мускулом, и Виктория знала, что ей не чудятся пятна крови на его одежде и запах гари. Он что-то не договаривал про ситуацию в Лас-Абердине.

Гордон и впрямь малость перестарался, преподнеся жене беспорядки во втором крупнейшем городе Салема в самом легкомысленном ключе, будто мелкую безделицу, хотя на деле ситуация там была довольно серьезной. Достаточно сказать, что в пятимиллионный город пришлось вводить тяжелую бронетехнику и особые подразделения Гражданской Милиции и регулярных войск. Хотя при первых признаках бунта власти принялись действовать незамедлительно и крайне жестко, столкновения растянулись на десять дней и, в результате, счет погибшим и раненым пошел на многие сотни и тысячи.

К тому времени, как Гордон прибыл в Лас-Абердин, в городе все еще действовал комендантский час, но, в целом, обстановка нормализовалась. Пожар в городской ратуше был потушен, а те из зачинщиков беспорядков, кому удалось пережить масштабную спецоперацию, болтались в петле, повешенные публично на городской площади, или гнили в тюремных камерах. Кое-кто мог бы обвинить вице-губернатора в излишней жестокости, но Гордон никак не мог допустить, чтобы в первые же месяцы его правления Салем превратился бы во вторую Дезерет. Это бы означало не просто бесславный конец его блестящей политической карьеры. Это могло быть чревато величайшими потрясениями для всей Империи.

Теперь Гордону оставалось надеяться, что тщательное расследование установит зачинщиков и вдохновителей этих трагических событий. Пока же он отхлебнул еще чаю. Странное дело, но с каждым глотком он ощущал себя все лучше и лучше. Виктория усилила целебный эффект ароматного питья, прильнув к мужу и ластясь, будто кошка.

— Ах, какой мне сегодня приснился чудный сон…

— Я там был?

— Нет.

— Другой? — спросил он неожиданно ревниво.

— Нет. Никаких мужчин там не было. Вообще никого не было. Только я и метла. Я на ней летела, совсем голая…

Само собой, Гордон расслышал лишь последнее слово.

— Голая? Совсем без одежды? — спросил он, заинтересованно заблестев золотистыми глазами.

— Да, совсем. И еще…

— И без трусиков?

— Да.

— Совсем, совсем голая?

— Что тут непонятного, вот тупица ты!

— А дальше?

— А дальше я проснулась и пошла готовить тебе завтрак, — почти правдиво ответила Виктория и налила мужу еще кружку чаю. — Вот надо же, бывает, такая приснится ерунда.

— Да. Спасибо, птенчик. Извини за вчерашнее.

— Гордон, пойми, тебе вредно есть жирное. И копченое. И маринованное. И соленое. Ты нам нужен здоровым. Раз уж ты взял отпуск, отдохни хорошенько. Выспись. Полежи на своем диване. Можешь идти и лежать прямо сейчас. А я тебе принесу еще чашку чая.

Гордон постоял, глядя на жену. Из-за недавнего недомогания он выглядел чуточку бледным, но, в остальном, смотрелся великолепно. Такой высокий, и широкоплечий, и энергичный, с коротко стрижеными каштановыми волосами, выгоревшими на солнце.

— А ты чем займешься.

— А я приготовлю что-нибудь вкусненькое на обед. Кстати, к нам сегодня зайдет твой ясновидящий… как его? Ах, да. Чамберс.

— Но… разве ты не хотела, чтобы я от него избавился.

Виктория улыбнулась мужу, очень нежно.

— Да, но я подумала, подумала… и ты ведь не можешь поддаться минутной слабости и уволить хорошего человека только потому, что его оклеветали завистники и недоброжелатели. Не можешь ведь, правда?

Гордон поглядел под ноги.

— Допустим, но что же мы решили со скрипкой. И канифолью.

— Ну… пусть мальчик занимается. Ему это пойдет на пользу… и твоему имиджу тоже. Люди будут знать, что ты не только горазд оленей убивать, взбираться на балконы и произносить речи, а еще интересуешься музыкой и искусством. Ведь досрочные выборы на пост губернатора Салема состоятся уже через четыре месяца.

— А… если меня не выберут? — спросил Гордон после короткой паузы. Видимо, он и впрямь боялся быть брошенным или отвергнутым. Но Виктория была рядом, начеку, готовая развеять его страхи и сомнения, а также пощекотать животик. Чем и занялась, заставив мужа залиться смехом.

— Не ерунди. Конечно, ты станешь губернатором, глупыш. А там… кто знает, может быть, в один прекрасный день — и министром. Министром юстиции, например… или обороны. Главнокомандующим. В общем… ты будешь стоять на плацу, и все будут вытягиваться перед тобой в струнку и отдавать честь, а я буду восхищаться тобой.

— Ты…? Будешь восхищаться мной?

— Еще бы! Ты ведь знаешь, как говорят. За спиной у каждого великого мужчины стоит великая женщина.

Глава десятая

Фокус-покус, часть вторая

1

Терри сразу поняла, что Кит опять встречается с той, Другой. Он перестал ночевать дома по вторникам и четвергам — установил и обкатывал график посещений. Кит ничего не объяснял, просто безмолвно поставил жену перед фактом. По его холодному взгляду Терри понимала, что они заключили сделку. Да, у него любовница, зато у нее теперь есть ребенок, а если что-то не устраивает, Терезе прекрасно известно, где здесь выход. Там же, где и вход.

В остальном, Терри до странности не могла пожаловаться на мужа. По мере сил, Кит выказывал заботу и внимание, пичкал жену фруктами и витаминами, водил на прогулки в парк, чтобы она дышала свежим воздухом, на концерты классической музыки, где дремал, пока жена с младенцем наслаждались скрипками и виолончелями, и сопровождал к женскому доктору, где покладисто кивал и говорил «Ох», и «Ах», и «Батюшки мои». Хотя Терри прекрасно понимала, все это мужа ничуть не волнует. Его мысли были далеко, с другой женщиной.

Терри помнила, как клялась себе, что, если муж вернется из плена домой живым и здоровым, она просто будет любить его и принимать, что бы ни случилось. Только это оказалось стократ трудней, чем ей до сих пор представлялось. Терри много плакала и много, много ела, непривычным для себя образом находя утешение в излишне жирной и калорийной пище. И вот, наступил момент, когда она посмотрелась в зеркало и увидела нечто дряблое, рыхлое и бесформенное. Ноги Терри (совсем недавно изящные и стройные, а теперь похожие на тумбочки) подломились, а рука сама собой потянулась к трубке и набрала номер. Как славно, что Терри всегда могла поделиться горестями с Викторией.

— Глупенькая ты курица, что стряслось? Мы ведь разговаривали позавчера, ты твердила, мол, у тебя все прекрасно. Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет, чувствую я себя неплохо, разве…

— Терри, пойми, для тебя сейчас главное — думать о ребенке. Я уже это говорила, и не раз! А миллион раз! Не переживай, мы с Гордоном непременно приедем навестить вас на рождественские праздники, к тому же, ему придется выступить на ежегодном съезде ПНПД.

— Что за ПНДП? — спросила Терри в недоумении, услышав смутно знакомую аббревиатуру.

— Партия Новых Демократических Преобразований! Не понимаю, отчего этот олух деревенский не вступил в приличную партию. В консервативную!

— По правде, Виктория, — пробормотала Терри, — мне до сих пор кажется, что тебе следовало хорошенько подумать, прежде чем выходить за него замуж. Да, знаю, он очень симпатичный, но его увлечение спиритическими планшетками, истинной духовностью и поисками своего внутреннего я… немного настораживает.

Викторию духовные изыскания супруга не настораживали, скорее, раздражали. Она была слишком прагматична, чтобы следом за мужем увлечься разного сорта эзотерической белибердой. С другой стороны, Гордон не пил, не баловался наркотиками, не просаживал состояния в карты, не волочился за юбками. Он приходил с работы домой, уходил в сад, садился под старым дубом, принимал позу лотоса и возносил молитвы Просветленному, чтобы однажды слиться с ним навеки под божественную музыку вселенских гармоний.

— Просветленный? Кто это? — спросила Терри подозрительно.

— Не знаю точно, наверное, какой-то древний бог или пророк… но, кем бы он ни был, пожалуй, я ему должна быть благодарна. Ты представить не можешь, как Гордон переменился к лучшему за последние пару месяцев. Для начала, он сел на вегетарианскую диету…

— Куда?

— На диету. Полностью отказался от мяса, рыбы, птицы, масла, кофе, молока, яиц, сахара, соли, специй, вонючих сигар, мерзкого пива…

Терри была слегка ошарашена.

— Прости, Виктория, что же он вообще ест?

— Овощи, фрукты, мед, рис, орехи. Да, знаю, звучит не слишком вдохновляюще, но зато каковы результаты! Он сбросил двадцать фунтов веса, начал заниматься упражнениями! Ты бы видела его бицепсы! А пресс! И его давление перестало подскакивать от каждой мелочи. Это когда он весь багровел, как томат, и казалось, будто его голова вот-вот лопнет, как переспелый арбуз. Но это еще далеко не самое прекрасное! Он отказался от посиделок со своими неотесанными дружками! Никакого бильярда! И, что самое главное, Гордон перестал ездить на охоту. Забросил ружье на чердак. Говорит, совершенно не представляет, как он мог убивать беззащитных зверушек, да еще украшать их головами и чучелами нашу гостиную. Ах! Моя семейная жизнь, наконец, стала идеальной!

Терри оставалось лишь от чистого сердца поздравить Викторию с успехами.

— Я рада за тебя, но что делать мне.

— Найми кого-нибудь, пусть этой сучке плеснут в лицо кислотой.

— Виктория, я серьезно, что мне делать?

— Что несерьезного в серной кислоте? Хотя ты права, это слишком. Или не слишком? Впрочем, наверняка уже поздно, Кит приставил к своей потаскушке охранников, которые берегут ее, будто зеницу ока.

— Виктория!

— Что ты хочешь услышать? Я ведь уже говорила миллион раз — не делай ничего. Уверена, долго его интрижка не продлится. Зная его, не сомневаюсь, что ужасное чувство вины напрочь отправляет Киту все удовольствие. Потерпи. Зато остаток жизни бедненький котеночек будет у тебя как шелковый ходить по струнке и прыгать через веревочку.

Даже в умопомрачении от страха, горя, гнева и обиды Терри была отнюдь не уверена, что ей нужен шелковый, изнемогающий от чувства вины муж. Существовала масса веских причин, по каким некогда Терри сказала Киту «Да», и одна из этих причин состояла в том, что Кит никогда и ни перед кем не ходил по струнке и не прыгал через веревочку.

— Но… вдруг у него что-то серьезное… чувства… вдруг он ее любит?

Виктория мелодично рассмеялась — будто китайские колокольчики зазвенели на ветру.

— Любит! Вот умора! Тереза, опомнись. Его шлюшка даже не из наших кругов, какая-то прислуга. А ты — его законная жена! Вот и веди себя, как жена. Возьми себя в руки. Приоденься. Приготовь что-нибудь вкусненькое на ужин и горячую ванную. Налей ему рюмочку.

— Но Кит бросил пить, совсем бросил.

— Даже так? — спокойно проговорила Виктория. — Я уверена, если ты предложишь ему рюмочку, Кит вовсе не откажется. Главное, побольше рассказывай ему о ребенке, дави на его отцовский инстинкт. Запомни, дети — главное оружие в нашей безжалостной борьбе с тупыми, самодовольными, патриархальными, шовинистическими свиньями, нашими многовековыми поработителями, угнетателями и эксплуататорами!

Ошарашенная, Терри подпрыгнула в кресле, когда в трубке раздался грохот, похожий на шум горного камнепада.

— Что это, Виктория?

— Валуны привезли. Для дзэнского сада. Где Гордон собирается сливаться с Просветленным.

— Дзэнский сад, о нет! — пролепетала Терри, ужасаясь.

— Скажу тебе по секрету, я недавно поняла одну прекрасную, удивительную вещь. Если ты что-то не в состоянии изменить, постарайся извлечь из этого максимальную выгоду.

Закончив разговор с Викторией, Терри, как могла, взяла себя в руки. Приготовила сиятельному мужу роскошный ужин. Принарядилась. Вышла встречать мужа надушенная и накрашенная, в туфлях на семидюймовых каблуках.

— Добрый вечер, дорогая.

— Добрый вечер, дорогой, — бодро проговорила Терри и тотчас поняла, что беспомощно запрокидывается на спину с разведенными руками и ногами, подобно морской звезде. Кит побросал портфель, цветы и свертки с покупками, схватил жену за руки и поспешно усадил на кожаный диван в холле.

— Терри, ты с ума сошла? Ты зачем нацепила высоченные каблуки? Мы идем куда-то сегодня? — спросил Кит, испугавшись, что позабыл о каком-нибудь светском рауте.

— Н-нет.

— Тогда в чем дело.

— Н-ни в чем. Я приготовила ужин, — поспешно сказала Терри.

— Я не голоден. Я ужинал сегодня с глупым председателем глупого Антимонопольного Комитета. Кажется, я говорил тебе утром, что встречаюсь с ним.

— Да…

— Ты сама поела?

Терри жалобно кивнула и крепко зажмурилась, мечтая раз и навсегда забыть о блинчиках, двух тарелках лукового супа, куриных крылышках, креветках, миске картофельного салата, трех порциях яичницы с беконом, рагу, яблочном торте, сырном суфле, манном пудинге и вафлях. Муж язвительно хмыкнул у нее над ухом, подхватил на руки и понес в спальню, по пути отчитывая в самом возмутительном, патриархальном, шовинистическом тоне.

— Идиотка! Ты ведь могла грохнуться с лестницы и сломать шею! Ты в курсе, что у тебя резко сместился центр тяжести? Куда, куда, цыплячьи твои мозги. Пузо свое видишь?

Терри собралась громко заплакать, но ее уложили в удобную постель, сняли с нее жуткие туфли, велели перестать называть свои ноги тумбочками и принесли засахаренной вишни. Потом Кит сел рядом и продемонстрировал подарок для младенца — детский набор для игры в крокет, сделанный на заказ из красного дерева.

— Нравится?

— Да, но… Кит, кажется, это для мальчика.

— Верно. И что?

— А вдруг у нас будет девочка.

— Девчонку тоже можно научить играть в крокет. В крокет можно научить играть хоть обезьяну.

У Терри невольно вытянулось лицо.

— Прости, маленькая. К слову пришлось.

— И все-таки, — повторила Терри, — если будет девочка…

— Тогда утопим ее, и будем их топить до тех пор, пока не получится мальчик, — произнес Кит, и тотчас пожалел о сказанном, заметив, что Терри ужасно побледнела и отодвинулась от него. — Терри, что ты, в самом деле. Я пошутил. Мне все равно, лишь бы ребенок был здоровый. Значит… о-о… девочка?

— Знаю, мы договаривались не узнавать пол, но, когда мы вчера ездили к женск… ты вышел покурить… я не удержалась и спросила… и вот… ты расстроился?

Конечно, он расстроился. Еще бы!

— Конечно, нет. Что ты. Лишь бы ребенок родился здоровым. Я уже говорил это, да? Тебе принести что-нибудь?

— Кит, ты уходишь?

— Маленькая, я только что с работы, мне позарез надо принять душ, выпить кофе и подготовиться к важному совещанию завтра.

— Что за совещание?

— Обсуждение стратегических аспектов внедрения пакета мер по комплексному переоснащению и структурной модернизации заводских комплексов корпорации, расположенных в Квадранте 16-17SD Второго Имперского Кольца. Тебе это о чем-то говорит?

— Нет…

— Вот и мне тоже. Думаю, лучше прочесть что-либо по этому поводу, не то завтра прямо с утра я сяду в лужу на глазах у консультантов по долгосрочному планированию, глав филиалов, руководителей отделов и трех десятков менеджеров высшего звена.

— Кит, подожди. Я бы хотела… не сердись.

— В чем дело?

— Я бы хотела… чтобы ты вернулся и спал в нашей спальне… а не в спальне для гостей.

Терри пронаблюдала, как его лицо выразило многообразный спектр различных эмоций — от удивления к замешательству и холодной подозрительности.

— Зачем?

Малышка пнула Терри изнутри, намекая, что пора перестать мямлить и перейти к делу.

— Потому что ты мой муж, и я люблю тебя, и я хочу заняться с тобой… этим.

Потом Терри заснула, а Кит лежал и смотрел в потолок. Терри храпела. Тихонечко и музыкально, но все же. Кит осторожно положил жене руку на живот и неожиданно заполучил крепкого пинка от дочки, по справедливости недовольной тем пошлым спектаклем, свидетельницей которого ей невольно довелось стать.

— Я ничего не мог поделать, — пробормотал Кит виновато.

Достойным ответом счастливому папаше послужил очередной пинок. Он отдернул руку и закрыл глаза. Перед мысленным взором всплыли очертания домашнего винного погреба, где на каменных стеллажах, рядом с сырами сорока сортов и копчеными окороками с пряностями, дожидались своего звездного часа пятьдесят тысяч бутылок вин, шампанского, коньяков, бренди, ликеров, водок и наливок. Бутылки, бутылки, бутылки, и на дне каждой — джин, исполняющий заветные желания.

Кит сел на постели и сдавил виски руками, силясь отогнать искушение прямо сейчас пойти и навеки замуроваться в винном погребе. Нет, нельзя. Он пообещал Шарлотте, что не будет пить… слишком много, по крайней мере. Он до сих пор не мог поверить, что пообещал ей эту безумную, абсурдную, невыполнимую вещь, но пообещал. А обещания надо выполнять. Оттого он не пошел в винный погреб, а пошел в свой кабинет и остаток ночи провел, накачиваясь крепким кофе и готовясь к совещанию.

А утром, когда он приехал на работу, то обнаружил у входа в Копилку толпу репортеров, которые немедля набросились на их милость с просьбами прокомментировать…

— Судебный иск? — провыл Кит, с трудом отбившись от продажных акул пера и влетая в свою приемную. — Какой иск? Почему я обо всем узнаю последним?

— Простите, сэр, но я честное слово… — попытался оправдаться секретарь.

— Высший Архитектурный Совет Форта Сибирь подал судебный иск на Деловой Центр за нарушение муниципального строительного кодекса? Я правильно понял?

— Да, милорд.

— С какой стати?

— За нарушение подпункта d) второго пункта четвертого параграфа одиннадцатого второй главы десятого приложения к муниципальному строительному кодексу Форта Сибирь. Вот, сэр, я разыскал для вас десятое приложение и подчеркнул нужный параграф, пункт и подпункт.

Кит прочитал. Великолепно витиеватая бюрократическая формулировка гласила, что изменение внешнего вида зданий, внесенных в Реестр зданий (объектов), представляющих особую культурную и историческую ценность (следовала ссылка на Реестр зданий (объектов), подлежит согласованию с Подкомитетом Высшего Архитектурного Совета мэрии Форта Сибирь по охране зданий (объектов), представляющих собой особую культурную и историческую ценность, внесенных в Реестр по охране…

— Надо полагать, — догадался Кит, с дьявольским трудом продравшись сквозь бюрократическую чересполосицу, — Копилка внесена в данный реестр.

— Да, сэр, — подтвердил секретарь, — я разыскал для вас Реестр.

— Что разыскали? — переспросил Кит, моментально отупев.

— Реестр, сэр.

— Реестр? И что? Надо полагать, под изменением внешнего вида здания подразумеваются антигравитационные генераторы? Пожалуйста, скажите мне, что это не так.

— Прошу простить, сэр. К сожалению, именно так. Здесь прямо так и написано.

— Стоп, — сказал Кит, — знаю, вы ни в чем не виноваты, но перестаньте махать у меня перед носом этими глупыми бумажками и сделайте мне кофе, а я пока подумаю.

Кит зашел в свой кабинет, уселся в начальственное кресло и подумал. По большей степени, он сам занимался бюрократическими формальностями, связанными с генераторами и обошел все высокие инстанции, ибо, не занимайся он делом лично, маяча перед чиновниками знаменитым породистым лицом, установка генераторов, вполне возможно, затянулась бы на долгие месяцы, если не на годы.

Вот только среди многочисленных комитетов и подкомитетов Кит не мог припомнить Подкомитета Высшего Архитектурного Совета Форта Сибирь мэрии по охране зданий (объектов) и т. п. Секретарь, впрочем, пролил боссу свет на эту загадку, а заодно подал кофе.

— Два года тому назад указанием обер-бургомистра Форта Сибирь Подкомитет по охране зданий (объектов)… был расформирован…

— А потом был по каким-то загадочным причинам сформирован обратно, — осенило Кита, — давно ли?

— Полтора месяца тому назад, сэр.

— Разве нам не должны были прислать из мэрии извещение, уведомление, информационное письмо… что-то в этом роде?

Секретарь сообщил, что да, из мэрии Форта Сибирь прислали уведомительное письмо в нескольких копиях, как полагается в установленном порядке, в том числе — в секретариат и в юридический отдел, а также в Правление Ланкастеровского Делового Центра, но документы по техническим причинам затерялись в дороге.

— Как — затерялись? — прошипел Кит. — Я им покажу, затерялись! Ишь ты, затерялись!

— Куда вы, сэр?

— В мэрию.

— Сэр, во-первых, сегодня у них не приемный день. Во-вторых, председатель Высшего Архитектурного Совета в данный момент находится в отпуске. В-третьих, ваш график на сегодня… и вы еще не выпили ваш кофе.

График Кита на сегодня, разумеется, не включал внеплановое посещение столичной мэрии. Он притормозил у дверей, помедлил секунду и вернулся обратно.

— Я сейчас допью кофе, а вы вызовите ко мне лорда Торнтона, начальника Секретариата и председателя правления Делового Центра господина Гофмана.

— Сию секунду, сэр, — откликнулся секретарь.

— В чем дело? — осведомился Кит, когда означенные должностные лица прибыли к нему на начальственный ковер. — Что у нас произошло с документами из Подкомитета как-там-его? Неужели я должен лично отслеживать потоки входящей и исходящей корреспонденции? Что вы имеете сказать в свое оправдание? Кроме «ой-ой», разумеется? Быстро. Я тороплюсь.

Мертвое молчание.

— Восемнадцать, — вдруг произнес Ричард громко и ясно.

— Что — восемнадцать? — не понял Кит.

— Я им сразу сказал, что восемнадцать, а они мне пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать.

— Что — пятнадцать? — спросил Кит, барабаня кончиками пальцев по столу.

— Я сразу им и сказал, вовсе не пятнадцать, а восемнадцать, — откликнулся Ричард.

Некоторое время Кит, начальник секретариата и герр Гофман молча, но слаженно, ломали голову, что предпринять теперь, когда лорд Торнтон определенно лишился рассудка, к счастью, выяснилось, что лорд Торнтон спит. Мирно и крепко спит. Стоя. Как лошадь. Как породистая лошадь. Страх Господень.

— Восемнадцать, пятнадцать — про что это, многоуважаемый лорд Торнтон? А? — поинтересовался Кит, недобро сузив глаза.

— А это вчера в бухгалтерии потеряли три миллиарда империалов налоговой отчетности, — не упустил случая наябедничать начальник секретариата.

— Как? — прошипел Кит страшным змеиным шипом. — Что же вы за такие… рас… теряхи!

— Я уже на них наорал, — месмерически промолвил Ричард, ничуть не просыпаясь, — пришлось сидеть четыре часа и все расчеты самому проверять с карандашом.

— Ах, бедолага, — посочувствовал Кит.

— Мамочка, можно мне теперь какао, — ответил Ричард.

— Лорд Ланкастер, — проблеял Гофман, — клянусь, ситуация с иском из мэрии — это злополучное стечение обстоятельств. Мы все уладим, не беспокойтесь…

— Позвольте мне самому решать, о чем мне беспокоиться, а о чем — нет, — отрезал Кит, — пошли вон! А ты, Ричард, останься.

Ричард, который фантасмагорическим образом, не переставая крепко спать, двинулся к выходу, покорно остановился посреди кабинета. Кит обошел кругом него, силясь понять, чем вызван сей природный феномен. Спиртным вроде от Ричарда не пахло. Наркотики? Скорей всего, дело обстояло проще, папулечку вконец допекла поэмами душенька персик. Кит легонько потыкал сердечного друга указательным пальцем в живот.

— Эй, ты, просыпайся, Рип ван Винкль.

— Не-а.

Из нагрудного кармана его пиджака наподобие платка торчал скомканный листок бумаги. Кит достал и развернул. Ломкий, с готическими завитушками почерк определенно мог принадлежать исключительно творческой и утонченной натуре вроде душеньки персика. Сгорая от непритворного любопытства, Кит принялся читать.

— Ммм, нежный рыцарь гарроты… бессмыслиц лицедей… безотказная машина любви… приди же, любимый! Воспрянь!

И так далее. Кит скомкал листок обратно, положил в пепельницу, чиркнул спичкой и поджег. Потом подошел к Ричарду, обнял за плечи и проорал в ухо:

— Любимый, воспрянь!

Ричард воспрял, да еще как, издав страшный вопль, точно как мосье Вольдемар при последнем пробуждении, и в следующий миг Кит очутился на полу, корчась от зубодробительной боли в коленной чашечке и солнечном сплетении.

Торнтон крепко придавил его горло коленом, а железобетонный кулак стремительно и неотвратимо приближался к лицу Кита и замер буквально в сотой доле дюйма от носа и зубов, каковые уже Кит почти не чаял сохранить в целости и сохранности.

— Ох, милый мальчик… это ты.

— Да. Я.

— Ты что? — спросил Ричард обиженно.

— А ты что?

— Я заснул, да?

— Еще как заснул.

— Я не виноват. Каролина всю ночь читала мне поэму.

— Поэму читала? Ночью? Ты фигурально выражаешься?

— Какое «фигурально», — пробурчал Ричард, помогая ему подняться, — целую ночь сидела на краю постели и бубнила. Восстань, воспрянь, приди, уйди… что? Больно?

Кит встал и чертыхнулся. Теперь голова гудела, а с этой гудящей головой ему предстояло ехать в мэрию. Ричард усадил его, принес аспирина Эймса, льда и воды, а себе — здоровенную кружку кофе.

— Что вообще произошло?

Кит рассказал про иск.

— Мерфи, — сказал Ричард, мучительно зевая.

— Думаешь?

— Не хотел говорить тебе, но, пока ты был в плену, Мерфи каждый день вызывал меня к себе и уговаривал подписать распоряжение о демонтаже генераторов. Терпеть не могу жаловаться, но он достал меня до печенок. Лучше бы он взял и выпил мою кровь.

Киту сделалось совестно. Мало того, что сам влип, еще и Ричарда втравил, а нелепые движения вроде благородного битья головой о неприступную стену прагматической натуре Ричарда были глубоко противны и чужды. Он считал, что всегда есть выходы получше. И зачастую оказывался прав.

— А сам ты что думаешь, Ричард? Возможно, и впрямь надо демонтировать генераторы, и черт с ними? А? Что скажешь?

Бывали ситуации, когда Ричард и впрямь хотел сохранить нейтралитет при очередной схватке Кита с советом директоров. Но не сейчас. Поскольку сейчас ему искренне было наплевать.

— Мне…

— Вижу, голубчик. Тебе наплевать.

— Но мне не наплевать на тебя. Честно. Ты хочешь помогать людям? Отлично. Только старику Мерфи под хвост вожжа попала с твоими генераторами, он тебя в покое не оставит. Уперся старый хрен насмерть и не отступится, пока не добьется, чтобы ты убрал чертовы штуковины с чертового здания. Сам увидишь, в каком неприглядном свете пресса будет преподносить историю с генераторами. Я знаю, твоя семья знает, твои служащие, знакомые и деловой мир, что на самом деле эксцентричности в тебе нет ни на мизинец, но широкая публика…

— Плевать я хотел на публику!

— Наши покупатели…

— Меня обвиняют в том, что я пытаюсь спасти жизнь людям? Что ж. Пускай. Зато самоубийства прекратились, вот единственное, что имеет значение.

Ричард оскалился и рыкнул.

— Да. В одном отдельном взятом здании прекратились. На всем белом свете — едва ли. Есть еще бедняки и голодающие, умирающие дети, вдовы и сироты, и еще не всех несчастных женщин ты с подоконников стянул. Тебе есть куда расти и развиваться. Что следующее? Посыплешь голову пеплом, обрядишься в рубище, начнешь босиком бродить по улицам, раздавая налево и направо свои деньги, и нести патетический бред о непротивлении злу насилием?

— Не язви. Сам Господь завещал нам любить врагов.

Ричард от души расхохотался.

— Милый мальчик, какие враги? Оглянись. Кругом сплошь честные, добрые, достойные, порядочные, ни в чем и никогда не виноватые люди.

«Дешевая казуистика», — подумал Кит. За этим что-то скрывалось, что-то реальное, но он не понимал — что. У него заболела голова — не иначе, напоминание о контузии. И амнезии.

— Но я не могу сидеть и ничего не делать, Ричард.

— Я и не прошу. Просто впредь соизмеряй желания с возможностями. Ты уже слегка вышел из возраста сражений с ветряными мельницами. Это забава для малышей. Вроде твоего младшего братца.

2

Что до Дэниэла, то его сейчас занимала проблема даже более странного свойства, чем борьба с ветряными мельницами. Он все еще не потратил гонорар, заработанный за сочинение текста к рекламному джинглу Корпорации. Сумма до сих пор казалась ему фантастической, хотя Кит не шутил. Это были стандартные расценки! Большую часть денег Дэниэл потратил на неотложные нужды «Вестника», купил себе механо, прошелся по магазинам и приобрел черных рубашек, черных костюмов и черных галстуков. Что поделаешь — он был малость свихнут на своем гардеробе.

И все же, значительная сумма по-прежнему оставалась у Дэниэла на руках, и отчаянно жгла ему эти руки. Мамона щедро платил за служение себе, требуя взамен незначительную малость — душу. Черт с ней, с душой, Дэниэл не был уверен в наличии в своем бренном теле этой эфемерной субстанции. Хуже было другое. Стоило ему включить радио или Три-Ви, чтобы посмотреть выпуск последних новостей, как на него обрушивалась веселая музыка рекламного джингла и приподнятое хоровое пение.

— Трам-парам! Мы за справедливость для всех! Трам-парам!

Он-то приписал эти слова из глупейшего ребячества. Откуда ему было знать, что маркетологи Корпорации сочтут эту фразу величайшим прорывом в истории рекламного бизнеса. Кофеварки серии «Гурман», оснащенные экспериментальным вариантом Второго Прототипа ЧСД (Дэниэл плохо представлял, что это значит, но звучало внушительно) разлетались, будто горячие пирожки. Не обошлось без смертельных случаев, когда нескольких экзальтированных покупателей раздавили в многотысячной толпе, образовавшейся у столичного фирменного магазина «ЗУБТ», куда первой поступила самая модная новинка сезона. Киту пришлось выступать перед репортерами, публично выразив сожаление касательно инцидента. Да, кофеварки чудо как хороши и производительностью, и дизайном, и умеренной для продукта своего класса ценой, тем не менее, не стоит ради них убивать себя и близких. В ближайшем будущем кофеварки в изобилии поступят в фирменные магазины «Замечательно Услужливых Бытовых Приборов». Завершил свое выступление их милость многозначительным обещанием, что настоящая сенсация еще ожидает их всех впереди.

— Ладно, — сказал Дэниэл сам себе, — отдам оставшиеся деньги Терезе на благотворительность. Она будет рада, а я буду рад тому, что рада она.

Теперь он начал думать о Терезе. Ну, вот. Боль. Какая невыносимая боль. Подавленный абсурдом своего существования, Дэниэл лег на письменный стол и принялся биться головой о столешницу — вместо того, чтобы сочинять очередную пылкую статью о неизбежной гибели диктатуры. Глухие звуки, которая издавала его коротко стриженая голова при соприкосновении с тяжелым столом, пробудили мирно дремлющего в своем кабинете главного редактора «Вестника», отставного полковника Кольта.

— Парень, чем ты занимаешься? Ты меня разбудил, черт возьми, — сказал он недовольно, вызвав Дэниэла к себе.

— Прошу прощения, сэр.

Кольт, облаченный в неизменный серый френч, собрался всыпать Дэниэлу по первое число, но что-то в его потерянном лице заставило сурового отставного полковника смягчиться.

— Ты что ли бился головой об стену, сосунок?

— Нет, о письменный стол.

— Так… и в чем дело?

— Ни в чем.

Кольт знал одно-единственное средство от всех горестей. Пускай старое, как сам мир, но на редкость действенное.

— Пожалей голову и стол, лучше сядь, сынок, выпьем.

— Я не против пропустить стаканчик или два, сэр, но уже вечер, мне скоро ехать домой, не хочу садиться за руль в подпитии, — откликнулся Дэниэл уныло.

— Это я одобряю, — сказал Кольт одобрительно, подозвал одну из своих ручных горилл, которые околачивались в редакции, чтобы выполнять разные поручения полковника, и велел часа через три доставить мистера Ланкастера домой в целости и сохранности. Уладив вопрос с доставкой, полковник с Дэниэлом уселись и стали выпивать.

— Хочешь потолковать о своих горестях, парень.

— Нет, сэр.

— Какое облегчение. Тогда посидим в блаженной тишине. Хмм. Изум-ммм-мительно, — сказал Кольт, опрокидывая в себя рюмку.

Полковник регулярной армии в отставке, Чейз Кольт сохранил военную выправку и приземленный взгляд на вещи. Кольт не верил ни в Бога, ни в черта, ни в монархию, ни в демократию, но больше всего отставной полковник не верил во всеобщую справедливость. Молодая, горячая молодежь, с которой ему доводилось общаться, его по-отечески забавляла, хотя гораздо чаще доводила до белого каления. В пятьдесят два у полковника не было ни семьи, ни детей, зато была бутылка и лучевая винтовка, из которой, напиваясь, он время от времени палил в потолок.

— Нравится? — спросил он, перехватив взгляд Дэниэла, направленный на свое оружие.

— А то, сэр.

— Когда-нибудь вышибу себе мозги из этой штуковины, — сказал Кольт добродушно, — или себе, или еще кому-нибудь. Выйду на улицу, засяду на крыше, открою стрельбу по случайным прохожим и буду стрелять, пока не кончатся патроны, а мою голову не разнесет вдребезги милицейский снайпер. Уверен, на какое-то время я стану гвоздем новостных выпусков. Все будут ломать голову, почему я это сделал. Почему! Будто бы для того, чтобы устроить стрельбу и уложить пару сотен гражданских, нужны причины!

— Верно, сэр, для того, чтобы открыть стрельбу, совершенно не нужны никакие причины.

Кольт засмеялся смехом, способным обратить в паническое бегство самого мрачного жнеца с косой, затем посерьезнел и погрозил Дэниэлу указательным пальцем стальной руки.

— Если серьезно, не стоит так делать. Могут пострадать невинные люди, маленькие дети.

— Да, вы правы, лучше не буду, сэр.

— Что? Женщина?

— Я не хочу говорить об этом…

— Ну… ведь она — женщина? Настоящая женщина, я имею в виду? В наши дни, парень, не обессудь, бывает порой трудновато отличить одно от другого…

— Что? Нет!

— Все обошлось, какое облегчение, — сказал Кольт насмешливо, — хорошо. Ты не хочешь говорить о ней, о чем тогда ты хочешь говорить?

— Расскажите, как вы служили в Гетто, — попросил Дэниэл.

Его и впрямь интересовала, какая сила свела вместе Кольта, Хацуми и Грегори Даймса. Что связывало этих людей — отставного полковника Регулярной Армии, луизитанского наркоторговца и бывшего сотрудника Отдела, ныне мэра луддитской Коммуны? Пусть они все и познакомились именно во время службы в Гетто, ни Даймс, ни Хацуми не распространялись о тех славных деньках. Кольт не стал исключением. Он определенно не испытывал сильного желания ударяться в воспоминания о Гетто.

— Да о чем рассказывать, малыш. Тебе будет скучно. Уж не говоря о том, что я давал подписку о неразглашении, и едва ли смогу сообщить что-то толковое, кроме самых общих фраз, — проговорил он неохотно.

— Все равно, я послушаю с удовольствием… честно.

Прежде, чем приступить к рассказу, Кольт хорошенько приложился к бутылке.

— Оригинальным не буду. Эпллтон — жуткое место. Чужеродное. Гетто выглядит единственным островком человечности в океане кислотных джунглей, кишащих жуткими тварями, по сравнению с которыми саблезубые тигры и медведи-гризли — домашние котята. За колючей проволокой — бараки, где копошатся не-существа. Наверху — роскошные административные здания Дирекции. Посередине, в казармах — мы. Под землей, в бункерах — сотрудники Отдела, препарирующие очередное диво дивное, дитя местной природы. На улицу не выйдешь без респиратора и специального защитного костюма. Небо там чудное, никогда такого не видел — всех цветов радуги. Даймс мне говорил, это тоже от паров услада-плюс. По-настоящему плохо было ночами. Никогда не видел такой непроглядной темени. Тьму эту с трудом разгоняет свет мощнейших прожекторов. Порой мерещилось, будто тьма живая, овеществленная, одухотворенная и способна просачиваться сквозь окна и вентиляционные шахты. Ночами я лежал в своей комнате и глазел в темноту, и мне казалось, я слышу шепот — будто эти твари затаились в бараках и шепчутся — планируют очередной бунт против нас.

Кольт помолчал.

— А бунтовали твари беспрестанно. Откуда только силы у них брались после этой муки в шахтах? Все их проклятая богиня.

— Богиня не-существ?

— Да. Слыхал когда-нибудь о ней?

— Что-то где-то краем уха… но ведь это сказки.

— Тем не менее, не-существа убеждены, будто в недрах планеты обитает древнее создание, которому эти монстры поклоняются, как величайшему божеству, и приносят в жертву собственных тяжело больных или мертворожденных детенышей. Я сам не раз и не два видел, как не-существа падали на колени прямо в шахтах и молились этой гадине. Смешно, но со временем мне тоже стало казаться, что внизу, в недрах этой проклятой земли что-то есть. И ей нравится, что там происходит… когда мы убиваем этих тварей, и когда они убивают нас… словами не объяснишь. Зло. Повсюду. Вполне, возможно, я там слегка свихнулся. Ни Даймс, ни Хацуми никогда не чувствовали ничего подобного. Для них служба в Гетто была обычной работой. Грязной, адски опасной, но высокооплачиваемой работой. И парни справлялись с этой работой отлично, уж поверь мне.

Гетто оставалось одним из самых закрытых и окруженных ореолом тайны мест Империи. Случайные люди туда не попадали. Кандидатов тщательно тестировали, первым делом — на устойчивость к услад-плюс, которая могла оказаться довольно низкой у самого здорового и физически тренированного мужчины. А ведь неизлечимая услад-плюсовая зависимость означала смертный приговор. Прибавить к этому постоянные поломки оборудования из-за паров услада, враждебность не-существ, прожорливых монстров, повальное пьянство, отсутствие женщин… все это означало многочисленные человеческие потери.

Невзирая на смерти и прочие издержки, добыча услада-плюс была отлично налаженной индустрией, работающей исправно, как часы. Промышленный монстр, вроде «Ланкастер Индастриз», тоже не отказался бы заполучить свой ломоть пирога. Корпорация давно жаждала выкупить и получить во владение драгоценные рудники услада. Последним, кто загорелся этой идеей, был Кеннет Ланкастер. Дэниэл подозревал, что скоро папаша проклял день и час, когда в голову ему взбрела эта затея. Эпллтон превратился и для Корпорации, и лично для него в гордиев узел, и разрубить этот узел оказалось ему не под силу. Кеннета зажали, будто в тиски, невероятно опасные и кровожадные луизитанские наркобароны, и невероятно опасные сотрудники Отдела Благонадежности.

Ситуация, в которой оказался отец, была с одной стороны — сложна и запутанна, с другой стороны — примитивна, как инфузория-туфелька. Холлис, который тогда еще занимал должность директора Гетто, потребовал от него помощи в устранении Моримото и ликвидации Синдиката — задача благородная, возвышенная, но при могуществе Крайм-О — необычайно тяжелая и опасная. Наследный принц Моримото был согласен поделиться доходами, но, в свою очередь, требовал от отца голову Холлиса на серебряном блюде, а также помощи и поддержки в своих темных начинаниях. Приобнимая отца за плечи, Моримото нашептывал, что они могли вдвоем править не только рудниками, а и целой Империей, избавившись от кое-каких излишне назойливых государственных институтов.

Отцу страсть как не понравились эти нашептывания. Он был не политик, а делец, он хотел заработать, а не встревать в кровавый и полномасштабный антиправительственный мятеж с крайне сомнительным исходом. Что до Холлиса, то его цели были еще более неясными. Уже тогда, находясь в должности директора Гетто, он заводил разговоры об эмансипации не-существ, то есть предоставлении им равных прав и свобод с остальными гражданами Империи.

Отец возражал против предоставления прав и свобод даже людям, что уж говорить о не-существах! Как он мог петь в унисон с полоумным наркоманом вроде Холлиса? Хорошо, отец был бы счастлив избавиться от Моримото и Холлиса разом, но подобного рода масштабное предприятие оказалось ему не по зубам. В итоге длительной и подковерной борьбы были арестованы, осуждены и казнены несколько видных деятелей Синдиката, лишились постов кое-какие высокие чиновники Отдела, случилось с десяток громких и до сих пор нераскрытых заказных убийств; уж не упоминая сотни погибших и пострадавших в перестрелках рядовых служащих ОБ, наемников Моримото и сотрудников службы безопасности Корпорации. Дело закончилось пшиком. Синдикат устоял, Холлис пошел на повышение, возглавив Отдел; а отец окончательно утратил веру в человечество и начал неделями пропадать в винном погребе, беседуя с бутылками.

«Думаю, это к лучшему, — бормотал он, напиваясь до положения риз, — чертовски странное место это чертово Гетто, чертовски странные твари там живут, и чертовски странные дела творятся, и ни за что не хотел бы я оказаться там, когда все станет по-настоящему чертовски-пречертовски странным…»

— Правду говорят, будто не-существа похожи на людей? — спросил Дэниэл у Кольта, припоминая те давние отцовские слова.

— Среднестатистическое здоровое не-существо и впрямь довольно похоже на человека… пещерного человека восьми-девяти футов росту, поросшего густой зеленой шерстью. Пропорции их тел, их морды все еще хранят отпечаток утраченной человечности. Однако в изобилии появляются на свет уроды и калеки, выражаясь по науке — нежизнеспособные формы. Большинство таких рождаются мертворожденными или умирают в первые дни жизни. Но есть другие. Стойкие мутации, тем не менее, не требующие специфического лечения, совместимые с жизнью… верней, с работами в шахтах. Порой процесс изменений проходит резко, скачкообразно… и заходит… весьма далеко. Самых экзотических особей прибирают к рукам сотрудники Отдела Благонадежности, держат взаперти в специальных бункерах, где исследуют и ставят над ними опыты. Тех я не видел. Но и того, что видел, с лихвой хватило бы на театр кошмаров. Твари со жвалами, рептильими хвостами или жабрами, щупальцами, перепончатыми, как у насекомых, крыльями, россыпью фасеточных глаз на почти человеческих лицах…

Серо-голубые глаза Кольта стали делаться будто бы стеклянными, а лицо приобрело восковый оттенок.

— Еще двадцать лет тому назад, когда я там служил, вовсю курсировали жуткие слухи… не-существа меняются. Эти твари менялись много столетий, что жили в изоляции. И продолжали меняться, когда Эпллтон поработили механические слуги Черного Триумвирата. И продолжают меняться те пятьсот лет, что существует Гетто. Только до поры времени это мало кого беспокоило. Считалось, будто эволюционные процессы занимают многие сотни тысяч, если не миллионы лет. Но буквально в последние годы эволюция несуществ ускорилась. Стремительно. В разы. Словно кто-то взялся прокручивать пленку вперед на огромной скорости. Процент брака уменьшается, напротив, процент жизнеспособных форм возрастает. Не-существа становятся более устойчивыми к отравляющим газам, к облучению и радиации. Они умнеют. Их все трудней убивать и контролировать. Трудно представить, во что именно они трансформируются, и что произойдет, когда этот процесс завершится. Одна из тех адских тварей вырвалась из бункера, она…

В двери кабинета неосмотрительно проснулась чья-то голова, полковник мгновенно рассвирепел и схватился за винтовку. Голова ахнула и тотчас убралась. Дэниэл решил, что лучше и ему откланяться подобру-поздорову, тем более от рассказов Кольта бросало в дрожь.

— Спасибо за поразительно интересный разговор, господин полковник.

— Не за что, сынок. Скажи-ка, ты жениться не надумал?

— Жениться? — переспросил Дэниэл потрясенно.

— Да. На какой-нибудь тихой, порядочной девушке.

— Зачем?

— Согласен, затея поганая, как и вся эта поганая жизнь, но это бы хоть отвлекло тебя на некоторое время.

— Отвлекло? От чего?

— От самого себя, парень. Человек, увы, животное социальное. Нехорошо ему быть одному. У меня хотя бы есть моя винтовка и патроны. А у тебя что?

Киту пришлось провести остаток дня в мэрии, обхаживая упитанных, равнодушных к человеческим страданиям чиновников. Ради лорда Ланкастера председатель Высшего Архитектурного Совета прервал отпуск, так что иск к Деловому Центру отозвали, но эта долгоиграющая шарманка затянулась до полуночи. Домой Кит вернулся далеко не в радужном расположении духа. В гостиной Терри и Дэниэл играли в триктрак. Тереза выигрывала и наивно радовалась этому, но Дэниэл изрядно выпил, расслабился и, вдобавок, судя по лукавому блеску в глазах, отчаянно поддавался ей.

— Добрый вечер, дорогой.

— Добрый вечер, дорогая, добрый вечер… ммм… мистер Ланкастер, добрый вечер, эмбрион.

Малышка толкнулась у Терри в животе, словно отвечая на приветствие.

— Кит.

— Что? — спросил Кит, с грохотом опуская портфель на кофейный столик. Чуть с меньшим пафосом он вручил жене поцелуй, цветы и кулек засахаренной вишни.

— Спасибо, дорогой, но нашей дочке не нравится, когда ты называешь ее эмбрионом.

— Опомнись, дорогая, это просто неразумный эмбрион, — сказал Кит, стягивая и небрежно бросая пиджак на подлокотник кресла. Немедленно примчался лакей и угодливо поинтересовался, чего изволит хозяин. Кит изволил стакан минеральной воды со льдом и кофе.

— Дорогой, ты голоден? — привычно спросила Терри, на что получила предсказуемый ответ.

— Нет. Я поужинал с обер-бургомистром и председателем Высшего Архитектурного совета.

— Это как-то связано с тем судебным иском? — спросила Терри, секунду помедлив.

— Ты слышала об иске?

— Об этом иске целый день рассказывали в новостях сегодня, как будто это невесть какое событие, — сказал Дэниэл, — и Торнтона показывали тоже. Этот придурок распинался перед репортерами в том духе, мол, ты несешь людям добро и счастье, а всякие скоты мешают тебе. Придурок.

— Дэнни, — проговорила Терри с укором.

— Что?

— Пожалуйста, не называй брата разными плохими словами… это некрасиво…

— То, что он придурок — не оскорбление. Просто констатация факта.

Терри не сумела удержаться от горького вздоха. Она искренне жалела бедолаг, которые сочли, что единственный способ разобраться с неурядицами — свести счеты с жизнью, выпрыгнув из окна Копилки. Всякий раз, когда Терри приходила в церковь, она опускалась на колени и молилась за их погибшие души (в том числе и оттого, что глубоко внутри странным, неприятным образом ощущала причастность к происходящему). Но следовало признать, несчастные самоубийцы были Терри незнакомы, их страдания представлялись ей печальной, но сухой абстракцией, а вот проблемы, которые возникали из-за этого у обожаемого мужа — вящей реальностью.

— Не понимаю, в чем дело, — злобно проворчал Кит под нос, — уже октябрь, генераторы установили в середине января, и за это время в Копилке не произошло ни одного самоубийства… связанного с падением с большой высоты, по крайней мере.

— В чем тогда суть претензий? — поинтересовался Дэниэл, хмурясь.

— Вроде бы содержание генераторов обходится чрезмерно дорого, сами генераторы осложняют работу сотрудникам коммунальных служб…

— А сколько это стоит?

Кит назвал сумму. Дэниэл присвистнул.

— В самом деле, чертовская уйма денег.

— Человеческая жизнь бесценна!

— Да. Расскажи об этом держателям подпольных абортариев.

Терри дотронулась до его руки. Рукав его черной рубашки украшала красная повязка с символом песочных часов — знак принадлежности к Народному Трудовому Альянсу.

— Дэнни, пойду, принесу нам с тобой по стакану теплого молока перед сном.

Дэниэл кивнул. Хотя кошмары прекратили изводить его с прежней силой, спал Дэниэл по-прежнему плохо, просыпаясь от любой мелочи вроде комариного писка. Потом он часами не мог заснуть, бродил по коридорам и флигелям фамильного особняка. Звериная настороженность не покидала его ни на секунду даже в спасительных объятиях сна, будто каждое мгновение он обязан был находиться в полной боевой готовности… но к чему? Дэниэл не знал. Зато он был уверен, что, если бы ему удалось проспать хоть десять часов кряду, он стал бы самым очаровательным и жизнерадостным человеком на земле. Наверное, отказался бы от затеи взбираться на баррикады и выкрикивать оттуда революционные прокламации. Хотя… едва ли.

— Как твои дела, поросеночек? — спросил Кит у брата.

— Нормально.

— Ричард говорил мне, что недавно, на досуге, от нечего делать, прочитал твою газету.

— И что? Ему понравилось?

Кит пожал плечами.

— Трудно сказать. Давно не слышал, чтобы Ричард так смеялся. Особенно, когда он пересказывал мне статью, напечатанную в разделе криминальной хроники. Что-то про скромного, тихого банковского клерка, который вернулся домой с работы, взял топор, убил жену, детей, престарелых родителей, поджег дом, а потом уверял сотрудников Гражданской Милиции, пожарных и санитаров, будто его заставили сделать все это лесные феи.

Дэниэл всегда знал, что колонка криминальной хроники станет украшением «Вестника». Хотя он тотчас сообщил брату, что в его газете печатаются не только статьи о безумных банковских клерках с топорами, но еще и серьезная политическая аналитика.

— Серьезная аналитика, говоришь? Это когда ты, щенок паршивый, страстно проповедуешь абсурдные идеи Народного Трудового Альянса во главе с камрадом генералом Вольфом? — поинтересовался Кит желчно.

— Являясь первым заместителем главного редактора «Вестника», я считаю, мы обязаны донести до широких народных масс программу Народного Трудового Альянса под руководством мудрейшего и добрейшего камрада генерала Вольфа, единодушно избранного на роль лидера гражданами Промышленной Зоны Южная Венеция, — отвечал Дэниэл ровно.

Южная Венеция исторически являлась крупнейшим промышленным центром Империи. Это был закованный в стальной панцирь мрачный индустриальный мир, сосредоточивший в себе треть всех промышленных мощностей государства. Кусок еще более лакомый, чем даже пресловутые услад-плюсовые рудники. В течение пяти столетий этим куском строго распоряжались императорские наместники, пока семь лет тому назад не произошел кровавый переворот. Боевые отряды оппозиционного Народного Трудового Альянса — при финансовой и военной поддержке Синдиката Крайм-О — прошлись по Южной Венеции огнем и мечом, круша, уничтожая и уничтожая. Упоенный своими успехами и вдохновленный слабостью имперских властей, Вольф горел желанием развернуть свою революционную деятельность по всей Империи.

Что до личности самого генерала, то слухи о Вольфе курсировали престранные. Будто настоящий генерал Вольф по неясным причинам скончался через два месяца после переворота и был заменен двойником. И это далеко не все! Поговаривали, будто двойники Вольфа с тех пор менялись регулярно, ибо по тем же неясным причинам погибали — приходили в негодность — удручающе стабильно через каждые восемь-девять месяцев. Итого, на текущий момент НТА возглавлял уже девятый или десятый генерал Вольф.

Было ли Дэниэлу известно об этой чехарде генетических доппельгангеров? Вполне возможно. Поскольку он происходил из знатнейшей семьи Империи, у него имелась масса знакомых в их возвышенных кругах, которые могли сообщать ему интересные сведения, недоступные простым смертным. Впрочем, что касалось слухов о двойниках генерала Вольфа, Дэниэл считал их нелепыми бреднями, частью оголтелой клеветнической кампании, развернутой против этого достойнейшего, хотя порой неаккуратного в слишком страстных высказываниях, политика.

— Вся эта болтовня о клонах Вольфа! Какая несусветная чушь!

— Между прочим, моя служба безопасности не считает эти слухи такой уж чушью. Вольфы невероятно похожи, но не полностью идентичны. Все десять штук. Похоже, двойники меняются через каждые восемь или девять стандартных месяцев.

Дэниэл поперхнулся.

— Как? Ты шутишь?

— Разве похоже, будто я шучу? Если и так, то шутка, скорее, страшная, чем смешная. Брр.

Дэниэл поразмыслил. По-крайней мере, наморщил лоб, изображая мыслительный процесс.

— Ладно. Развивая твою бредовую теорию… что происходит с клонами? И, если так, откуда берутся новые? Кто делает это? Зачем?

Хорошие вопросы, на которые Кит не знал точных ответов. Если приближенные генерала Вольфа порой замечали странности в его поведении, то молчали, как рыбы, не желая прослыть сумасшедшими. Или опасаясь физической расправы. Широким народным массам необычайно импонировала грубоватая внешность генерала, его красноречие, страстная готовность биться до последнего с врагами революции, железобетонная решимость, которую генерал неоднократно подтверждал не только словом, но и делом. Крайне немногие догадывались, что за широкой спиной Вольфа стояла зловещая, великолепно законспирированная группировка темных личностей, известных под именем Инженеров.

Подлинные их цели оставались тайной за семью печатями. Ясно лишь было, что они возлагали значительные надежды на генерала Вольфа. И впрямь, тот был всем хорош: и дьявольской жестокостью, и рабской преданностью своим неведомым господам, но имелась у генерала одна вредная привычка. Сперва настоящий Вольф, а следом и его воплощения заканчивали жизни самоубийством, перерезая себе горло опасной бритвой. У Кита имелось наглядное доказательство тому в виде четкого цветного снимка, запечатлевшего Вольфа на полу своего кабинета, распластанного в луже крови, с раскромсанной глоткой. Факт собственной кончины не помешал бравому генералу на следующий день, как ни в чем не бывало, взобраться на трибуну и выступить перед народом Южной Венеции с пламенной речью во славу Революции.

Кит решил не рассказывать об этом брату. Дэниэл и без того, кажется, знал слишком многое. Быть может, как раз эти знания мешали ему спокойно спать по ночам.

— Дэнни…

— Вот видишь! Говорю же, это дешевые пропагандистские бредни! Не думал, что ты начнешь мне пересказывать параноидальные сплетни!

— Допустим… но в целом суть дела от этого ничуть не меняется. Пока Вольф не пришел к власти, заводы Корпорации, дислоцированные на Южной Венеции, функционировали прекрасно и без перебоев. Теперь на плаву осталось менее тридцати процентов из них. Остальные нам пришлось закрыть, переместить в прочие промышленные зоны или же выкупить у администрации Южной Венеции, поскольку они были реквизированы Вольфом в так называемый Государственный Фонд!

— Что ж, это справедливо. Грабишь ты, потом грабят тебя, — изрек Дэниэл напыщенно.

— Я никого никогда не грабил!

— Конечно, ты заработал целое состояние тяжким трудом. Или твой богатый папаша разнес себе голову из лучевика и оставил тебе наследство…

— Он был и твой отец тоже!

Дэниэл скривил такую кислую мину, будто наелся зеленого крыжовника.

— Об этом я пытаюсь забыть каждый раз, когда надираюсь до чертей…

Кит велел себе успокоиться, хотя получилось прескверно. Стоило вспомнить о тех событиях, как кровь закипала в жилах. Помнится, сразу после переворота на Южной Венеции он выступил, правда, без успеха, на закрытых парламентских слушаниях, призывая депутатов обеих фракций одобрить военные действия в отношении мятежного генерала. После чего в приватной беседе государь прохладно велел их милости пойти, принять холодный душ и перестать пороть горячку. Мол, они разберутся сами. Разберутся! Как же!

— Какие-то ублюдки отобрали у меня мою частную собственность, черт их возьми.

Дэниэл поморщился.

— Я ведь уже говорил, что тебе досталось поделом?

— Допустим, но как быть с уничтожением, пытками и расстрелами своих политических противников и тому подобным?

— Трудности переходного периода.

— Переходного периода от чего к чему?

— От нынешней монархии аристократически-олигархического типа к обществу всеобщей справедливости, социальной гуманности и равных возможностей, — ответил Дэниэл гладко, словно по писаному.

Кит не знал, что и думать. Не иначе братца тоже регулярно навещали лесные феи.

— Такова политическая платформа НТА?

— Именно. Частности включают упразднение монархии и аристократии, создание государственных промышленных, финансовых и информационных конгломератов, расформирование Священного Трибунала…

Кит уже начал задыхаться и давиться от ярости.

— Но это никакая не платформа! И не программа! Эта все та же старая добрая Утопия, разве что остолоп Вольф жаждет раздуть эту Утопию до прежде невиданных размеров. Отчего-то все попытки восстановить эту всеобщую справедливость, предпринятые в истории многократно, заканчиваются шаманскими кровавыми плясками на груде костей и черепов, а затем и полным крахом!

По губам Дэниэла скользнула умиротворенная улыбка. Груда костей и черепов. Чего еще желать. О чем мечтать.

— Я не могу обсуждать с тобой эти вещи. Ты смотришь на вещи сугубо прагматически. Ты смотришь на вещи, как делец. У тебя есть работа, Священное Писание и бутылка, и больше тебе ничего не нужно, и никогда не было не нужно.

— А что нужно тебе? Быть в оппозиции все равно к чему и умереть на баррикадах черт знает ради чего. Это просто смехотворно!

— Вряд ли более смехотворно, чем твое желание протиснуться сквозь угольное ушко прямиком в рай, — отрезал Дэниэл.

Кит все еще пытался оправиться от столь тяжкого удара, когда вернулась Терри с двумя стаканами горячего молока. Аккуратно водрузила поднос на антикварный столик и пристально уставилась на Дэниэла, который как раз вставил сигарету в уголок рта, прикусил зубами фильтр и зажег спичку, собираясь закурить.

— Дэнни! Что ты делаешь? Ты ведь обещал мне бросить!

Пойманный с поличным и сраженный ее напором, Дэниэл обжегся горящей спичкой и зашипел от боли.

— Нельзя ли полегче! Мне больно!

Терри оказалась глуха к его страданиям. Сложив руки на животе, она разразилась речью.

— Дэнни, я не знаю, почему ты решил начать курить, но лучше бы тебе бросить, пока ты не втянулся и не пристрастился к никотину. Посмотри на брата, он долгими годами не может избавиться от этой отвратительной, кошмарной привычки! Не помогает даже курс Ободряющего Самовнушения… а ведь его так рекламировали…

— Хватит. Я ухожу, — решительно изрек Дэниэл, вставая.

— Нет! — вскрикнула Терри. — Куда ты? Стой! Вернись! Ты еще не выпил молоко!

Не обращая внимания на ее призывы, Дэниэл на счет раз-два-три сорвался с низкого старта и опрометью бросился бежать.

— Интересно, — протянул Кит, — мне послышалось, или Дэнни на самом деле кричал «Смерть! Смерть! Смерть!»

— По-моему, Дэнни кричал «Смерть диктатуре», — пробормотала Терри.

— Да… это в корне меняет дело. Сыграем партию? — спросил Кит у жены, кивнув на доску для триктрака.

3

Три недели спустя, десятого ноября, Киту исполнилось тридцать два. Тридцать два, ха-ха. Он чувствовал себя так, как будто ему стукнуло сто тридцать два.

Тридцать два или сто тридцать два — определенно, дата некруглая, но круглая или не круглая, будучи лордом Ланкастером, Кит оказался буквально погребен под обвалом лести, водопадом подобострастия, дорогих подарков и страждущих лично поздравить его с юбилеем и пропустить по радостному поводу рюмочку чего покрепче. Кит выказал чудеса ловкости и изворотливости, выплескивая содержимое поздравительных рюмок в кадку с апельсинным деревцем в своем кабинете, но определенное количество спиртного все же умудрилось просочиться ему в желудок еще до того, как он вернулся вечером домой.

А дома его поджидал самый роскошный светский прием, какой только можно вообразить. Симфонический оркестр, ледяные скульптуры, две тысячи человек гостей, сплошь сливки высшего общества, патриоты и светочи нации…

Утром следующего дня секретарь наблюдал, как сиятельный босс с пепельно-серым, измученным лицом тщетно пытается попасть ключом в замочную скважину, силясь открыть двери своего шикарного кабинета.

— Вам помочь? — наконец спросил секретарь, устав наблюдать мучения их милости.

— Нет, спасибо. Лучше принесите мне аспирина Эймса, — прорычал Кит, — что с дверью? Может, она стала волшебной? Надо сказать «Сезам, откройся»?

— Просто ручку направо поверните… и легонько потяните на себя.

Кит наконец открыл дверь и радостно двинулся к письменному столу, но не тут-то было. Секретарь что-то проговорил ему в спину, Кит расслышал только «два». Заинтригованный, он вернулся и переспросил:

— Два?

— В два часа дня вы должны присутствовать на Ежегодном собрании Главного Комитета Ассоциации Абсолютной Абстиненции Форта Сибирь, сэр, не забудьте.

— ААА? Вы считаете, мне уже пора вступить в их славные ряды? Или как вас понимать.

— Должно быть, вы запамятовали, милорд, но вы являетесь почетным сопредседателем Ассоциации. От вас требуется заехать туда на четверть часа и произнести вдохновляющую речь.

Кит занервничал.

— Какую речь? Я ничего не знаю ни о какой речи.

— Вот, лорд Торнтон подготовил для вас речь, — секретарь протянул Киту стопку листков, — просил ознакомиться и не импровизировать… выйти и прочесть.

Кит с облегчением перевел дух и быстро пробежал речь глазами. Молодец, Ричард. Прекрасная была речь, именно то, что хотят услышать Абсолютные Абстиненты от преданного монархиста, аристократа в двадцатом поколении. Боже милосердный, на что он тратил свою прекрасную, свою неповторимую и единственную жизнь.

В шесть часов вечера в приемной президента Корпорации материализовался угрюмый, костлявый, как сама смерть, старик Мерфи.

— Могу я повидаться с лордом Ланкастером.

Секретарь их милости с тихим ужасом уставился на председателя совета директоров. Старик невероятно редко выбирался из своего кабинета.

— Что-то случилось, сэр?

— Нет.

— Но… вы не в своем кабинете, и…

— Захотелось прогуляться, размять старые кости. Их милость у себя?

— Да, но их милость занят, у него совещание с инженерами проекта Девятьсот Двадцать, — проговорил секретарь, испуганно заслоняясь коричневой кожаной папкой с распоряжениями по текущим вопросам.

— Мальчуган и впрямь когда-нибудь своим упрямством добьется своего, то есть загонит меня в гроб. О чем же он с ними совещается. Неужели лорду Ланкастеру не растолковали со всем возможным снисхождением к его умственным способностям, что при самом лучшем раскладе пройдет минимум три стандартных года, прежде чем мы сумеем запустить Девятьсот Двадцатые в массовое производство?

— Их милость, видимо, настроен менее скептически в данном отношении. Кажется, он весьма воодушевлен продажами кофеварок, оснащенных Вторым Прототипом ЧСД, — неосторожно заметил секретарь, выглядывая из-за папки.

— Менее скептически! Ну и ну! — сказал Мерфи, лязгая челюстями. — Надо понимать, что в кофеварках мощь ЧСД задействована лишь на два процента от потенциальной! Кофеварки — одно дело, принципиально новая модель спин-передатчика, требующая самых современных технических решений — совсем другое! Я вообще не понимаю, отчего я обсуждаю с вами это. Вы задействованы в работе над проектом Девятьсот Двадцать?

Секретарь потянулся к кнопке переговорного устройства.

— Никак нет, сэр. Прошу прощения, сэр. Я доложу милорду о вашем визите…

— Не надо. Подожду, пока он освободится. У меня ведь впереди уйма времени.

На инвалидной коляске Мерфи подкрался (описать иначе его способ передвижения было невозможно) к двери кабинета и прильнул ухом. Слов он не разобрал, но общие интонации позволяли предположить, что Кит вытворяет со служащими примерно то же самое, что римские императоры выделывали в Колизее с первыми христианскими мучениками.

Поразмыслив, Мерфи не стал туда врываться. Долголетие его не в последнюю очередь объяснялось тем, что он знал, в какие именно моменты не стоит попадаться Ланкастерам на глаза. Как бы Мерфи ни относился к прославленному семейству, в частности к Киту, он никогда не забывал, кто здесь главный, и чье имя носит самое высокое здание Империи.

Через полчаса тяжелые дубовые двери кабинета президента Корпорации отворились, и оттуда стали выходить пошатывающиеся зомби, которые до визита к боссу были живыми людьми с мечтами, надеждами и верой в будущее. Секретарь и Мерфи молча пронаблюдали за сим печальным исходом. Кит вышел следом, окутанный клубами горького табачного дыма.

— Мистер Мерфи? — проговорил он несколько удивленно.

— Решил прогуляться, знаете ли, посмотреть собственными глазами, чем живет и дышит современная молодежь. Мне надо поговорить с вами. Много времени это не займет.

— Плевать. Я ухожу домой.

— Обычно вы хамите мне в более изысканной манере. Я ведь говорю, много времени наш разговор не займет.

— Хорошо. Чаю? Кофе? Свежей крови? Стрихнина?

Скрыв зубовный скрежет за очаровательной улыбкой, Кит вкатил инвалидную коляску Мерфи в свой кабинет и, закрыв двери, опустился за свой письменный стол.

— Итак, что вам угодно? — спросил Кит, чувствуя себя погано, как школьник, оставленный за скверное поведение после уроков маяться в опустевшем классе, когда остальные дети гуляют и играют в салки.

— Выглядите вы ужасно, — сказал Мерфи с удовлетворением.

— Вы тоже, — ответил Кит с содроганием.

— Спасибо, — кокетливо поблагодарил Мерфи, — надеюсь, вы понимаете, что люди, которых вы сейчас отчитали, как нашкодивших щенят, являются нашими лучшими специалистами, профессионалами высочайшей квалификации, и вы поступаете на редкость неразумно, настраивая их против себя вашими нотациями. Сколько времени вы им отвели?

— Год. Считаю, это вполне разумный и приемлемый срок, чтобы начать массовый выпуск Девятьсот Двадцатых. Каковой в ближайшие годы положит начало полному и повсеместному переходу на качественно иной формат спин-связи, что позволит в разы сократить количество и, соответственно, затраты на поддержание в работоспособном состоянии наземных станций и спутников-преобразователей спин-связи…

Мерфи что-то занудил по поводу того, что на реализацию проекта подобного титанического масштаба уйдет не какой-то там год, а многие годы, возможно, десятилетия, учитывая, что проект Девятьсот Двадцать фактически сделает Корпорацию монополистами на рынке связи, каковой факт едва ли придется по вкусу их конкурентам, а также многим видным государственным чиновникам, взбудораженным грядущим переделом рынков. Осознает ли лорд Ланкастер, что прямо сейчас на охоту за его головой вышли легионы наемных убийц? Кит пропустил мимо ушей его причитания. Тринадцать лет, что он в поте лица корпел на Корпорацию, люди по разным поводам приходили к нему в кабинет, рыдая крокодиловыми слезами, заламывали руки и восклицали, что это, мол, невозможно и вообще чистое безумие. Если бы Кит ко всем прислушивался и принимал всерьез…

— Может быть, сжалитесь надо мной и примете стрихнину? — вежливо спросил он, когда Мерфи закончил старчески брюзжать. — Нет? Тогда давайте ближе к делу. Насколько я могу судить, вы, в действительности, опять завести разговор о генераторах.

— Да. И о них, среди прочего. Кстати, вы уладили вопрос с Высшим Архитектурным Советом Форта Сибирь?

— Уладил. Судебный иск отозвали. Ведь это вы натравили их на меня?

— Натравил. Не слишком корректное выражение.

— Не слишком корректно, по-вашему, называть вещи своими именами?

— Вы ведь решили эту проблемку. Для вас она оказалась не слишком сложной, милорд. Другое дело, что вы потеряли целый день вашего драгоценного времени, занимаясь сущей ерундой, вместо того, чтобы посвятить себя по-настоящему важным задачам.

— Вот и я о том же. Чего вы добиваетесь? С тех пор, как я вернулся, — Кит слегка запнулся, — из плена, вы постоянно недовольны мной.

— По совести, я был вами недоволен еще до того, как вы оказались в плену, в чем, заметьте, как обычно виноваты только вы сами.

— Совершенно согласен с вами, да, это я сам себя взорвал, схватил, связал, бил, пытал, держал в стальном бункере и морил себя голодом. Вот такой я эксцентричный.

Мерфи сообразил, что загнул через край, и пошел на попятный.

— Понимаю, вам пришлось несладко…

Кит раздраженно отмахнулся от фальшивых соболезнований.

— Лучше объясните, почему вы мешаете мне нормально жить и работать. Кое-какая критика в мой адрес является содержательной, не спорю. Когда это так, я к вам прислушиваюсь, и вы это знаете. Однако ваши претензии по поводу генераторов не стоят и выеденного яйца. Или…

— В сущности, меня беспокоят даже не столько генераторы, сколько ваша одержимость… этой темой. В последнее время вы все больше и больше напоминаете мне вашего прадеда, Мэттью Ланкастера.

— Мой прадед? Тот самый, что сошел с ума и перестрелял совет директоров корпорации из лучевика, а потом твердил, что его сподвигли на это изуверство таинственные голоса в голове? До чего избитый сюжет.

— Напрасно вы. Знатная была бойня, — произнес Мерфи со странным, почти мечтательным оттенком в голосе, от которого у Кита по спине прополз холодок, — никто не выжил…

— Кроме вас, — напомнил Кит, почему-то вздрогнув.

— Кроме меня, — согласился Мерфи, — к вашему вящему неудовольствию. Вот такая печальная история, с какой стороны ни глянь.

— Печальней некуда, только… причем тут это?

— А притом, что, если вы задумаете когда-нибудь выкинуть что-то подобное, проститесь раз и навсегда с этими фантазиями. В зал заседаний больше невозможно пронести лучевик… да что там, и перочинный ножик — повсюду охрана, и детекторы самым тщательным образом обыскивают каждого — и даже вас. Откуда, по-вашему, взялся этот премилый обычай? Я уже умалчиваю о пункте шестом параграфа двенадцатого четвертой главы Устава, предписывающему президенту корпорации или лицу, исполняющему обязанности президента, дважды в год проходить тщательное и беспристрастное медицинское освидетельствование на предмет физических недугов и психических расстройств…

— Я помню Устав назубок, — кисло промолвил Кит.

— Вот это хорошо. Плохо то, что вы не понимаете, к чему я веду.

— Нет, правда, не понимаю.

— Я сейчас объясню. Так вот, ваш прадед, Мэттью. Чудесный был молодой человек, очень талантливый и многообещающий, очень умный, очень толковый, прямо как вы. И что же с ним случилось?

— Вы и ваши прихлебалы из совета директоров довели его до полного умопомрачения?

— Подумайте еще.

— Тогда не знаю. Намекните.

— Намекаю: для начала ваш прадед принялся интересоваться различными вопросами, лежащими вне сферы его компетенции.

— Какими вопросами?

— Я говорю, заносчивый сопляк — вопросами, лежащими вне сферы его компетенции.

— Самоубийствами? — уточнил Кит, весь замораживаясь изнутри.

— Я предпочитаю называть это прискорбными, нелепыми и, кстати, весьма малочисленными несчастными случаями. Все равно. Что ж, вы правы. Сначала ваш прадед очень сильно заинтересовался самоубийствами. Затем начал приходить на работу без галстука, перестал бриться, принялся читать на досуге литературу крайне сомнительного содержания и черпать оттуда идеи о ЧУДОВИЩНЫХ ЗАГОВОРАХ. Прибавьте к этому неумеренное количество алкоголя и личные неурядицы.

— Что за неурядицы.

— Его бросила жена. Да, покинула, хотя и очень любила. Каково это — жить с заросшим, дурно пахнущим параноиком, способным говорить только о заговорах. Деградировал Мэттью стремительно и скоро превратился в бормочущего христианина-подвальника. Знай, твердил днями напролет, что деньги — зло, и Копилка — зло, и мы прислуживаем злу, курим ему фимиам, как он выражался. Всюду ему мерещились враги, тайные и явные…

Кит остро ощутил, что его загоняют в ловушку.

— Мне пока никто не мерещится, слава Богу, и я ничего такого не думаю, мистер Мерфи.

— Правда? А ведете себя так, как будто думаете. В конце концов, если мы тогда пошли вам навстречу и позволили провести в жизнь эту вашу идею фикс, то лишь потому, что понимали: иначе вы не отступитесь, а еще рассчитывали, вам скоро надоест заниматься этой чушью.

У Кита сложилось впечатление, что он присутствует при создании чего-то великого, бредового и абсурдного, вроде вечного двигателя или машины времени. Он действительно не понимал, в чем дело. Генераторы работали, самоубийства прекратились, только почему-то это никого не устраивало… почему?

— Я все равно никак не возьму в толк… вы что, мне угрожаете?

— Нет, просто прошу: избавьтесь от этой вашей идиотской причуды и займитесь тем, что у вас получается лучше всего — деланьем денег. Благотворительность и душеспасение — не ваша стезя. Если по делу, ваша забава действительно стоит дорого, создает проблемы коммунальным службам и привносит в ваш деловой имидж совершенно излишнюю толику эксцентричности.

— Так-так. А если я этого не сделаю?

— Тогда вы пожалеете. С вами случится что-нибудь настолько ужасное, после чего день, убитый вами на попойки с чиновниками мэрии нашего благословенного города, покажется вам детским лепетом.

— Значит, вы мне все-таки угрожаете.

— Нет. Предупреждаю. Это совершенно другое. И, да. Вы с супругой, насколько мне известно, ожидаете первенца? Когда же состоится радостное событие?

— В конце января, — машинально ответил Кит.

— Девочка или мальчик?

— Девочка.

— Вот о чем вам следует сейчас думать. На чем сосредоточиться! На семье, на жене, на вашем ребенке. Вы им нужны живым и здоровым. И нам тоже.

— Нам? Кому это — нам?

— Мне и Копилке, разумеется. До свиданья.

Кит проводил Мерфи до дверей, отпустил секретаря и направился к столу. Потянулся к самому нижнему ящику. Едва его пальцы коснулись массивной позолоченной ручки, как раздался звонок. Кит сел, раздраженно ударил по кнопке громкой связи.

— Дорогой, ты собираешься сегодня возвращаться домой?

Кита не переставали искренне озадачивать некоторые ее вопросы. Если бы он ответил «нет», что бы она стала делать? Ненаглядная, бдительная женушка.

— У меня тут еще пара дел, дорогая.

Он снял серо-оливковый пиджак, развязал темно-малахитовый галстук и закатал рукава рубашки цвета раздавленного винограда. Потом достал из самого нижнего ящика стола отцовский лучевик и небольшой черный кейс, где хранились аксессуары, необходимые для чистки и смазки оружия. Каждый мужчина знает, что свое оружие стоит поддерживать в надлежащем состоянии… пусть и не собираешься им пользоваться.

— Что за дела?

— Ничего серьезного, Терри. Я скоро буду.

— У тебя что-то случилось?

— Нет.

— Ты выпил?

— Нет.

Кит натянул перчатки, разобрал и начал чистить лучевик. Пока он занимался этим, Терри поведала мужу, что она все понимает… нет, правда, понимает, как он много работает и устает до смерти, но ее очень беспокоит его отчуждение. А ведь скоро у них будет ребенок…

Приступив к любимому этапу — смазке — Кит скосил глаза на дверь и увидел ее. Она стояла в дверях, прекрасная, очень серьезная, в пальто с меховым воротником, в крохотной шляпке поверх каштановых кудрей, с красной розой в руке, и смотрела на него своими синими глазами, которые сейчас казались фиолетовыми. Кит указал ей глазами на бар. Шарлотта заперла двери, плеснула в высокий стакан с ободком минеральной воды, добавила ломтик лимона и два кубика льда, села в кресло для посетителей и, подпирая щеку ладонью, стала слушать про его отчуждение. Терри говорила еще долго, и за это время Кит успел управиться со своим делом.

— Почему ты молчишь? — спросила Терри, наконец.

— Потому что мне нечего сказать, — ответил Кит честно и правдиво, и нажал кнопку отбоя.

— Вы закончили? — спросила Шарлотта мягко.

— Да. Как вы сюда попали?

— Просто сказала, что я к вам. Меня пропустили. Знаю, я не должна была — не сердитесь.

— Я вовсе не сержусь. Я люблю вас.

— И?

— Не знаю. Это все.

Шарлотта улыбнулась. Она была очень хорошая, она все понимала.

— Ох, как вас достали. Бедный вы, бедный.

— Вы сами слышали, мое отчуждение…

— Да.

— Не позволяет мне сближаться с людьми…

— Да.

— Но ведь поэтому вы со мной встречаетесь, правда?

— Поэтому… ну, и еще из-за вашей огроменной кучи денег.

Кит тоже улыбнулся ей.

— И?

Ее синие глаза засияли тихим, нежным светом.

— Еще вы неплохо смотритесь в ваших безумно дорогих костюмах. Все хочу спросить… спортом занимаетесь?

— Бегаю по утрам.

— Марафоны?

— Нет, спринты. С фальстартами.

Шарлотта потупила взор.

— Я никогда не замечала за вами чрезмерной, огорчительной поспешности…

— Я имел в виду спорт. Конкретно, утренние пробежки. Не стоит экстраполировать.

Глупо, невозможно, но вдруг он почувствовал себя замечательно. Настолько замечательно, что затолкал обратно лучевик и запер ящик на ключ.

— Вообще-то, я пришла поздравить вас с днем рождения. Я принесла подарок.

— Не стоило, я люблю вас просто так, без всякого подарка.

— Знаю, но неужели не хотите взглянуть?

— Хочу…

Шарлотта поднялась и одним плавным движением сбросила пальто, под которым оказалась совершенно обнаженной, не считая шелковых чулок и высоких сапог. Она взяла в руки розу и протянула ему.

— Мне никто никогда… не дарил такого чудесного подарка.

— Потанцуем?

— А вы приглашаете?

— Да, — сказала Шарлотта, и они начали танцевать медленный, медленный фокстрот.

Глава одиннадцатая

Любовь. И кровь

1

Тем временем свершилось небольшое чудо. Под руководством Дэниэла доселе малоизвестная радикальная газетенка «Вестник Республики» расцвела, похорошела и вдруг превратилась в довольно популярное массовое издание. Помимо призывов к свержению действующих властей в газете теперь печатались вполне миролюбивые светские сплетни, а также криминальная хроника и кроссворды. Однако, что выгодно отличало «Вестник» от прочих средств массовой информации, в газете появлялась и серьезная политическая аналитика. Гвоздем программы являлись статьи самого Дэниэла, которые молодой отпрыск знатного семейства скромно подписывал от редакции.

Что оказалось важней обнаружившегося в нем призвания к литературе, он открыл в себе и другой талант. Предпринимательский. Ступив на путь вульгарной коммерции, он начал торговать своей громкой фамилией и поразился тому, с какой легкостью начали открываться перед ним все двери. В конце концов, Дэниэл доторговался до того, что его пригласили на Три-Ви канал «Истина инк» — работать политическим обозревателем. Раз в неделю, по понедельникам, после выпуска вечерних новостей в двадцать два вечера по стандартному Гемгольцу мистер Ланкастер появлялся в эфире и в течение пятнадцати минут комментировал события дня. Дэниэл сидел в студии, с красной повязкой Народного Трудового Альянса поверх рукава пиджака, и излагал многомиллионной аудитории главного государственного канала свои прочувствованные соображения о диктатуре и ее скорой кончине в виду неизбежной революции. Поразительно, но ему еще и платили за это. И платили неплохо.

Тем не менее, газета оставалась для Дэниэла делом первостепенной важности. Его адскими трудами «Вестник» перестал быть просто одиозным, полуподпольным боевым листком Народного Трудового Альянса. У газеты появилось собственное лицо и собственная политическая позиция. «Вестник» стал интересным, спорным и модным и, главное, начал продаваться. После того, как Дэниэл разыскал для газеты спонсоров и рекламодателей, дела и вовсе пошли в гору. Редакция из сырого подвала перебралась на пятый этаж благоустроенного офисного здания в тихом зеленом районе города, и Дэниэл теперь руководил солидным штатом из сорока человек, включая уборщицу и личную секретаршу.

Что до отставного полковника Кольта, номинально числившегося редактором «Вестника», то он перебрался в уютный кабинет, где мог днями напролет глушить спиртное, наслаждаясь свалившейся на него с небес или еще откуда-то благодатью в лице блудного сына знаменитейшего семейства. Самое прекрасное, что Дэниэл совершенно избавил Кольта от возни с газетой. В качестве главного редактора Кольту оставалось лишь раз или два в неделю подписать кое-какие документы, которые Дэниэл любезно заносил прямо в кабинет, и получить зарплату, какую Дэниэл тоже крайне любезно заносил боссу в кабинет в белом конверте, с пожеланиями добра, процветания и счастья.

Теперь Кольт мог полностью посвятить себя своей настоящей работе, для которой его должность главного редактора являлась лишь прикрытием. То есть в действительности он служил инструктором, готовя солдат для военного крыла Народного Трудового Альянса и нужд Синдиката.

Неведомым образом прознав о тайной двойной жизни босса, Дэниэл принялся коленопреклоненно умолять, чтобы Кольт поучил его военным премудростям тоже. А поучиться у Кольта было чему. За спиной у отставного полковника имелось семнадцать лет армейской службы и шестнадцать — каторжной работы на Синдикат.

— Ваш бесценный опыт весьма поможет мне, сэр, если, допустим, если я вздумаю прогуляться в темном переулке, но не один, а с хорошенькой дамой под ручку, а в удачный день — и с двумя хорошеньким дамами, — говорил Дэниэл.

Кольт с сомнением разглядывал своего порывистого питомца. Дэниэл был весь какой-то… расхлябанный. И бесшабашный. И субтильный. И слишком смазливый, и оттого малость слащавый. Девочкам он нравился, конечно. Но для серьезных дел это никуда не годилось.

— Без обид, парень, но фактура у тебя неподходящая. Знаю, ты продолжительное время общался с Хацуми и под его выдающимся руководством поставил каким-то неудачникам пару синяков и выбил пару зубов, но, готов руку дать на отсечение, — и Кольт помахал у наглого мальчишки перед носом своей стальной клешней, — к важным делам он не подпускал тебя и на милю.

— Да. Жаль. Бен все твердил, будто я могу порезать пальчик и испортить маникюр.

— Не без оснований. Прогулки по темным переулкам — не для тебя. Забудь.

Ничуть не смущаясь отказами, наглый молокосос все не унимался. Неудивительно, что сиятельный папаша выставил его из дома. Парнишка был невыносим.

— Сэр, умоляю, позвольте мне хоть краем глаза взглянуть на вашу великолепную работу, это будет для меня огромной честью, — паясничал он, закатывая глаза и заламывая руки.

Через пару недель, наконец, наглый сопляк допек Кольта своей бездарной клоунадой.

— Ладно. К черту. Ты сам напросился. Так что пеняй на самого себя.

Кольту не верилось, что он совершил столь ужасную, непростительную ошибку. А ведь за годы через его руки прошли сотни молодых, злющих, переполненных амбициями и тестостероном зверей, из которых ему так и не удалось сделать людей, зато удалось сделать отменных солдат. В чем, собственно, и заключалась его работа. Со временем вся эта юная поросль превратилась для него в невыносимо скучный и предсказуемый рабочий материал, и каждого он видел насквозь.

А вот Дэниэла… не увидел. Не помогли ни чутье, ни опыт. Каковой невероятный, но очевидный факт наглядно свидетельствовал о высочайшем профессионализме людей, которые Дэниэла готовили.

Отлично, но кем именно были эти люди. К чему именно они столь истово готовили Дэниэла. Кто, почему, отчего и зачем потратил уйму времени и сил, превращая щуплого с виду мальчонку в машину смерти, гибели и разрушения?

После того, как они прибыли на секретный учебный полигон Синдиката, Кольт не стал терять времени понапрасну, а сразу швырнул мальчишку в гущу событий, так сказать. Он рассчитывал, что уже через пять минут Дэниэл свалится замертво, захлебываясь собственной кровью, и жестоко просчитался. Какое там! Честно говоря, довольно скоро Кольт стал ощущать, как его обычно каменное лицо начинает буквально растрескиваться от изумления.

Через четыре часа утомительнейших, зубодробительно сложных тренировок, включая преодоление полосы препятствий в полной боевой экипировке и стрельбы, подопечные Кольта изрядно вымотались, обливались потом и дышали тяжело, будто морские котики на пляже после случки. Дэниэл разве слегка разогрелся, выказав притом великолепные результаты и холодную, отточенную до совершенства, технику. Когда все закончилось, его лицо отражало неподдельное разочарование.

— Куда вы меня привели, господин Кольт? — поинтересовался он у полковника довольно грубо. — Что это? Ясельная группа детского садика?

— Закрой рот. Давай посмотрим, как ты справишься с этим.

— С чем я должен справиться? — поинтересовался Дэниэл, наивно приоткрыв рот.

Что ж. Справился. Лениво потыкав кулаком куда-то в пространство и найдя время скорчить кислую гримасу, Дэниэл мгновенно уложил на землю трех лучших бойцов Кольта. Со стороны это напоминало черную магию. Разве молнии не сверкали в воздухе. И не пахло серой или озоном.

— И? С чем я должен был справиться? — спросил Дэниэл спокойно, лишь глаза его, дикие, голодные, зеленые, как у рыси, сверкнули дьявольским огнем.

Кольт подошел, присел и пристально изучил тела, распростертые на травянистом покрытии учебной площадки. Дэниэл не убил их, не изувечил и не покалечил, не причинил сильной боли, а просто чрезвычайно аккуратно вывел из строя, лишил сознания и обездвижил. А ведь эти парни были далеко не зелеными новобранцами, а хорошо обученными и подготовленными, уже опытными и обстрелянными бойцами.

— Через полчаса эти мешки с костями очухаются, сэр.

— Обойдется без последствий? — вкрадчиво проговорил Кольт.

— Да. Разве легкое головокружение и небольшая дезориентация на местности, — сказал Дэниэл, небрежно пожимая плечами.

— Понятно. Ты идешь со мной.

Остальные подопечные Кольта тоже были немало впечатлены увиденным.

— А нам-то что делать, сэр.

— Откуда мне знать. Идите и найдите себе приличную работу. Все равно из вас, тупые ублюдки, не выйдет никакого толку, раз какой-то сопляк укладывает вас с полпинка.

— Не волнуйтесь, господин полковник шутит, — сказал Дэниэл дружелюбно, — он с удовольствием увидится с вами, камрады, в следующий понедельник.

Кольту требовалось перевести дух. Оттого он отвел своего протеже в самую грязную и заплеванную закусочную в округе, какую только сумел найти. Но это гнусное и вонючее заведение работало круглосуточно, а цены на еду и выпивку здесь были самыми демократичными. Дэниэлу он взял суп, салат и кофе, а себе — графинчик и рюмку.

— А вы сами не будете? — спросил Дэниэл, подозрительно разглядывая тарелку овощного супа с грудинкой, густо забеленного молоком.

— Нет.

Организм Кольта давно самым мистическим манером приспособился к его изуверской диете и научился добывать белки, углеводы, витамины и минералы исключительно из той горючей жидкости, которую он вливал в себя галлонами. Звучало псевдонаучно и фантастично, но огнеупорные внутренности бывшего полковника надменно опровергали основополагающие постулаты биологии, химии и физики. Быть может, сказывались последствия услад-плюсового облучения? Может, за шесть лет службы в Гетто он мутировал? Кольт думал об этом каждый раз, когда мочился чем-то вроде жидкого синего пламени. Но настала пора поразмыслить о более серьезных вопросах.

— Итак, кто ты. Супер-Дупер-Мэн? — спросил полковник у Дэниэла хмуро, разглядывая его молодое, чистое лицо.

— А?

— Нет, погоди. Ты — Бэтмэн.

— Кто?

— Человек-Летучая Мышь.

Дэниэл оскорбился и с обиженной физиономией замер с ложкой в одной руке и ломтем хлеба с маслом в другой.

— Сэр, если вы не перестанете обзывать меня, я уйду.

— Ладно. Где ты этому всему обучился?

Прежде, чем ответить, Дэниэл с брезгливой миной оглядел окружающую антисанитарию. Покрытая пятнами ветхая скатерть на потрескавшемся столе выглядела так, будто пролежала здесь со времен основания Священной Ортодоксии. Но суп был вкусный и сытный на удивление, и он попросил у сонного официанта добавки.

— Я учился в Военной Академии имени Константина Первого…

Кольт погрозил ему пальцем своей стальной руки. Выглядело это тем более устрашающе, что своей стальной конечностью полковник мог без труда прошибать стены.

— Я не первый день живу на свете. Если ты не хочешь или не можешь говорить, я пойму. Но не ври мне, поганец! Скажешь тоже! Военная Академия! Тамошние кадеты годятся лишь для того, чтобы красиво маршировать на парадах в честь государственных праздников на глазах у своего любимого Императора! Тьфу!

Дэниэл не испытывал желания вступаться за поруганную честь альма матер. Равно как и государя Императора.

— Не хочу спорить, поскольку вы правы, сэр, но нашу контрольную группу Гамма тренировали по специальной экспериментальной программе, включая восемьдесят четыре часа боевых Дабл-Ви симуляций в неделю.

— Что за программа? — спросил Кольт с любопытством.

К сожалению, Дэниэл не сумел в полной мере удовлетворить его профессиональный интерес.

— Не сочтите за неуважение, сэр, но, когда это началось, мне было всего восемь, я многого не понимал, а многого не помню. Но люди в погонах и в белых лабораторных халатах постоянно твердили, что я должен гордиться тем, что меня отобрали из десятков тысяч других претендентов, представляете? Гордиться! Черт возьми.

Признаться, критерии отбора до сих служили для Дэниэла тайной тайн. В свои восемь он меньше всего напоминал заготовку для будущего Übermensch'а[11]. Он был стеснительным, близоруким и весьма упитанным карапузом, каковой факт давал брату и сестре веские основания дразнить его поросенком. Еще он носил очки, страдал астмой и страшно за-за-заикался, когда нервничал. А нервничал он постоянно. Он боялся всего на свете. Но больше всего на свете он боялся старшую сестру. Виктория вечно его травила, изводила и колотила. А однажды засунула его голову в духовой шкаф.

Впрочем, уже через три месяца обучения по сверхсекретной программе воспоминания о сестре и духовке совершенно перестали тревожить маленького Дэнни. Теперь он был озабочен одним. Выживанием. Бесконечные сеансы военных Дабл-Ви симуляций перемежались реальными изнуряющими тренировками, и вскоре пухленький мальчуган превратился в настоящий ходячий скелет, в крохотного узника концлагеря. Он был истощен не только физически, но и умственно, и эмоционально. Каждый раз, когда его заталкивали в камеру виртуальной реальности, он истошно вопил, рыдал, размазывая слезы по лицу, и упирался, цепляясь за стены камеры всеми четырьмя конечностями, как шимпанзе. И каждый раз безнадежно проигрывал эту борьбу, и каждый раз тяжелая крышка камеры захлопывалась над его головой, будто крышка гроба. Под мерный плеск питательных жидкостей и стрекот самописцев он погружался в невыразимо ужасный мир, полный боли и страданий.

Он стал свидетелем — и участником — тысяч битв, начиная с тех древних времен, когда в схватке сцепились две обезьяны, и победившая провозгласила себя человеком; и заканчивая самыми драматичными спецоперациями новейшего времени. Его убивали сотни раз самыми изуверскими и фантастическими способами, захватывали в плен и пытали. Его топили, сжигали заживо и распинали. Его пронзали отравленными дротиками и разрубали самурайскими мечами. Адепты самой страшной секты в истории человечества — Второй Марсианской Утопии — провели над ним непостижимый ритуал, аккуратно расчленив на миллион сто шестнадцать кусков и, уже неживого, но еще немертвого, скормили самому странному цветку во Вселенной — плотоядному омни-лотосу, произрастающему на склонах заповедного вулкана Олимп. В утробе древнего цветка он гнил и переваривался, пока его бессмертная душа не умерла, а смертное тело не превратилось в облако неразрушимой курящейся эктоплазмы…

— О, должно быть, это было восхитительно, — сказал Кольт зачарованно.

Глаза Дэниэла засияли, как две зеленые звезды.

— Да, сэр. Но прошло почти два года, прежде чем я понял это. До сих пор не знаю, отчего они так долго и терпеливо возились со мной. В нашей группе было двадцать других мальчиков, и я регулярно выказывал самые худшие результаты. Я был абсолютно необучаем. Я постоянно плакал и просился домой. Я не раз пытался сбежать. Я всерьез размышлял о самоубийстве. Но… потом что-то случилось. Меня осенило. Я осознал самую простую вещь, какую эти прекрасные люди в белых лабораторных халатах пытались донести до меня все это время. Я понял. Чтобы победить, я должен был сдаться.

Кольт подозревал, что люди, сотворившее нечто подобное с беззащитным ребенком, вовсе не были полоумными садистами, как могло показаться. Отчасти; но, главным образом, хладнокровными профессионалами. И они добились поставленных целей, когда несчастная жертва превратилась в палача.

— Прости, сынок, но твой папаша знал, что с тобой вытворяют?

— Еще бы не знал! Ведь программа была совместной экспериментальной разработкой министерства обороны и Корпорации.

Других подробностей Дэниэл не помнил. Кольт не исключал, что мальчишке хорошенько подкорректировали память. Чтобы не брякнул лишнего. Дэниэл не мог толком припомнить, отчего и почему свернули учебную программу. Просто однажды все закончилось. Возможно, только для него? В четырнадцать его перевели к обычным кадетам Академии.

Военная карьера у Дэниэла не заладилась. За шесть лет он пережил такое, после чего перспектива маршировать на парадах в красиво и ладно сидящем мундире казалась ему… смехотворной. Вдобавок, он вошел в переходный возраст и обнаружил, что в жизни существует масса прочих удовольствий, кроме муштры и жестокой дрессуры. Выпивка, девочки и наркотики. Последней каплей стал скандал со старшим офицером-воспитателем, которого Дэниэл пырнул ножом.

— Эта мразь, видите ли, решила, что будет неплохо, если он подойдет ко мне в душевой, где мы будем оба, задрапированные лишь облаками горячего пара, и подержится за мой зад…

— Вот почему я всегда твердил своим солдатам, что главное для мужчины — беречь свой зад.

Дэниэл склонил голову перед этим бесценным перлом возвышенной мудрости.

— Господин Кольт, я хочу, чтобы вы учили меня. Только по-настоящему, а не так, как обучаете этих тупых кретинов.

— То есть, ты намекаешь, будто я плохо выполняю свою работу.

— Нет, ни в коем случае, сэр. Но… вы не вкладываете… душу.

После всего, что Кольту довелось пережить в своей несчастной жизни, он вообще сомневался, есть ли у него душа. Так, какая-то насквозь проспиртованная субстанция невнятного происхождения. Дэниэл неправильно истолковал его невеселые раздумья.

— Я буду платить, — сказал он взволнованно.

— Ох, парень. Неужто ты всерьез думаешь, будто меня интересуют эти грязные бумажки.

— Возможно, вас эти бумажки и впрямь не интересуют, сэр, но что с вашей семьей? Хацуми говорил мне, кажется, будто у вас были жена и дочь.

Кольт не ответил, полоща рот своим горючим напитком.

— Кстати, Бенджамин здесь, в городе, — прибавил Дэниэл после секундной паузы.

— Хацуми? Когда приехал?

— Три дня тому назад. Сказал мне, что был вынужден уехать с Луизитании, поскольку ситуация с Культом и фанатами Короля сделалась совсем невыносимой. Спрашивал меня, может ли зайти в редакцию. Обещал, что все расскажет сам.

— Пускай заходит. Черт с ним.

В глазах Дэниэла все еще стыл немой вопрос.

— Хорошо. Я скажу тебе. Моя дочь и жена… их давно нет. Умерли.

— Погибли?

— Да. Можно и так выразиться. А если без лицемерия, это я их убил. Обеих.

Дэниэл сразу понял, что его угрюмый, насквозь проспиртованный собеседник не шутит. Совсем нет. Хорошо, какие-то остатки здравого смысла подсказывали Дэниэлу, когда следует остановиться. Кольт явно не желал больше беседовать на эту тему. Не сейчас.

— Прошу прощения, сэр, я действительно не знал. Больше не буду задавать вам вопросы. Чтобы не получать на них ответы.

Кольт кивнул.

— Зато я, пожалуй, задам тебе вопрос. Ты умный паренек из хорошей семьи, так зачем же ты якшаешься с людьми из Синдиката и НТА? Чего ты хочешь? Личной выгоды? Мести? Или ты и впрямь веришь в эту революционную химеру?

Дэниэл не удержался от смешка.

— Химера… до чего смешное слово.

— Да. Химера. В нашем случае — выкидыш противоестественной любви главы Синдиката Моримото и генерала Вольфа.

— Вы словно бы не слишком уверены в неотвратимой победе нашей славной революции, — сказал Дэниэл с легким упреком.

— Не стану врать. Совсем не уверен. Впрочем, если этот гнилой режим падет, я буду рад. Но едва ли то же можно будет сказать о большей части человечества.

— Но вы всегда говорили, будто вам плевать на человечество.

— Говорил, но я — жалкий, пьяный старик… а ты не слишком ли молод, чтобы быть таким циником?

Дэниэл опустил взгляд.

— Сэр, я не очень подкован в этих самых химерах, в действительности я хочу лишь одного.

— Чего именно.

— Крови, — ответил Дэниэл тихо и просто.

— Что?

— Я хочу пролить реки крови, моря крови, океаны крови, я хочу умыться кровавой росой и танцевать под кровавым дождем, и плескаться в кровяных водопадах, вот чего я хочу…

Пока он говорил, Кольт ощутил, как внутри вскипает приятная щекотка, которую он принял за первые признаки спонтанного самовозгорания. Но, когда щекотка слегка усилилась, Кольт понял, что это нечто другое. Нечто стократ более возвышенное и величественное, до сих пор ему неведомое и необъяснимое. Любовь.

— Парень, ты не в своем уме.

— Не сочтите за грубость, сэр, но вы тоже давно и сильно не в своем уме, что, возможно, делает нас двумя самыми здравомыслящими людьми в этом давно слетевшем с катушек мире.

Наглый щенок.

— Ладно. Считай, ты меня уговорил. Я буду тебя тренировать.

Дэниэл просветлел лицом и рассыпался в благодарностях, но Кольт оборвал его на полуслове.

— Не стоит, сынок. Поблагодаришь меня попозже. Если выживешь.

2

Отставной полковник Кольт единственный из всех приятелей младшего брата имел шанс понравиться Киту, но познакомиться им так и не довелось. Прочие друзья неугомонного борца с диктатурой — какие-то темные личности, наркоманы, бродяги, бандиты и поэты — могли вызвать у выдающегося промышленника лишь отвращение. Или смех. В зависимости от того, сколько Кит успел выпить за ужином.

Но, конечно, были еще и девушки. Много девушек. Красивые, как картинки, тоненькие, как тростинки, молоденькие и несчастные. Что они находили в этом пижоне — непонятно. Дэниэл-то находил в них одно и то же.

Страсть как подмывало надрать поросячьему Ромео уши, запереть в комнате и пару месяцев держать на хлебе и воде, но каждый раз, когда Китом овладевало подобное желание, рядом оказывалась Тереза и смотрела на мужа грустными карими глазами, и ему приходилось стискивать зубы, сжимать руки в кулаки и захлопываться. Так что когда Терри сообщила, что Дэниэл придет сегодня на воскресный ужин не один, а со своей девушкой и с приятелем, Кит уже привычным образом сжал зубы и промолчал, хотя подумал, что греха таить, о многом.

— Кит! — воскликнула Тереза, отрываясь от вязания.

— Я ничего не говорил, не произнес ни слова, родная.

— Но ты подумал! Нельзя думать о людях такие ужасные вещи. Дэнни ведь твой родной брат!

Кит не решился спорить с беременной женщиной, находящейся в эпицентре гормонального атомного взрыва, да еще с вязанием в руках. Он всерьез опасался, что однажды жена утратит всякое терпение и насквозь пронзит ему вероломное сердце тонкой вязальной спицей.

Терри посмотрела мужу в лицо и вновь вскрикнула.

— Теперь ты думаешь ужасные вещи обо мне!

— Терри, мне совсем не нравится…

— Мне тоже многое не нравится, но я ведь молчу?

Что правда, то правда, Терри молчала.

— Устал? — спросила она мягче.

— Немного.

Действительно, весь воскресный день Кит провел на работе, то есть в секретном научно-исследовательском центре Корпорации, наблюдая за лабораторными испытаниями Второго Прототипа Чипа Стандартного Дружелюбия.

— Ужинать будем через полтора часа. Дэнни обещался быть к тому времени. А ты как раз успеешь принять горячую ванну. Попросить, чтобы тебе принесли кофе, или выпить, или сэндвич?

Кит принял ванну, переоделся, выпил и угостился отменным сэндвичем с салями. Поскольку испытания Второго Прототипа прошли великолепно, он находился в отменном расположении духа и хотел пообщаться с женой. Было бы чудесно, если бы Терри обняла, поцеловала, сказала, какой он молодец. Пусть и солгала бы, неважно. Для этого ведь он и женился, не правда ли? Но Терри была занята. Когда он зашел на кухню, жена шинковала, пассировала, тушила, жарила, пекла, мариновала, солила и перчила и, невзирая на огромный беременный живот, на диво ловко управлялась с противнями, кастрюлями и сковородками.

— Как ты себя чувствуешь, Терри.

— Хорошо.

— Тебе нужно что-нибудь? Деньги или еще что-то?

— Нет.

— А как дела у младенца?

Терри устало ответила, что дочка перекусила двумя фунтами очищенных креветок, апельсином и банкой консервированной вишни, потом поиграла в пинг-понг мамочкиными внутренностями, почками и мочевым пузырем, а после свернулась калачиком и уснула.

— Знаешь, Терри… раз ты вроде чувствуешь себя неплохо, давай выберемся куда-нибудь. Сходим в оперу. Или в театр. На концерт классической музыки. Я слышал, классическая музыка очень полезна для человеческих эмбрионов…

Терри резко развернулась к мужу. Выглядела она не слишком дружелюбно.

— А-а-ргхх! — вырвалось у нее через плотно сомкнутые губы.

— Ой, — сказал Кит.

— Дорогой, — проговорила Терри слегка сдавленно.

— Да? — сказал Кит, на всякий случай отступив на шаг назад.

— Я люблю тебя… правда, люблю. Ты мой муж и отец моего ребенка. Я всегда рада поговорить с тобой, в любое время, когда ты только захочешь. Но не тогда, когда я стою у плиты! Нет! Если бы ты хоть раз попробовал приготовить нежное, воздушное суфле или лимонные меренги, ты бы сам очень быстро понял, что это дело требует сосредоточения! Абсолютного! Сосредоточения!

Кит поневоле обомлел от обрушившихся на него цунами первобытной женской ярости.

— Я и подумать не мог, будто тебе мешаю.

— Правда? А я ведь говорила тебе об этом! И не раз! А миллион раз! Но ты ведь никогда меня не слушаешь, не так ли? Ты…

Терри с трудом перевела дух, унимая сбившееся дыхание, и положила ладонь на живот. Во второй ее руке все еще была зажата на воинственный манер деревянная лопаточка. Услышав какой-то шум на улице, Кит глянул в окно кухни и в снежной крошке разглядел красный, как кровь, механо брата.

— Твой брат приехал, иди, встреть его.

— Не слишком ли много чести мне идти и встречать его? Ладно. Я понял. Уже иду, бегу со всех ног.

Братец в холле вовсю миловался с подружкой. Молодые и страстные влюбленные, раскрасневшиеся с морозца, отражаясь в старинных зеркалах, присосались друг к другу, как две кровососущие пиявки. Кит трижды оглушительно хлопнул дверью, осыпав голубков облаком золотистой потолочной штукатурки.

— Ой, Дэнни, кто это? — удивленно спросила девица.

— Дворецкий, — ответил Дэниэл, не медля ни секунды.

Вот свинья. Свинья!

— Дворецкий? А парень он вроде ничего, но на жутком взводе почему-то. Ему надо расслабиться. У меня есть отличная дурь, хотите, дворецкий? — любезно спросила милая девушка, отдавая Киту пальто.

— Наш дворецкий не по этой части, — сказал Дэниэл, пожимая плечами.

Девушка поразмыслила.

— Тогда есть отличные вырубоны, вы сразу взлетите на седьмое небо и забудете о ваших горестях и печалях, дворецкий, — сказала она.

— Наш дворецкий не по этой части тоже, — сказал Дэниэл. — Хацуми! Где тебя носит?

— Минуточку, я иду, — отозвался со двора одышливый голос с сильным акцентом, который через пару минут материализовался в обличье тучного азиата, одетого дорого и невообразимо пестро. С первого взгляда делалось понятным, что этот до крайности подозрительный субъект занимается доходной и абсолютно противоправной деятельностью.

— Вот, Бенджамин, посмотри, какой симпатичный дворецкий, — сказала девица, кивнув на Кита.

Хацуми посмотрел и залился меловой бледностью, каковая составила живописный контраст с его алым жилетом, фиолетовой рубашкой, зелеными брюками и оранжевыми ботфортами.

— Дура! Какой еще дворецкий? Это лорд Ланкастер! Прошу прощения, милорд. Счастлив познакомиться. Вы не представляете, какая это честь для меня…

Дэниэл пошел показать своей подруге дом (так он сказал брату), а Киту в ожидании ужина пришлось развлекать гостя светской беседой. Впрочем, Хацуми вел себя необычайно чинно и благовоспитанно, постоянно извинялся, раскланивался и расшаркивался. Их милости он вручил пузатую бутыль какого-то райского алкогольного напитка, а Терезе преподнес букет цветов и, вогнав в краску, в самых цветистых выражениях воспел ее несравненную красоту.

— Значит, вы друг нашего маленького Дэнни, — сказал Кит, когда они с господином Хацуми уселись в гостиной, и им подали аперитив.

— Да, милорд. Маленький Дэнни, до чего же славный паренек. И какой толковый. Только не мешало бы парню малость подучиться хорошим манерам. Вечно он, чуть что, задирается и лезет на рожон. Все бы ничего, но ведь существует вероятность однажды нарваться на психопата, напрочь лишенного чувства юмора.

— Хмм… кого-то вроде… вас? — предположил Кит, щипцами раскладывая в бокалы лед.

— Ах, умоляю, милорд. Я добропорядочный гражданин, честный предприниматель, исправно плачу налоги.

Но, поскольку Хацуми был не просто честным предпринимателем, а честным предпринимателем с Луизитании, бизнес, с которого он платил налоги, имел ряд специфических черт. Именно Хацуми принадлежала сеть опиумных салонов. Это были не дешевые притоны для малообеспеченных туристов, а весьма дорогие эксклюзивные заведения в прелестном духе старой Британии. Узкий и специфический сегмент наркотического рынка, для истинных гурманов, тем не менее, довольно прибыльный. Еще Хацуми держал букинистическую лавку, где торговал редкими рукописями, старинными изданиями, гравюрами и манускриптами.

— Порнографическими?

Хацуми поглядел на собеседника необычайно любезно и благожелательно.

— Милорд, уверен, вы нисколько не интересуетесь диковинками столь причудливого сорта, но утонченные ценители готовы выложить кругленькую сумму за…

— Понятно.

— Впрочем, я могу достать все, что угодно. Помнится, как-то ко мне заявился один сомнительный тип. Как же его звали? Кажется… Чалмерс.

Кит ушам не поверил. До чего тесен мир. Всегда существует вероятность неожиданно встретиться со старыми добрыми знакомыми.

— А не Чамберс ли.

Хацуми задумчиво прищурил непроницаемые, черные, будто маслины, глаза.

— Может, и Чамберс, сэр. Десять лет тому назад это случилось, я мог и спутать фамилию.

Кит помог освежить луизитанскому наркоторговцу память, в красках описав незабываемый облик злого колдуна.

— Омерзительный субъект с козлиной бородкой, увешанный золотыми амулетами, косой на оба глаза? Правый глаз косит направо, а левый — налево?

Теперь несказанно удивился луизитанский наркоторговец.

— По описанию весьма похож. Да вылитый! Прошу прощения, вы знакомы с этим типом.

— Нет. Впервые о нем слышу, — отрезал Кит. — И что от вас хотел Чамберс, чтобы он провалился?

Прежде чем ответить, Хацуми отхлебнул из стакана. Когда луизитанский наркоторговец заговорил снова, его экзотический азиатский акцент таинственным образом без остатка испарился.

— Хотел, чтобы я раздобыл одну чертовски старую книгу. Что-то связанное с производством искусственных людей — гомункулов. Штука заключалась в том, что в последний раз упомянутый им фолиант видели много столетий тому назад в доме некоего профессора Фауста.

— И вы раздобыли Чамберсу эту книгу? — спросил Кит после секундной паузы.

— О, да. Но пришлось изрядно повозиться как мне самому, так и моим людям. Знал бы я, что столько канители будет с какой-то дрянной книгой, пусть и очень старой, еще бы трижды подумал, прежде чем ввязываться в такую авантюру. Ох. Не хочу вас донимать скучными подробностями, скажу лишь, что за три года, пока я занимался этим делом, я потерял почти сотню наемников убитыми и ранеными. Меня самого чуть не прикончила банда белоглазых карликов в красных капюшонах и мантиях — до сих пор не знаю, что это были за клоуны. Правда, когда Чамберс, наконец, получил свою книгу, то заплатил золотыми слитками. Десять тонн чистейшего золота, черт дери! Заявил мне, представляете, будто сделал это золото сам, из свинца. При помощи черной магии и алхимии.

— Но… золото-то было настоящее?

Хацуми улыбнулся. Судя по этой улыбке, в детстве он жестоко мучил и убивал котят и прочих маленьких животных.

— Понимаю ваши сомнения, но — настоящее, высшей пробы. Правда, последующие три дня я продержал этого Чамберса в подвале — на случай, если его золотишко опять превратится в свинец. Он сидел в подвале, в луже собственной рвоты и мочи, рыдал и твердил, будто пошутил. Но я серьезный деловой человек, милорд, шуток не понимаю, особенно, если речь идет о больших деньгах. Как и вы, полагаю.

— Разумеется. Как и я.

— Не станете возражать, если я покину ваше в высшей степени приятное общество буквально на минутку?

— О? Само собой. Комната для ритуального сэппуку у нас за углом, — пошутил Кит, махнув в указанном направлении рукой.

— Аригато, милорд.

— Да не за что. Постарайтесь там не забрызгать все вашей кровью и кишками. Уж больно вы, оказывается, занимательный собеседник.

Хацуми церемонно поклонился, сложив ковшиком ладони.

— Ах, милорд. Если я не слишком утомил вас своими россказнями, после того, как я вернусь из обители утренней свежести, могу побаловать вас еще одной на редкость занимательной историей.

— В той вашей другой истории тоже фигурируют гомункулы, да?

Хацуми от полноты чувств развел руками.

— О, да, милорд. Тысячи и многие миллионы их, и все они поклоняются некому Королю.

* * *

На следующие выходные Кит отвез Шарлотту в свой загородный дом, расположенный на берегу Залива. Точнее, их милость сам скромно называл это загородным домом. В действительности, то был дворец.

— Ах! Это… обалденно, — вырвалось у Шарлотты, когда ее очарованному взору предстало непостижимо величественное, великолепное здание с белыми мраморными колоннами, окруженное садами, парками, прудами, розариями и оранжереями. — То есть, я хотела сказать… это великолепно!

— Вам нравится, моя хорошая?

— Но… когда вы говорили о загородном доме, я думала, вы имеете в виду бревенчатую хижину где-то в горах… а это настоящий дворец!

Кит пожал плечами.

— Это и есть настоящий дворец. Бывшая официальная резиденция правителей Священной Ортодоксии, переданная Императором Константином Первым в безвозмездный дар лорду Джеку за выдающиеся заслуги в благородном деле освобождения человечества от тирании Черного Триумвирата. После падения Триумвирата Джек прожил здесь пятнадцать лет… пока возводился наш семейный особняк.

— Безвозмездный, — повторила Шарлотта потрясенно, впрочем, Кит живо унял ее материалистический пыл.

— Выглядит неплохо, но, учитывая в какую чудовищную сумму ежегодно обходится содержание этого исторического, архитектурного и культурного памятника, я бы сказал, что это далеко не безвозмездный дар, а весьма затратное проклятие.

Шарлотта поглядела недоверчиво.

— Вы ведь так совсем не думаете, правда?

— Что я могу ответить вам, уважаемая миссис Лэнгдон. Моя преданность государю и императорской фамилии абсолютна и незыблема. Давайте войдем. Ужин, горячий шоколад и лютни уже заждались нас.

— Я сплю… или вы сказали «лютни»?

— Да. Лютни.

После ужина с лютнями Кит устроил любимой небольшую экскурсию по дворцу. Бедняжка никак не могла прийти в себя от созерцания всей этой роскоши и золотого блеска.

— Здесь так красиво… как в музее.

— Да, но, в отличие от музея, все можно трогать руками. Хотя, честно говоря, лучше не стоит.

— Извините, — пробормотала Шарлотта, отдергивая руку от антикварной вазы.

— Вы можете потрогать меня, я далеко не такой хрупкий…

В действительности, они могли провести долгие недели, бродя по трем этажам бывшего дворца, разглядывая парадные залы, фрески, мозаики, витражи, настенные росписи, старинные зеркала, скульптуры, фонтаны и картины, антикварные плафоны и великолепную мебель ручной работы, но Киту уже не терпелось уединиться с возлюбленной. Наконец, утратив всякое терпение, он сгреб Шарлотту в охапку и потащил в спальню, оторвав от созерцания портретов правителей Ортодоксии.

— Мне кажется, или они на вас похожи.

— Возможно. Все-таки родня по материнской линии. Правда, родство довольно отдаленное.

— Не верится, что вы так спокойно об этом говорите…

— В том, что я родился тем, кем родился, никак не может быть моей заслуги. Да и потом, я всегда придерживался мнения, что историю по-настоящему творят не правители и не герои, а миллионы простых людей, каждый день.

К сожалению, их милость больше не мог поддерживать беседу в столь благородном и возвышенном духе. Кит и сам не поверить в то, как изголодался и истосковался. Швырнув Шарлотту на богато убранную кровать с резным изголовьем и балдахином, он сорвал с возлюбленной одежды и набросился на беззащитное, податливое тело, как хищник на парной кусок мяса. Он забыл о галантности и хороших манерах.

Он терзал, изводил и мучил ее, пока лютый голод не сменился ленивой, умиротворенной, блаженной сытостью.

Утром Кит с несказанным ужасом созерцал следы своей вчерашней невоздержанности, оставшиеся на чувствительной, белой, как молоко, коже Шарлотты — синяки, ссадины и кровоподтеки. Она, впрочем, ни единым словом его не упрекнула, только слегка вздрагивала и закусывала губы, когда он принес из ванной тюбик целебной мази и принялся деликатно смазывать ее любовные раны.

— Что на меня нашло, не понимаю…

— Ничего страшного.

— Как? Вам же больно!

— Да, но… это приятная боль, — прошептала Шарлотта одними губами.

Кит был шокирован своим внезапным превращением в необузданное животное и желал провалиться сквозь землю.

— Почему? Почему вы не попросили меня остановиться?

Любимая залилась румянцем.

— Но я вовсе не хотела, чтобы вы останавливались. Я хотела, чтобы вы продолжали…

— Ох.

— Продолжали и продолжали…

— Уфф…

— Продолжали и продолжали…

Кит ощутил, что сейчас без крыльев воспарит и опомнился лишь невероятным усилием воли. Надо было собраться и постараться сохранить жалкие остатки здравого смысла.

— Пойду приму холодный душ во избежание.

Но Шарлотта никуда его не пустила, а обвила его шею руками и зашептала на ухо.

— Вот уж никогда бы не подумала, что вы можете быть таким страстным. Мне показалось на мгновение-другое, будто…

— Что?

— Будто ваши глаза светятся в темноте.

Домой Кит вернулся вечером воскресенья. От счастья он был, как пьяный, разве без побочных эффектов алкоголя.

Тереза и Дэниэл были на кухне и чистили картофель. Кит понял, что светящееся восторгами и упоением лицо выдает его с головой. Плевать. Он поздоровался с братом и поцеловал жену.

— Дорогая, зачем столько картофеля.

— Я собираюсь сварить суп для ночлежки.

— Терри… не хочу начинать все сначала… но в твоем состоянии едва ли стоит ехать в грязную, заплеванную ночлежку.

— Я сам завтра съезжу, отвезу суп, — сказал Дэниэл брату.

— Ну что, тогда другое дело, большое тебе спасибо, — сказал Кит и пошел отнести в детскую огромного плюшевого кролика, которого купил по дороге домой.

В детской уже находился целый склад игрушек, погремушек и прочих вещей, что могут понадобиться новорожденному младенцу женского пола, включая кроватку с атласным пологом и пышными бархатными кисточками. Все было настолько крохотное, бахромчатое, розовое и с бантиками, что Кит поспешил ретироваться, дабы ненароком не впасть в сахариновую кому. Когда он вернулся на кухню, Терри поглядела на мужа и увидела, что лицо его перестало светиться счастьем, а стало выглядеть, как обычно. То есть, замкнутым и малость перекошенным. Но именно таким Тереза знала мужа. И любила.

— Дорогой, не волнуйся, ты будешь замечательным отцом…

— И прекрасным мужем, — сказал Дэниэл и немедля схлопотал по шее. — И отличным старшим братом…

— Хватит умничать, маршируй отсюда, — без особой теплоты велел Кит, указывая на дверь.

— Но я хочу помочь, честно.

— Ты уже помог, весь кухонный пол закапан твоей кровью.

— Просто палец порезал, ерунда. Хорошо, я ухожу. Если что понадобится, я буду у себя, работать над статьей для газеты.

Кит помедлил секунду и окликнул брата.

— Дэнни…

Тот развернулся в дверях. От Кита не укрылось, что вид у брата усталый. И, кажется, он хромал на левую ногу. Надо было спросить, в чем дело. Но Дэниэл вдруг насупился и так нехорошо посмотрел исподлобья, что у Кита все слова застряли в горле.

— Нет… ничего, иди.

После того, как брат ушел, Кит остался наедине с женой. И кухонным ножом. Взяв нож в левую руку, Кит стал поигрывать им, очень небрежно.

— Какой острый, — сказал он Терезе.

— Да…

— Я привез клубники, хочешь? Очень крупная, очень свежая.

— Нет, спасибо, что-то не хочется, дорогой.

— Тогда, может быть, будешь торт? Я купил. Шоколадный, с марципанами и вишнями, как ты любишь, и твое имя написано сверху сливочным кремом.

Терри сглотнула. Не передать, как ей хотелось торта. Она могла бы заглотить торт целиком, будто удав, но за время беременности она и без того раздалась вширь практически вдвое, что вкупе с ее крошечным ростом производило трагикомическое впечатление. Неудивительно, что муж бегал к любовнице. К своей прекрасной любовнице, неземной красавице, высокой и стройной, с плоским животом и роскошной грудью, и пальцы этой женщины на руках (и ногах), надо думать, не походили на разваренные сосиски.

— Мои пальцы похожи на сосиски, — сказала Терри мужу, не удержавшись от всхлипа.

Кит посмотрел на ее растопыренные пальцы.

— Ну… это художественное преувеличение, — ответил он довольно уклончиво.

— Я толстая!

— Ну… я уверен, после родов ты быстро сбросишь вес. А если нет, мы будем демонстрировать тебя в цирке-шапито вместо женщины-слона. О, Боже, почему ты сразу начинаешь рыдать? Я пошутил. Посмотри, маленькая, сейчас я тебе сделаю картофельную лошадку.

Глазами, туманящимися от слез, Терри бессмысленно посмотрела на фигурку в его руке.

— Я плачу не поэтому. Я плачу потому, что ты изменяешь мне! Если я ничего не говорю, это не значит, что я ничего не знаю о твоей любовнице. Прекрасно знаю. Ты купил ей роскошную квартиру. Заваливаешь драгоценностями и шубами. Водишь по ресторанам. Ты провел с ней все выходные! У тебя там что-то серьезное? Ты собираешься нас бросить?

— Терри, не кричи. Тебя слышно по всему дому.

— Ты хочешь развестись?

— Нет. У нас будет ребенок. В любом случае, мы не имеем права втягивать в наши проблемы ни в чем не повинное существо.

Терри заполыхала от злости.

— Вот как ты называешь собственного ребенка. Существом!

— Пожалуйста, не придирайся к моей терминологии.

— Да. Ты умный. А я — глупая курица. Ты и женился на мне, наверное, для того, чтобы я оттеняла своей глупостью твой несравненный ум.

У Кита из горла вырвался сдавленный смешок.

— Что? Уволь, дорогая. Я совсем не для того на тебе женился.

— А почему тогда?

Кит открыл рот, намереваясь заверить Терри, что он ее очень любил, и покончить с этим кошмаром, но рот открылся и как-то сам по себе, помимо воли, начал говорить правду, которая кого угодно способна сделать свободным, но счастливым — едва ли.

— Черт! Мне было двадцать два. Я смертельно хотел переспать с тобой. Я смертельно хотел переспать с… кем угодно. Мне приходилось принимать трижды в день холодный душ, чтобы снять это ужасное напряжение. И я не смел сунуть себе руку в штаны, чтобы избавиться от него… потому что в церкви мне твердили, что это — смертный грех. Что мне оставалось делать?

Терри, видимо, и впрямь была чуть-чуть глуповата, ибо столь прямо заданный вопрос поставил ее в тупик, где она застряла, тоскливо глядя на неодолимую каменную стену.

— Неужели… это была единственная причина…

— Нет. Не только. Ты была милая. Хорошенькая. С великолепными манерами. Нашего круга, из старинной родовитой семьи. А еще к тебе прилагался солидный довесок в виде сталелитейного концерна. Я тебе скажу, потому что ты всю жизнь витаешь в облаках, Тереза, люди женятся и по куда менее веским основаниям. Женятся и живут долго и счастливо.

— Почему?! — выкрикнула Терри исступленно.

— Почему — что?

— Почему ты просто не отправился в бордель?!

— А почему ты думаешь, что не отправился, — холодно, спокойно ответил Кит.

Терри обомлела.

— Ты ходил в бордель?

Кит закончил с лошадкой и принялся вырезать из картофеля звездочки с пятью лучами.

— Да. Еще до нашей помолвки. Меня отвел Ричард.

— Ричард?

— Не суди его слишком строго, умоляю. Он искренне хотел помочь. Это был дорогой, шикарный, эксклюзивный бордель, что-то вроде закрытого частного мужского клуба, разве без плевательниц на каждом шагу. И бархатные алые занавески. Когда я увидел занавески, то сразу понял, что совершил непоправимую ошибку, но было уже поздно.

К сожалению, место, где Кит оказался в результате, гораздо больше напоминало мрачный зев Шеола, чем райские кущи.

— Я оказался наедине со шлюхой. Красивой, дорогой, ухоженной шлюхой. Поверь, она знала свое дело. Она делала и то, и это. То, что она вытворяла, наверное, могло расшевелить векового старца, поднять из могилы мертвеца. Вот только у меня с ней ничего не получилось. Ничего. Абсолютно ничего. Так погиб миф о великом герое-любовнике. Я хотел умереть. Я и правда хотел умереть. Я решил, что вернусь домой и покончу с собой. Серьезно. По счастью, шлюха поняла мое состояние. Шлюха спросила меня, что я сам думаю об этом. Я сказал ей, что думаю… я сказал, что не могу заниматься этим со шлюхами. Она спросила, что я имею против шлюх. Я ответил, что ничего не имею против шлюх, кроме того, что они — шлюхи. Она подумала и сказала, что, раз так, мне не стоит отчаиваться, а следует попробовать с порядочной, высоконравственной, религиозной женщиной.

— Порядочная? О, Боже. И это была я? — спросила Терри, донельзя потрясенная.

— Да. Ты. И у нас все получилось замечательно, не правда ли.

Терри не знала, что это. Непреднамеренная игра света и теней? Ее злосчастные нервы, расшатанные, будто цинготные зубы? Но вдруг она увидела, что глаза мужа источают свет. Ровный, мертвенный, блистающий, белый свет.

Прежде Терри и помыслить не могла, что женщина на восьмом месяце беременности способна выказать подобную абсурдную, стремительную прыть. Она ни о чем не рассуждала и не медлила ни секунды, а сорвалась с места и бросилась бежать, ведомая самым древним, могущественным и примитивным инстинктом на свете — отчаянным стремлением спасти своего ребенка от неведомой и непостижимой, но смертельно опасной, угрозы.

Чудовищная паника поглотила ее и сожрала без остатка рассудок. Терри принялась отчаянно кричать. Она зацепилась за ковер и потеряла туфли. Как слепая, она натыкалась на мебель и больно ударилась бедром о мраморную колонну. Но и боль не заставила ее очнуться. Паника передалась и ребенку, который яростно забился внутри. Не переставая плакать, кричать и дрожать, Терри выбежала в холл и бросилась к входным дверям, сулящим блаженное спасение. Но не тут-то было. Охранники в фуражках и в черной униформе принялись хватать ее руками в жестких перчатках. Терри вскрикивала и уворачивалась, но они поймали ее.

— Миледи, что с вами?

— Пустите, мне надо на воздух!

— На дворе ночь и лютый мороз, вы не одеты. Где ваши туфли?

— Пустите, он убьет меня, убьет!

— Успокойтесь, Тереза, никто вас не тронет, здесь вы в безопасности.

— Я не в безопасности, я совсем не чувствую себя в безопасности, я не…

Она замолчала, услышав его шаги. Лицо его обрисовалось в полумраке холла подобно бледной и таинственной луне. В руке он по-прежнему держал нож, и свет, исходящий из его глаз, отражался от зазубренного стального лезвия.

— Куда же ты бежишь. От меня не убежишь. Мы будем вместе навсегда, навеки, слившись в единой песне Священного Роя, в торжествующем гимне нашему покровителю и заступнику, великому Отцу, красному ангелу Аваддону.

3

На тринадцатом этаже самого высокого здания Империи царили мерзость и запустение. В холле грудами лежала старая мебель, затянутая пластиковыми чехлами. Полы покрывал слой пыли в три пальца толщиной. Лампы дневного света искрили и мигали, издавая звуки, подобные пению летних цикад. Черный коридор, по обе стороны расчерченный прямоугольниками дверей, начинаясь ниоткуда, исчезал в никуда, будто трасса в сердцевину сюрреалистического кошмара.

За запертыми дверями слышалась какая-то возня, шаги, детский плач, хохот адских обезьян, бормотание умалишенных, бессвязные стоны расстроенного пианино, пение сатанинского хора, жужжание легионов африканских пчел, паровозные гудки и звон клавиш печатной машинки.

Некоторые из дверей были стеклянными, и через мутные стекла можно было разглядеть содержимое комнат.

В одной комнате, например, находился потолок с вбитыми в него тремя массивными крюками. На первом в петле болтался истлевший скелет в пошитом на старинный манер бархатном камзоле, украшенным золотым шитьем. К рукаву камзола была прикреплена бумажная бирка с надписью ЗАКАЗЧИК. На двух других крюках болтались, составляя невеселую компанию ЗАКАЗЧИКУ, скелеты с бирками ПОДРЯДЧИК и АРХИТЕКТОР.

За второй дверью, потускневшая от времени латунная табличка на которой гласила МУДРОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, на книжных стеллажах, расставленных вдоль выкрашенных зеленой масляной краской стен, лежали горы протухшего, заплесневелого сыра.

За третьей дверью, что казалось совсем уж невероятным, в зеленой океанской воде плескался фиолетовый осьминог размером с дом, с мириадами немигающих красных глаз, разбросанных по мясистому телу, с сотнями щелкающих острых клювов и тысячами извивающихся щупалец.

За дверью номер четыре находились часы. Настенные, напольные, настольные, старинные и самые современные, механические, электронные, водяные, песочные, пружинные, и у них было одно общее. Все часы шли вспять.

А за пятой дверью, в комнате, которая при более внимательном рассмотрении оказалась больничной палатой…

4

Долгое время спустя Терри открыла глаза. Взгляд ее скользнул по изысканной декоративной лепнине, кремовому потолку и бледно-персиковым стенам, украшенным акварельными пейзажами. Спрятанные в стенах невидимые динамики источали птичье пенье и умиротворяющий рокот океанских волн. Повсюду в хрустальных вазах стояли цветы.

Зажатая в прокрустовом ложе мягких подушек и одеял, Терри с трудом повернула голову и увидела мужа. Кит сидел рядом, изучая свои деловые бумаги и делая пометки. То, что он там видел, ему явно не нравилось. Он хмурился, прикусывая и перекатывая во рту незажженную сигарету. Золотое перо его ручки царапало и прорывало бумагу насквозь.

Теперь Терри просто не понимала, что на нее нашло. Кит вовсе не выглядел жутким монстром. Его глаза не излучали призрачный, потусторонний свет. И он не пытался ее убить. Напротив, хотел помочь. Жаль, ничего не получилось, но она не могла винить мужа. Врач с самого начала предупреждал Терри, что исход ее беременности может оказаться печальным.

— Господи…

Терри застонала. Окровавленная, истерзанная пустота внутри отозвалась мучительной болью. Кит отложил в сторону бумаги, выплюнул сигарету, смял, швырнул в мусорную корзину и склонился над женой.

— Маленькая, как ты.

— Моя девочка… наша дочка…

— Терри, они сделали все возможное. Прости.

Терри выдохнула, а вдохнуть обратно не сумела. Перед глазами заполыхали красные огненные круги, безжалостные, будто колесо сансары.

— Тереза.

— Я… не могу… дышать…

Кит усадил ее и с силой несколько раз хлопнул по спине. Невесть как и отчего, но это сработало, и воздух снова хлынул ей в легкие. Убедившись, что жена опять дышит, Кит уложил ее обратно в постель и укутал одеялами.

— Потерпи, родная, сейчас позову кого-нибудь.

Через полминуты он вернулся с доктором в хирургическом халате, забрызганном кровью. Врач извинился за свой внешний вид, мол, только что с многочасовой операции.

— Вы же врач. Почему? Почему вы не могли спасти моего ребенка? — прошептала Терри.

— Тереза, да, я врач, но не Господь Бог. Уверяю, мы сделали все необходимое. К сожалению, ваша беременность с самого начала протекала не слишком гладко, с серьезными осложнениями, и вероятность трагического исхода была довольно высока. Но, пожалуйста, не отчаивайтесь. В моей личной практике имелись примеры…

И врач пустился во вдохновляющие рассказы о мужественных, волевых, несгибаемых женщинах, которым тоже пришлось пройти через этот ужас, но они выстояли, выдержали, справились с горем и теперь нянчили многочисленные выводки счастливых малышей. Кит постоял, послушал. Ухватил доктора за плечо и выпроводил восвояси. Потом подсел к жене и взял за руку. От его прикосновения у Терри заломило в висках. Его пальцы были такими ледяными, будто он долго-долго держал руки под струями ледяной воды.

— Терри, постарайся поспать. Я уверен, когда ты проснешься, тебе будет лучше.

— Мне не будет лучше, мне никогда не будет лучше…

— Терри.

— Теперь ты меня точно бросишь, я знаю. Потому что я глупая курица и никогда не могу ничего сделать, как следует. Найдешь себе другую, умную, красивую, здоровую, которая нарожает тебе детей.

Кит остался неподвижен, как статуя павшему герою, и холоден, как синий арктический лед.

— Нет. Я тебя не брошу.

— Почему?

— Ты моя жена. И это была наша с тобой дочка. Наша, понимаешь? И, послушай. Еще слишком рано об этом говорить, но у нас еще будут дети. У нас будет настоящая семья.

Терри никак не могла упустить счастливого случая придраться к его терминологии, раз уж подвернулся подходящий повод.

— Значит, до сих пор у нас была ненастоящая семья. Десять лет у нас была ненастоящая семья! Что тогда это было? Твой отец. Твоя мать. Твоя сестра. Твой брат. Твоя работа. Твоя рюмка. Твоя лопата. Твоя шлюха! Нет, ты ошибаешься, у нас была самая настоящая семья, большая, дружная, крепкая семья.

— Не надо.

— Ах? Не буду.

— Принести тебе что-нибудь, Терри? Поесть или выпить что-нибудь?

— Да, пожалуй. Чашку шоколада.

— Сейчас.

Терри подождала, пока дверь закроется, и огляделась по сторонам. Цветы. Повсюду цветы. Проклятье. Она села, спустив ноги с кровати и коснувшись босыми ступнями нежнейшего ковра цвета кофе с молоком. Поднялась, осмотрела шкафчики, которые оказались пустыми, кроме единственного, где лежали, аккуратно сложенные, запасные ночные рубашки и пижамы. Терри продолжила поиски, хотя сама не могла сказать с уверенностью, что именно ищет. Цветы. Опять. Корзинка с фруктами. Графин с водой. Стопка свежих газет и журналов. Портфель.

— Там должно быть что-то…

Терри открыла портфель, щелкнув замками. Документы. Упаковка мятных пастилок. Аспирин Эймса. Портсигар. Плоская плотно закрученная фляжка со спиртным. Флакон антисептика. Бумажные салфетки. Полоскание для рта. Карандаши. Две запасные ручки. Больше ничего интересного или вселяющего надежды.

— Как же так… я должна найти что-то…

Оставалась еще ванная, Терри заглянула и туда, и застыла в нерешительности на секунду, прежде чем приступить к осмотру. В шкафчике она обнаружила привезенные из дома женские мелочи — лосьоны, кремы, тюбик с зубной пастой. И серебряную щетку для волос. Терри взяла щетку в руки и машинально принялась расчесывать волосы. И тотчас зашипела от ужасной боли, поскольку за минувшие дни ее обычно ухоженные, здоровые золотые локоны превратились в подобие неопрятного вороньего гнезда.

Но сейчас прическа волновала Терезу меньше всего на свете. Она должна была найти что-то подходящее, что-то…

Острое.

Во внезапном приступе вдохновения Терри ухватила тяжелую серебряную щетку за рукоятку наподобие небольшого топорика и с силой ударила по поверхности зеркала, которое всхлипнуло, подпрыгнуло в раме, пошло трещинами, но не разбилось.

— Минуточку.

Терри ударила еще раз, и еще, и еще. Наконец, она добилась желаемого. Положив расческу на место, Терри заглянула в заветный осколок и полюбовалась своим отражением. На нее в ответ посмотрела злая, древняя, как мир, выжившая из ума, старуха.

— Чудесно, — проговорила она умиротворенно и лизнула осколок, ощутив кончиком языка крохотный укус. — Острое!

Выключив свет, Терри вышла из ванной, плотно заперла дверь, и вернулась в постель. Правую руку с зажатым в пальцах осколком она спрятала под подушку, а вторую руку положила на колено, поверх одеяла, высоко облокотясь на подушки и гордо подняв голову, чтобы выглядеть страдающей, но не сломленной. Чтобы подлый сукин сын навеки запомнил ее такой.

Кит вернулся с чашкой шоколада.

— Вот.

— Спасибо. Поставь сюда.

Он поставил чашку на стол и подсел к жене.

— Терри, я возьму отпуск. На две или на три недели. Сколько понадобится. Мы побудем вдвоем. Только я и ты.

— Как же твоя работа.

— Есть в жизни вещи и важней работы.

— И твоей Копилки.

— Да. Моей Копилки.

— И твоей шлюхи, — проговорила Терри, торжествуя безусловную победу.

Лицо мужа у нее на глазах претерпело метаморфозу, превратившись в подобие наспех собранного паззла, в котором недоставало многих кусков, а вместо тех кусков зияли черные провалы.

— Терри, что…

— А. Нет. Нет. Молчи. Хватит. Я тебе больше не верю, — сладко и музыкально пропела Терри, — совсем, совсем не верю. Ты меня больше не проведешь. Что бы ты ни сказал, все будет ложью. Достаточно.

И она выпростала из-под подушки руку с осколком. Кит увидел слюдяной блеск в ее глазах, в ее пальцах. Машинально он отпрянул, чуть запрокинув голову. Действуя хладнокровно и методично, как механизм, в котором пробудилась давным-давно заложенная программа на уничтожение, Терри отвела локоть назад, слегка приподнялась и по тщательно выверенной траектории неумолимо и глубоко-глубоко вонзила осколок прямо в его беззащитное гор…

Ситуация напоминала парафраз рассказа о Колодце и Маятнике, за тем исключением, что действие уложилось в секунды. Кит и вздохнуть не успел, как осколок вонзился ему в подбородок и рваным зигзагом проехался по щеке до правого уха. Зачарованный видом собственной крови, парализованный очень сильной болью, но, главное, невероятным потрясением, Кит молча смотрел, как Тереза заносит руку для повторной попытки.

— Ты увернулся! Ублюдок! Кто ты вообще такой? Что ты сделал с моим мужем?

Но тут его охранники всполошились, почуяв неладное, влетели в палату, оттащили их милость, а Терри скрутили и отобрали орудие убийства. Ей это совсем не пришлось по вкусу. Она билась и надрывно кричала, проклиная неверного мужа на все лады. Четверо здоровых охранников не без труда удерживали ее, такую маленькую, хрупкую, иссиня-бледную, с карими глазами, несчастными, как у подстреленного олененка.

Потом ей дали сильное лекарство, и она уснула, а Кит сидел в больничном коридоре, выкрашенном в розовый цвет и пахнущим лавандой, и тупо смотрел в стену. До сих пор он держался молодцом, не рыдал, не бился головой об стену, не потрясал патетически кулаком, обращаясь к небу с бесполезными и риторическими вопросами «За что?» и «Почему?». Нет. Он появлялся в офисе, работал, превосходно исполнял свои обязанности.

Вчера, например, Кит встречался с инвесторами по поводу проекта Девятьсот Двадцать, и встреча прошла на высоте. Ну, хотя бы оттого, что инвесторы были сплошь Очень Серьезными Людьми, а не бесхребетными сопляками. Вздумай жены, пусть и на последних месяцах беременности, их донимать, они бы без колебаний сломали благоверным носы, челюсти и повыбивали зубы, и Кит справедливо полагал, что его семейные проблемы и отсутствие склонности решать их при помощи здорового рукоприкладства вряд ли найдут в рядах жирных толстосумов отклик и понимание.

Так что Кит взял себя в руки, стиснул зубы и принялся обхаживать инвесторов, будто танцовщица живота придирчивых клиентов. Они и без того были восхищены и поражены результатами предварительных испытаний Второго Прототипа чипа Стандартного Дружелюбия, а Кит бесповоротно добил их, воспарив к высотам невиданного красноречия. К тому моменту, как он закончил распространяться о прибылях, которые принесет им всем продажа Девятьсот Двадцатых, оснащенных Вторым Прототипом ЧСД, инвесторы были согласны радостно едва ли не совершенно безвозмездно предоставить Киту гигантские средства на любую его прихоть — хоть на внедрение в массовое производство вечного двигатели. О, да, они подпишут документы, сию секунду, прямо сейчас…

И подписали.

Кит вытряхнул сигарету из портсигара, вставил в уголок рта, чиркнул спичкой и закурил. Его тотчас замутило, рот наполнился ядовитым вкусом желчи, а розовый коридор начал сжиматься, сплющиваться и перекручиваться наподобие ленты Мебиуса, одновременно растягиваясь в бесконечную даль и превращаясь в лабиринт для дрессированных крыс.

Не в силах вынести этого зрелища, Кит накрепко зажмурился и забормотал, прикусив зубами потухшую сигарету.

— Я — всесторонне развитая, гармоничная личность, обладающая разумом и силой воли… я счастлив и свободен… я не раб обстоятельств, а полноправный хозяин своей судьбы…

Он замолчал, осознав, что его трясут за плечо. Запрокинув голову, увидел свою любимую сестру и не менее любимого зятя. Гордон с Викторией стали ему что-то говорить, но смысла в их речах было для Кита ровно столько, сколько в шуме камнепада. Гордон замолчал, взял Кита за подбородок, изучил его пепельно-серое, небритое, измученное лицо, теперь еще, вдобавок ко всему, обклеенное пластырем, забрал у Кита замусоленную сигарету и вышвырнул в мусорное ведро.

— Я сейчас, — сказал он и ушел.

Виктория подсела к брату.

— Милый, как ты себя чувствуешь?

— Зайка, что… — выговорил Кит немеющими губами, — вы здесь делаете?

— Но милый, бедненький котеночек, мы ведь давно собирались приехать к вам на рождественские каникулы. И потом, Гордон должен присутствовать на съезде.

— Каком еще съезде, — спросил Кит тупо.

— На сорок втором ежегодном съезде ПНДП. Разве Гордон тебе не говорил? А я думала, что говорил.

— Что такое ПНДП? — спросил Кит, вконец отупев.

— Партия Новых Демократических Преобразований! — выкрикнула Виктория.

— Ой, потише, зайка, — безразлично сказал Кит и хотел продолжить смотреть в стену, но сестра вцепилась в него и принялась трясти.

— Что случилось? Тереза жива? Ты ведь говорил, что она жива!

— Да, жива, только…

— Что?

Кит был не в состоянии объясняться с сестрой, по счастью, вернулся Гордон и сам ей все объяснил, а шурину втиснул в руку пластмассовый стаканчик с белой, как молоко, жидкостью.

— Что это за дрянь такая.

— Лучше не спрашивай, пей.

Кит зажмурился и выпил. Вкусовые рецепторы испытали многоцветные, красочные переливы сладкого, соленого, острого и кислого. Желудок взбунтовался, но внутренности, попрыгав, как детская игрушка йо-йо, сжалились и успокоились. Должно быть, это была смесь сильных транквилизаторов, поскольку он сразу ощутил себя так, будто его огрели пыльным мешком по голове.

— Птенчик, — сказал Гордон жене, — забирай брата и поезжайте домой.

Виктория заупрямилась.

— Что с Терезой? Я должна повидаться с ней!

— Не сейчас. Сперва ее должны осмотреть квалифицированные специалисты и решить, нуждается ли она в госпитализации в специальное учреждение.

— Какое учреждение?

— Сама понимаешь, — сказал Гордон и бестактно покрутил пальцем у виска.

— Но… это невозможно! Терри… нормальная! Я знаю это!

— Не хочу тебя расстраивать, птенчик, но многие люди до того, как стать ненормальными, были нормальными, абсолютно нормальными. Что уставилась? Забирай брата и вези домой, пока нам тоже не пришлось навещать его в санатории.

— А? Да. Вставай, милый, пойдем потихонечку.

— Но… Тереза, — проскрежетал Кит онемевшими губами.

— Не беспокойся, я с ней побуду, — сказал Гордон.

Кровавая вспышка чудовищной ярости, безобразная и беспомощная, тем не менее пошла Терри на пользу, поскольку впервые за долгое время она уснула. И это был настоящий крепкий сон, а не то липкое, тошнотворное, обморочное полузабытье, в котором она провела предыдущие дни. Разбудил ее ровный, мерный гул. Поначалу Терри решила, будто гудит в ее бедной больной голове, но на деле это герр Джерсей, сидя рядом, на разные лады растягивал священный слог, божественный звук Ом.

— Ом? Здравствуй, Тереза.

— Что ты делаешь?

Гордон объяснил, что при помощи мантр сливается с чистым сиянием Вселенского Разума.

— Извини, я не совсем поняла…

— Я говорю, я взываю к Просветленному.

— Ты хочешь стать просветленным?

Гордон терпеливо объяснил, что сам вовсе не желает стать просветленным, а всего лишь жаждет слиться с Просветленным. Навеки.

— Ох… это совсем другое дело, — только и сказала Терри, не в силах придумать реплики поумней.

— Вот так, пташечка моя, все просто, проще некуда… Есть хочешь?

Гордон провел с Терри еще четыре дня. Он был очень симпатичным и невероятно заботливым. Он был невыносим. Он оккупировал все ее lebensraum[12]. Чистил апельсины, кормил бульоном и шоколадом. Пел колыбельные. Читал вслух дамские журналы. Водил в ванную. Вымыл ей голову. Выставил вон ее обеспокоенных подруг и родню. И маму, почтенную леди Риз-Майерс.

— Ты уже слишком взрослая, чтобы цепляться за маменькину юбку, — сказал Гордон, глядя на Терри очень приязненно. — Кроме того, мама, очевидно, не сделала для тебя самого главного. Не объяснила, что ни один мужчина на свете не стоит того, чтобы превращать свою жизнь в разоренное дотла, обугленное пепелище.

— И поэтому ты прогнал мамулю!

— Да, поэтому, хотя, главным образом, оттого, что твоя мамаша беспрестанно щипала меня за щеку и пыталась накормить пирожками. Неудивительно, что ты совсем свихнулась и набрасываешься на самых близких и родных тебе людей.

— Я не хотела…

Гордон легонько щелкнул Терезу по носу, заставив замолчать.

— Тереза, ты можешь дурачить кого угодно, но не меня. Я-то знаю, что ты хотела и, слава Богу или кому-то там еще, что сумела остановиться в последний момент. Не делай так больше, договорились? Иначе в следующий раз тебя все-таки надолго запрут в санатории и, боюсь, я ничего тут не смогу предпринять. И, пожалуй, не захочу.

Надо заметить, Гордон и впрямь спас Терезу от длительного заточения в лечебнице, на все лады уверяя мрачных и недоверчивых докторов, что их рыдающая пациентка здорова и не представляет опасности для окружающих. Наверное, Терри стоило поблагодарить его.

— Спасибо.

— Не за что. Ммм, можно я тебя поцелую. Я ведь заслужил поцелуйчик, не правда ли.

— Только не в губы.

— У-у, какая ты неприступная. В щеку?

— Можно.

Вечером приехала Виктория, выпроводила мужа домой, чтобы Гордон мог передохнуть хоть немного перед своим завтрашним выступлением на съезде ПНДП, а сама устроилась рядом с Терри и начала кормить фруктами, сластями и сэндвичами с красной говядиной. Хоть за щеку не щипала. И на том спасибо.

— Тереза, дорогая, тебе получше? Ешь, ты сейчас должна хорошо питаться, чтобы побыстрей поправиться. Умоляю, не убивайся так. У вас еще с Никитой будут детишки. Крепкие, здоровые детишки.

— Нет, не будет. У нас ничего не будет! Твой брат меня не любит! Он сказал, что был в борделе!

Лицо Виктории потемнело. Если ее любовь к старшему брату была величиной абсолютной, то чувства к прочим людям… величинами переменными.

— Я не хочу быть жестокой, учитывая, что тебе прошлось пройти через сущий ад, но Тереза, ты уже взрослая и должна понимать: у здоровых мужчин имеются определенные потребности и, если ты не уделяешь внимание этим потребностям, то нечего возмущаться, и поражаться, и жаловаться, будто муж бегает по любовницам или посещает бордель…

— Нет, до нашей свадьбы!

— Ах, это, — протянула Виктория и ругнулась, поняв, что выдала себя.

— Ты знала?

— Вот глупости! Ведь не нарочно я узнавала! Тоже мне, событие вселенского масштаба! Просто среди ночи услышала шум в холле, вышла посмотреть, Никита сидел там и рыдал навзрыд. Пахнущие джином и дешевыми духами слезы градом катились по его лицу. Ох уж эти мужчины! Вечно у них глаза на мокром месте!

Если честно, Виктория перепугалась до дрожи в коленях. Доселе она ни разу не видела старшего брата плачущим, даже на похоронах матери, и вообразить не могла, что подобное возможно. Это было все равно, как вообразить рыдающим многовековой дуб или гранитную скалу. Явно случилось что-то страшное. Кит долго не хотел рассказывать сестре о своем фиаско, лишь твердил, что жизнь его кончена, и он убьет себя, или уйдет в монахи и остаток дней проведет в постах и молитвах. В конце концов, брат сознался, что не в состоянии удовлетворить женщину. Пусть и самую невзыскательную. Вроде потаскухи из борделя.

В свои неполные пятнадцать Виктория имела весьма смутное понятие об импотенции. По совести говоря, ей было вовсе неизвестно значение этого мудреного термина. Она уговорила безутешного брата лечь, принесла стакан горячего молока и таблетку аспирина Эймса, а сама направилась в домашнюю библиотеку, почитать толковый словарь.

— Ты искала это слово в словаре? — спросила Терри, ощутив, как призрачное подобие улыбки на мгновение коснулось искусанных до крови губ.

— А что оставалось делать. В школе для девочек, как помнишь, нас учили вышивать крестиком, танцевать вальсы, приседать в реверансах, а про импотенцию не рассказывали ничего. О чем думали эти лицемерные ханжи?!

Чтение словаря значительно расширило лексикон Виктории, но она по-прежнему не понимала, чем помочь брату. Наверное, Киту стоило спросить совета у взрослого, опытного мужчины, например, отца, но сиятельный папаша благородного семейства уже второй месяц не выбирался из винного погреба, где вел задушевные беседы с закадычными подружками-бутылками. Виктория все же зашла и постояла на верхней ступени подвальной лестницы, вглядываясь в сырой, пахнущий плесенью и рвотой, сумрак, откуда доносилось путаное, бессвязное бормотание.

— Мрак, Гибель, Красная Смерть.

— Папочка.

— Мрак! Гибель! Красная Смерть!

Виктория отошла, зажав ладонью нос и рот. Мрак, гибель и красная смерть едва ли могли помочь брату. Совсем напротив. Из-за постоянных отцовских недомоганий в свои девятнадцать Киту в полной мере пришлось взвалить на свои плечи заботы о Корпорации и, быть может, именно непомерная тяжесть ответственности помешала ему беззаботно поразвлечься с бордельной шлюхой. Тяжко вздохнув, Виктория оставила попытки побеседовать с отцом и вернулась к брату, весьма удивленному ее вторжением.

— Что за фокусы? Я ведь запирал дверь! Я отлично это помню!

— Никита, солнышко, у меня есть запасной ключ. На тот случай, если ты решишь покончить с собой по какой-нибудь дурацкой причине.

— Ушам своим не верю!

Виктория тоже не верила, но кто-то из них должен был выказать себя взрослым, разумным человеком. Оттого она протянула брату клубнично-розовый девичий дневник…

— Что? — перебила Терри, почуяв недоброе. — Дневник? Свой дневник?

Виктория заливисто рассмеялась.

— Вот дурочка! Зачем бы я стала вести дневник! И, тем более, давать прочесть брату! Конечно, это был не мой дневник. Это был твой дневник.

Терри вскрикнула. О чем она думала, храня дневник под подушкой, прекрасно зная, что соседка по комнате в частной школе для девочек — неисправимая клептоманка?

— Ты украла мой дневник?!

— Вовсе я ничего не крала. Взяла почитать. Уж больно стало интересно, что ты там постоянно строчила. Я прочитала от корки до корки и решила, что Киту тоже не помешает прочесть. Я подумала, бедненький котеночек взбодрится хоть немного, когда почитает твои бесконечные признания ему в любви, как ты его боготворишь и готова целовать землю, по которой он ходит.

На щеках у Терри, будто дикие маки, зацвели пятна румянца. Сгорая от невыносимого стыда, она прижала ладони к пылающему лицу.

— Какой стыд… боюсь представить, как он смеялся…

Виктория кивнула.

— Да… смеялся. В жизни не слышала, чтобы он так смеялся. А потом перестал смеяться и заснул. А на следующий день повел нас с тобой поесть мороженого, помнишь? А еще через три года вы поженились. Конечно, все эти годы бедненькому котеночку приходилось три раза в день принимать холодный душ… и есть страшно много мороженого… зато он перестал нести чушь про наложить на себя руки и уйти в монахи. Вот как полезно воровать у людей вещи и читать чужие дневники, — вывела неожиданную мораль Виктория.

— Но… значит, твой брат все же любил меня? Хоть немного? — прошептала Терри.

— Конечно, глупенькая. Ведь ты спасла ему жизнь. Покрайней мере, определенно сохранила ему физическое и душевное здоровье. Что я еще могу прибавить? Даже не знаю.

5

Раз Терезы больше не было рядом, Киту оставалось надеяться, что время залечит его кровавые, моральные и физические, раны. Пока он чувствовал себя просто ужасно. Он не мог есть, не мог спать, не мог работать. Всю неделю после смерти ребенка Кит приходил в офис, заходил в кабинет, садился за письменный стол и принимался смотреть в стену. Он не мог сказать, что потрясло его больше — гибель дочери или то, что жена хотела его убить. Или тот очевидный, не требующий доказательств факт, что он сполна заслужил эти адские муки.

— Ничего, я уже выдержал многое, выдержу и это, — время от времени говорил он сам себе неестественно бодро, крутя в пальцах ручку с золотым пером.

Но впервые в жизни он всерьез сомневался, что выдержит. Слишком тяжко сделалось держаться. А вот сдаться — напротив, было легко и заманчиво. К чему было это бессмысленное, заранее обреченное трепыхание? Он знал, что когда-нибудь умрет. Знал, что когда-нибудь холодная и безразличная Вселенная пожрет без остатка все человечество с его смешными и наивными чаяньями и мечтами, а затем, через многие миллиарды лет погибнет и сама, и, когда погаснут последние звезды, все сущее погрузится в вечное молчание Великого Ничто.

Обуреваемый столь мрачными мыслями, Кит и вообразить не мог, что Вселенная, вопреки расчетам многих поколений ученых, погибнет вовсе не через миллиарды лет, а всего через два стандартных года. И что причиной глобального Апокалипсиса станет человек, который прямо сейчас, как обычно без стука, вошел в его кабинет.

— О, Господи, милый мальчик, ты все сидишь и смотришь в стену.

— Я потерял кое-что важное и теперь пытаюсь найти, — ответил Кит, не сводя взгляда с отделанной дубовыми панелями стены.

— Что?

— Смысл жизни.

Ричард страсть, как не любил рассуждений о смысле жизни. Ему тут все было ясно и понятно. Вставил, вдул, вставил, вдул. Послушать его, так все было просто, проще некуда. Но, может, и впрямь было? Кит уже ничего не мог утверждать с уверенностью.

— Довольно, — прорычал Торнтон, ухватив Кита за воротник пиджака, — вставай, пойдем к доктору.

— Не хочу.

— Знаю, не хочешь, а что прикажешь делать. Я уже неделю хожу за тобой, как на привязи, боюсь оставить одного хоть на минуту.

— Ну, это слишком.

— Нет, не слишком. Если бы ты сам мог видеть свое лицо, ты бы понял: это не слишком!

Доктору тоже не понравилась кислая мина сиятельного пациента.

— Кристофер, я знал вас с тех пор, как вы были малышом. Вы всегда отличались на диво отменным здоровьем… кроме того жуткого случая, разумеется, когда зачем-то решили зимой выйти на улицу без шарфа…

— Ну, это уж и впрямь слишком! Я подхватил эту гадость от сестры!

— Уверяю вас, как врач, это невозможно. Сестра ваша была абсолютно здорова. Просто ей хотелось поваляться в постели с томным видом и поесть клубники. Со сливками. Как иногда случается со всеми женщинами.

По дороге домой, надежно спрятавшись от этого больного, извращенного мира за двадцатидюймовыми стенками бронированного механо, Кит сидел, цепенея от ярости и прочих переполняющих его измученную душу неприглядных чувств. Вздорная, избалованная девица! А он-то помчался среди ночи за лакомствами для нее. Обычно, садясь за руль, Кит вел чрезвычайно осторожно, но тут настолько разволновался, что сбил кого-то на скользкой, обледенелой, плохо освещенной, дороге. Последующие двадцать минут он провел, вцепившись в руль, с бешено бьющимся сердцем и комом в горле, опасаясь выйти и посмотреть на труп, раздавленный на зимней дороге тремя тоннами рокочущей ультра-стали. Оказалось, это была всего лишь бродячая кошка. Хорошо, что он на диво предусмотрительно захватил с собой лопату…

От всей этой нелепицы, в конце концов, Кит разрыдался. Но, если тринадцать лет назад его слезы пахли джином и дешевыми духами, то теперь они не пахли ничем, и были горькой и соленой водой. Ричард обнял его и стал похлопывать по спине.

— Тихо, тихо, не надо так убиваться. У вас с Терезой еще будут детишки. Целый выводок мерзких, шумных, вонючих спиногрызов.

— Причем тут дети? Я убил…

— Кого?

— Невинное Божье творение… — прорыдал Кит, давясь слезами.

— Милый мальчик, не пойму, о чем ты, но тебе определенно надо выпить таблетки, которые прописал тебе доктор. Он обещал, что через пару месяцев приема этих вырубонов ты будешь, как новенький, а то и лучше прежнего… хотя… куда уж лучше.

— Вырубоны?

— Так называет эти чудесные таблеточки твой братец. Вырубоны.

— Почему?

Через пятнадцать минут Кит и сам в полной мере уразумел, почему и отчего. Вырубоны заполнили зияющую пустоту внутри. Впервые за несколько дней он сумел поесть, не давясь комком в горле и не выворачиваясь наизнанку. После ужина они с Ричардом расположились в гостиной и принялись пить кофе с молоком.

— Лучше?

— Да. Правда. Гораздо.

— Через час выпьешь еще парочку, и сможешь заснуть.

Вырубоны имели и побочный эффект, а именно — на Кита вдруг нахлынули сантименты.

— Знаешь, Ричард…

— Да.

— Даже если в жизни нет ни малейшего смысла и само наше существование — просто игра слепого случая, и все сущее однажды поглотит Великое Ничто… ну, по крайней мере, у меня был ты.

— Угу, — рассеянно откликнулся Торнтон, который пытался, впрочем без особого пыла, посмотреть выпуск последних новостей.

— Ты меня не слушал, — проговорил Кит обиженно.

— Да нет, слушал. Как трогательно. Я прямо разволновался. Сердце стучит, как сумасшедшее. Не иначе, сейчас меня хватит сердечный приступ. Сам послушай, — предложил он Киту, взяв за руку и прижав его ладонь к своей груди.

Само собой, сердце этого циничного мерзавца работало без перебоев, стабильно и размеренно выдавая обычные пятьдесят пять ударов в минуту. Кит ругнулся и отдернул руку.

— Торнтон, вот придурок ты! Не стоит шутить с такой ужасной вещью, как сердечный приступ! Кретин!

— Ладно, не буду, вот зануда ты. Лучше посмотри, кто к нам идет. Твой любимый зять.

Гордон спустился со второго этажа, чтобы выпить перед сном чаю, глянул на видных промышленников и перекосился.

— Фу, ребята, что с вами такое. Вечно вы, как два воркующих голубка. Вы бы еще подержались за ручки. За ваши наманикюренные ручки!

— Мы могли бы, но… пожалуй, воздержимся, — сказал Ричард и помотал головой.

Невзирая на разнообразные прискорбные обстоятельства, первый вице-губернатор Салема выглядел просто изумительно. Похудел, поздоровел. Кит неосмотрительно отвесил зятю комплимент. Ох. Кто тянул его за язык! Гордон тотчас засиял, как начищенная медная монетка, и объяснил Киту, что своим цветущим видом обязан истинной духовности.

Мол, он посвятил всего себя духовному самосовершенствованию и сел на вегетарианскую диету.

— Куда ты сел? — переспросил Ричард, глядя на герра Джерсея приязненным взором.

— На диету, — ответил Гордон простодушно, взирая на промышленных магнатов своими честными, доверчивыми глазами.

Кит кивнул зятю на уютное кресло возле камина.

— Присядь-ка, и расскажи поподробней: куда и зачем ты сел. Извини за тавтологию, но я все еще чувствую себя так, будто мои мозги вытекают из ушей. Значит, ты перестал есть мясо?

С небывалым энтузиазмом Гордон поведал корпоративным магнатам о своем новом, чудесном, сбалансированном, здоровом питании. Он перестал употреблять в пищу не только мясо, но и рыбу, а также масло, молоко, яйца, соль и сахар. Ничего жирного, копченого, мучного. Никакого кофе, вонючих сигар и мерзкого пива…

Мысленно исключив из рациона вице-губернатора пиво и мясо, Кит оказался в тупике. Как и Ричард. Видные промышленники озадаченно переглянулись.

— Прости, Гордон, но что же ты, собственно, ешь? — поинтересовался Ричард изысканно вежливо.

— Ну, чего… Овощи, фрукты, мед, орехи и рис. И чай.

— Следовательно, ты приближаешься к тому, чтобы начать питаться светом. Чистым солнечным светом, — резюмировал Ричард.

Сияние на лице Гордона не померкло ни на секунду. Было похоже, что разного рода вздорные замечания не остановят деревенского олуха на пути к просветлению. Кит попытался удержать язык за зубами, но не сумел.

— Эй ты, олух деревенский!

— Ты мне? — сказал Гордон очень удивленно.

— Да! Тебе! Очнись! Если ты не перестанешь валять дурака и не начнешь есть мясо, ты заболеешь… наверное, даже умрешь. К тому же, перед смертью у тебя отвалится хвост. Провалится нос! Тьфу! Ты понял мою мысль?

Гордон поглядел на Кита непритворно сочувственно.

— Друг мой, из уважения к твоему ужасному горю, в столь прискорбный час не хочу затевать утомительную и бесплодную дискуссию касательно моих непоколебимых духовных убеждений.

— Но я…

— Тсс, — сказал Гордон, прижав палец к губам.

— Я лишь хотел…

— Тсс! Твои вопли мешают мне насладиться возвышенной музыкой гармонии Вселенной.

Демонстрируя, что разговор окончен, Гордон поднялся, выплеснув остатки спитого чая в пылающий камин.

— А теперь позвольте откланяться, господа. Хочу выспаться перед своим завтрашним выступлением на съезде ПНДП. Спокойной ночи.

Любезно простившись со своей сиятельной аудиторией, Гордон величественно удалился.

— Не верится, что через пару месяцев всего лишь этот тупой, суеверный дурак скорее всего станет законно избранным губернатором Салема, — проговорил Ричард, несколько жеманно одергивая манжеты светло-синей сорочки. — А ведь он станет, не правда ли.

— Отчего же… Гордон неплохой политик, — промямлил Кит. — К тому же, согласно данным социологических опросов, его поддерживают восемьдесят семь процентов населения Салема…

— Да, тупая суеверная чернь поддерживает его, поскольку он один из них, но почему его поддерживают лендлорды?

Вопрос задумывался Ричардом как риторический, и все же имел далеко не риторический ответ. Ибо у лендлордов тоже имелись веские причины поддерживать Гордона на его политическом поприще.

— Хорошо… я расскажу тебе, только не принимай всерьез. Все это только сплетни и слухи. Салемские лендлорды, видишь ли, считают Гордона… наследником Франца Максимилиана.

От столь поразительного известия Ричард мигом перестал выглядеть томным и расслабленным.

— Наследником? Как так? Идеологическим? Политическим?

— Да нет же. В данном случае — биологическим. Лендлорды считают его единственным на настоящий момент живущим потомком Франца Максимилиана.

Ричард остолбенел.

— Что же получается? Значит, олух деревенский, да еще с твоего ведома, распускает о себе эти слухи…

Кит нахмурился.

— Ни черта подобного. Зачем бы нам заниматься подобной чушью, объясни.

— Получается… слухи вроде циркулируют сами по себе, а твой просветленный зять их не подтверждает, но и не опровергает?

Кит еще сильней нахмурился и возразил, что Гордон как раз весьма настойчиво опровергает и самым жестоким образом пресекает подобные слухи. Мало того, его настолько допекла эта досужая болтовня, что он собрал у себя всех ответственных людей и велел самым решительным образом разобраться с распространителями этих дешевых инсинуаций, неважно, кто они и зачем приписывают первому вице-губернатору мифическое родство с Францем Максимилианом. Которого герр Джерсей, несомненно, безмерно уважает как величайшего вождя Освобождения и отца-благодетеля Салема, но ненавидит и презирает как опаснейшего бунтовщика и врага Империи.

Ричард все еще косился недоверчиво.

— А что? Неужто имеются доказательства?

— То-то и оно… настоящих убедительных доказательств не имеется.

— Вроде генетической экспертизы, допустим?

— Да.

Вот именно, ведь для экспертиз нужны останки, а труп Франца Максимилиана после разгрома Свободной Торговой Колонии выкопали из могилы, облили кислотой и сожгли, а прах и пепел развеяли по ветру. Жену Франца, двух сыновей и дочь, брата, племянников, дядей, всех и каждого, кто состоял с великим вождем в родстве, пусть самом отдаленном, включая грудных младенцев и немощных стариков, разыскали, перебили и захоронили в огромной братской могиле вместе с армией и челядью, так, чтобы впоследствии было невозможно сыскать костей.

На момент безвременной кончины личное состояние Франца оценивалось в десять триллионов золотых империалов, и ему официально принадлежали три четверти салемских земель. После победоносного похода Джека состояние Франца было изъято в имперскую казну, а земли поделены между теми из лендлордов, кто рискнул поддержать Джека Ланкастера в борьбе с бывшим соратником по Освобождению.

Впрочем, считать Франца Максимилиана невинной жертвой беспрецедентного грабежа и изуверства тоже было бы бесчестным. Ведь после падения Черного Триумвирата могущественный повелитель Свободной Торговой Колонии не терял времени понапрасну, наслаждаясь песнопениями менестрелей в свою честь, а собирал могучие армады, готовые обрушиться блицкригом на Священную Ортодоксию. Джеку поневоле пришлось, сильно рискуя, играть на опережение.

— Если все дети и родственники Франца, — сказал Ричард, — были убиты, тогда откуда…

— По слухам, у него была еще одна дочь, внебрачная, но это долгая, некрасивая история…

Согласно воспоминаниям соратников и исследованиям многочисленных биографов, в отличие от войны и политики, в личной жизни Франц отличался редкостной порядочностью. Женившись в двадцать на дочери одного из своих вассалов, последующие восемнадцать лет Франц хранил ей безукоризненную верность. К сожалению, огромное количество домашней бражки и прочих горячительных напитков способно сотворить из самого порядочного мужчины разнузданное животное. А обожаемая супруга уже полгода лежала в спальне пластом, оправляясь от последствий тяжелейших родов. А служанка, что на пиру в его честь подавала вождю ту самую коварную бражку, оказалась на диво хороша собой — молоденькая, белокурая, розовощекая, кровь с молоком. И вот, досадное сочетание этих факторов превратило славного сурового вождя в смехотворного, липучего, приставучего ухажера.

Непонятно, отчего Франц не избрал предметом воздыханий девушку чуть более опытную и сговорчивую. В конце концов, он был несметно богат, далеко не стар и, судя по его сохранившимся прижизненным портретам и снимкам, отнюдь не омерзителен на вид. Не красавец, конечно, но очень симпатичный. Многие женщины были бы счастливы принять знаки внимания от правителя Свободной Торговой Колонии. Многие… кроме той молоденькой служанки, на которую вождь положил хмельной глаз.

Ухаживания Франца становились все более настойчивыми, а ее крики, мольбы о помощи и слезы — все более отчаянными. После очередного стаканчика бражки могучему правителю надоело миндальничать и, схватив деву за длинные белокурые волосы, он надавал ей тумаков и затащил в кладовую, где самым извращенным и жестоким образом надругался над юным, тугим, девственно-чистым телом.

— Подожди, — перебил Ричард, — отчего боевые друзья не скинулись и не купили доблестному вождю хорошую, понимающую проститутку. Недомогание жены, допустим, вполне веская причина. Не пойму, Кристофер, отчего ты так покраснел.

— Проституция, я считаю, дело аморальное.

— Предпочитаешь, когда дама под тобой корчится и надрывно голосит от боли и омерзения? Я давно подозревал что-то подобное…

Получив по шее, Торнтон угомонился и продолжил внимать старинной легенде.

Через две недели, измученный угрызениями совести, Франц решил повидаться со своей жертвой. Несчастная девушка отлеживалась в доме матушки. Служанка все еще выглядела настолько измученной и истерзанной, что притвориться, будто она сама себя избила до полусмерти и затем извращенно изнасиловала, было невозможно. Терзаясь, великий вождь опустился на колени и принялся вымаливать у бедняжки прощение. Мол, бес попутал, а теперь жена горько плачет, дети презирают отца, и даже заслуженные боевые товарищи смотрят косо и криво. Наконец, девушка смягчилась.

— Мне от вас ничего не нужно, сир, но есть у меня жених, Вильгельмом величают, служит у вас конюхом. Давно уже мечтает жених мой поднакопить деньжат и купить лесопилку.

— Вот те и раз… то есть, что за нелепейшая блажь, дитя. Отчего лесопилку? А не сыроварню или винодельню, где мог бы твой Вильгельм варить отменную бражку?

— А он хочет лесопилку, сир, все твердит об этом, надоел уже.

Вернувшись в свое поместье, Франц вызвал к себе этого Вильгельма, щедрой рукой выдал сумму, необходимую для покупки лесопилки, а, когда, когда с девушки сошли синяки, устроил ей с женихом роскошную свадьбу. И выпроводил счастливых молодоженов восвояси.

Минуло три года, причем именно в эти годы произошли важнейшие в истории человечества события. Пал Черный Триумвират и был коронован Императором Правитель Священной Ортодоксии Константин. А на Салеме Франц Максимилиан вершил безжалостную расправу над теми из лендлордов, кто не горел желанием помогать своему вождю сломить хребет Ортодоксии, на которую в ближайшее время честолюбивый Франц планировал обрушиться кровопролитной войной.

Однако от внимания столь выдающегося человека не ускользали вещи не только грандиозные, но и самые малые. Вроде той лесопилки. Оказавшись неподалеку во время одного из своих завоевательных походов на земли непокорных лендлордов, правитель решил заглянуть, проверить, что там, да как.

Лесопилку Франц обнаружил в полной целости и сохранности, и славного работящего парня Вильгельма, и его законную жену, и маленькую дочку. Красивая и здоровая светловолосая малышка с глазами цвета янтаря очень походила на мать, но даже при придирчивом осмотре не обнаруживалось в ней ни малейшего сходства со стариной Вильгельмом.

Несмотря на это, девочка держала Вильгельма за руку и называла папой.

— Как твои дела, дитя, — спросил Франц у бывшей служанки.

— Вашими заботами, сир, живем и здравствуем. Правду ли говорят, что скоро будет еще одна война, великая война?

— Да.

— Неужто вы опять заберете всех мужчин? В наших краях и так уже почти мужчин не осталось. Дряхлые старики, да дети малые. Остальные — или в вашей армии, или пали героической смертью от рук супостатов, или безногие, безрукие калеки. Неужто, и Вильгельма моего забреете?

— Забреем, отчего же нет. Сама посмотри, какой молодой, здоровенный лось твой муженек.

— А ежели погибнет? Сжальтесь, одной-то мне несподручно управляться с лесопилкой, да и дочка растет, посмотрите, какая красавица, уж довольно скоро придется мне отгонять от нее ухажеров хворостиной.

Девочка захныкала, напуганная тем, что могучий вождь во главе своей многотысячной армии, не сводит с нее пристального взгляда. Закованный с головы до пят в сплошные бронелаты, Франц Максимилиан куда больше напоминал средневекового крестоносца, чем рыцаря пост-пост-постатомной эры. Правая рука вождя покоилась на эфесе шпаги — занятная дань местным феодальным обычаям. Хотя Франц владел шпагой ничуть не хуже, чем лучевой винтовкой. Острый клинок рассекал слои бронированной ультрастали, как нож режет подтаявшее масло.

— Как зовут тебя, дитя? — спросил вождь слегка сдавленным голосом.

Девочка не ответила, а разрыдалась. Вильгельм подхватил малышку на руки и стал гладить по спинке, нашептывая на ушко что-то ласковое. Было похоже на то, что он очень любит дочь. Совсем, совсем не свою дочь.

— Не слушайте мою жену, сир. Глупая баба, что понимает она, лишь языком молотит, впустую переводит воздух. Зато какую чудную варит бражку, лучшую в округе. Прошу, отведайте.

Домашняя бражка уже однажды довела всемогущего правителя Свободной Торговой Колонии до большой беды, и ему следовало хорошенько поразмыслить на эту тему, но Франц Максимилиан ни о чем размышлять не стал, а беззаботно угостился стаканчиком настоянной на травах ароматной бражки, крепкой, как его кулаки, и прозрачной, будто девичьи слезы.

— А что, сир? Выиграем мы войну с Ортодоксией? — простодушно спросил Вильгельм, когда Франц напился.

— Мы сотрем тех ублюдков в мелкий порошок. А если и проиграем, то падем на поле брани, увенчанные немеркнущей славой. Но падем мы едва ли, ведь ты нам поможешь победить, друг Вильгельм. Ты же нам поможешь, не правда ли?

Вечером, после беседы с простодушным парнем Вильгельмом, великий вождь, доселе отличавшийся завидным здоровьем, вдруг занедужил, да столь серьезно, что был вынужден прервать свой карательный поход и вернуться в фамильное поместье. Семь дней Франц Максимилиан промучился кровавой рвотой, а на восьмой — скоропостижно скончался. Перед смертью могучий правитель, правда, успел возопить сакраментальное:

— Я еще вернусь! Вернусь и вам всем уши надеру!

Через два дня после скоропостижной кончины вождя началась война с Ортодоксией, кровопролитная бойня, унесшая жизни миллионов людей. Однако, странным образом, война обошла стороной лесопилку Вильгельма, и самого хозяина с маленькой семьей. Мало того! Когда война закончилась окончательным разгромом Свободной Торговой Колонии, лесопилка специальным указом за подписью самого Императора Константина Первого была освобождена на веки вечные от уплаты всех податей и налогов.

— Документ, разумеется, существует лишь в чьем-то воспаленном воображении, — сказал Ричард.

Кит покачал головой.

— Вот и нет. Копия того указа имеется в мэрии Санкт-Константина. Мало того, еще одна копия находится в Главном Имперском Архиве. Обе копии снабжены грифом «Совершенно секретно» и недоступны широкой публике.

— Отлично. А теперь, будь любезен, объясни, причем тут лесопилка. Не припомню, чтобы Гордон когда-нибудь говорил о лесопилке.

— Да ведь и говорить не о чем. Ржавый ангар в отдаленной глухомани, разрушенные хозяйственные постройки, все давно сгнило и разваливается на части. Лесопилка принадлежала прадеду Гордона, но после того, как тот принял участие в антиправительственном восстании, прадеда вздернули, а лесопилку изъяли в государственную казну.

Ричард опустил голову и обдумал услышанное.

— И все же, это ничего не доказывает. Потому хотя бы, что за пять столетий пресловутая лесопилка могла неоднократно переходить из рук в руки.

— Не стану спорить. Здесь все довольно бездоказательно. Но, понимаешь, люди верят в то, во что хотят верить. Пусть лендлорды заблуждаются, но, по крайней мере, они будут поддерживать Гордона. А он поддержит меня.

— Поддержит тебя? В чем? — спросил Ричард, внезапно ощутив, как засосало под ложечкой.

Кит не ответил. Он смертельно устал, а от таблеток слипались глаза. Давя зевки, он пошел проводить Ричарда до дверей, так и не удовлетворив его любопытства.

— Не принимай эту историю всерьез. Все это просто сплетни и слухи, старинные легенды. Деревенские байки. Вроде рассказов о Топях и обитающих на болотах злых ведьмах. Мы ведь знаем, что никаких злых ведьм не существует, не правда ли?

— Если ведьм не существует, — пробормотал Ричард, дожидаясь, пока охранники помогут ему облачиться в пальто, — кого же тогда сжигали на кострах в средние века?

— Ну, в те далекие времена тупые суеверные олухи верили не только в колдовство, но и в то, что земля плоская, звезды вырезаны из серебряной фольги и пришпилены к небосводу булавками, а луна сделана из сыра. Что еще я могу прибавить? Не знаю. Спокойной тебе ночи и сладких снов.

Глава двенадцатая

Прибытие

1

На следующее утро Гордон проснулся оттого, что его немилосердно дергали и тянули за нос, уши и волосы.

— Папа, папа!

Это был маленький Макс, который проснулся спозаранку и хотел теперь пойти гулять. Гордон с трудом выволок себя из теплой, уютной постели их с Викторией роскошной гостевой комнаты, подошел к окну, подтягивая пижамные брюки, и раздернул шторы.

— Батюшки, светопреставление…

В этот мрачный предрассветный час погода никак не располагала к прогулкам. Ветер завывал, будто легионы бродячих собак, заставляя деревья раскачиваться в сомнамбулическом танце. Небеса извергали водопады очень крупного, сухого снега вперемешку с колючей ледяной крошкой. Меж скальными громадами грозовых облаков, на фоне космической темноты, вспыхивали и гасли титанических размеров фиолетовые, багряные и оранжевые молнии, то и дело выпуская грохочущие, ветвящиеся трезубцы божественного электричества. Обледеневший термометр за окном показывал минус сорок семь по Цельсию.

Столичные зимы нечасто бывали столь суровы. По-видимости, произошел технический сбой в работе биокуполов. Восемь с половиной столетий тому назад, когда началось строительство столицы, Родиния представляла бело-голубой шар, сплошь покрытый спрессованными плитами вечной мерзлоты глубиной в триста миль, сверкающий, как новенькая елочная игрушка, с показателем сферического альбедо, равным 0,99. Три-четыре миллиарда лет тому назад весь этот лед был водами первородного океана, столь грандиозного, что сравнению с ним рукотворный резервуар Залива показался бы мелкой лужицей. Верхние слои титанического пресноводного океана содержали достаточно кислорода и питательных веществ, чтобы в далеком грядущем, возможно, стать колыбелью жизни. Но глобальный катаклизм — столкновение Родинии с гигантской кометой или троянской планетой — изменил орбиту этого величественного водного мира, отбросив на значительное расстояние от родительской звезды. В результате столкновения две трети массы Мега-Океана выплеснулись в открытый космос. Оставшиеся воды на бесчисленные тысячелетия превратились в кипящий бульон, красно-черный от лавы и пепла извергающихся подводных вулканов, и планета, окутанная облачной пеленой, погрузилась во тьму. Вечность спустя тьма развеялась, воды остыли, а затем и замерзли. Несметные века изумрудно-синие льды существовали в нерушимом царственном безмолвии — пока сюда не прибыли корабли-ковчеги объединенного космического консорциума Братского Блока, Священной Ирландии и Республики Дания.

Могучие космические силы подчинялись человеку неохотно, мстили за малейшую небрежность. Среди столичных жителей еще живы были предания о Хладе 450 года, когда частичное обрушение биокупола спровоцировало катастрофу, сопоставимую по масштабам и последствиям с термоядерной зимой. Жарким июльским полднем небо вдруг потемнело, и на изнеженных жителей мегаполиса обрушилась арктическая стужа, сопровождаемая невиданной снежной бурей и ураганными ветрами, скорость которых достигала трех сотен миль в час. Многие тысячи людей погибли мгновенно, и еще сотни тысяч — в течение последующих трех месяцев, пока технические службы восстанавливали целостность биокупола и бесперебойную работу коммуникаций. Пятьдесят шесть лет спустя о трагедии напоминали обезлюдевшие жилые кварталы в западных секторах Форта Сибирь, некогда ухоженные и заселенные обеспеченными представителями верхушки среднего класса, а теперь облюбованные уличными бандами, наркоманами и бродягами.

События, подобные Хладу, едва ли могли повториться, и все же, вглядываясь в снежное месиво за окнами, Гордон понимал, что выходить на улицу ему сегодня совсем не хочется. Однако, что до их милости лорда Ланкастера, то безделица вроде мороза и снежной бури не остановили его, принеся очередную блистательную и неоспоримую победу над стихией и здравым смыслом. Он поднялся в пять утра, оделся потеплей и уже полтора часа как расчищал дорожки от снега. Завидев в окне зятя, Кит приветливо помахал рукой в теплой перчатке и жестами испросил, не желает ли Гордон присоединиться к столь приятному утреннему моциону.

— Ты свихнулся? — спросил Гордон шепотом, с округлившимися глазами потыкав пальцем в термометр.

— Да брось. Через часок самое большее распогодится. Обеспокоенные граждане уже наверняка завалили жалобами технические службы. А ты, смотрю, страсть как боишься отморозить причиндалы.

— Точно. А еще — уши и нос.

— Как? Рога и хвост? — сказал Кит и покатился со смеху.

— Смотрю, ты отлично развлекаешь сам себя, компания тебе не требуется, — сказал Гордон, рывком задернул шторы, развернулся и наткнулся на препятствие, решительно неодолимое для каждого отца. На собственного ребенка.

— Максимилиан! — проревел Гордон.

— Папа? — откликнулся плевок его чресл, глядя на отца обожающим взором.

— Знаю, я твой отец и никогда-никогда не должен говорить такое, но, если бы я тебя так не любил, я бы тебя убил! — проорал Гордон страшным-престрашным голосом.

— Я тоже тебя люблю, папочка, — безмятежно сказал Макс, выглядя сущим ангелом в теплой пижаме с какими-то длинноухими зверушками на рукавах.

— Здорово, конечно, но я ведь миллион раз просил тебя, не путаться у меня под ногами! Кто-то из нас раньше или позже получит серьезную травму, и нам обоим будет совсем невесело. Посиди тихонько, выпей какао, пока я буду собираться.

— А куда ты, папа?

— На партийный съезд, это серьезное мероприятие, важное для папочкиной карьеры. Сходим погулять завтра, если потеплеет.

Погода, впрочем, значительно переменилась к лучшему уже минут через сорок. Тучи разошлись, воссияло солнце, небо из угольно-черного сделалось опаловым, а затем приобрело куда более привычный для человеческого глаза светлый лазурный оттенок. Снегопад прекратился, и температура поднялась до приемлемых минус двенадцати. Гордон к тому времени втиснулся в шикарный костюм с галстуком цвета старого красного вина, надел запонки, сбрил рыжеватую щетину, полился одеколоном с запахом кедра и моря, и освежил речь, которой ему предстояло выступать на съезде перед четырьмя тысячами делегатов, репортерами и миллионами зрителей прямой трансляции. Если кому-то придет в голову наблюдать столь скучное мероприятие, да еще в последний день года, в разгар рождественских каникул. Ничего. Гордон как раз собрался сделать это нудное зрелище весьма занимательным.

— Вперед, — сказал он сыну, взял за руку и повел в столовую, завтракать.

Вскоре к ним присоединился Кит. Не верилось, что предыдущие два часа их милость провел, истово размахивая лопатой на лютом морозе. Он даже не запыхался, лишь малость раскраснелся. В его кипучей деятельности было что-то угнетающее. Не поспешил ли Кит отправить в мусорное ведро свои вырубоны? Гордон поинтересовался о том вскользь и осторожно. Не хотелось с утра, толком не позавтракав и не выпив чаю, схлопотать по физиономии.

— Пожалуй, придется справляться без вырубонов. От них у меня творится странное вот здесь, — сказал Кит, прижав руку к груди.

— То есть.

— Я начинаю чувствовать что-то… какие-то чувства.

— А что ты чувствуешь обычно? — спросил Гордон с непритворным интересом.

— Ничего. Совсем ничего. Разве легкую скуку.

— Ясно, — сказал Гордон не без зависти. Сам-то он обычно чувствовал ярость. Бешеную, кипящую, бурлящую, красную, как кровь, ярость! Сейчас, правда, он ощущал еще и мучительный голод. Довольно скверное сочетание, по совести говоря.

— А куда ты так расфуфырился? — спросил Кит, спокойно принимаясь за бифштекс. Еще бы. Ему не надо было сливаться с Просветленным.

— Куды, куды! Сколько можно талдычить одно и то же! На съезд ПНПД!

Кит смолчал, но его надменное лицо явственно отобразило чувства, какие их милость питал к Партии Новых Демократических Преобразований. Жалкое сборище недоумков, проходимцев и мямлей во главе с королем недоносков Милбэнком. Простонародное, нищее отребье. Да еще полвека назад, в славные времена торжества абсолютной деспотии, этих дешевых клоунов к настоящей серьезной политике на пушечный выстрел не подпустили бы.

— Ах, Гордон, — проговорил Кит чопорно, промокая рот льняной салфеткой, — что же ты не вступил в приличную партию. Консервативную?

Гордон, кривясь, прожевал ломтик дыни — все, что сегодня предложил ему на завтрак Просветленный.

— Я бы вступил, отчего не вступить, но туда не берут парней вроде меня, только богатых напыщенных снобов, вроде тебя.

Кит взял ложку и с размаху огрел неловкого лакея, вздумавшего капнуть красным винным соусом на белоснежную скатерть.

— Я не сноб. Просто не выношу всякий сброд. Не принимай на свой счет, ничего личного.

— Да. Ничего личного. Просто бизнес. Было приятно поболтать, но мне пора.

Кит проводил его долгим подозрительным взглядом. Физиономия Гордона чем-то не понравилось ему. У Гордона всегда делалось такое странное лицо, когда он затевал какую-то из своих великих политических авантюр. До сих пор ему все сходило с рук, но ведь когда-то любое везение заканчивается. Томимый мрачным предчувствием, Кит вздохнул и, заметив, что Макс немного хандрит, сгреб племянника в охапку и усадил на колено.

— Головастик, в чем дело.

— Ни в чем…

— Правда? Животик не болит? А ушки?

— Нет. Папа…

— Знаю, ты скучаешь по отцу, но ему надо работать, зарабатывать вам с мамой на пропитание. Когда подрастешь, тебе тоже придется ходить на работу. Ты уже думал о том, кем станешь, когда вырастешь?

Дьявол. Кто тянул его за язык? Мордашка Макса тотчас просветлела, и он радостно поведал сиятельному дядюшке, что хочет стать лесорубом и жить в глухой чаще, в укромной хижине, общаясь с медведями-гризли, лесными феями, злыми ведьмами и прочими дружелюбными Божьими созданиями. Киту оставалось лишь дивиться неистощимому буйству детской фантазии.

— Головастик, не хочу разрушать твои мечты, но твоей жене и ребятишкам едва ли понравится жить с тобой в глухом, темном лесу и питаться убитой тобой на ужин олениной.

Макс посмеялся над глупеньким дядей. Жена и детишки? Кому захочется заниматься подобной ерундой.

— Девочки противные, — сказал малыш убежденно, — больно щиплются и пахнут странно.

— Да, так ты говоришь сейчас, но посмотрим, как ты запоешь лет через десять. А, судя по тому, как ты заглядываешься на горничных, это произойдет гораздо раньше.

— Чего произойдет? — спросил Макс с неясной тревогой.

При здравом размышлении Кит решил не портить племяннику сюрприз полового созревания. По счастью, Максу едва исполнилось пять, и его можно было отвлечь от любого серьезного разговора, просто пощекотав сытый животик, набитый оладьями и ветчиной. При взгляде на его славную смеющуюся мордашку не верилось, что Макс когда-то вырастет и превратится в такого же здоровенного, злющего, угрюмого, странного мужика, как его папаша. Пока этого не случилось, Кит решил восполнить кое-какие пробелы в воспитании племянника.

— Знаешь, что, головастик. Давай я сегодня возьму тебя с собой на работу. Посмотришь, где я работаю, прогуляешься по офису. Возможно, это заставит тебя задуматься о будущем.

— А… там есть медведи?

— Медведи? Что? Господи Иисусе. Нет!

— А феи?

— Нет. Зато ты увидишь мумию. Самую настоящую говорящую мумию. Захватывающе, не правда ли? Ну, бегом, собирайся. И шарф не забудь.

2

Виктория была очень недовольна и целое утро ворчала под нос. Муженек застрял на дурацком съезде своей дурацкой партии, а Кит, само собой, застрял на своей дурацкой работе.

— Получается, забирать нас из больницы приедет поросеночек, — сообщила она Терезе кисло.

— Дэнни?

— Я и говорю, наш смешной, психически нездоровый, поросеночек.

— Зачем ты… Дэнни славный мальчик.

Виктория придерживалась прямо противоположного мнения.

— Представь, два дня тому назад просыпаюсь я среди ночи оттого, что Даниил, голубчик, бродит туда-сюда по коридору и бормочет «Смерть диктатуре, смерть диктатуре», и так добрых два часа кряду!

— Ох…

— Ладно. Давай выпьем какао, съедим по ломтику чудного сыра с плесенью и будем собираться.

К тому времени, как Дэниэл подъехал, Терри уже была одета и причесана, и сидела на краю постели, нервно комкая в пальцах платок и наблюдая, как Виктория аккуратно пакует ее жалкие пожитки в модный малиновый саквояж.

— Добрый день.

— Что в этом дне, по-твоему, доброго, ты наш славный поросеночек, — неприветливо откликнулась Виктория, даже не повернув головы, чтобы взглянуть на младшего брата.

— Я просто поздоровался. Как твои дела, Тереза, — проговорил он, косясь на нее.

Странно, до сих пор Терри было абсолютно безразлично, как она выглядит, но, перехватив его взгляд, она вдруг ужасно смутилась и, пунцовея от неловкости, принялась отворачиваться, закрываясь руками.

— Не смотри, Дэнни, я выгляжу жутко.

— Это ничего… понятно… тебе нездоровилось…

— Я думала, ты зайдешь навестить меня, но, наверное, у тебя были дела поважней.

— А я думал, ты не захочешь меня видеть.

— Правда? Почему?

— Не знаю…

Дэниэлу тоже было страсть, как неловко, он не знал, куда девать себя и свои руки с пышным букетом белых тюльпанов. Он долго мялся в дверях палаты, переступая с ноги на ногу, пока, наконец, не решился переступить порог и отдать Терри цветы.

— Вот.

— Спасибо, какие чудесные цветы. Тебе необязательно стоять и ждать здесь, Дэнни, можешь пока выпить кофе. Кафетерий на втором этаже.

Дэниэл благодарно кивнул и вышел, по пути умудрившись с размаху налететь на дверной косяк. Из коридора донесся его сдавленный вопль. Терри подскочила на кровати.

— Дэнни… ты ушибся? Сильно?

— О. Нет. Я чувствую себя прекрасно. Спасибо, что спросила.

Терри подождала, пока отдаляющееся эхо его шагов стихнет в коридоре, потом встала, положив букет на покрывало, бросилась в ванную и схватила тушь и пудру. Подкрасила изможденное лицо и поняла, что похожа на самого грустного на свете клоуна.

— Ой…

Пришлось умыться и начать сначала… через полчаса Виктория осторожно приоткрыла дверь ванной.

— Не хочу подгонять тебя, дорогая, но пора ехать, если мы хотим попасть домой до темноты.

— Минуточку, — пробормотала Терри, отчаянно силясь не завидовать Виктории, которая в любых обстоятельствах выглядела безупречно, просто умывшись холодной водой поутру.

— На самом деле наш поросеночек приходил к тебе каждый день, — сказала Виктория ни с того, ни с сего, заставив Терри обмереть с расческой в руке.

— Что?

— Только стеснялся зайти и стоял в коридоре.

— Что?

— По-моему, ты ему очень небезразлична.

— Что?!

Виктория благоразумно отпрянула, вспомнив о новообретенной привычке Терезы бросаться на людей, предварительно вооружившись острыми и опасными предметами.

— Я не имела в виду ничего плохого…

— Но ты имела в виду что-то плохое! Ужасно плохое!

Виктория сделала грациозный жест холеной ручкой, унизанной бриллиантовыми колечками, браслетами и перстнями.

— Тереза, пойми, ты поступаешь глупо, поощряя этого бешеного звереныша. Я подозреваю, ты совсем ненарочно, и все же. Готовишь ему суфле и прочие деликатесы. Позволяешь сопровождать себя, когда ходишь за покупками или на благотворительные мероприятия…

— Что за глупости. Суфле. Дэнни любит суфле! Что же ему, умереть с голоду? Он просто пытается вежливым со мной, вот и все! Вы с Китом оба всегда ненавидели его и всячески изводили!

— Неправда…

— Нет, правда! Ты засунула его голову в духовку, а потом Дэнни начал страшно заикаться, и ты его все время дразнила, и Кит тоже, и твой отец! Издевался над собственным сыном! Уму непостижимо! Что вы за люди!

Виктория поняла, что эту битву ей не выиграть и предпочла ретироваться куда-то, где, как надеялась Терри, принялась мучиться угрызениями совести. Что до самой Терри, то она все еще была слишком слаба для столь сильных эмоциональных вспышек. Утомленная, она присела на край чаши огромной ванны и прижалась горячей и влажной щекой к желто-розовой мраморной стенной плитке.

— Надо остановиться, о Боже, ведь это мои самые родные и близкие люди. Я не имею права судить их слишком строго, ведь я и сама не без греха. Никто из нас не безгрешен. И я еще должна перестать разговаривать сама с собой вслух. Немедленно. Прямо сейчас.

Приняв столь бесспорно мудрое решение, Терри вышла из ванной, сделала пару шагов и врезалась в стальной крепости препятствие.

— Нельзя ли полегче! Черт! Это были мои ребра!

— Я ненарочно, Дэнни, извини…

Не мешкая ни секунды, Дэниэл отодвинул ее от себя. Непонятно, отчего сестра заподозрила его в различных гнусностях. Взгляд, который он устремил на Терезу, был преисполнен глубокого сочувствия, но и только. Красавец-Гиацинт был молод, неправдоподобно хорош собой, одет в потрясающее кожаное пальто и, конечно, не мог испытывать к глупой курице вроде нее ничего, кроме жалости.

— Терри… не лучше ли отвезти тебя домой? К твоим родным?

Терри содрогнулась, представив обеспокоенную мать, четырех сестер, бесчисленных кузин, бабушек и теток, которые будут щипать ее за щеку и кормить сдобными пирожками.

— Нет!

— Почему?

Терри объяснила.

— А я-то думал, ничего хуже быть не может, когда твою голову запихивают в духовку, — проговорил Дэниэл угрюмо. — Что насчет сиделки. Кто-то все равно должен присмотреть за тобой, пока ты совсем не поправишься. Врач сказал, у него имеется на примете приятная, тактичная пожилая дама…

— Которая будет щипать меня за щеку и кормить пирожками? Нет, спасибо. Кит сказал, что возьмет отпуск и побудет со мной.

Хотя они оба знали, что Кит ничего подобного не сделает. Уж наверняка не после своей триумфальной встречи с инвесторами, когда он принял твердое решение форсировать проект Девятьсот Двадцать — самый масштабный и грандиозный проект в истории Корпорации. Проект, которому предстояло раз и навсегда изменить индустрию дальней и ближней связи, обеспечить работу сотням тысяч людей и принести прибыль в триллионы империалов, сделав «Ланкастер Индастриз» самым дорогим предприятием в истории человечества. Ввиду великих планов, Киту было некогда думать о жене. А после того, как спутница жизни едва не оттяпала ему ухо, не особенно и хотелось.

Подумав о своем несчастном муже и об их несчастном браке, Терри привычно зарыдала.

— Я никчемная… я не смогла сделать самую простую и естественную для женщины вещь — родить любимому мужчине ребенка…

— Ты вовсе не никчемная. Никто не считает тебя никчемной. Ты помогаешь людям.

— Но от этой помощи никому лучше не становится, — прорыдала Терри, думая о бездомных, и брошенных стариках, и людях, умирающих от голода, и детях в сиротских приютах.

В отличие от старшего брата, Дэниэл не имел маниакального обычая носить с собой целый склад чистых носовых платков и стал вытирать ей слезы пальцами.

— Терри, у тебя благие намерения, но пойми… Здание полностью прогнило от чердака до фундамента, и косметический и капитальный ремонт не помогут. Здание надо снести, целиком, без остатка, и выстроить на его месте новое.

Тереза всхлипнула и поглядела на Дэниэла уважительно. Видимо, он был очень умным, раз употреблял в своей речи столь блестящие аллегории. Еще он был очень высоким, и ей, чтобы поглядеть на него уважительно, пришлось запрокинуть голову. Убедившись, что слезы ее высохли, Дэниэл взял Терезу за руку и повел, слегка морщась оттого, что пришлось заодно нести малиновый, явно девчачий, саквояж. Он приостановился, чтобы Тереза могла забрать букет тюльпанов.

— Дэнни, я бы хотела прочесть одну из тех книг, которые постоянно читаешь ты. Где написано про снос зданий и разное другое…

Дэниэл чистосердечно сочувствовал ее страшному горю, но внезапно проснувшаяся у Терезы тяга к знаниям не особенно вдохновила его. Старое здание или новое, какая разница. Место женщины в этом здании было на кухне, где она могла готовить суфле и прочие деликатесы.

— Тебе будет неинтересно, Терри, да и потом, ты ничего не поймешь…

— Ну, если мне будет что-то непонятно, ты объяснишь. Ты ведь такой умный, учился в университете, изучал философию…

Ее незамысловатый комплимент поневоле заставил Дэниэла смягчиться.

— Ладно, спрашивай, когда я буду дома. Мне иногда приходится работать, знаешь ли. Деньги не валятся на меня с небес, как на других представителей паразитирующих классов.

— Ох, надеюсь, речь не обо мне, — пробормотала Терри.

— Ты сама понимаешь, о ком я, — проговорил Дэниэл, невежливо ткнув пальцем в старшую сестру, которая сидела в холле и курила, игнорируя грозные надписи на стенах, запрещающие делать это под угрозой многотысячного штрафа. — Эй, ты. Поедешь домой с нами или что.

Виктория выпустила аккуратными кольцами дым и мотнула головой.

— Нет, поросеночек. Задержусь, пожалуй. Зайду в родильное отделение и полюбуюсь новорожденными младенчиками. Ммм! Детишки! Новенькие, сладенькие, сочные, аппетитные, как райские яблочки. Так бы и съела!

Терри моргнула, когда Виктория причмокнула и облизнула красные, полные губы.

— Но… как ты доберешься домой?

— Долечу, — ответила Виктория, небрежно пожав плечами, прикрытыми роскошным меховым палантином.

— На чем?

— Ах, Тереза, не будь дурочкой. Само собой, на метле.

— Тогда скатертью дорога, — сердечно пожелал сестре Дэниэл, ничуть не смутившись ее странными речами и, крепко схватив Терезу за руку, потащил к выходу мимо операционных, больничных палат и накрахмаленных сестер милосердия, меняющих пахнущие лавандой и смертью белые простыни на свежие.

— Но… как твоя сестра доберется домой?

— Ведь она сама объяснила. Долетит. На метле. Что именно тебе непонятно, Тереза.

3

Зайдя в парадный зал столичной мэрии, Гордон сразу вспомнил, отчего до сих пор старательно избегал мероприятий, подобных ежегодному съезду ПНДП. В огромном зале находились четыре тысячи мужчин, из которых Гордон, без ложной скромности, был, пожалуй, самым молодым, стройным и, уж без сомнений, самым симпатичным. Четыре тысячи унылых чиновников, немолодых, нездоровых, лысеющих и полноватых, трусливых, со вставными зубами. В их число, согласно новомодным веяньям и политике ПНДП, декларирующей равноправие полов, затесались и две-три женщины, но назвать их привлекательными или хотя бы пикантными у Гордона бы не повернулся язык даже после двух бутылок шнапса. Самым скверным было, конечно, что ему придется провести много часов, приклеив зад к креслу, внимая длинным речам и славословиям в честь многолетнего и бессменного председателя ПНДП, Верховного Канцлера Монтеррея Милбэнка.

Гордон втихомолку ругнулся (привычно помянув кое-каких жеманных женоподобных хмырей), но что поделаешь. Это была его работа. А работа, пусть самая любимая, не всегда приносит сплошную радость и моральное удовлетворение. Иногда это просто тяжелая, обыденная рутина. Оттого, поздоровавшись со всеми знакомыми, едва знакомыми и вовсе незнакомыми, Гордон прошел на своем место в четвертом ряду, сел и стал ждать.

Первым с приветственной речью к делегатам обратился, само собой, Верховный Канцлер. Грянул туш и загрохотали аплодисменты, когда Милбэнк взошел на парадную, украшенную цветами, флагами и лентами трибуну, отражаясь в полный рост на расставленных по всему залу и на сцене Три-Ви экранах.

Выглядел Милбэнк непривлекательно. Толстый, самодовольный… ммм… маслянистый, как румяный блин. Гордон непроизвольно облизнулся. Из-за строжайшей вегетарианской диеты его постоянно изводило мучительное чувство голода, как днями, так и ночами, когда он спал и грезил об отбивных, жарком, сыре, колбасах, сигарах. Но Просветленный требовал жертв. Оттого Гордону пришлось удовольствоваться горстью лущеных грецких орехов, которые он носил с собой в бумажном пакетике, дабы хоть слегка заполнить зияющую пустоту внутри и унять урчание в пустом желудке. Он жевал орехи и старался не думать о том, что его выступление, согласно регламенту, состоится лишь через четыре часа. Невыносимо длинных, утомительных и тревожных часа.

Ибо речи, с которой Гордон планировал выступить на съезде, предстояло стать очень громкой, даже эпохальной, обозначить раскол в Партии и в перспективе привести к отставке Милбэнка с поста председателя ПНДП. А при хорошем раскладе — и к досрочной отставке с должности Верховного Канцлера.

Решение о смещении Милбэнка Гордон принимал далеко не единолично, разумеется. Оно уже давно зрело в недрах Партии, подобно гнойному прыщу на спине проститутки. Гордон лишь счел возможным присоединиться к этой оппозиции. Многие считали, что узурпация Милбэнком власти противоречит демократическим ценностям, которые декларировала Партия (пусть только на словах). Займи место Милбэнка другой человек, более решительный, менее половинчатый, кто-то, радеющий о благе государства, удалось бы решить массу проблем, включая многолетнее кровопролитие на Дезерет, главнейшими причинами которого определенно являлись попустительство и мягкотелость властей.

Так думал Гордон, изводясь от нетерпения и пылая желанием поскорей взобраться на трибуну и поставить ребром вопрос о соответствии Милбэнка занимаемой должности, но пути Господни неисповедимы. Если здесь вмешался Господь. А не кто-то другой. Просветленный, к примеру. Ибо как раз перед Гордоном, согласно регламенту, должен был выступить губернатор Лудда, Шеймас Харт.

От выступления Харта, многие годы лояльного члена ПНДП, никто не ожидал сенсаций. И впрямь. Что мог выкинуть почтенный седовласый джентльмен столь респектабельной и солидной наружности? Только внешность бывает обманчива, как немедленно убедились делегаты съезда, едва Харт взошел на трибуну.

— Я обвиняю! — громко выкрикнул Харт без предисловий.

Столь ударное начало заставило зашевелиться скучающих депутатов, а заодно разбудило Верховного Канцлера Милбэнка, который последние два часа мирно дремал в президиуме с открытыми глазами, выслушивая оды в свою честь и в честь усердно проводимых им демократических реформ.

— Кто вы? — спросил он, встрепенувшись.

— Вы меня не помните, господин Милбэнк?

Верховный Канцлер сверился со своими записями.

— Вы — губернатор Лудда, господин Харт, вот уже последние пятнадцать лет верный член нашей Партии. Правильно?

— Да, это я, ты, тупой, жирный ублюдок! Катись к чертям! Ты! И твоя партия!

Милбэнк оторопел от обрушившихся на него волн ненависти.

— Господин Харт, смею напомнить, мы не в заплеванной пивной. Будьте любезны впредь придерживаться протокола и регламента и избегать непарламентских выражений, а иначе мне придется попросить вас из зала. Если у вас имеются претензии, будьте добры изложить их в установленном законами порядке, в письменном виде.

Харт зловеще захохотал.

— И вы, господин Милбэнк, смеете толковать о порядке и законе? В письменном, говорите, виде? Я уже отправил вам десятки писем, воззваний, петиций и докладных записок, где просил принять немедленные меры касательно ужасающих событий, происходящих на Лудде, в частности — в Нью-Анкоридже!

Верховный Канцлер вновь сверился с кипами своих записей.

— Что за ужасающие события вы имеете в виду, господин Харт? По моим сведениям, ровным счетом ничего особенного на Лудде не происходит, иначе мы немедленно бы получили соответствующие сигналы.

— Сколько я могу повторять одно и то же! Луддиты!

Гордону доводилось слышать о луддитах. Безобидные сектанты, вроде тихих амишей пост-пост-пост атомной эры. Но губернатор Харт придерживался прямо противоположного мнения касательно мнимой безобидности луддитов. Он обвинил луддитов во всех смертных грехах, начиная от планирования государственного переворота и заканчивая поклонением Сатане, которого луддиты именуют Духом. Он также обвинил луддитов в обрушившейся на Нью-Анкоридж эпидемии неведомой болезни, превращающей людей в апатичных, безразличных, смердящих зомби, которые забывают помыться, поспать и поесть и, в результате, умирают от предельного истощения. Хотя смерть вопреки здравому смыслу и законам природы отнюдь не препятствует им продолжать исполнять свои ежедневные обязанности, ходить на работу, делать покупки в магазинах, голосовать на выборах и так далее.

— Может, это и не вирус, а побочное действие ментального барьера, которым луддиты окружили Коммуну? Не знаю, но вижу, что радиус ментального барьера увеличивается с каждым днем, и его границы практически достигли пригородов Нью-Анкориджа! Наш город кишит живыми мертвецами, и подобных случаев зафиксированы уже многие сотни! Мертвые клерки служат в офисах! Мертвые учителя преподают мертвым детям в школах! Мертвые рабочие благоустраивают дороги! Мертвые солдаты патрулируют наши улицы! Даже в мою администрацию умудрилось просочиться двое мертвецов! Почему вы смеетесь? — спросил он, расслышав смешки в зале.

Кто как, а Гордон не засмеялся. Ему сделалось страшновато. Он недолюбливал зомби, поскольку они пожирали мозги, а с мозгами у него, по крайней мере, по мнению любимой жены, и без того наблюдались значительные неполадки. Вдобавок, смеяться над несчастным сумасшедшим было некрасиво, подло и бесчеловечно. Милбэнк тоже уразумел, что они нечаянно предоставили слово душевнобольному. Но стаскивать Харта с трибуны во время прямой трансляции на всю Империю было, пожалуй, несколько неудобно. Милбэнк старательно попытался нивелировать возникшее недоразумение.

— Спасибо, что позабавили нас вашими смешными историями, господин Харт. Мы в нашей Партии ценим хороший юмор. Но, пожалуйста, давайте перейдем к вашей речи. Читайте, что там у вас написано, по бумажке. Не стоит больше импровизировать.

Только Харта уже было не остановить. Губернатор впал в исступленное буйство и предал анафеме имперские власти всех уровней, обвинив в бездействии, продажности, трусости, вопиющей глупости, безалаберности и некомпетентности, а то и открытом потакании темным силам, стремящимся разрушить Империю и уничтожить человечество. Харт проклял не только своих сопартийцев, демократов, но равно и консерваторов, а заодно министерства обороны, внутренних дел, юстиции и Отдел Благонадежности. Когда Харт принялся призывать к свержению Императора, лояльные служащие государственной вещательной сети ИСТИНА инк. спохватились и прервали прямую трансляцию съезда ПНДП, запустив вместо нее веселенькое новогоднее шоу. О каковом факте тотчас доложили Верховному Канцлеру.

— Господин Харт! Немедленно покиньте трибуну! — заорал Милбэнк. — Иначе вас стащат оттуда силой!

— Да. Я покину вашу чертову трибуну! Но сперва я сделаю вот это! В знак протеста!

И в знак протеста Харт сделал вот что: достал из нагрудного кармана пиджака черный, остро заточенный, лаково блестящий карандаш и воткнул глубоко-глубоко себе в правый глаз! Гордон сидел достаточно близко, чтобы расслышать сочный, водянистый звук, с каким лопнуло глазное яблоко. По залу прокатился вдох. Гордон хоть и смолчал, но его замутило. Боль! О, какая невыразимая, адская боль! Лицо Харта, его серый костюм, темно-синий пол под ногами и трибуну забрызгало кровью. Надрывно крича, он собрался, тем не менее, проделать ту же процедуру со своим вторым глазом, но на сцену выбежали охранники, скрутили губернатора, отобрали карандаш, заломили ему руки за спину и поволокли. Харт продолжал кричать.

— Вы пожалеете, что не слушали! Вы пожалеете, что называли меня сумасшедшим и смеялись надо мной!

После того, как Харта выволокли из зала, на целую невыносимо долгую минуту воцарилась мертвая тишина, которая сменилась недовольным гулом. Пусть делегаты съезда не поверили бредовым измышлениям Харта о ментальном барьере и живых мертвецах, исправно голосующих на выборах, но общий вектор его выступления нашел у них самый широкий отклик.

— Долой Милбэнка, — выкрикнул кто-то.

Смятение нарастало. Гордон растерялся. Что-то пошло не по сценарию. Должен ли он был, как обычно, ввязаться в драку или сделать над собой усилие и благоразумно отсидеться в темном углу? Верховный Канцлер, тем временем, выбрался из-за стола и, проворно перебирая коротенькими ножками, засеменил к выходу в сопровождении приближенных, среди которых был и столичный обер-бургомистр. Тот самый, которого Гордон некогда вытащил из грандиозного коррупционного скандала, обеспечив переизбрание на второй, а следом — и на третий срок. Интересно, куда они собрались?

Гордон не успел поразмыслить над этим вопросом, поскольку объявились его охранники, буквально силой выволокли из кресла и повели. Почти поволокли волоком, как недавно несчастного губернатора Харта. Гордон упирался, но без толку.

— Ребята, что вы творите. Мне сейчас выступать!

— Придется отменить ваше выступление, герр Джерсей. Нам велели вывести вас из здания. Немедленно.

— Кто велел? Какого дьявола? Разве вы подчиняетесь не мне?

Игнорируя его недовольный рев, телохранители заботливо нахлобучили на патрона шляпу, пальто, шарф и перчатки, ввели в лифт, а потом, через гранитный и бронзовый вестибюль первого этажа мэрии, повели к выходу. На ступенях Гордон приостановился, разглядев припаркованные неподалеку на улице три военных грузовика, откуда выпрыгивали коротко стриженые, крепко сбитые парни в черном. Все они были на одно лицо. На одно очень скверное, безжалостное, безразличное лицо. И это свое одинаковое на всех лицо они не прятали под масками. Потому что смертники.

— Власть народу, герр Джерсей, — сказал кто-то из них, перехватив взгляд Гордона.

— Вы меня знаете?

— Почему и нет. Нам выдали специальное распоряжение тебя не трогать. Так что вали отсюда подобру-поздорову, пока здесь не стало жарко.

— Распоряжение? Кто?

— Мужик, не дури. Догадайся сам! Если я назову тебе имя, тебя и твоих шавок придется ликвидировать, не обессудь.

Под вой ветра и шорох продолжающегося снегопада они закончили выгрузку. Их было человек шестьдесят. Все, насколько мог судить Гордон, находились в состоянии сильнейшего наркотического опьянения. То, как топорщились их тяжелые куртки, заставляло предположить, что они обвешаны взрывчаткой. А еще у них было оружие. Винтовки. Дробовики. Пулеметы. На мгновение-другое весь этот арсенал оказался нацелен Гордону в грудь и лоб. Черт!

— Отлично, я все понял. Ухожу. Не надо резких движений.

Он сел в свой бронированный механо, и его кортеж рванулся с места со сверхъестественной скоростью. Последнее, что он успел увидеть собственными глазами, — клубы черного дыма, вырывающиеся из широко распахнутых дверей мэрии и две струйки крови, стекающие по мраморным ступеням.

Мда. Вот те и раз.

* * *

Кит помнил, что ему самому едва исполнилось пять лет, когда отец представил его Мерфи в качестве потенциального наследника их промышленной империи. Встреча с престарелым вурдалаком произвела на Кита столь неотразимое впечатление, что он стал просыпаться ночами от собственных диких воплей, будил няню, охранников, родителей и новорожденную сестру. Так продолжалось, пока отец не догадался разбавлять ему теплое молоко перед сном бренди. Чудодейственное средство помогло, Кит вновь начал спать, как убитый, а утреннее похмелье отвлекало чрезмерно впечатлительного малыша от мрачных мыслей о восставшем из гроба ветхом упыре.

Что до крохи Максимилиана, то он был слеплен из другого теста. Старик Мерфи, прикованный к инвалидной коляске, заинтриговал мальчугана, и только.

— Какой старенький старичок, — прошептал он восхищенно, поневоле впечатлившись затхлой, сырой атмосферой огромного полутемного кабинета, пропитанной запахами камфары и эфирных масел.

Мерфи расслышал комплимент и усмехнулся.

— Кого вы мне привели, милорд. Дитя человеческое? Совсем крохотное, свеженькое, лишь позавчера вылупилось из яйца. Мягкое, сочное, вкусное, аппетитное, так и просится на обед.

— Мой племянник, — пояснил Кит, на всякий случай покрепче ухватив Макса за руку.

— Отлично. И зачем он здесь. Что бы вы обо мне не воображали, я все-таки не ем маленьких детей. Только взрослых.

— Я хотел…

— Хотели, чтобы я взглянул на ребенка и сказал вам, выйдет ли из него толк, правда? Не знаю. Разве я похож на ясновидящего? Приводите племянника лет через двадцать, тогда втроем и потолкуем по душам.

— То есть? Через двадцать лет вы, по-вашему, все еще будете живы? — спросил Кит с холодком в груди.

Старик кровожадно щелкнул фарфоровой челюстью.

— Я-то — наверняка, а вот насчет вас я далеко не уверен. Особенно, если вы не прекратите вести себя, как самонадеянный, заносчивый сопляк. Ладно. Пускай ребенок подойдет поближе, но не слишком близко. Итак. Как зовут тебя, дитя.

— Максимилиан, — представился мальчуган бойко, без тени стеснения.

— Видимо, так тебя назвали в честь Франца Максимилиана? — спросил Мерфи голосом, сладким, как сахарная вата.

— Да, сэр. В честь великого и славного вождя, героя Освобождения, Франца Максимилиана, — ответил Макс ровно, без запинки.

Побеседовав с малышом еще десять минут о разных вещах, Мерфи угостил Макса лакрицей, подозвал адъютанта и велел отвести мальчугана в Секретариат, чтобы обитающие там юные феи попотчевали его горячим шоколадом и пирожными.

— Вам явно не помешает передышка, лорд Ланкастер.

Кит и впрямь малость выдохся. Для своих лет Макс был на диво смышленым ребенком, целый день старался вести себя примерно, здоровался с разными важными людьми, пожимал руки и шаркал ножкой. И все же, головастику едва исполнилось пять, он изводился от скуки, выслушивая дядюшкины лекции о спин-связи, лорде Джеке, Стефане Торнтоне и фамильном благосостоянии. Стоило Киту утратить бдительность и отвернуться на секунду, как малыш хлебнул из любимой дядюшкиной кружки крепчайшего кофе и последующие полтора часа носился, сломя голову, по чопорным корпоративным коридорам, радостно повизгивая и хохоча.

— Черт… я не умею ладить с детьми… абсолютно… — пробормотал Кит, со стыдом припоминая, как догнал Максимилиана и отшлепал.

— А вы всерьез ожидали от пятилетнего мальчика усидчивости, тотального подчинения и железобетонной дисциплины, — сказал Мерфи, похрустев пальцами и суставами.

— В его возрасте я был дисциплинированным! Вы не можете сказать, что я не был!

— Разумеется, поскольку ваш отец кулаками выбивал из вас дух за малейшую провинность. Видимо, герр Джерсей, к его чести, практикует более прогрессивные методы воспитания. Расскажите-ка, вы уже решили вашу небольшую проблемку, связанную с экзистенциальным кризисом и смыслом бытия.

Кит ощутил, как жарко краснеют уши.

— Встречу Торнтона, вырву ему язык!

— Напрасно. Лорд Торнтон искренне переживает за вас, похоже, не без оснований. Так в чем, по-вашему, заключается смысл. Расскажите мне.

Кит недоверчиво улыбнулся.

— Вы издеваетесь? Величайшие философы всех времен тысячелетиями бьются над этим вопросом!

— Ваши философы — оторванные от реальности, бесплодные визионеры. Забудьте о них и додумайтесь до чего-нибудь собственным умом, — отрезал Мерфи непреклонно.

— Ну… смысл в борьбе? — отозвался Кит уныло и без прежней убежденности.

Старик был страшно доволен и, пусть Кит совсем о том не просил, угостил своего собеседника лакрицей.

— Именно. Борьба! Сражения! Захватывающие битвы! Выстоять, преодолеть, превозмочь и победить. Любой ценой! Любой! Ценой! Но, видите ли. Иногда победить — значит сдаться.

— Сдаться? Как так? — переспросил Кит ошеломленно.

— То есть сложить руки, отступить и признать поражение.

— Поражение? — повторил Кит ошеломленно.

— Понимаю, вам неизвестно значение этого слова, значит, ступайте и хорошенько изучите толковый словарь. Там же найдите значение слова «смирение». А после того, как эти слова значительно обогатят и расширят ваш лексикон, сидите и повторяйте «я не Господь Бог!»

Оплеванный и униженный сомнениями в своем всемогуществе и всеведении, Кит выбросил в мусорное ведро лакрицу и потащился к себе в кабинет — читать толковый словарь, но на полпути их милость остановил начальник службы безопасности.

— Как ваше самочувствие, князь светлейший?

Кит не вчера на свет родился и по его приторному тону сразу понял, что опять стряслось нечто невыразимо ужасное.

— Что опять случилось?

— А может быть, вы зайдете, выпьете кофе или еще что-нибудь.

— Просто скажите, что стряслось, не надо длинных предисловий. Постараюсь это пережить. Кто-то умер?

— Мне жаль, но пять минут назад к нам поступили сведения, что здание столичной мэрии захвачено неизвестной террористической группировкой.

Пережить это оказалось далеко не просто. Кит судорожно вцепился в стену, чтобы ненароком не свалиться в позорный девчачий обморок.

— Что? Вы шутите? О, Боже. Вы не шутите! Но ведь прямо сейчас в мэрии проходит ежегодный съезд ПНДП! Там мой зять!

— Да, мы в курсе, князь… сейчас мы как раз пытаемся с ним связаться.

Гордон объявился через полтора часа. Он бы добрался куда быстрей, но из-за трагических событий в мэрии центр города оцепили, перегородив улицы и магистрали, так что столица, и без того охваченная праздничной суетой, агонизировала в транспортном коллапсе, а кортеж первого вице-губернатора Салема на сорок минут намертво встрял в феерической пробке в двух кварталах от Копилки. За эти сорок минут, правда, он успел пообщаться с родными, знакомыми, обеспокоенными сотрудниками своей администрации и репортерами, которые звонили, не переставая, и осведомлялись, что происходит, черт дери, и жив ли он вообще.

Да, Гордон был жив, здоров, хотя здорово обескуражен и неимоверно взбешен. Главным образом, разумеется, из-за событий в мэрии. Впрочем, ему также не понравилось, что Макс проводит время в Секретариате, наслаждаясь вниманием пяти десятков неправдоподобно хорошеньких девиц. В свои юные годы Максимилиан уже проявлял живой интерес к противоположному полу, причем сверстницы его не привлекали, а привлекали зрелые, оформившиеся женщины. В общем, из-за всего этого Гордон предстал перед Китом далеко не в самом блестящем расположении духа.

— Кит, объясни, зачем тащить с собой ребенка, если ты не в состоянии провести с ним хотя бы несколько часов?

— Извини, но мне правда требовалось передохнуть. Твой паренек такой бойкий, будто сел на ежа. Я подумал, что небольшая экскурсия по штаб-квартире Корпорации отвлечет твоего сына от затеи стать лесорубом.

— Да… теперь Максимилиан отвлекся… по-настоящему отвлекся в компании тех грудастых цыпочек. По-моему, он и без того…

— Без чего? — поинтересовался Ричард, который зашел, чтобы вместе с Китом в его кабинете посмотреть последний выпуск экстренных, сенсационных и кровавых новостей.

Гордон помялся, но поведал ему о своих опасениях. Ричард послушал и состроил кислую гримасу.

— Тоже мне, проблема! Ты действительно считаешь это проблемой? Но, раз ты считаешь это проблемой, отдай паренька заниматься спортом. Фехтованием, боксом или греблей. Ибо, как говорится, gesunder Geist in gesundem Körper[13].

Гордон мигом впал в неописуемую ярость. Ярость! Кипящую ярость! Честное слово, его жизнь была бы стократ легче, если бы он прекратил впадать в неописуемую ярость из-за каждого пустяка.

— Виктория считает, видите ли, маленький мальчик не должен заниматься спортом. Мальчик может пораниться, разбить колено, испортить свою хорошенькую мордашку. Мальчик должен играть на скрипке! Со смычком! И КАНИФОЛЬЮ!

Ричард был восхищен. Впервые кто-то практически сравнялся с ним по количеству производимых в секунду ДЕЦИБЕЛ! Что до Кита, то у него заложило левое ухо. Кривясь, он усадил Гордона в кресло и подал воды со льдом.

— Успокойся. Ты никогда не достигнешь просветления, если будешь сходить с ума из-за всякой ерунды. К тому же, я вообще не понимаю, почему мы сейчас обсуждаем эту чушь! Лучше расскажи нам, что стряслось в мэрии.

Гордон выпил воды и ровно ответил, что ничего не знает, ничего не видел и не слышал, и ему несказанно повезло, что он покинул здание, прежде чем началась кровавая заваруха. После чего замкнулся в молчании, сделавшись олицетворением ding an sich[14]. Кит вопросительно поглядел на Ричарда. Тот пожал плечами.

— Я лично думаю, стряслось то, что какие-то олухи деревенские самонадеянно решили, будто им по зубам сместить Милбэнка с должности председателя ПНДП.

— Пожалуй, это весьма похоже на правду, но в таком случае, как ни печально, их успехи в данном предприятии смотрятся весьма неказисто, — сказал Кит.

Серьезно, он не завидовал людям, оказавшимся сейчас в мэрии. Террористы вошли туда, накачанные наркотиками, обвешанные взрывчаткой с головы до пят, у них были гранатометы, многозарядные лучевые винтовки, скорострельные плазменные пулеметы и огнеметы. Перебив до странности немногочисленную охрану, они спокойно поднялись на лифте на четвертый этаж, вошли в парадный зал для приемов, заперли двери и принялись делать то, что истеричные репортеры окрестили массовыми казнями. То есть, выкашивать длинными очередями мечущихся, будто бараны на бойне, делегатов съезда. Среди, которых, между прочим, имелись губернаторы, министры локальных правительств и директора Квадрантов!

Справедливости ради, никто ожидал столь драматического поворота. Гордон в том числе. Он до сих пор не понимал, отчего Милбэнк отпустил его. Побоялся связаться с лордом Ланкастером, а, следовательно, со старой знатью? Опасался разгневать салемских лендлордов, которые искали любого предлога, чтобы взбунтоваться против Империи? Жаждал взамен ответной любезности? Предлагал взаимовыгодное сотрудничество? Или Милбэнку что-то нашептал на ушко Просветленный? Гордон не знал. Стоило порадоваться, что он в очередной раз выбрался из чудовищной передряги. Но радоваться не получалось. Ярость душила его. Кипящая ярость! Зато он получил первоклассный жизненный урок, почти такой же замечательный и убедительный, как отменная порка. До сих пор он наивно полагал, что должен стать лучшим, чтобы преуспеть. Теперь он понял, что должен стать худшим. Самым худшим. Хуже их всех!

Кит покосился на зятя, страшно скрежещущего зубами.

— Гордон, надо думать, ты тоже в это встрял? Зачем?

— Затем, что отстранение от власти жирного проходимца — законная, легитимная процедура!

— Да. Только кое-кто счел эту процедуру попыткой государственного переворота.

— То есть? Прямо говоря, Милбэнк и счел?

Кит прижал палец к губам.

— Тсс! Ты ведь отменный юрист и отлично понимаешь, что мы не можем разбрасываться столь серьезными обвинениями в адрес высочайшего государственного чиновника, не обладая весомыми доказательствами. А доказательствами мы не располагаем. Но, даже если бы располагали… снайперу все равно, в кого стрелять, лишь бы платили. Снайпер способен просидеть в укрытии практически без движения двое или трое суток, почти не дыша, забыв о сне, пище и естественных надобностях, дожидаясь, пока твоя голова не появится в перекрестье прицела. Бац! Ты дернулся, Гордон, а ведь снайпер живет и дышит ради этого момента.

— Не выпить ли нам чаю? — предложил Ричард жизнерадостно. — Отлично, я попрошу, чтобы нам принесли.

Выпив чашку вкусного чая с мятой, Гордон малость успокоился и заодно вспомнил еще кое-что.

— Харт.

— Губернатор Лудда? — спросил Кит быстро. — Он в здании?

— Да нет же! До того, как началась эта заваруха, Харт взобрался на трибуну и выколол себе глаз карандашом, а потом…

Выслушав печальный рассказ о помешательстве Харта, Кит почему-то ничуть не удивился, хотя расстроился изрядно. Похоже, грандиозным замыслам Харта по превращению Лудда в крупный туристический центр пришел конец — вместе с его несчастным рассудком. Связавшись с представителями администрации Лудда и главой местного филиала, Кит обнаружил, что честолюбивым планам Корпорации касательно строительства на Лудде Би-порта тоже пришел конец, и впустую он грозился чиновниками ужасающими карами и судебными исками. В результате он добился лишь твердых заверений, что администрация выплатит Корпорации неустойку в размере пятисот миллионов империалов.

Когда Кит сорок минут спустя вернулся в свой кабинет, ситуация в мэрии уже успела разрешиться самым трагическим образом. Специальные отряды Имперской Гвардии ворвались в захваченное здание, перебили преступников и освободили заложников. Столичный обер-бургомистр уже выступал на фоне окутанной черным дымом ратуши, докладывая об успешно проведенной операции. Увы, без потерь не обошлось. Точное количество погибших пока оставалось неизвестным. Из здания мэрии на носилках выносили трупы несчастных делегатов злополучного съезда. Трупов было много. Кит начал считать про себя, сбился на четвертом десятке и выключил новости. Громадный экран Три-Ви погас, скрывшись в стенной нише за панелями красного дерева. Никто не возражал. Гордон, силясь как-то забыться, уныло грыз орехи, а Ричард угощал себя коктейлями. Он и Гордона пытался угостить тоже, но тот отнекивался и упрямо бормотал что-то о Просветленном.

— Ричард, оставь герра Джерсея в покое… а то он страшно больно дерется.

— Ладно. А у тебя что?

Кит объяснил ситуацию.

— Это наверняка ужасное совпадение, — сказал Ричард, подергав себя за мочку уха с бриллиантовой серьгой.

— Или? — сказал Кит, приподняв бровь.

— Если тут наличествует взаимосвязь… извини, мне она недоступна. По крайней мере, мы заработали полмиллиарда, пальцем о палец не ударив.

Кит кивнул.

— Тоже верно. Только, скажу тебе, странное дело — все эти чиновники выглядели насмерть запуганными.

Ричард толково заметил, что чиновники могли испугаться, увидев мышь или привидение. Сие доподлинно никому не известно. Финансовые и прочие отчеты их филиала на Лудде в полном порядке, жалоб от высшего руководства или рядовых сотрудников в центральный офис не поступало. Быть может, при более пристальном рассмотрении строительство Би-порта в провинциальной глуши вроде Лудда резонно показалось местной администрации экономически нецелесообразной затеей.

— Особенно учитывая, что инициатива в данном вопросе, кажется, исходила главным образом от самого Харта, а он нынче находится в психиатрической лечебнице.

— Правда?

— Да, я уже проверил. Его доставили в столичный Тридцать Четвертый госпиталь психосоматического здоровья с предварительным диагнозом шизофрения… правда, сейчас доктора гораздо больше заняты попытками спасти Харту изувеченный глаз.

— Ой, как плохо получилось, — пробормотал Кит, потирая лоб.

— Да, вышло прескверно, но ведь с остальными контрактами на возведение Би-портов у нас не возникло ни малейших проблем, работы продвигаются согласно утвержденным графикам. К тому же, ты сам последние два месяца твердил, что нам стоит прекратить распыляться по пустякам и полностью сосредоточиться на проекте Девятьсот Двадцать и Втором Прототипе.

— Да, верно, твердил, и действительно так считаю, — не стал спорить Кит.

Ричард отвернул щегольский манжет и глянул на часы. Где-то, невзирая на политические катаклизмы, его внимания дожидалось очередное цветущее женское тело. А, судя по его нетерпению, девиц было две. Как минимум.

— Можно, я пойду? — спросил он у Кита жалобно, скорчив умоляющую мину. — Кровь, трупы, ваша политика… это все адски скучно, а мне еще надо заехать домой, переодеться и проверить свою коллекцию плеток, наручников, намордников и хлыстов.

— Ладно, ступай, — смилостивился Кит.

— Если что, ты знаешь, где меня найти.

— Вообще-то нет, не знаю.

Ричард черкнул адрес, Кит со вздохом сложил бумагу вчетверо и сложил в карман пиджака.

— Мой сахарный, будь паинькой, не шали. И не забывай об элементарных мерах предосторожности, чтобы потом не задавать мне вопросов, почему у тебя там чешется, распухло и зудит.

После того, как Ричард ушел, Гордон тоже начал собираться. Похоже, невзирая на отчаянные старания, просветление давалось ему с огромным трудом. Он весь полыхал от злости, а на его симпатичной физиономии обозначились грозные признаки гипертонического криза. Вдобавок, вместо того, чтобы обмотаться шарфом, Гордон завязал его до крайности хитрым морским узлом, а развязать не сумел, хоть тресни. Киту пришлось пойти помочь ему.

— Я знаю, это трудно, но постарайся не принимать все так близко к сердцу. Максимилиану нужен отец… живой и здоровый, а не скончавшийся во цвете лет от удара.

— Что бы мы делали без твоих нотаций. Наверное, погибли бы, — пробурчал Гордон.

— Серьезно? — сказал Кит польщенно. — Спасибо.

Невероятно, до чего у их милости было приятное, располагающее, честное, благородное лицо. Засмотревшись в это лицо, Гордон лишь в последний миг спохватился и сообразил, как глупо подставился, но было уже поздно. Шарф, который Кит мастерски превратил в отменную удавку, туго затянулся вокруг шеи. Любая попытка дернуться или глубоко вздохнуть приводила лишь к тому, что петля затягивалась все туже. У Гордона перед глазами поплыли огненные круги. Кит смотрел на него с самым невинным и сокрушенным видом.

— Послушай, ты мне нравишься, правда, нравишься. Не пойми неправильно, но ты мне нравишься, очень, очень.

— Отлично…

— И оттого я желаю тебе всяческого добра и счастья, и хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И еще я хочу, чтобы ты стал губернатором.

— Да…

— Значит, тебе придется отказаться от своей дрянной привычки пороть горячку и лезть на рожон, и со многим смириться.

— Я уже смирился! Со многим! С чертовски многим, уж поверь! Но моему смирению тоже имеются пределы!

Кит проигнорировал его бессвязные, сиплые восклицания и дернул за концы шарфа посильней. Теперь Гордону пришлось замолчать и сосредоточиться на том, чтобы хоть малая толика кислорода поступала в легкие, пылающие, будто кузнечные мехи.

— И еще одно. Если по твоей вине с головы моей сестры упадет хоть один волос. Если Виктория будет несчастна или даже чем-то слегка недовольна. Ты знаешь, что я с тобой сделаю. Я тебя прикончу.

Убедившись, что Гордон золотыми буквами запечатлел его слова на скрижалях своей памяти, Кит ослабил хватку. Вернулся за свой письменный стол, сел, поставив локти на столешницу и переплетя пальцы, и стал ждать, пока Гордон отдышится.

— Уфф… смотрю, тебя обучили кое-чему в твоем бизнес-колледже.

— Да. Было бы неплохо отправить туда Максимилиана, когда он подрастет. Надеюсь, к тому времени он избавится от своих нелепых детских фантазий.

— А если не избавится, — сказал Гордон, все еще хрипя и тяжело дыша.

— Что ж. Тогда ему тоже придется смириться. Со многим смириться. Не моя вина, что этот мир дьявольски жесток. Позволь на этой банальной ноте простится с тобой. У меня еще уйма работы. И все-таки надень шарфик. Не стоит разгуливать зимой нараспашку.

4

Приглашение леди Милфорд на поэтический вечер застало Шарлотту в тот самый момент, когда она наносила последние штрихи, готовя галерею к вышеозначенному событию. Для оформления Шарлотта использовала белые лилии, красные тюльпаны и черные розы; но главным украшением вечера, помимо хозяйки, должно было стать масштабное цветочное панно, изображающее стыдливую нимфу в миртовых зарослях у водопада. В нежных руках белокурая нимфа держала томик стихов. Серафина не сумела не заметить портретного сходства и затрепетала от восторга.

— Неужели это я? До чего похоже! Восхитительно!

— Благодарю, миледи, — пробормотала Шарлотта, старательно глубоко дыша и надеясь не упасть в обморок от истощения. Последние три недели из-за рождественских праздников выдались на редкость насыщенными. Букеты расходились буквально как горячие пирожки; и за это время она получила четыре серьезных заказа на обслуживание банкетов и одну необычайно пышную зимнюю свадьбу. Стоило остановиться и передохнуть, но Шарлотта не могла позволить себе подобной роскоши. Работа не просто приносила ей моральное удовлетворение и заработок, но и позволяла отвлечься от мыслей о лорде Ланкастере и о том, в каком направлении будут развиваться их отношения теперь, когда их любовный треугольник превратился в жуткий четырехугольник: она, он, его жена и его мертвая дочь.

— Будет довольно неплохо, если ты придешь ко мне на мой поэтический вечер, Шарлотта, — сказала ей Серафина, лучисто сияя стеклянными от наркотика глазами.

— Вы меня приглашаете?

— Да. Ты так давно у меня работаешь, за это время я стала считать тебя своей подругой. Ну, почти, — прибавила Серафина, прозрачно намекая на разделяющую их поистине неодолимую социальную и экономическую пропасть.

Шарлотта растрогалась. Ну, почти.

— У вас опять не хватает официанток для мероприятия? — поинтересовалась она вежливо.

— Нет. С официантками на этот раз все нормально, но мне бы действительно хотелось, чтобы ты пришла послушать мою поэму. Ты так давно у меня работаешь, за это время я стала считать тебя своей подругой. Ну, почти.

— Вы это уже говорили, — сказала Шарлотта еще вежливей.

— Правда? Когда?

Бедная богатая девушка. У нее были проблемы. Ужасные проблемы. Кому-то следовало, наконец, сказать ей об этом. И заодно сообщить, что наркотики разрушают мозг.

— Благодарю за приглашение, леди Милфорд, но, боюсь, я не смогу прийти. Что-то неважно себя чувствую. Извините. Не обижайтесь, пожалуйста.

Серафина поджала губы. Люди готовы были убивать, буквально убивать, чтобы попасть на ее богемные вечеринки, которые пользовались невероятным успехом у определенной аудитории и всегда получили шумные, пусть и противоречивые, отклики в прессе. Вдобавок, она не могла снести пренебрежения своим литературным талантом, о котором сама была самого лестного мнения.

— Иногда мне кажется, будто ты смотришь на меня свысока, Шарлотта, — сказала она обиженно.

— Что вы, как вы только могли подумать…

— По-твоему я дурочка и ничего не понимаю? Через год или два я стану слишком старой и дряблой, и папулечка вышвырнет меня на помойку, к другим своим сломанным игрушкам, а сам купит себе новую говорящую, дышащую, раздвигающую ноги куклу.

— Что вы говорите… вам двадцать…

Серафина хохотнула дерганым хриплым смехом, который не вязался с ее нежным и воздушным персиковым обликом.

— Мне двадцать один, и это слишком много. Персики — товар скоропортящийся. Я связалась с неправильным человеком… как и ты. Ты не представляешь, что это — богатый влиятельный мужчина. С тобой поиграют, сломают и отправят на свалку.

— Что, по-вашему, мне делать, — пробормотала Шарлотта.

Серафина потерла нос, запачканный розовой пыльцой.

— Все просто. Найди себе богатого слюнявого старика. Какое-то время придется потерпеть слюни, потные объятия, запашок гнилой козлятины, зато, когда он сыграет в ящик, ты сможешь пожить в свое удовольствие и не надрываться на этой треклятой работе. Пусть этим занимается кто-то другой. Вот о чем моя поэма, — прибавила Серафина торжественно.

— Ваша поэма? Об этом? — спросила Шарлотта, не зная, рассмеяться или разрыдаться.

— Да. В том числе. В своем творческом труде я подняла целый ряд разнообразных тем.

— Тогда я непременно должна прийти, послушать.

— Приходи. Начало в восемь.

Шарлотта отчаянно постаралась не опоздать, но по дороге она и ее цветочный фургон застряли в феерической пробке. В результате, в галерее она оказалась в девять вечера. Серафина еще не начала читать, но уже взошла на сцену со стопкой листов, и готовилась выступать. Оставив шубу в гардеробной, Шарлотта тихо проскользнула в зал.

— Своему поэму я посвящаю мужу, — громко возвестила со сцены леди Милфорд, — который все это время был не только моим мужем, но и моей Музой. Будь Ричард здесь, он бы, разумеется, гордился мной. К сожалению, прийти он не сумел, много дел на работе…

Хоть лорд Торнтон и отсутствовал, в целом, собрание, пожелавшее ознакомиться с трудами Серафины, выглядело на редкость представительным. Женщины были в вечерних платьях и украшениях, мужчины — в смокингах. Гости ели, пили шампанское и пунш, щедро сдобренный специями и амфетаминами, пудрили носы Мыслераспылителем и синтетическим кокаином, и беседовали. До Шарлотты долетали таинственные обрывки разговоров.

— Двадцать пять миллионов, представляете?

— Расколотая, перевернутая, черно-белая шахматная доска не-бытия…

— Официант? Где официант?

Шарлотта подошла к буфету, взяла жареных куриных крылышек и спаржи в белом соусе. Пахло аппетитно. Теперь можно было присесть, насладиться едой и послушать поэму. И подождать лорда Ланкастера. Последний месяц из-за его вечной занятости и семейных проблем они виделись какими-то урывками, и теперь она даже не была уверена, что он придет. Но их милость пришел, застав Шарлотту со ртом, набитым куриными крылышками.

— Добрый вечер…

— Лорд Ланкастер, — сказала она, поспешно жуя.

— До чего мне нравится, как вы произносите мое имя. Будто мы герои старинного романа. Выглядите потрясающе, — прибавил он, одобрительно разглядывая ее шляпку, туфли, жемчужные серьги и длинное платье цвета морских раковин.

Справедливости ради, он тоже выглядел великолепно в черном костюме, официальном, очень строгом черном галстуке и белой рубашке. Если только не думать о том, что он носил траур по своей умершей дочери. Он не говорил с Шарлоттой об этом. И к лучшему. Она не знала, что ему сказать. Все слова здесь были пустыми и никчемными, как пригоршня стеклянных бус.

Люди тем временем стали украдкой оборачиваться и пялиться на сиятельную особу лорда Ланкастера. Это раздражало. Особенно самого лорда Ланкастера. Он страсть как не любил, когда на его сиятельную милость пялятся, разинув рты. Его охранники принялись отваживать особо любопытствующих, а сам он подсел к Шарлотте и шепотом предложил послать к чертям Серафину и поэму, и пойти поужинать.

— Не могу. Извините. Я обещала Серафине, что приду и послушаю ее поэму.

— Вы обещали ей? Почему?

— Мне стало ее жаль, — пробормотала Шарлотта смущенно.

— Но… вы обещали, что дослушаете поэму до конца, или мы можем вежливо удалиться через полчаса, сделав вид, что кому-то из нас стало плохо?

— Пожалуй, можно, — согласилась Шарлотта шепотом.

Лорд Ланкастер подозвал официанта и взял Шарлотте бокал шампанского, а сам ограничился бокалом апельсинового сока.

— Опасаюсь самовозгореться, — объяснил он Шарлотте с самым серьезным видом. — Что такое, моя прелесть. Почему вы грустите.

— Мне грустно, потому что грустно вам…

— Не стоит. Мне лучше, правда. И все-таки расскажите, что у вас стряслось.

Шарлотта упиралась, но он оказался настойчив. Он стал целовать ее в шею и щекотать, совершенно некстати заставив залиться радостным смехом.

— В следующем месяце Либер будет продавать наш цветочный магазин. Он уже подыскал подходящего покупателя и, значит, никакого магазина больше не будет, а на его месте появится отвратительный офис. Или склад. А еще это значит, что теперь я, фактически, безработная.

— Ах, Господи! Я-то решил, что с вами стряслось что-то ужасное. Например, что вы опять вспоминаете своего мерзкого Лэнгдона, — сказал лорд Ланкастер, правдоподобно изобразив, будто его мутит.

— Лэнгдон вовсе не мерзкий, — запальчиво заступилась Шарлотта за бывшего супруга.

— Да. Просто немного запутался.

— Лэнгдон…

— Просто запутался немного, знаю, вы уже говорили, и не раз.

— Каждый может запутаться, лорд Ланкастер. Даже, наверное, вы.

— Никогда, — непреклонно отрезал их милость, глядя на возлюбленную в упор.

До сих пор Шарлотта не подозревала, что их милость способен лгать, глядя прямо в глаза, со своим честным, благородным лицом.

— Значит, завтра я отправлюсь искать работу, — сказала она целеустремленно, пусть не особенно впопад.

Лорд Ланкастер нахмурился. Он никогда не входил в ряды сторонников женской эмансипации и даже не пытался притворяться таковым. Женщина должна была хранить семейный очаг. За сим его представления о роли женщин в этом мире исчерпывались. Еще женщины могли летать на метле, но это было больше из области фантазий и древних легенд.

— Кажется, теперь вы вполне финансово обеспечены, Шарлотта. Если вам не хватает на ваши женские безделушки, просто скажите мне. Зачем вам вообще работать, утруждать ваши лилейные ручки, портить маникюр. Объясните мне.

Иногда их милость бывал столь же очарователен, как первобытный питекантроп.

— Дело в другом… я не могу сидеть и ничего не делать… это ужасно… первейший путь к деградации ума и души…

Это было ему понятно. И все же, он получил противоречивый сигнал, и теперь не знал, должен ли потакать ее милым безумствам… или провести тщательную ревизию своей коллекции плеток и хлыстов. Метафорически выражаясь, разумеется.

— Вы уже подумали, чем хотите заниматься? — спросил он Шарлотту, наконец. — Например, слагать поэмы и посвящать их мне?

— Я хотела бы работать в цветочном магазине и продавать цветы, как прежде.

Он засмеялся.

— Какая неожиданность. Не беспокойтесь. Я все устрою.

— Я вовсе не имела в виду, будто вы должны что-то устраивать…

Лорд Ланкастер небрежно отмахнулся от ее жалкого лепета. Он ведь сказал, что все устроит. Что ей еще нужно.

— Давайте посидим в тишине и послушаем поэму, — предложил он ей сердечно. Замолчал и стал внимать леди Милфорд. Хватило его ненадолго. На минуту или две.

— Какого там она городит? Приди, воспрянь! Как будто бы наша душенька призывает светозарного Люцифера.

Едва ли он добивался столь драматического эффекта, но, как только он закончил говорить, погас свет, и галерея погрузилась в непроницаемую, кромешную тьму. Через секунду-другую раздался щелчок, когда сработало устройство общего оповещения и заговорило металлическим мужским голосом.

— Дамы, господа, уважаемые гости Делового Центра и сотрудники, просим сохранять спокойствие и оставаться на своих местах. Внештатная ситуация не угрожает вашему здоровью и/или жизни. Для технического персонала: код поломки…

Темнота заполнилась женским визгом. Шарлотта не визжала, но поневоле вцепилась в лорда Ланкастера, невозмутимого, как скала.

— В чем дело? — спросил он коротко и сухо своих телохранителей, немедля вооружившихся мощными фонарями.

— Похоже на массивный блэкаут, сэр.

— Это я уже понял по коду поломки, но в чем причина? Не хочется верить, будто сейчас сюда ворвутся спятившие наркоманы и превратят нас в кровавый фарш, как делегатов от ПНДП.

— Нет, это не теракт, милорд, техники докладывают, что десять секунд тому назад приборы зафиксировали сверхмассивный выброс энергии, вызвавший глобальную перегрузку городских энергосетей.

— Что за глупости! Что еще за выброс? — спросил лорд Ланкастер сквозь зубы. — Говорил же я, чтобы не усердствовали с праздничной иллюминацией… пусть немедленно запускают резервные генераторы…

Он еще что-то говорил, но Шарлотта не могла разобрать слов, будто его голос доносился до нее из глубокого колодца.

Темноту сменил неестественный, желтый и слишком яркий, мигающий свет, и в этом свете она увидела, что все люди, находящиеся в галерее, мертвы. Они гнили и разлагались, и в их пустых глазницах копошились черви. Этот фестиваль тлена затронул всех присутствующих, кроме нее самой. И лорда Ланкастера, которого, кажется, не могли затронуть вообще никакие катаклизмы, пусть и столь сюрреалистического свойства. Он все еще раздраженно отчитывал своих гниющих охранников, и замолчал, обнаружив, что Шарлотта трясется, и прижимается к нему, слишком крепко.

— Что с вами, моя хорошая? Вам плохо? Вы испугались темноты? Вы уже не слишком большая девочка для этого.

— Нет… разве вы не видите, все эти люди, они мертвы…

Лорд Ланкастер усмехнулся, забросив ногу на ногу и покачивая носком элегантного, начищенного до зеркального блеска, черного ботинка.

— Вы имеете в виду, духовно мертвы? Само собой. Тоже мне, новости.

— Нет… они мертвы, гниют и разлагаются, их пожирают черви…

Она поняла по его лицу, что он видит то же самое, что и она. Невероятно! Как это было возможно? Но, если так, отчего он был настолько спокоен. Его красивое, благородное лицо не отображало никаких эмоций, разве легкую скуку. Он приобнял ее за плечи и прошептал на ухо:

— Потерпите, сейчас это пройдет. Если страшно, закройте глаза.

Через минуту свет перестал мигать, и после двух-трех минут общей паники и сумятицы реальность вернулась на круги своя. Мертвецы вновь превратились в живых, обыкновенных людей, а Серафина, глотнув шампанского, героически возобновила чтение поэмы. Но Шарлотта все никак не могла оправиться после созерцания паноптикума разлагающихся трупов и скелетов, и дрожала, ощущая сильную слабость, мятный холод в коленях и противную сухость во рту.

— Лорд Ланкастер…

— Да?

— Я хочу уйти отсюда. Пожалуйста…

— Я думал, вы уже никогда не попросите. Пойдемте.

Шарлотта, кажется, и впрямь почувствовала себя неважно, поэтому Кит повел ее в свои президентские апартаменты, которые служили приятным довеском к его президентскому кабинету. В действительности, здесь у него была целая квартира, с двумя гардеробными, четырьмя ванными и личной столовой. Кит уложил Шарлотту на диван, укрыл пледом в сине-красную клетку, принес стакан воды и накапал туда успокоительного.

— Выпейте маленькими глотками. Скоро станет полегче.

Дождавшись, пока она опустошит стакан, Кит сел рядом, положил ей ладонь на лоб. Холодный. Бледные щеки Шарлотты под действием лекарства постепенно порозовели. Ничего страшного. Небольшой приступ паники. Они оба могли это пережить.

— Вы тоже видели мертвых, лорд Ланкастер?

Кит не видел смысла отпираться и кивнул. Да, на мгновение-другое он тоже увидел мертвецов, которые ели, пили, беззаботно флиртовали и болтали друг с другом, что, наверное, пришлось бы по душе несчастному губернатору Харту.

— И вы так спокойно об этом говорите? — проговорила Шарлотта медленно, недоверчиво.

Кит пожал плечами.

— Люди довольно часто видят в нашем здании разные странные вещи. По большей мере, эти видения совершенно безобидны. Это просто ее сны. Или обрывки мыслей.

— Ее? Вы имеете в виду, Копил… то есть, Деловой Центр? Ее сны и мысли?

— Да.

— Вы всерьез думаете, это здание живое?

— Звучит безумно и решительно антинаучно, но это здание и впрямь — живое. Наверное, живое не в том смысле, в каком являемся живыми существами мы с вами, и все же Копилка мыслит и мечтает, она — одухотворенное существо. Теперь вы сбежите от меня со всех ног, не правда ли?

— И все же, пожалуй, я не сбегу, а останусь, — пробормотала Шарлотта. — Мне интересно, чем это закончится. Правда, интересно.

Кит улыбнулся, изучая ее лицо. Шарлотта все еще была чуть-чуть бледна, но определенно не нуждалась в неотложной помощи. Он распорядился, чтобы принесли горячий шоколад и сэндвичи.

— Поешьте потихоньку, Шарлотта.

— Спасибо.

— Если голова разболится или начнет подташнивать — скажите мне.

— Хорошо.

Теперь у него возникла проблема. Не столь существенная, как здоровье очаровательной миссис Лэнгдон, и тем не менее. Кит подошел к окну, потянул за шнур, раздернул шторы и поглядел на улицу через двадцать дюймов сверхпрочного бронированного стекла и голубоватую дымку силового щита. Кромешная тьма расплескалась повсюду, куда только доставал его взор. Кит подумал, что со стороны зрелище, наверное, было божественным — Копилка, окутанная гирляндами изумрудных, сапфировых и рубиновых огней, дрейфующая, подобно титаническому линкору, в океане кромешной тьмы — последний рубеж человеческой цивилизации. Увы, Киту не пришлось как следует насладиться этим сладостным видением. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул припорошенный метелью председатель Правления Делового Центра Гофман.

— Лорд Ланкастер, я приехал так быстро, как только сумел.

Кит резко развернулся, крутнувшись на каблуках.

— Конечно, я ценю ваше деловое рвение, но какого дьявола вы врываетесь ко мне без стука.

— Ах, прошу прощения, вы здесь с очаровательной дамой. Извините за вторжение.

Смутив Шарлотту, Гофман снял старомодную шляпу-котелок и раскланялся. Кит с кислой миной наблюдал за его ужимками.

— Насколько серьезна ситуация? Похоже на чертовски дрянную аварию?

— Кажется, вы еще не видели выпусков экстренных новостей, милорд.

Кит покачал головой. Он даже не успел переговорить с встревоженными служащими, собравшимися в его кабинете.

— По последним данным, в результате аварии в центральных районах города без электричества остались шестьдесят миллионов человек. Такой масштабный блэкаут даже отодвинул на второй план эту ужасную резню в городской мэрии, — сообщил Гофман.

— Но… ведь это страшная проблема городских властей… или?…

— Отчасти, — проговорил Гофман уклончиво, намекая мохнатыми бровями на какие-то дополнительные и определенно неприятные обстоятельства.

Кит с трудом удержался от проклятий. Он буквально валился с ног и почти превратился в одного из тех безразличных, апатичных зомби, которых живописал делегатам кровавого съезда ополоумевший губернатор Харт.

— Вообще-то я собирался домой.

— Конечно, сэр, но у нас чрезвычайная ситуация…

Кит жестом велел председателю Правления захлопнуться и подождать в кабинете вместе с остальными, потом опять подсел к Шарлотте.

— Сами видите, на что похожа моя жизнь. Не одно, так другое. Я попрошу, чтобы вас отвезли домой.

— Я без вас никуда не поеду, — заявила Шарлотта мягко, но настойчиво.

— Но я еще не знаю толком, что там стряслось, и насколько это затянется…

Внезапно ее мягкость куда-то испарилась, осталась лишь настойчивость. Железобетонная решимость, по правде говоря.

— Вы обещали, что проведете со мной эти выходные! Вы обещали, что будете проводить со мной больше времени! У вас есть семья и работа, но еще у вас есть я! Не смейте обращаться со мной, будто я вещь, которую вы в любой момент можете зашвырнуть в темный угол! Иначе я сама вас туда зашвырну!

Кит думал, что уже не может быть больше очарован ею, и все же, ее очаровательность не ведала зримых пределов. Порой это даже пугало. До смерти.

— Шарлотта… милая… вы сейчас напугали меня до смерти… но я все еще не знаю, насколько задержусь…

— Неважно. Я подожду.

— Хорошо, тогда постарайтесь поспать.

Шарлотта кивнула, покладисто свернулась калачиком и почти мгновенно уснула. Кит приставил к дверям двух охранников и пошел в свой кабинет, где уже собрались инженеры, сотрудники ремонтных служб и служб, ответственных за эксплуатацию Делового Центра. Около письменного стола переминался с ноги на ногу Гофман. Кит невежливо отодвинул его со своего пути и сел, хмуро разглядывая подавленные физиономии своих верных служащих.

— Итак, что опять вы натворили, тупые вы недоумки!

— Лорд Ланкастер, пока я добирался сюда, мне позвонил столичный бургомистр, и у нас состоялся весьма откровенный и нелицеприятный разговор. Он напрямую обвинил нас в вопиющей халатности, едва ли не в террористическом акте! — проговорил Гофман.

— То есть? — переспросил Кит, недоумевая.

— То есть городские власти считают, что причиной блэкаута послужил технический сбой в Копилке. Бургомистр заявил, что через час к нам нагрянет комиссия с расследованием.

— Неужели у бургомистра есть веские причины для столь громких заявлений? Вы серьезно? Но, даже если дела обстоят так, наша вина недоказуема?

Что за чушь! На что он вообще рассчитывал! Киту бы давно следовало привыкнуть, что в последнее время его надежды и мечты разлетаются вдребезги, будто сделанные из хрупкой яичной скорлупы. Гофман немедленно предоставил их милости графики энергопотребления и длинные ленты распечаток показаний приборов — наглядные свидетельства их прямой вины в блэкауте.

Тем не менее, увиденное Китом, в принципе не напоминало технический сбой, вызванный, предположим, коротким замыканием, перегрузкой сетей или иными разумными причинами. Это походило на то, как если бы колоссальные массивы энергии, сопоставимые с теми, что исторгаются при взрыве сверхновой звезды, в течение трех миллисекунд взяли и бесследно вылетели в трубу! В невообразимую по масштабам космическую воронку! В черную дыру! Неудивительно, что изношенные городские сети не выдержали нагрузки. Диво дивное, что в кромешную тьму не погрузилась двухмиллиардная столица целиком, без остатка, и что загадочное явление не вызвало массивного сбоя в работе биокуполов. И что сама Копилка уцелела, а не вспыхнула, подобно титанической свече.

— Есть еще кое-что, милорд, — сказал Гофман, — снимки, сделанные городскими камерами наблюдения и туристами, оперативно предоставленные нашей службой безопасности.

Кит зачарованно принялся перебирать снимки, на которых, по существу, никакой Копилки не было. Вместо осязаемых тридцати тысяч футов мрамора, стали, стекла и бетона к ночному небу взметнулся великолепный столп чистого света, сине-белый сверкающий поток энергий, лишенный намека на материальную природу. Это было божественно прекрасно. И абсолютно необъяснимо.

Таинственная вспышка, между тем, была столь запредельной мощи, что ее зафиксировали спутники-разведчики на орбите Родинии, а также засвидетельствовали — невооруженным глазом — многочисленные пассажиры идущих на посадку и отбывающих Би-яхт, транспортных воздушных колесниц и пассажирских дирижаблей. По счастью все они, включая военных и сотрудников спецслужб, приняли небывалый столп света за чудо праздничной иллюминации, устроенной в честь новогоднего праздника.

Кит скверно представлял, что случится, когда это заблуждение развеется. А тем временем под покровом кромешной мглы бандиты и мародеры примутся грабить беззащитные лавочки, офисы и квартиры обеспеченных буржуа. Мало того. Если выяснится, что причиной бедствия стал технический сбой в Копилке, Корпорации придется выплатить многомиллиардные штрафы, оплатить восстановительные работы, сверхурочные сотрудникам специальных служб… и вдобавок, оказаться погребенными под лавинами исков за моральный и материальный ущерб.

По счастью, пока Гофман добирался в Копилку, он успел продумать и составить в уме план действий, незамысловатый, но эффективный. Именно, отрицать свою вину до последнего.

— Звучит неплохо, — сказал Кит, поглощенный тяжелыми сомнениями, — но у меня имеются документы, прямо нас компрометирующие. Именно эти самые распечатки, которые я держу в руках, и которые мы обязаны предоставить властям, городским или федеральным, по первому требованию, в противном случае рискуя подвергнуться уголовному преследованию.

— Лорд Ланкастер, но в случившемся нет вины наших сотрудников! Судя по всему, мы стали жертвами доселе неизвестного науке явления природы! — воскликнул Гофман.

— Внезапного взрыва крохотной невидимой сверхновой? — уточнил Кит язвительно, не подозревая, что был гораздо ближе к истине, чем могло показаться.

— Я не ученый, милорд…

— Я тоже. Я лишь вижу, что таинственное явление природы прискорбным образом имело место быть в нашем здании, и эпицентр его приходится на сотый этаж, где-то поблизости от галереи. Не иначе, душенька Серафина своими бездарными виршами и впрямь вызвала на нашу голову светозарного Люцифера.

Инженеры и техники при его словах начали креститься. Вот олухи! Лучше бы они посоветовали выход из этого жуткого положения — пока к ним не заявилась комиссия из мэрии. Обсуждение затянулось на мучительных полчаса. Что бы ни натворила Копилка, их священный долг был спасать и выгораживать ее. Любой ценой. Любой! Ценой! И не требовать объяснений.

— Лорд Ланкастер, — наконец, проговорил главный инженер службы эксплуатации, — сами посмотрите на эти чудовищные, фантастические цифры! Здесь явно имел место глобальный сбой в работе системы датчиков Делового Центра.

— Сбой датчиков? — повторил Кит. — Всего лишь? Забарахлили датчики, включая датчики расхода электроэнергии?

— Да. Факт прискорбный, но сам по себе, конечно, он никак не может служить причиной столь масштабной аварии.

Кит нахмурился.

— А комиссия? Ей ваши доводы о сбое датчиков покажутся убедительными?

— Милорд, все эти комиссии могут бродить по нашему зданию неделями и месяцами, и так и не узнать ровным счетом ничего…

Тоже верно. Так что Кит выпроводил служащих готовиться к визиту людей из мэрии. Сам он все еще не был уверен, что должен санкционировать столь масштабное надувательство, практически, настоящее преступление. Однако Гофман предвидел, что Кит начнет упрямиться, и нашел способ уломать его.

— Лорд Ланкастер, как мне известно, у вас уже некоторое время имеются серьезные разногласия со столичным обер-бургомистром…

— Да, имеются, поскольку наш столичный глава — первейший прихвостень этого жирного выродка Милбэнка. Однако городского главу трижды избирали законным путем общего тайного голосования, и я никак не могу препятствовать легитимному волеизъявлению граждан.

— Само собой, но в данном случае вам представился удачный шанс повлиять на общественное мнение. На ликвидацию последствий столь масштабной аварии даже при наилучшем раскладе уйдет от пяти суток до стандартной недели. Наверняка не обойдется без грабежей и случаев мародерства, транспортного коллапса, возможны перебои с продовольствием…

— И? К чему вы ведете?

— Наши многоуважаемые обеспеченные сограждане, не получив к утру свежих булочек из обесточенных пекарен, будут весьма раздражены и недовольны… и, если их недовольство направить в нужное русло и подогреть…

— Продолжайте, — коротко обронил Кит, вертя в пальцах ручку с золотым пером.

— Прекрасный повод устроить информационную шумиху, обвинить власти Форта Сибирь в некомпетентности, а также распродаже стратегически важной энергетической отрасли третьим лицам, по странному совпадению находящимися в дружеских и родственных отношениях с нашим уважаемым обер-бургомистром.

— Вот мне это нравится, — сказал Кит.

Что ж. Пожалуй, верный способ превратить лимон в лимонад. В целом, соображения Гофмана звучали толково, хотя стоило основательно продумать кое-какие детали. Но эти детали Кит мог продумать и в уютной квартирке миссис Лэнгдон после десятичасового сна, горячего душа и завтрака. Он встал из-за стола.

— Все же, довольно странно, что вы помогаете мне, герр Гофман.

— Невзирая на наши разногласия, милорд, считаю, в этой тревожной ситуации мы должны быть по одну сторону баррикад.

Отлично, но, раз они были по одну сторону баррикад, то кто? Кто — по другую? На всякий случай — чтобы не заносился — Кит ухватил Гофмана за впалые грудки и потряс. В карманах главы правления Делового Центра зазвенела мелочь, а его челюсти несколько раз ударились одна о другую, издав сухой костяной звук.

— Не обольщайтесь. Если что-то пойдет не по плану, я, не задумываюсь, взвалю всю полноту ответственности на вас, — рявкнул Кит.

— Да, милорд.

— И вот еще что. Я хочу, чтобы вы частным порядком провели максимально полное расследование этого инцидента в кратчайшие сроки. И, если нечто подобное повторится, — абсолютно неважно, по чьей вине: вашей, мэрии или природы, я прослежу, чтобы вас вышвырнули отсюда! Пинком под зад!

— Да, милорд.

— И последнее. Подыщите свободные помещения в торговой зоне с первого по двадцатый этаж включительно.

— Лорд Ланкастер! — взмолился Гофман. — У нас нет свободных помещений, и в ближайшие двадцать пять лет не предвидится! Вам должно быть это известно, поскольку вы лично раз в полгода визируете списки арендаторов.

— Значит, под подходящим предлогом вышвырните кого-нибудь из нашего прекрасного здания! Иначе, как я уже упоминал, отсюда будете вышвырнуты вы.

— А какое именно помещение вам требуется? — спросил Гофман обреченно.

— Такое, чтобы там поместился цветочный магазин. У вас на это есть неделя. Иначе…

— Я понял. Вы меня вышвырните. Пожалуйста, отпустите. Мне нечем дышать.

Запугав Гофмана до смерти, Кит вернулся к Шарлотте. Она все еще спала, и он собрался разбудить ее поцелуем, как и полагалось Распрекрасному Принцу, но отчего-то передумал, сел и стал смотреть, на нее, спящую, с замиранием сердца наслаждаясь ее красотой, трепетом длинных ресниц, румянцем на алебастровых скулах и тихим дыханием. Но вдруг она что-то зашептала.

— Проникновение и ликвидация…

Первое слово звучало заманчиво, но вот второе — настораживало. Что ей могло сниться? Его отрезанная голова на серебряном блюде?

— Шарлотта…

Его шепот разбудил Шарлотту, и она села, да так резко, что едва не ударила его макушкой по подбородку.

— Что? Что такое?

— Успокойтесь, моя радость. Это всего лишь я. Собирайтесь, наконец, поедем домой.

— Но… дома сейчас тоже нет света…

Кит поцеловал ее в сочный, сладкий, как мед, рот.

— Ничего. Мы с вами оба знаем, что некоторыми вещами лучше заниматься в темноте.

5

Что до Гордона, то ему настоятельно требовалось восстановить душевное равновесие, радикально подорванное событиями в столичной Мэрии, и оттого остаток дня, уединившись в зимнем саду, он посвятил медитации, пению мантр и асанам[15]. Потратив на эти занятия пять часов, к половине двенадцатого ночи он полностью вымотался. Упражнения, которыми он уже третий месяц немилосердно истязал себя, требовали предельной концентрации, ясности ума и поистине выдающейся физической формы. То было замысловатое сочетание йоги высших степеней и мистических духовных практик народов, которые, как заверял Гордона мистер Чамберс, обитали на Земле за сотни миллионов лет до мифических атлантов.

— Тогда наша Праматерь Гея была Иной, — вещал Чамберс напыщенно, — и вместе с Первыми Людьми ее населяли Огнедышащие Драконы.

— Допотопные динозавры? — вопрошал Гордон наивно.

Астролог хмурился. Ему не нравилось, когда любопытный подопечный задает вопросы, пусть и столь невинного рода.

— Герр Джерсей, я потратил уйму времени, специально подбирая для вас эти упражнения. Ваша первостепенная задача — достичь состояния, когда не только ваш бессмертный дух, но и бренное тело смогут избавиться от оков материального мира. Тогда — и лишь тогда — вы сможете войти в обитель Просветленного, и встретиться с ним лицом к лицу.

Честное слово, когда Чамберс говорил все это, таинственно подвывая и роняя голос до зловещего шепота, встреча с Просветленным уже не казалась Гордону столь увлекательной затеей.

— Что произойдет, когда я встречусь с Просветленным? А?

— Вы обретете богоподобие.

— Здорово…

— Разве вы не этого всегда хотели?

Гордон уже не испытывал прежней уверенности по поводу своих желаний.

— Вы упомянули обитель… где она находится.

— Нигде.

— То есть.

— Обитель Просветленного лежит в самой сердцевине Великого Ничто, герр Джерсей. Как я могу описать Ничто? Это… отсутствие Всего!

Что бы там окружающие не воображали по поводу умственных способностей Гордона, он был вовсе неглуп и скоро сообразил, что злой колдун выражается отнюдь не фигурально. То есть, Великое Ничто, невзирая на свое поэтическое название, являлось вполне определенным местом где-то во Вселенной. Что куда важней, в Великом Ничто находилось что-то, причем невероятно важное и драгоценное. То, что Чамберс желал заполучить любой ценой. Он… или его хозяева, люди, которые дергали астролога за нитки. Если неведомые хозяева Чамберса в принципе были людьми… Выходило, что эти загадочные господа уже спровадили в Великое Ничто легион очарованных жертв, посулив неслыханные богатства, женщин, славу, бессмертие и богоподобие, но вместо того несчастные просто бесследно сгинули в этом самом Великом Ничто, сиречь Отсутствии Всего.

Увы, настоящих доказательств своим предположениям у Гордона не имелось, лишь туманные подозрения и догадки. Следовало хорошенько разобраться, например, врезав Чамберсу разок-другой по маслянистой физиономии. Или выписать ордер на его арест. Но всякий раз, когда на Гордона находило желание разобраться, Чамберс впивался в его лицо черными, как мрак, глазами, и Гордон будто проваливался в затхлую тьму, где рассудок его рассыпался на части. Долгое время потом он был тих и послушен, будто голем.

Но и бездушный голем восстал против чернокнижника, породившего его на свет из липкого кома глины. Так и Гордон внутри пылал дикой злобой.

— Ничего, я узнаю, кто они и что им от меня нужно, и тогда они у меня попляшут. И, если в этом Ничто таится что-то настолько ценное, то оно может понадобиться и мне… кто знает!

В очередной раз успокоив себя подобным образом, Гордон пошел передохнуть и устроился в гостиной с чашкой травяного чая. Едва он сделал глоток, как за спиной материализовалась жена.

— Пупсик…

С перепугу он расплескал половину содержимого чашки на рубашку и брюки.

— Чего ты крадешься? Ты меня напугала до смерти!

— Я вовсе не хотела пугать тебя, правда. Все это твои расшатанные нервы.

Гордон потянулся за салфеткой, чтобы промокнуть пятна чая.

— Давно ты вернулась?

— Уже часа три тому назад. Прогулялась по магазинам, прикупила кое-чего.

— А почему не зашла поздороваться?

— Ну, ты ведь был в зимнем саду, медитировал. Я знаю, ты терпеть не можешь, когда тебя отрывают от твоих упражнений. Ты ведь уже закончил на сегодня?

— Да.

Виктория подсела к мужу на диван и взяла за руку. Какое-то время они просто сидели, держась за руки, будто парочка примерных школьников на первом свидании. Это было странно. Хотя и мило. Но все же очень странно.

— Гордон, когда я увидела в новостях, что творилось сегодня в мэрии, я подумала, что тебя убили!

— Как видишь, не убили. Надеюсь, ты рада. Хоть немного.

— Я рада… правда, рада… честно. До чего утомительно было бы начинать все сначала…

— То есть, повстречаться с кем-то пару дней и выскочить за него замуж?

Она засияла, как солнышко.

— Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

— Значит, Виктория, ты не слишком расстроишься, когда узнаешь, что я выбросил на помойку скрипку. Вместе со смычком…

— И канифолью?

— Да.

Гордон понял, что ему никогда не постичь бездн ее женской души. Виктория ничуть не расстроилась. Она и впрямь была рада. И тому, что он жив. И тому, что он избавился от скрипки. И канифоли. На радостях она крепко обняла его и поцеловала. И еще раз поцеловала. Прямо в губы.

— Ох, что ты творишь…

— А ты сам как думаешь.

— Что-то я сейчас не в настроении… кровь… трупы…

Зато Виктория была в настроении. В самом шаловливом настроении из всех возможных. Невзирая на кровь и множество трупов, она все еще считала политику не только грязным, но и на редкость скучным делом, и оттого живо отыскала занятие поинтересней. Забралась к мужу на колени и начала ласкаться, тихо мурлыча и вибрируя изнутри, как кошка. Ее стан под черным платьем был таким стройным, а кожа — такой горячей, гладкой и душистой, что его организм помимо воли отреагировал на ее близость самым недвусмысленным образом. Виктория максимально усилила возбуждающий эффект, поерзав своей маленькой, упругой задницей и лизнув мужа в шею.

— Не сердись, пупсик.

— Я не сержусь.

— Ведь сердишься, я вижу.

— Да, я сержусь, но…

— Пойдем в спальню. Там тебе будет гораздо удобней изливать мне свои горести.

Следовало заметить, увлечение мужа Истинной Духовностью и поисками Просветленного имело для Виктории вполне осязаемые и приятные последствия. Гордон сбросил фунтов тридцать веса и находился в отменной физической форме. Мало того, его сильное тело приобрело гуттаперчевую гибкость, а это, в свою очередь, придавало их близости особенную остроту и волнующую пикантность. Виктория млела, и таяла, и почти теряла сознание от блаженства.

— О, ты моя безотказная машина любви, — жарко шептала она мужу.

Гордон молчал, кусая губы, стоически давя рвущиеся из груди вопли, полные невыразимого сладострастья. В конце концов, он не сдержался, и на пике высшего освобождения его душераздирающий, первобытный вопль разнесся на мили кругом, наверняка перебудив благородных предков Виктории, мирно дремлющих в уютном и прохладном семейном склепе.

В качестве расплаты за удовольствие Гордону пришлось срочно натягивать пижамные брюки и идти объясняться с встревоженными охранниками, принявшими его исступленные вопли наслаждения за вопли агонии. Когда он вернулся, Виктория, с пунцовыми скулами, лежала, натянув одеяло до подбородка. При взгляде на ее невинную мордочку не верилось, что пять минут назад она самозабвенно изображала леди Годиву, пришпоривающую своего горячего жеребца.

— Ой, как неловко, — пробормотала она.

Гордон засмеялся.

— Неловко? Ты бы видела парней, они позеленели от зависти. Как лягушки в весеннем пруду. Еще бы…

Парни также долго похлопывали Гордона по плечу и жали руку, но он предпочел опустить эти скабрезные детали, поскольку Виктория и без того считала его неотесанным мужланом. Выключив ночник, он забрался обратно в постель. Виктория немедля обвилась вокруг мужа, будто виноградная лоза вокруг могучего дуба, или удав вокруг антилопы. Не суть важно. Они все равно были обречены.

— Ну, муженек, повторим еще разочек?

— Давай. Ты ведь сама назвала меня безотказной машиной любви. Черт! Это бы славно смотрелось на моем предвыборном плакате.

В их любовном поту, в синих электрических сполохах, в хрустальном пении ангелов в подземных бункерах Дезерет, в небытии Великого Ничто, где ожидал своего избранного Просветленный, в приветственных мольбах не-существ своей пробуждающейся Богине, в щупальцах спрута-Синдиката, за плотно запертыми дверями высоких кабинетов рождалось и вступало в права будущее. Набирал обороты год Преддверия.

Примечания

1

Внесудебные признания сами по себе ничего не стоят (а то, что ничего не стоит, не может служить опорой) (лат.)

2

9 км.

3

Помни, что [придётся] умирать.

4

Китс «La Belle Dame Sans Merci», перевод Л. Андрусона

5

Галстук к виде шнурка с орнаментальным зажимом или оригинальным узлом.

6

Отпущение грехов (лат.)

7

Да, месть, страшная месть.

8

Бредовое состояние, сопровождающееся разнообразными галлюцинациями и потерей ориентации в пространстве и во времени. Наступает из-за болезни мозга либо с перепоя. То же, что белая горячка.

9

Вперед, сыны Отчизны, настал час вашей славы (фр.) — две первые строчки «Марсельезы».

10

«Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя». Приветствие римских гладиаторов, обращенное к императору.

11

Сверхчеловек (нем.)

12

Жизненное пространство, естественное место (нем.)

13

В здоровом теле здоровый дух (нем.)

14

Вещь в себе — философский термин, обозначающий явления и объекты умопостигаемые, в отличие от чувственно постигаемых (данных нам в объективной реальности) феноменов; вещь как таковая («сама по себе»), вне зависимости от нашего восприятия (нем.).

15

Асаны — упражнения йоги.

Content

А. Седых
Башня континуума

Пролог

Книга первая Ассоциация Абсолютной Абстиненции Год первый: Относительной Стабильности Мартовские Иды-I

Глава первая Январские Календы

Глава без номера Перфоманс

Глава вторая Куда завели мечты

Глава третья Так куда завели мечты

Глава четвертая Нож и вилка, часть первая

Глава пятая Нож и вилка, часть вторая

Глава шестая Крысы, часть первая

Глава седьмая Крысы, часть вторая

Глава восьмая Взаперти

Интерлюдия

Глава девятая Фокус-покус, часть первая

Глава десятая Фокус-покус, часть вторая

Глава одиннадцатая Любовь. И кровь

Глава двенадцатая Прибытие

Примечания