Ю.Г. Фельштинский

Троцкий против Сталина

Эмигрантский архив Л.Д. Троцкого. 1929–1932 гг

Эмигрантский архив Троцкого и проблемы социально-политической истории в 30-х гг. XX в.

Эмигрантский архив Троцкого будет интересен всем тем, кого волнуют сложные и драматические перипетии истории советского общества и его вождей, стран Европы и Америки, международных отношений и международного рабочего движения. Предлагаемые вниманию читателей документы в подавляющем своем большинстве хранятся в США в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета (Houghton Library, Harvard University). В издание включены также некоторые документы из Архива Гуверовского института войны, революции и мира (Hoover Institution, Пало-Алто, Калифорния, США), архивной коллекции Льва Троцкого — Макса Истмена в библиотеке Лилли Индианского университета (Lilly Library, Indiana University, Блумингтон, США), архивной коллекции Чарлза Маламута из архива Б.А. Бахметьева в Колумбийском университете в Нью-Йорке (Bakhmetiev Archive, Columbia University), архива Международного института социальной истории в Амстердаме (International Institute of Social History, Amsterdam).

Издание представляет собой продолжение публикаций архивов Троцкого, начатых в 1988 г. 4-томником «Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927», изданным на русском языке в США и переизданным в Москве[1]. В 1999 и 2001 гг. издательство «Око» (г. Харьков, Украина) выпустило подготовленные нами два тома «Архива Троцкого», охватывавшие 1927 — первую половину 1928 г.[2]

Документы второй половины 1928 г., относящиеся ко времени пребывания Троцкого в ссылке в Алма-Ате, были подготовлены издательством «Око» к печати, однако до сих пор не увидели свет. В США и России за последние годы нами были изданы еще несколько сборников документов зарубежных архивов Троцкого[3].

Документация Троцкого сохранилась и в России. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) (бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС) материалы Троцкого сосредоточены в его личном фонде, но встречаются во многих других фондах (фонд ЦК КПСС, личные фонды других партийных деятелей и т. д.), завершаясь в основном ноябрем 1927 г., когда Троцкий был исключен из партии.

Правда, в фонде Троцкого имеется группа документов, относящихся к периоду эмиграции. Дело в том, что в 1936 г. сын Троцкого Л.Л. Седов передал часть архива отца в Парижский филиал Международного института социальной истории, которым руководил известный историк, публицист и собиратель архивов Б.И. Николаевский. В ночь на 7 ноября 1936 г. группа советских агентов совершила налет на помещение филиала, похитила часть бумаг Троцкого и вывезла их в СССР. В связи с «утратой служебной необходимости» они через много лет были переданы из секретных фондов НКВД в Партийный архив и теперь хранятся в РГАСПИ[4].

По всей видимости, обширная документация Троцкого находится еще и в Архиве Президента Российской Федерации (бывшем Архиве Политбюро ЦК КПСС, или так называемом «Кремлевском архиве»), сосредоточившем наиболее секретные документы правившей партии, в частности те, которые откладывались в так называемую «особую папку». В последнее время началось рассекречивание этих материалов и их постепенная передача в РГАСПИ. Передана, например, часть личного фонда И.В. Сталина (можно предполагать, что доступна исследователям стала лишь его небольшая доля). Очевидно, рассекречивание Архива Президента Российской Федерации займет много лет. Таким образом, основная часть рукописного наследия Троцкого вместе с его политическим архивом оказалась, и, видимо, навсегда, далеко от его родины.

Главным центром хранения документов Троцкого является Хогтонская библиотека Гарвардского университета. Троцкий продал Гарвардскому университету свои бумаги, как вывезенные из СССР, так и возникшие в годы его пребывания в Турции, Франции и Норвегии. В эту часть вошли материалы, созданные до 31 декабря 1936 г., то есть до его прибытия в Мексику. Каковы были причины передачи? Во-первых, с началом в СССР Большого террора Троцкий был объявлен «врагом № 1», над его головой сгущались тучи, и он с полным основанием опасался за судьбу своих бумаг. Во-вторых, сам Троцкий и его движение испытывали все больший недостаток средств, и вырученные деньги могли быть использованы как для обеспечения собственных немалых расходов, которые особенно резко выросли в связи с опасностью покушения, так и на нужды организаций его последователей. Троцкий мог не сомневаться, что в Гарвардском университете будет обеспечена безопасность документов на определенных самим Троцким условиях. Главным условием было секретное хранение всей деловой и личной переписки периода эмиграции в течение 40 лет с момента передачи.

Сразу же после убийства Троцкого в 1940 г. его вдова Н.И. Седова передала Гарвардскому университету документацию 1937–1940 гг. После Второй мировой войны Седова в течение нескольких лет собирала со всего мира документы, связанные с деятельностью ее покойного супруга. Эти материалы в 1953 г. также поступили в Хогтонскую библиотеку. Сама же Седова к концу жизни, следуя примеру Льва Давидовича, не только стала ненавистницей сталинского режима, но и через радиостанцию «Свобода» призвала «рабочих и крестьян» СССР восстать против Сталина, совершенно, видимо, не понимая утопичности и наивности таких призывов[5].

Под руководством профессора Дугласа Брайанта, президента библиотек и архивов Гарвардского университета, при активном участии профессора логики Жана ван Хейженоорта, в прошлом руководителя секретариата Троцкого в Турции и Мексике, была проделана необходимая работа по так называемому «фондированию» документов (их идентификации, определению дат, составлению описаний и т. д.). 2 января 1980 г. ранее засекреченная часть архива Троцкого была официально открыта для исследователей[6]. Фактически только с этого времени стал функционировать весь архив.

В Хогтонской библиотеке хранится ныне свыше 50 тыс. документов Троцкого. В тематико-хронологическом отношении они делятся примерно пополам — до и после эмиграции. В числе этой богатейшей коллекции свыше 8 тыс. личных писем Троцкого.

Значительно меньшая, но существенная часть бумаг Троцкого и его сына Л.Л. Седова находится в Гуверовском институте войны, революции и мира в коллекции известного русского социал-демократа и историка революционного движения России Бориса Николаевского. Это те самые материалы, которые были переданы Николаевскому Седовым в Париже в 1937 г. Советским спецслужбам удалось выкрасть лишь часть материалов. То, что не было похищено, Николаевский передал со временем в Гуверовский институт[7].

Документы Троцкого имеются также в некоторых фондах Архива Международного института социальной истории в Амстердаме, куда Троцкий, в частности, передал ряд материалов по истории Гражданской войны в России; в коллекции Макса Истмена в библиотеке Лилли Индианского университета; в Коллекции Чарлза Маламута в архиве Б.А. Бахметьева. Отдельные материалы Троцкого и бумаги, связанные с его деятельностью, хранятся также в Исследовательской библиотеке «Прометей» в Нью-Йорке, но здесь в основном находится документация американских троцкистских организаций.

В настоящее издание включены только те материалы, которые ранее не публиковались на русском языке. В связи с этим вне его остались не только ранее изданные книги Троцкого и сборники документов[8], но и большой массив его статей, помещенных в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев)», выходившем после изгнания Троцкого из СССР. Пользование ими облегчается тем, что в 1973 г. в США было осуществлено репринтное издание полного комплекта этого журнала (87 номеров)[9]. Часть представленных статей, писем и других материалов была издана ранее на английском языке в 13-томнике «Произведения Льва Троцкого»[10] и в 24-томнике «Трудов» Троцкого на французском языке[11]. Все они воспроизведены по архивным русскоязычным оригиналам. В издание не вошли книги и брошюры Троцкого, в том числе и опубликованные только на английском, немецком и французском языках[12].

Настоящее издание позволит существенно расширить представление о характере деятельности Троцкого после высылки из СССР в феврале 1929 г. Публикуемые документы, во-первых, важны для понимания эволюции международного левого коммунистического движения, носившего оппозиционный официальному коммунизму характер. Это международное движение можно лишь условно, в соответствии с фамилией его лидера, называть троцкистским. Сам Троцкий очень редко употреблял этот термин, ибо полагал, что, по существу, его движение являлось ленинским. Недаром выходивший более десяти лет журнал он именовал «Бюллетенем оппозиции (большевиков-ленинцев)».

Во-вторых, документы представляют интерес для уяснения политических установок Троцкого и их развития под влиянием международной обстановки, развития событий в СССР, ситуации в самом троцкистском движении. Документы показывают возникавшие подчас повороты политики и тактики Троцкого и его сторонников, например так называемый «французский поворот», когда Троцкий настоятельно порекомендовал своим сторонникам во Франции вступать в реформистскую Социалистическую партию и вести борьбу изнутри за поворот ее влево.

В-третьих, издание содержит материал, освещающий возникновение и эволюцию организаций сторонников Троцкого в отдельных странах Европы, Америки и Азии, расколы и перегруппировки, происходившие в них, появление конкурировавших групп и отчаянную борьбу между ними по вопросам теоретической догматики, тактики, степени «верности» Троцкому и т. д. Многие письма и статьи свидетельствуют о связях Троцкого с национальными организациями, провозглашавшими верность его учению, «отеческих наставлениях» Троцкого, с одной стороны, и жесткой критике, подчас приводившей к изгнанию из рядов «большевиков-ленинцев», — с другой.

В-четвертых, анализируя архив Троцкого, можно несколько углубить представления о тех экономических, социальных и политических процессах, которые происходили в СССР на протяжении более чем десятилетия — от высылки Троцкого за рубеж в 1929 г. до его убийства сталинским агентом в 1940 г., а также о ситуации в других странах Европы и Азии, прежде всего в Германии, Франции и Испании в связи с установлением нацистской диктатуры; возникновением движения народного фронта, его приходом к власти в Испании и Франции; испанской гражданской вой ной 1936–1939 гг.; «новым курсом» президента Ф. Рузвельта в США; японской агрессией против Китая; временным союзом Сталина и Гитлера.

Наконец, архив Троцкого, бесспорно, важен для обеспечения панорамного восприятия облика различных политических деятелей, современников Троцкого, прежде всего Ленина и Сталина, а также ряда других действующих лиц всемирной драмы 30-х гг. XX в. Иными словами, отбор документов для публикации проводился с точки зрения их значимости для характеристики существенных проблем мировой истории XX в. и самого Троцкого.

Лев Бронштейн родился 26 октября 1879 г. в семье зажиточного еврейского поселенца-землевладельца в Херсонской губернии[13]. Окончив Одесское реальное училище, он доучивался в реальном училище в Николаеве, имевшем дополнительный класс, необходимый для поступления затем в высшее учебное заведение. Именно в этом городе он установил связь вначале с группой революционно настроенных молодых интеллигентов (среди них была и его будущая первая жена Александра Соколовская), а затем с рабочими местных предприятий. В результате этих контактов в 1897 г. был образован Южно-русский рабочий союз, объявивший о своей приверженности марксизму. Вместе с другими участниками союза Бронштейн весной 1898 г. был арестован, а затем сослан в Восточную Сибирь. Перед ссылкой в тюрьме он зарегистрировал брак с А. Соколовской, которая отправилась в ссылку вместе с ним. Здесь родились дочери — Зинаида и Нина, а сам Лев Бронштейн установил связь с иркутским журналом «Восточное обозрение», в котором начал практиковаться как журналист.

В августе 1902 г. Лев бежал из ссылки (именно во время бегства Бронштейн вписал в полученный им от нелегалов бланк паспорта фамилию Троцкий, которая стала его главным псевдонимом на всю жизнь), нелегально перешел границу, добрался до Лондона, где встретился с В.И. Лениным и при его посредничестве стал сотрудничать в марксистской газете «Искра», а также вести пропагандистскую работу среди русских эмигрантов. В Париже он познакомился со студенткой Натальей Седовой, с которой фактически вступил в брак (в 1906 г. родился их сын Лев, а в 1908 г. второй сын Сергей).

Участвуя во II съезде Социал-демократической партии в 1903 г., Троцкий вступил в спор с Лениным по вопросу о формулировке параграфа партийного устава, определявшего, кто может быть членом партии (Лев поддержал более мягкую формулировку Ю.О. Мартова). С этого начались конфликты Троцкого с Лениным, то ослабляясь, то усиливаясь на протяжении всего периода до 1917 г. Вначале Лев присоединился к фракции меньшевиков, возникшей на II съезде, но вскоре от них отошел, став нефракционным социал-демократом.

Когда в 1905 г. началась Первая российская революция, Троцкий возвратился в страну, стал одним из инициаторов создания Петербургского Совета рабочих депутатов, а затем краткое время входил в его коллективное руководство. В декабре 1905 г. вместе с другими членами Совета он был арестован, а в ноябре 1906 г. приговорен к бессрочной ссылке в Восточную Сибирь.

В статьях, написанных во время работы в Совете, а затем в тюрьме перед судом, Троцкий сформулировал основные положения своей концепции перманентной революции, согласно которой буржуазно-демократический и социалистический этапы революции неминуемо должны были слиться воедино, а успех революции в России непосредственно зависел от победы пролетариата развитых капиталистических стран.

В феврале 1907 г. во время этапа Троцкий совершил удачный побег и вновь оказался в Западной Европе. Он жил в Германии, а затем в Австро-Венгрии, установил связь с виднейшими деятелями II Интернационала, участвовал в его конгрессах, выполнял объединительные миссии руководства этого международного объединения, стремившегося к установлению единства социалистического движения. Троцкий публиковался как в русских эмигрантских, так и в других периодических изданиях, выступая прежде всего за воссоздание единой социал-демократической партии в России. Для достижения этой цели в октябре 1908 г. в Вене Троцкий стал издавать газету «Правда».

В августе 1912 г. в Вене состоялась руководимая Троцким конференция ряда российских социал-демократических групп, на которой был образован «Августовский блок». Он должен был послужить основой восстановления партийного единства, однако в результате решительного сопротивления большевиков последнего не произошло, а сам Троцкий стал объектом нападок не только большевиков, но и значительной части меньшевиков, особенно Г.В. Плеханова.

Когда в 1914 г. началась Первая мировая война, Троцкий переехал в Швейцарию, затем во Францию. В сентябре 1915 г. он активно участвовал в международной антивоенной социалистической конференции в Циммервальде (Швейцария), был инициатором издания нескольких новых русскоязычных марксистских газет. В сентябре 1916 г. он был выслан из Франции в Испанию, а оттуда депортирован в США. За океаном узнал о революции в России, свержении царизма и весной 1917 г. отправился на пароходе в Россию, чтобы непосредственно участвовать в событиях, в которых должны были, по его убеждению, реализоваться идеи перманентной революции.

Прибыв в Петроград в мае, он фактически возглавил так называемую межрайонную группу социал-демократов, близкую по своим установкам к большевикам, а в августе вступил в их партию, на VI съезде которой в том же месяце был избран в ЦК и сразу стал одним из виднейших партийных лидеров. Произошло это, когда Троцкий находился в тюрьме (он был арестован в июле по обвинению в сотрудничестве с германскими секретными службами — вскоре это обвинение было сочтено необоснованным).

Освобожденный из тюрьмы 4 сентября, он вслед за этим был избран председателем Петроградского Совета и в этом качестве стал инициатором создания Военно-революционного комитета, который фактически возглавил.

Именно Троцкий непосредственно руководил государственным переворотом в Петрограде 24–26 октября 1917 г., в результате которого большевики захватили власть. Когда было образовано их правительство — Совет народных комиссаров во главе с Лениным, Троцкий вошел в его состав как народный комиссар по иностранным делам.

В этом качестве он обращался к правительствам воюющих государств и к их народам с призывами о заключении мира без аннексий и контрибуций, а в декабре 1917 г. возглавил советскую делегацию на переговорах о сепаратном мире с Германией и ее союзниками, которые ранее начались в г. Брест-Литовске. По предварительному согласованию со своим правительством, он объявил на переговорах, что Советская Россия не подпишет мирный договор, предложенный немцами, который сочла несправедливым, но войну прекращает и демобилизует армию. В высших большевистских кругах возник серьезный кризис. Ленин отверг теперь позицию Троцкого. Сам Ленин находился на грани лишения власти и только ценой ряда хитрых маневров смог сохранить ее в своих руках. Троцкий же в феврале 1918 г. покинул должность наркома по иностранным делам, а в следующем месяце получил новый, в существовавших условиях еще более важный государственный пост наркома по военным и морским делам, а затем еще и должность председателя Революционного военного совета республики.

Будучи военным наркомом, Троцкий прилагал усилия по привлечению в создаваемую Красную армию старых военных специалистов, хотя и ограничивал их функции введением должностей военных комиссаров — ставленников большевистской партии. Он колесил по фронтам Гражданской войны в поезде наркома, непосредственно вмешиваясь в ход военных операций. В августе — декабре 1918 г. произошел его первый серьезный конфликт с И.В. Сталиным, который, находясь в Царицыне, куда был послан как уполномоченный по продовольственному снабжению центра, вмешивался в военные дела, отказывался подчиняться приказам наркома, преследовал военных специалистов.

Выходя за пределы только военных функций, Троцкий в декабре 1919 г. стал инициатором введения всеобщей трудовой повинности, а в феврале 1920 г. обратился в ЦК РКП(б) с предложением о частичной замене продовольственной разверстки (согласно ей, у крестьян отбирали все хлебные и прочие излишки, а часто и то продовольствие, которое было необходимо для пропитания) натуральным налогом. Эта инициатива была решительно отвергнута Лениным. В марте 1920 г. Троцкий был назначен по совместительству наркомом путей сообщения и приложил немалые усилия к восстановлению разрушенного транспорта, утвердив, в частности, в мае наметки перспективного хозяйственного плана, правда только в ограниченной, транспортной сфере.

В связи с временной передышкой в ходе войны после разгрома армий Колчака и Деникина и перед войной с Польшей в 1920 г. Троцкий выступил против демобилизации армии, потребовав создания на базе Красной армии трудовых соединений, то есть фактически пытался ввести систему принудительного труда во всероссийском масштабе. Он непосредственно руководил подавлением антибольшевистского восстания, которое произошло в военно-морской крепости Кронштадт в марте 1921 г.

Наркомвоенмор полностью поддержал замену продразверстки фиксированным налогом согласно решению Х съезда РКП(б) в том же марте 1921 г., а затем и другие меры частичного восстановления рыночных отношений, которые вошли в историю под названием новой экономической политики.

После окончания Гражданской войны круг дел Троцкого значительно расширился. Продолжая руководить военными делами, он стал заниматься хозяйственной работой и даже выступил в апреле 1923 г. на XII съезде РКП(б) с докладом о промышленности, в котором подчеркнул опасность «ножниц» — разрыва цен на промышленные и сельскохозяйственные товары. Съезд поддержал докладчика, хотя в кулуарах, да и за пределами съезда распространялись слухи о возникших разногласиях в партийной элите, причем в качестве главных соперников называли Сталина и Троцкого.

В значительной степени это было связано с тем, что с мая 1922 г. Ленин тяжело болел и, по сути дела, отошел от руководства. Более того, находившегося в Горках под Москвой фактически уже бывшего вождя Сталин в качестве генерального секретаря ЦК РКП(б) фактически блокировал, лишив не только секретной, но и опубликованной информации. В конце 1922 — начале 1923 г. Ленин продиктовал несколько заметок, противоречивых и непоследовательных. Одной из них было «Письмо к съезду» (имелся в виду тот самый предстоявший XII съезд, на котором Троцкий выступал с докладом о промышленности). В письме давалась характеристика ряда партийных руководителей, в основном сугубо отрицательная, причем наибольшее внимание уделялось Троцкому и Сталину, которого Ленин предложил сместить с поста генерального секретаря. Отмечая отрицательные черты Троцкого, Ленин все же снизошел до того, что назвал его самым способным членом ЦК и как политического деятеля явно предпочел его Сталину. Поворот в пользу Троцкого прослеживался и в других ленинских диктовках в последние месяцы перед новым инсультом в марте 1923 г., который положил конец сознательной деятельности Ленина. От XII съезда письмо Ленина было скрыто. Оно было оглашено только после смерти Ильича, на XIII съезде (май 1924 г.), причем не на пленарном заседании, а на собраниях делегаций без права делать записи, после чего стало секретнейшим документом, за одно упоминание которого можно было угодить за решетку или даже лишиться жизни.

Использовав партийный аппарат в центре и на местах как инструмент постепенного сосредоточения власти в своих руках, Сталин устанавливал временные союзы (вначале с Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым, затем с Н.И. Бухариным), постепенно оттесняя Троцкого на периферию власти.

8 октября 1923 г. Троцкий обратился с письмом к членам ЦК и Центральной контрольной комиссии РКП(б), в котором подверг острой критике складывавшийся внутрипартийный режим. Он считал порочным способ подбора кадров со стороны генсека, констатировал появление «отъявленного бюрократизма». За письмом последовала внутрипартийная дискуссия, в ходе которой появились новые критические документы Троцкого. Между ним и Сталиным на заседаниях политбюро и пленуме ЦК 26 октября происходили жаркие споры. Появилось близкое по смыслу к позиции Троцкого «заявление 46-ти» партдеятелей. Не обладая еще полнотой власти в партии и стране, Сталин пошел на фиктивный компромисс. 5 декабря 1923 г. политбюро и ЦКК утвердили резолюцию «О партстроительстве» с критикой бюрократизма в аппарате РКП(б), которая затем была опубликована в усеченном виде. Резолюция состояла из общих фраз и послужила средством закрепления власти Сталина. Троцкий оказался в капкане, ибо на открытую оппозицию пока не был готов пойти.

Он, однако, не складывал оружия. В сентябре 1924 г. Лев Давидович завершил подготовку статьи «Уроки Октября» с критикой позиции Зиновьева, Каменева и Сталина в октябре 1917 г. За этим последовала так называемая «литературная дискуссия», которая, по существу, явилась мощной атакой Сталина и его сторонников на «уклониста», в ходе которой Троцкий был обвинен в попытке подменить ленинизм «троцкизмом», а затем и в меньшевизме. Под этим термином подразумевалась особая система взглядов, враждебная не только позиции Ленина, но и основоположников марксизма. На самом деле никакого «троцкизма» как теории не существовало. Взгляды Троцкого соответствовали исходным догматическим установкам Ленина, который сам в 1917 г., по существу дела, стал на позиции концепции перманентной революции, ранее разработанной Троцким.

В январе 1925 г. Троцкий был снят с должностей наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета, а в мае назначен сразу на три второстепенные должности — председателя Главного концессионного комитета, начальника электротехнического управления Высшего совета народного хозяйства и председателя научно-технического отдела того же ВСНХ. При этом он, правда, оставался еще членом политбюро ЦК.

От выявления внутрипартийных извращений Троцкий в 1926 г. перешел в открытую оппозицию. Этому предшествовал разрыв со Сталиным в конце 1925 г. Зиновьева и Каменева, когда они сплотились с критикой сталинского курса накануне и во время XIV съезда партии (съезд переименовал РКП(б) во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков). Образование объединенной оппозиции сторонников Троцкого с одной стороны и Зиновьева и Каменева — с другой стимулировали и внешнеполитические события — массовая забастовка в Великобритании в мае 1926 г. и революционные события в Китае. Сочтя, что лидеры ВКП(б) заняли в отношении этих событий оппортунистическую позицию, оппозиционеры вначале выступали против линии Сталина и его приближенных на заседаниях политбюро, а затем — на июльском пленуме ЦК 1926 г., на котором завершилось формирование объединенной оппозиции.

Летом и осенью 1926 г. Троцкий выступил с рядом статей и тезисов, в которых все более усиливалась критика внешней, а затем и внутренней политики партийного и государственного руководства. В октябре на пленуме ЦК он был исключен из состава политбюро.

На протяжении первой половины 1927 г. шла подготовка оппозиционной платформы, которой предшествовали несколько коллективных документов, в частности заявление 83 партдеятелей, которое затем подписали несколько тысяч человек. К началу сентября был разработан наиболее подробный документ с изложением взглядов оппозиции, который получил название «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б). Кризис партии и пути его преодоления».

В документе указывалось на ряд принципиальных пороков в жизни партии и страны, виновниками которых объявлялось официальное руководство во главе со Сталиным: ухудшение положения рабочего класса, недостаточно высокий темп индустриализации, ставка на «крепкого» крестьянина, бюрократизация госаппарата, великодержавный шовинизм, уничтожение партийной демократии, недооценка опасности войны. Главные предложения сводились к следующему: пресечь тенденцию к удлинению рабочего для в промышленности и поднять зарплату; обеспечить рост сельхозколлективов и помогать беднякам; повысить темп индустриализации путем правильного использования бюджета, кредита и цен, связи с мировым хозяйством; взять курс на борьбу против чиновничества, подчинить аппарат интересам трудящихся; преодолевать национальную рознь, опубликовать письма Ленина по национальному вопросу с критикой линии Сталина; подготовить XV партсъезд на началах демократии; подчеркивать курс на международную революцию, прекратив борьбу против левого крыла в Коммунистическом интернационале; систематически вести борьбу за мир, укрепляя в то же время Красную армию и флот.

В проекте платформы было немало противоречий, доминировали догматизм и дух коммунистического единовластия, однако многие ее предложения были рациональны и в случае принятия могли способствовать некоторому смягчению существовавшего в партии и стране режима. Проект был направлен в «Правду», однако по решению политбюро в публикации было отказано. Оппозиционеры нашли возможности для издания текста нелегально отдельной брошюрой, после чего травля оппозиции приняла необузданный характер.

На объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927 г. Троцкий был исключен из состава ЦК. Начались репрессии против других оппозиционеров, включая аресты. Объединенная оппозиция ответила контрдемонстрациями 7 ноября в Москве и Ленинграде, после чего Троцкий был исключен из партии. На состоявшемся в декабре XV съезде ВКП(б) исключению подверглись многие другие видные сторонники оппозиции, а на местах резко увеличилось число арестов несогласных со сталинским диктатом. При этом группа оппозиционеров, в частности Каменев и Зиновьев, сразу же заявила об отказе от своих взглядов, капитуляции перед большинством, а в следующие месяцы за ними последовал ряд других оппозиционных деятелей.

В январе 1928 г. лидеры оппозиции были сосланы. Троцкий оказался в Алма-Ате. Оттуда он пытался поддерживать связь со своими сторонниками, рассылал директивные письма. В связи с проходившим в Москве VI конгрессом Коминтерна, который должен был принять его программу, он написал обширный документ «Критика программы Коммунистического Интернационала» и несколько других критических материалов. В ссылке Троцкий начал работать над книгой своих воспоминаний.

Постепенно власти все более ограничивали контакты главного сталинского противника, а в ноябре установили вокруг него почтовую блокаду. От Троцкого спешили отречься не только каявшиеся оппозиционеры, но и те, кто формально в оппозиции не состоял, но был связан с Львом Давидовичем хотя бы личными отношениями или общими интересами.

И все же Сталин продолжал считать Троцкого опасным и сильным врагом, не понимая, что он мог бы стать таковым лишь в случае каких-либо чрезвычайных событий. Сталин полагал крайне важным заставить Троцкого замолчать, причем в ближайшее время, что способствовало бы закреплению личной диктатуры. Из возможных путей достижения этой цели (физическое устранение, заключение в тюрьму, оставление на неопределенный срок в ссылке, причем в полной изоляции, изгнание за рубеж) избран был последний вариант. Советские власти полагали, что за границей Троцкому не удастся объединить вокруг себя сколько-нибудь значительные силы и его имя скоро забудется («Дальше едешь — тише будешь», — гласила подпись под одной из тогдашних карикатур на диссидентского лидера). Это была серьезная ошибка Сталина, отнюдь не предполагавшего, что за пределами СССР главный оппозиционер не только сохранит, но и значительно расширит свое международное влияние, станет инициатором создания альтернативного международного коммунистического движения.

По решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 7 января 1929 г.[14] Троцкий был депортирован в Турцию, куда вместе с женой и сыном Львом был доставлен на пароходе «Ильич» 12 февраля 1929 г.

Первоначально казалось, что это решение не являлось окончательным, что Троцкому предоставлена возможность раскаяться и возвратиться в СССР или что, по крайней мере, советские власти надеялись на его молчание за рубежом.

Дело в том, что высылка сопровождалась некоторыми странными для выдворения из большевистской тоталитарной державы моментами: официальный мотив, который был выдвинут советским правительством перед турецким президентом Мустафой-пашой для получения визы, состоял в том, что Троцкий якобы нуждался в лечении (в Турции!); ему и близким было сохранено советское гражданство и выданы советские паспорта[15]; в первое время жил он в здании консульства СССР в Стамбуле и получал почту на адрес консульства; когда Троцкий покидал корабль, представитель ОГПУ передал ему 1500 долларов на устройство. «Это была последняя плата от государства, одним из отцов-основателей которого он был», — писал биограф Троцкого Исаак Дойчер[16]. Дойчер продолжал: «Троцкий мог увидеть за этим издевательскую усмешку Сталина, но, будучи без единого цента, он проглотил оскорбление и принял деньги»[17]. Добавим, что та же издевательская усмешка виделась в названии теплохода «Ильич», на борту которого и была совершена депортация.

В течение всех лет пребывания за рубежом Троцкий и его семья жили исключительно скромно, хотя он и получал довольно большие гонорары за свои книги и статьи от западных издательств и редакций журналов. Все эти средства он передавал на выпуск периодических и других изданий своего направления и на поддержку организаций своих сторонников. Средства на обзаведение в Турции и на начало издательской деятельности Троцкий получил в виде займа в сумме 20 тыс. франков от французского социалиста Мориса Паза, а позже возвратил долг из гонораров.

Вначале Троцкий не очень хорошо представлял себе денежную ценность своих публикаций. Послав статью своему переводчику и литературному агенту Максу Истмену в США с просьбой перевести ее и продать какому-либо изданию, Троцкий оценил ее в 200 долларов, но Истмен смог получить от журнала «Либерти» 1500 долларов[18]. Вскоре Троцкий получил первые крупные гонорары от американских газет, публиковавших его статьи. Затем американское издательство «Скрибнер энд Санс» заплатило ему аванс в 7 тыс. долларов за будущую книгу воспоминаний. Еще через некоторое время он получил из США гонорар в 45 тыс. долларов за «Историю русской революции»[19].

Тот факт, что Троцкий весьма нуждался в средствах на протяжении всех лет эмиграции и крайне экономно относился к тратам, виден из документов, публикуемых в настоящем издании. Он был весьма озабочен тем, как ему добраться из Стамбула в Осло, когда в начале 1931 г. встал вопрос о его возможной поездке в Норвегию для чтения лекций (поездка не состоялась). Добираться морем, считал он, будет очень дорого. В 1936 г., находясь в больнице в Осло, он сообщал знакомому о своей «финансовой катастрофе»: он должен был платить за лечение по 10 крон в день, а у него всего оставалось 100 крон.

После прибытия в Мексику в начале 1937 г. финансовое положение Троцкого улучшилось благодаря помощи художника Диего Риверы, но после разрыва с Риверой в последние полтора года жизни оно вновь стало крайне затруднительным, и Троцкий был вынужден писать, чтобы заработать себе на жизнь[20].

Уже вскоре после высылки в советской печати появились клеветнические материалы, в частности карикатуры, изображавшие «мистера» Троцкого с мешком, наполненным деньгами, полученными, мол, за верную службу «акулам империализма». Эту клевету, правда с других, в целом антикоммунистических, позиций и соответственно с другим источником «баснословного богатства», повторяют некоторые российские авторы, утверждающие, что еще в 1921 г. Троцкий перевел 11 млн долларов в один из банков США и 90 млн швейцарских франков в Швейцарский банк[21].

Троцкому разрешено было вывезти в Турцию свой огромный архив, включавший не только его личную документацию с начала политической деятельности, но также массу документов оппозиционных течений в ВКП(б) и материалы высших большевистских органов. Все эти материалы он вскоре опубликует или использует в борьбе против Сталина и его сторонников. Вывоз архива — это самый странный факт в истории депортации Троцкого, который иначе как демонстрацией стремления Сталина к примирению в случае отступления главного противника объяснить невозможно. Но и предполагать, что Сталин мог рассчитывать на подобное, было бы наивным. Не исключено в то же время, что в 1929 г. Сталин не был еще достаточно опытным, чтобы верно определить взрывоопасную силу документального материала. Это знание он приобретет со временем.

Тотчас после прибытия в Турцию изгнанник начал устанавливать письменную связь с оппозиционными коммунистическими деятелями в различных странах. Уже вскоре стали поступать ответы. Авторы некоторых из них заявляли о своей солидарности с Троцким и готовности вместе с ним и под его руководством вести борьбу за ликвидацию «центристского» (то есть сталинского) курса в ВКП(б) и Коминтерне. Через французов Анри Росмера, бывшего члена Исполкома Коминтерна, и Мориса Паза, видного журналиста, исключенных из компартии за поддержку объединенной оппозиции в ВКП(б), Троцкий установил связь с редакциями ведущих западных газет. Их корреспонденты стали появляться в консульстве, создавая серьезные трудности советским дипломатам. Становилось ясно, что изгнанник не собирается складывать оружие.

Безусловно, по команде из Москвы через месяц после прибытия Троцкий с семьей был изгнан из консульства. Его разрыв с властными кругами СССР стал почти полным, хотя, как полагал сам изгнанник, еще неокончательным.

В следующие четыре с лишним года он в основном жил на острове Принкипо (по-турецки Буюк-Ада) — главном острове архипелага Принцевы острова в Мраморном море. В 1931 г. в результате пожара, происшедшего в доме, где он проживал, Троцкий временно переселился в поселок Кадикей на азиатском берегу, недалеко от Стамбула. Его попытки получить визы на въезд (постоянный или хотя бы временный, для лечения) в одну из крупных западноевропейских стран были безрезультатными, ибо правительства этих стран небезосновательно оценивали его как потенциального возмутителя спокойствия. Связь с реальными и возможными сторонниками он осуществлял путем переписки, а также личных контактов с приезжавшими к нему коммунистами-оппозиционерами.

Известность Троцкого была всемирной. Но лишь для незначительной части людей его слава окрашивалась в тона политических симпатий и антипатий. Подавляющая масса интересовалась им как яркой и драматической личностью, совсем недавно еще одним из тех, кто привел большевиков к власти и сохранил эту власть, несмотря на военные усилия стран Антанты и внутренних противников большевиков.

Троцкий получал массу писем просто от любопытствующих, в частности от коллекционеров автографов. Поступали письма, и достаточно курьезные. Одно из них за подписью Сирилла Клеменса, сына знаменитого американского писателя Марка Твена, содержало предложение Троцкому стать почетным вице-президентом Общества Марка Твена. В качестве дополнительной приманки в нем сообщалось, что одним из вице-президентов уже является глава правительства Италии, лидер Фашистской партии Бенито Муссолини… Другое поразительное письмо пришло от писателя Эптона Синклера, который запрашивал, верно ли, что Троцкий собирается переводить на турецкий язык его романы. Видимо, кто-то подшутил над знаменитым американцем[22].

Первоначально многие факты свидетельствовали, что международное движение коммунистов-оппозиционеров, которые считали Троцкого своим естественным лидером, набирает силу. Их группы и объединения возникли в Германии, Франции, Австрии, Чехословакии, США, Китае и других странах. Американская группа была наиболее значительной, насчитывавшей несколько сот человек. Она была исключена из компартии осенью 1928 г., а в мае 1929 г. состоялась ее национальная конференция, провозгласившая создание Коммунистической лиги Америки и избравшая ее Национальный комитет, который фактически возглавил один из основателей компартии Джеймс Кеннон вместе с более молодыми деятелями Максом Шахтманом, Мартином Аберном и другими. Эта организация, в следующие годы переживавшая многочисленные расколы, оставалась главной национальной политической опорой Троцкого до конца его жизни[23].

Значительно хуже обстояло дело в среде французских оппозиционеров, хотя именно Париж рассматривался как своего рода столица оппозиционного коммунистического движения. Во французской организации непрерывно происходили расколы, перегруппировки, объединения и новые расколы, концентрировавшиеся вокруг двух групп лидеров во главе с Раймоном Молинье и Пьером Навиллем. В первые годы эмиграции Троцкий покровительствовал Молинье, несмотря (а может быть, вследствие) той предприимчивости и дурной репутации, которая сопутствовала в Париже этому коммунисту и в то же время нечистоплотному вымогателю. Молинье был, по-видимому, подобен тем российским социал-демократическим подонкам начала XX в., вроде В.К. Таратуты, которые могли «по поручению партии» жениться на богатой даме, чтобы заполучить в партийные фонды ее состояние. Вместе со своим братом Анри (также последователем Троцкого) Раймон Молинье владел так называемым Французским институтом сборов, занимавшимся скупкой подешевле просроченных счетов и «вышибанием» денег у должников путем угроз и клеветы[24]. Если добавить, что для Р. Молинье были характерны истерические вспышки (однажды во время дискуссии он опрокинул на Навилля стол, за которым сидели диспутанты)[25], то картина окажется еще более живописной.

С французскими оппозиционерами был связан М. Милль (П. Окунь, Обин), русский эмигрант, занимавшийся в Париже делами Интернационального секретариата левой оппозиции. Троцкий адресовал ему немало писем, вначале дружеских, затем все более критических и даже гневных. В 1932 г. Милль раскаялся перед советскими властями и возвратился в СССР. Есть предположение, что он с самого начала был агентом ОГПУ[26].

Тайным сторонником Троцкого считался сотрудник полпредства СССР в Париже Харин, предложивший в 1929 г. свое посредничество в связях с СССР и в других делах. Но вскоре оказалось, что Харин передавал оригиналы посланных ему документов сотрудникам ОГПУ. Стало ясным, что он был агентом-провокатором. В числе документов, похищенных Хариным, был оригинал письма Н.К. Крупской, написанного сразу после смерти Ленина и сообщавшего о его теплых чувствах к Троцкому уже в самом конце жизни большевистского вождя[27].

Позже в окружении сына Троцкого Л.Л. Седова в Париже свил себе гнездо Этьен (Марк Зборовский), стремившийся оставаться на вторых ролях как послушный исполнитель воли Троцкого и его сына, а на самом деле советский агент, оказавшийся способным путем хитроумных махинаций настолько втереться в доверие, что Троцкий с порога отвергал неоднократные подозрения, выдвигавшиеся по адресу Этьена.

Точно так же непрерывные фракционные дрязги и ссоры разъедали германских «левых», причем здесь, в свою очередь, не обошлось без участия советских спецслужб — братья Рувелис и Абрахам Соболевичусы, известные в Германии под именами Роман Вель и Адольф Соблен, прилагали свои усилия к углублению разногласий и способствовали потере влияния сторонников Троцкого в Германии еще до прихода нацистов к власти в 1933 г. Оба они были раскрыты как советские агенты через много лет в США.

Еще хуже обстояло дело в других странах. Китайская группа, например, вначале сравнительно крупная (есть сведения, что она в 1929–1930 гг. насчитывала около 500 человек), в 1932 г. была полностью уничтожена тайной полицией Гоминьдана[28].

Особенно важным для лидера оппозиции было создание собственной печатной базы в форме политических журналов и газет на разных языках, прежде всего на русском, которые давали бы оперативную информацию и оценку текущих событий, служили бы «коллективным организатором» его сторонников.

В разное время в ряде стран было создано несколько десятков периодических изданий последователей Троцкого, но почти все они существовали очень недолго, закрывались и из-за недостатка средств, и из-за фракционных столкновений, иногда заменялись другими, иногда через некоторое время возобновляли недолгий выход. Наиболее стабильным оказался русскоязычный журнал «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)».

«Бюллетень оппозиции» начал выходить в Париже в июле 1929 г. В марте 1931 г. издание журнала было перенесено в Берлин, куда для руководства им приехал из Турции сын Троцкого Лев Седов, проявивший великолепные организаторские качества. В начале 1933 г. в связи с приходом к власти в Германии нацистов издание журнала было опять перенесено в Париж, в 1934–1935 гг. он издавался в Цюрихе, затем снова в Париже. После начала Второй мировой войны «Бюллетень» перевели в Нью-Йорк, где в августе 1941 г. вышел его последний номер.

Седов публиковал в «Бюллетене» свои сообщения (обычно под псевдонимом Н. Маркин), подчас предоставлял трибуну сравнительно случайным корреспондентам, печатал письма из СССР.

Но подавляющее большинство материалов журнала составляли статьи, тезисы, обращения, письма, заметки самого Троцкого. Фактически «Бюллетень оппозиции» был персональным органом Троцкого в силу разительного противоречия между интеллектуальной мощью, производительностью, трудолюбием и напором этой весьма динамической личности и полным отсутствием за пределами родины российской группы последователей. Единственным устойчивым среди них был родной сын Лев. Оказавшаяся в окружении Льва во второй половине 30-х гг. Лола (Лилия) Эстрин занималась в основном техническими делами, а еще одно лицо, участвовавшее одновременно с ней в издании журнала, Марк Зборовский (Этьен), особенно прочно втершийся в доверие к Седову, был, как уже отмечалось, агентом советских спецслужб. Он, по-видимому, имел самое прямое отношение к умерщвлению Седова в 1938 г. «Бюллетень оппозиции» был, по существу дела, как определил Д.А. Волкогонов, журналом одного автора[29]. Публикации Троцкого занимали обычно 80–90 % журнальной площади. Некоторые номера «Бюллетеня» были фактически брошюрами главного оппозиционера. Например, № 8 за декабрь 1929 — январь 1930 г. содержал лишь работу Троцкого «Третий период» ошибок Коминтерна». Печатался Троцкий под собственным именем, писал редакционные материалы без подписи, использовал различные другие псевдонимы (Г. Гуров, Альфа и др.).

Энергичная деятельность позволила Л.Л. Седову добиться, что «Бюллетень оппозиции» установил связь со многими странами, библиотеками, книжными магазинами, книжными фирмами, политическими организациями различных направлений. Интерес к журналу был довольно значителен, что позволяло регулярно его выпускать, хотя и небольшим тиражом, на протяжении свыше двенадцати лет[30].

В СССР журнал ввозили нелегально лица, возвращавшиеся из зарубежных командировок, а также иностранцы. Однажды его приобрели официальные головотяпы для магазина международной книги в Москве. Туда же попало несколько экземпляров автобиографии Троцкого «Моя жизнь»[31]. Но, разумеется, даже в первые годы издания журнал достигал лишь единиц из числа заинтересованной публики и просто тех, кто стремился получить информацию иного происхождения, нежели советский официоз. А с 1935 г. одно только прикосновение к его обложке в случае раскрытия этого криминала означало долголетний концентрационный лагерь или даже расстрел. Троцкий многократно признавал, что с распространением «Бюллетеня оппозиции» в СССР дело обстоит плачевно. Зато высшие коммунистические иерархи знакомились с «Бюллетенем оппозиции» обстоятельно. Журнал закупали для Сталина и его окружения, библиотеки ЦК ВКП(б). Даже в отделе специального хранения библиотеки им. В.И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека) отложился его комплект.

Сталин и его подручные несколько раз упоминали «Бюллетень оппозиции» в своих публичных выступлениях для разоблачения «троцкизма», трактуя его статьи как выражение союза с гитлеровской Германией и призыв к террору в СССР. Сталин цитировал «Бюллетень оппозиции» на XVII съезде ВКП(б) в 1934 г.[32] В 1935 г. секретарь ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов широко цитировал журнал на закрытом совещании в ЦК партии, а на пленуме ЦК в июне того же года утверждал, что террористическая деятельность против советских руководителей проводилась якобы под непосредственным руководством Троцкого, причем в качестве «доказательства» Ежов привлекал «Бюллетень». Вот какая, с позволения сказать, «аргументация» здесь фигурировала: «Во многих статьях, касающихся процесса по делу убийства товарища Кирова, статьях, опубликованных в его собственном «Бюллетене» (обратим внимание, что даже на пленуме ЦК Ежов не решился привести полное наименование журнала. — Ю. Ф. и Г. Ч.), Троцкий разглагольствует против ареста Зиновьева и Каменева и полностью берет их под свое крыло». Особо отмечалась статья Троцкого «Рабочее государство, термидор и бонапартизм»[33], в которой будто бы предлагалась программа террора против руководителей ВКП(б)[34]. В существовании «Бюллетеня оппозиции» для Сталина и его приближенных виделась угроза, они боялись самого его языка, с которым никакой лексикон в мире не мог быть сопоставлен по силе обличения и негодования, причем с очень знакомых советским главарям большевистско-ленинских позиций.

Просматривая «Бюллетень», Сталин, естественно, особое внимание уделял статьям о собственной персоне, публикуемым почти в каждом номере. Через свой журнал Троцкий вел почти непрерывную дуэль с советским диктатором. Это было единственное русскоязычное издание в мире, в котором с глубоким знанием дела, мастерски, да еще и на базе марксистско-ленинской догматики разоблачалась диктатура «кремлевского горца».

Важнейшей своей задачей изгнанник считал анализ советских реалий, той системы, которая сложилась в СССР к концу 20-х — началу 30-х гг. В многочисленных книгах, статьях, письмах, а затем и в незавершенной работе «Сталин» Троцкий определил сталинскую диктатуру 30-х гг. как бонапартизм, имея в виду некоторые особенности власти и Наполеона I, и его «маленького племянника» Наполеона III.

Марксистское обществоведение, особенно в его ленинском обличье, очень любило щеголять терминами, связанными с революционной историей Франции, транспонируя их на события XX в., особенно в России. Спекуляции по поводу «бонапартизма» совершенно не соответствовали действительности. Он рассматривался вне всякого исторического контекста как режим, возникающий при некоем равновесии борющихся классовых сил, который прибегает к демагогии, включая обманные плебисциты или референдумы. С последними в попытках Троцкого применить понятие «бонапартизм» к сталинскому режиму выходила очевидная накладка, так как никаких «всенародных голосований» по поставленным вопросам Сталин никогда не устраивал. Единственное же «всенародное обсуждение» — проекта «Сталинской конституции» во второй половине 1935 г. — имело место на гребне Большого террора, между первым и вторым судебными фарсами над реальными и вымышленными бывшими сторонниками Троцкого, другими оппозиционерами, опять-таки бывшими, и попросту пристегнутыми лицами. «Всенародное обсуждение» было, по существу дела, вдалбливанием в головы населения мошеннического документа, когда вождь был абсолютно уверен, что никто уже не осмелится пикнуть. Понимая крайнюю хрупкость своей конструкции, Троцкий в виде псевдоплебисцита, причем только в рамках ВКП(б), однажды пытался представить выражение отношения коммунистов к Сталину — кто за него, тот в партии, кто против — вне ее.

Но даже и в таком понимании сталинского «бонапартизма» Троцкий не был последователен и настойчив; вроде бы придя к выводу, что таковой уже существует, он тут же заявлял в 1930 г., что предстоявший XVI партийный съезд — это «автоматическая подготовка бонапартизма»[35].

Можно полагать, что при всей остроте оценок, обилии достоверного и разнообразного фактического материала сущность Сталина и сталинщины Троцкий понять до конца не смог и даже порой, особенно в начале эмиграции, несколько идеализировал советского диктатора. «Сталин ведет борьбу с правыми под кнутом оппозиции», — писал он в первом номере своего журнала[36], явно переоценивая место и роль оппозиционной деятельности, с одной стороны, и представляя Сталина как «центриста», которого еще можно было исправить, — с другой.

Хотя детали аргументации Троцкого менялись, сущность ее, выраженная в статьях, письмах, книгах периода эмиграции, а затем и в работе «Сталин», оставалась неизменной. Он видел в Сталине представителя и выражение бюрократии, которой удалось захватить контроль над ходом революции и отвлечь ее от первоначальных, благородных целей. Основной причиной этого был тот комплекс фактов, что революция, происшедшая в социально-экономически отсталой России, не была поддержана на развитом Западе, не превратилась сразу же в «перманентную революцию», а российский пролетариат устал и истощился в борьбе за преодоление разнообразных трудностей. Пролетариат оказался не в состоянии сохранить контроль над бюрократией, последняя смогла установить свое господство, не разрушая социалистических потенций СССР.

Как отмечает исследователь сталинизма Г. Джилл, в стремлении преуменьшить роль личности в истории Троцкий рисовал Сталина лишь как представителя анонимных бюрократических сил, недооценивал независимую роль Сталина и поддержку его из небюрократических социальных источников[37]. «Сталин — продукт машины» — этот афоризм, написанный осенью 1939 г. (читатель встретит его в данном издании), в предельно лаконичной форме выражал понимание Троцким истоков сталинизма. Такая постановка вопроса, отмечает Джилл, не дает возможности понять всю совокупность сталинского террора, ибо он был направлен против самых разнообразных общественных сил, включая и саму бюрократию.

В то же время глубочайшая личная ненависть к хозяину Кремля, несмотря на марксистский догматизм и зашоренность верностью социализму, вступала в противоречие с «социологическим» объяснением сталинизма, заостряла видение конкретных фактов, связанных с личной властью в СССР. Троцкий был первым, кто во всеоружии фактов, последовательно и целеустремленно, приступил к разоблачению политики советского диктатора, не пренебрегая его личными качествами, а учитывая их. Сильной стороной его критики было великолепное знание коридоров кремлевской власти и личное знакомство с ее носителями, прежде всего с самим главным героем.

Трудно быть вполне уверенным в том, что Сталин действительно произнес знаменитую фразу, которую Троцкий неоднократно повторял: «Самое лучшее в жизни — отомстить врагу: хорошо подготовиться, нанести удар и… пойти спать». Скрытность и расчетливость Сталина могут поставить под сомнение подлинность этого высказывания. Но тот факт, что оно адекватно выражало важнейшую личную черту Сталина — бесспорно, и фиксация Троцким внимания на ней свидетельствовала, что Сталин был для него отнюдь не только «продуктом машины». С полным основанием американский историк писал, что Сталин «был наделен острым чувством политического времени и шестым чувством по отношению к слабостям своих оппонентов»[38].

Многие оценки Троцкого корреспондируются с этим мнением. Отлично понимая сущность личных качеств Сталина и их влияние на развитие событий в СССР, Троцкий тем не менее вновь и вновь характеризовал его лишь как посредственность, как фигуру, порожденную бюрократической машиной. Видимо, в такой оценке, помимо приверженности теоретическим схемам, содержалось еще стремление унизить своего главного противника и в то же время внушить себе самому чувство утешения, что, мол, не Сталин, а сложившийся ход исторического процесса обыграл его, отрешил его от власти, а затем и отправил в изгнание.

Фактически подготовку работы о Сталине Троцкий начал уже в первый год эмиграции, и свидетельством этого было появление обширных и содержательных статей «К политической биографии Сталина» и «Сталин как теоретик»[39]. В следующие годы Троцкий тщательно собирал фактический материал о разных этапах жизни и деятельности Сталина, особенно до 1922 г., ибо со времени, как тот стал генсеком, факты имелись в изобилии, и задача состояла в основном в том, чтобы их сгруппировать, изложить и объяснить. Разумеется, особое внимание при сборе фактов Троцкий обращал на те из них, которые тем или иным образом могли скомпрометировать нынешнего «вождя и учителя». Время от времени в «Бюллетене оппозиции» появлялись статьи Троцкого о пути Сталина к власти и в изобилии — о всех нюансах его текущей политики.

С весны 1938 г. Троцкий почти полностью сосредоточился на подготовке книги о Сталине. По его просьбе единомышленники в разных странах помогали ему в сборе данных. Благодаря посредникам были привлечены и обширные материалы, собранные известным историком российского революционного движения меньшевиком Б.И. Николаевским. Крайне нуждавшийся в средствах и стремившийся донести срочно свою работу до читателей, автор дал согласие на издание «Сталина» в двух томах с тем, чтобы первый вышел как можно скорее. Первый том был в основном завершен к августу 1939 г., работа над вторым была прервана в начале 1940 г., и Троцкий к ней уже не возвращался[40]. После гибели Троцкого от руки агента сталинских спецслужб американское издательство Harper and Brothers в 1941 г. опубликовало подготовленные главы и скомпонованные переводчиком Ч. Маламутом незаконченные фрагменты на английском языке[41]. Русское издание появилось через много лет[42].

Небезынтересное сопоставление двух противостоявших фигур (одной — во всей полноте власти в огромной стране и другой — находившейся в изгнании в почти полной изоляции) приведено в книге К. Эндрю и О. Гордиевского: «Реальные Сталин и Троцкий обитали теперь… в созданном ими самими мире, в котором каждый питался фантазиями другого. Вера Сталина в почти не существовавший российский троцкизм заражала Троцкого, радость которого при открытии этих воображаемых последователей, в свою очередь, убеждала Сталина, что троцкистская угроза была даже страшнее, чем он предполагал»[43].

Еще в пору открытой деятельности коммунистической оппозиции в СССР, а затем пребывания оппозиционеров в ссылке и в тюремном заключении между ними шли жаркие дебаты по поводу советского «термидора», который то ли уже произошел, то ли только еще угрожает, как некий дамоклов меч, висящий над страной. Если он произошел, значит, в СССР уже реставрируется капитализм. Троцкий считал, что «термидор» только угрожает Советскому Союзу, и это мнение он изменил только в середине 30-х гг., да и то с большими сомнениями и оговорками.

Во всех этих дискуссиях как-то забывалось, что изначальные события месяца термидора во Франции[44] никакого отношения к дискутируемым явлениям не имели[45]. В первые годы эмиграции Троцкий, резко критикуя основы сталинского курса и власть бюрократии, которая, по его мнению, все более утверждалась в СССР, в то же время считал, что «термидор», то есть буржуазное перерождение, является серьезной опасностью, угрожавшей СССР, но еще не свершившимся фактом. Вопрос о российском, советском «термидоре» занимал огромное место в его публицистике, в полемике с разнообразными левыми группами.

По вопросу о том, произошла ли буржуазная контрреволюция в СССР, продолжали дебатироваться различные мнения. Совершенно не обоснованная исторически, ибо сравнение проводилось с событиями иной эпохи и иного происхождения, носившая лишь хлесткий публицистический характер, концепция Троцкого по поводу советского «термидора» была неотделима от сущности его политических взглядов, от самой его судьбы. Если считать, что «термидор» уже произошел, значит, надо смириться и психологически, и политически с судьбой вечного эмигранта, оставить надежду на то, чтобы, фигурально выражаясь, въехать в Москву на белом коне после падения Сталина; войти в историю в качестве бывшего политика, а затем острого критика советского режима. И только. До самого конца своей жизни Троцкий мечтал о значительно большем и потому оставлял себе полуоткрытую дверь для возможного триумфального возвращения. Правда, по-видимому, с годами он все более четко понимал иллюзорность таких расчетов. Тем не менее, признавая, что в Советском Союзе существует антинародная диктатура (постепенно в его политический лексикон входила категория «тоталитарная власть» для обозначения сталинской политической системы), Троцкий до последних месяцев своей жизни продолжал утверждать, что в СССР сохраняется коллективная собственность на средства производства и что Советское государство продолжает в своей основе оставаться рабочим. Для обоснования этого тезиса он широко применял марксистскую догматику, прежде всего диалектику — весьма удобное оружие в руках изощренного публициста[46].

Верность марксистско-ленинской утопии Троцкий пронес до конца своих дней, хотя жизнь приводила все новые и новые доказательства абсурдности этой утопии. Порой высказывания Троцкого носили настолько вопиющий характер, что напоминали эскапады малограмотных коммунистических фанатиков из комсомольско-крестьянской среды. В конце 1932 г. имел место единственный случай, когда Троцкий получил возможность выехать в своего рода заграничную командировку: он оказался в Копенгагене, где по приглашению датских студентов-социалистов прочитал лекцию «Что такое Октябрь?». В этом выступлении, переполненном апологией большевистской власти в первые годы ее существования, встречались совершенно анекдотические пассажи (текст лекции публикуется в данном издании). «Недалек уже час, — говорил Троцкий, — когда наука, играя, разрешит задачу алхимии и станет превращать навоз в золото, а золото в навоз». Разумеется, это произойдет при коммунизме, предвещал лектор. В иных выступлениях Троцкий был недалек от другого, более реалистического анекдота по поводу великого химика Сталина, который одинаково легко превращал людей в дерьмо, а дерьмо в людей!

Из рассуждений Троцкого вначале проистекал вывод, что Советскому Союзу необходима реформа, а отнюдь не революция. С середины 30-х гг., однако, Троцкий уже полагал, что только реформой дело не обойдется, хотя желаемая им революция должна носить только политический, но не социальный характер, так как в СССР сохраняется коллективная собственность на средства производства, то есть сохраняются социалистические производственные отношения, которые лишь необходимо привести в соответствие с надстройкой.

В предлагаемом издании содержится много констатирующих и полемических материалов, более или менее реалистически оценивающих внутреннее положение в СССР. Наибольшей заслугой Троцкого в этом анализе было, как нам представляется, понимание места и роли чиновничьей номенклатуры, все более превращавшейся в правящий слой. Мы полагаем, что Троцкий, несмотря на свой марксистский догматизм, а может быть, как это ни парадоксально звучит, даже благодаря ему был в таком понимании ближе к истине, нежели некоторые обществоведы, значительно более близкие к нашему времени (М. Восленский, М. Джилас и др.), полагающие, что номенклатура в СССР достаточно рано сформировалась в особый эксплуататорский класс[47].

Даже в последние годы жизни, уже находясь в Мексике, Троцкий, отмечая «буржуазный характер бюрократии», ее буржуазный уровень жизни, продолжал придерживаться мнения, что она представляет собой «новый паразитический слой», связанный общими интересами со сталинской диктатурой (бюрократия, по его мнению, поддерживала Сталина, потому что он надежно защищал ее привилегированное положение), но не новый эксплуататорский класс.

В то же время понимание Троцким промежуточного, межклассового положения номенклатуры, того факта, что она лишь стремится превратиться в господствующий класс, но не является таковым, проистекало не из понимания СССР как тоталитарной системы, где государство вместе с диктатором (коллективным или единоличным) возвышается над обществом, где в принципе не может быть господствующего класса, а существует господствующая клика. Восприятие номенклатуры, верное в принципе само по себе, носило у Троцкого служебный характер, ибо признание наличия господствующего класса означало бы признание завершения буржуазного перерождения.

Троцкий предпочитал писать о «двоевластии» в СССР. Заметим попутно, что большевикам, как стоявшим у власти, так и оппозиционным, очень нравился термин «двоевластие», позволявший им хотя бы в какой-то степени войти в пределы элементарной логики при характеристике сложных, многогранных социальных процессов, сохраняя в то же время свой схематизм. Концепция «двоевластия» в СССР при Сталине нужна была Троцкому для обоснования своего двойственного подхода к внутренним процессам в СССР и к его внешней политике, проводимой диктатором. Существо концепции состояло в том, что в СССР сохраняется хотя и дегенерирующая, извращенная, но все же диктатура пролетариата, основанная на коллективной собственности, что в правившей партии сохранились «здоровые» элементы, что многие аспекты внутренней и внешней политики руководства соответствовали интересам трудящихся, что оставалась возможность поворота на «ленинский путь».

В то же время возникновение оторванного от масс бюрократического слоя, его приход к власти, воплощенный в Сталине и его группе, ставил социалистическую перспективу СССР под серьезную угрозу буржуазной контрреволюции. Признавая, что «двоевластие» не может сохраняться долго, что оно неизбежно и в скором времени завершится то ли возвращением к ленинизму, то ли восстановлением капитализма, Троцкий до конца жизни, как мы уже отмечали, так и не признал, что в СССР произошел «буржуазный переворот», хотя и широко оперировал понятием «тоталитаризм». В конце 30-х гг. для характеристики политической власти в СССР он придумал новый термин «бюрократический абсолютизм».

Марксистско-ленинский догматизм мешал Троцкому увидеть реальную причинно-следственную связь. Он вновь и вновь повторял, что сталинский бюрократизм, «тоталитарный режим» являются пережитками, следствием отсталости России. Он не понимал и не мог понять, что речь идет не об исключении, а о правиле: сталинский режим возник в качестве политической формы тоталитаризма, причем зрелой, почти классической формы, но унаследованной от ленинского времени, ибо именно тогда стала формироваться в России тоталитарная система. Происходило же это именно вследствие утопичности идеи освобождения рабочего класса в ее марксистско-ленинском понимании. Как в целом верно отмечал Макс Истмен, Троцкий и его окружение видели сущность тоталитарного правления[48], «но обещали, что в значительно более передовой стране и в том случае, если группа будет иметь хороших лидеров и будет проводить подлинно пролетарскую политику, возникнет, как кролик из шляпы, общество свободных и равных [людей]»[49].

Для публикуемых документов, как и для других работ Троцкого, характерно связанное со сказанным поразительное сочетание глубины и даже прозорливости некоторых конкретных оценок со штампами и схематизмом в общих взглядах на сущность процессов, происходивших в СССР.

Пожалуй, наибольший морально-политический релятивизм, или, грубее говоря, беспринципность, вытекавшую из свойственного ему понимания сущности СССР, Троцкий проявил в характеристике советской внешней политики.

Уже в 1929 г. такое отношение четко выявилось в оценке советско-китайского конфликта на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Ряд оппозиционных коммунистических групп на Западе (германский Ленинбунд, французские синдикалисты, группировавшиеся вокруг Пьера Монатта, и др.) заняли позицию осуждения советской империалистической политики в этом конфликте, исходя из элементарного силлогизма. Состоял он в том, что Маньчжурия принадлежит Китаю, Китай имеет право на самостоятельность, следовательно, стремление СССР сохранить собственность на КВЖД есть проявление империалистического насилия. Конечно, оперировать только этим силлогизмом, который, кстати, был остро высмеян Троцким, было не совсем верно, существовали и другие варианты вспомнить историю, поставить вопрос о компенсациях и т. д. Но очевидно было, что втягивание в вооруженный конфликт с Китаем на китайской территории за имущество, находившееся там, в корне противоречило советским декларациям по поводу поддержки борьбы Китая за национальное самоопределение. Троцкий же в своих статьях и письмах пустился во все тяжкие, доказывая, что передать дорогу Китаю означало бы помешать китайской революции.

Но особенно рельефно противоречивость и необоснованность его позиции в защите агрессивного внешнеполитического курса СССР, то есть сталинской внешней политики, проявились в 1939–1940 гг., когда он, с одной стороны, резко критиковал пакт Гитлера — Сталина (более известный как пакт Риббентропа — Молотова, по имени подписавших соглашение министров иностранных дел двух держав), называл Сталина «интендантом Гитлера», а с другой стороны, полностью поддержал советское соучастие в нацистской агрессии — захват восточной части Польши, стран Балтии, агрессивную войну против Финляндии.

Особое негодование Троцкого вызывало то, что Сталин продолжал начатый еще при Ленине (это, естественно, Троцкий игнорировал или отрицал) курс на прямое подчинение своей воле зарубежных компартий и Коминтерна. Троцкий показывал, как Сталин использовал эти партии в интересах своих политических ходов на международной арене, добиваясь неукоснительного устранения тех руководителей, которые ему чем-то не угодили, и замены их рабски покорными. Троцкий писал о такого рода тасовании, как при игре в карты, руководителей компартии США Рутенберга, Ловстона, Фостера. Об обращении с европейскими партиями он высказывался еще в 1929 г.: «Братскими партиями» Сталин управляет, как старый турецкий паша управлял своей провинцией. Для Тельмана и Семара даже окрика не нужно: достаточно движения пальцем»[50].

В публикуемых документах, как и в других работах Троцкого, содержится обширная и в основе своей достоверная информация о внутреннем положении СССР, состоянии его экономики, политических поворотах сталинского руководства, все большей бюрократизации советского режима. Приблизительно до конца 1932 г. эти сведения поступали главным образом от открытых и тайных союзников, которым удавалось посылать «пророку в изгнании» свои документы и письма. Наиболее глубокие из них принадлежали перу Х.Г. Раковского, находившегося в ссылке в Барнауле[51]. Личных встреч, по-видимому, не было, если не считать визита Я.Г. Блюмкина, который был почти тотчас же после возвращения расстрелян за этот «криминальный» поступок. Параллельно с письмами, а после их прекращения фактически единственными источниками информации оставались критически анализируемые материалы советской и зарубежной печати, а также впечатления и материалы иностранцев, возвращавшихся из СССР. Последние охотно снабжали Троцкого самыми разнообразными сведениями, зная его отношение к сталинской власти и весьма острое перо.

Оценивая коллективизацию сельского хозяйства, Троцкий пророчески предрекал значительный подрыв и без того низкой его производительности, хотя вновь и вновь демонстрировал непонимание насильственных возможностей террористической власти. Отсюда проистекало ошибочное пророчество о неизбежности распада большинства колхозов.

Впрочем, в некоторых документах Троцкий ставил сталинскую «революцию сверху» под защиту, например отстаивая необходимость «раскулачивания», хотя и в несколько более мягких формах. Троцкий резко критиковал сверхинтенсивные темпы индустриализации, бюрократические нелепости в планировании. Он подчеркивал, что индустриализация проводится за счет рабочих, уровень жизни которых неуклонно падает. Первый пятилетний план он с полным основанием характеризовал как «экономический авантюризм».

Вместе с тем он не видел коренных пороков и противоречий советского планирования, неизбежности диспропорций и дефицитов, вытекавших из имманентно присущей советскому режиму невозможности учесть многомиллионные показатели в государственной экономике, вырванной из естественной регулирующей стихии рынка. Троцкий писал своему недолгому стороннику Виктору Сержу[52] в июне 1936 г., выражая совершенно необоснованный оптимизм и непонимание экономических реалий: «Планирование — это единственный путь, который обеспечит независимость и будущее развитие страны… Ясно, что только этот [советский] режим все еще способен на развитие производительных сил»[53].

Наибольшее негодование, наиболее острые критические стрелы, убийственный сарказм вызывала общая сталинская концепция построения социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения, сформулированная еще в 1924 г. и вскоре ставшая генеральной линией ВКП(б). Эта концепция, действительно замыкавшая социализм в рамки экономически отсталого СССР и противоречившая взглядам дооктябрьского Ленина, в известном смысле была развитием ленинской политики, начиная с Брестского мира с Германией 1918 г., но Троцкий в эмиграции решительно отказывался это признать, утверждая, что она является коренным отходом от ленинизма в целом. Главное, конечно, состояло в том, что «социализм в одной стране» был прямо противоположен концепции «перманентной революции», которую Троцкий отстаивал на протяжении десятилетий.

Троцкий доказывал, что сталинская теория носит националистический характер. Он даже называл ее национал-социализмом, разумеется не проводя никакой параллели с нацистами в Германии. Для автора созвучие, скорее всего, было в основном случайным, хотя, рассматривая явления в ретроспекции, можно было бы найти глубинные корни в этом внешнем совпадении понятий, характеризовавших сходные в своей основе и в то же время весьма отличавшиеся тоталитарные системы. В определенной мере в своей концепции «национал-социализма» Троцкий следовал, хотя и с прямо противоположных позиций, анализу эмигрантов — сторонников «сменовеховства» (Н.В. Устрялов и др.), которые утверждали, что в СССР происходит становление «национал-большевизма», революция 1917 г. необратима и необходимо возвращение на родину и содействие ее развитию[54].

Троцкий убеждал читателей его статей и книг в пораженческом характере концепции «революции в одной стране», ибо она, по его мнению, откладывала революцию в капиталистических и колониальных странах на десятилетия. Социализм в СССР в условиях капиталистического окружения можно строить, утверждал изгнанник, но построить его можно лишь в обществе свободы, равенства, материального и духовного изобилия, то есть после социалистической революции на Западе, которая, как он чрезмерно оптимистически полагал, была намного ближе, нежели социалистическое общество в СССР.

«Социализму в одной стране» Троцкий противопоставлял «перманентную революцию», которая теперь мыслилась как длительный и взаимосвязанный всемирный процесс политической и социальной борьбы, с самого начала содержащей социалистический потенциал, хотя и проходящий через различные этапы. Российская революция оправданна, полагал он, лишь постольку, поскольку она станет катализатором революций в странах зрелого капитализма. Концепция «перманентной революции» была близка взглядам Ленина в 1917 г., после победы Февральской революции в России, и отчасти после Октябрьского переворота, но в основном лишь до Брестского мира и уж во всяком случае до постепенного перехода к новой экономической политике в 1921 г.

Только политическими соображениями можно, видимо, объяснить, почему в голове этого образованного и сравнительно трезвого мыслителя совмещались положения о коллективной собственности, строительстве социализма в СССР с концепцией тоталитаризма в этой же стране. Почти невозможно представить себе, что это были плоды слепого догматизма, умозрительные писания, не прошедшие через мыслительный процесс, отторгаемый им. Значительно логичнее полагать, что выраженные им допущения носили служебный, инструментальный характер.

Комплексный анализ современного ему состояния СССР Троцкий дал в книге «Что такое Советский Союз и куда он идет?», изданной на русском языке в Париже в 1936 г., а в следующем году появившейся на английском, французском и испанском языках[55]. Советский режим здесь рассматривался как «рабочее государство», не являющееся социалистическим и управляемое «кастой, чуждой социализму». «Термидор» в СССР оценивался как уже свершившийся факт, а сталинская диктатура — как новый тип бонапартизма, управляющий тоталитарными методами. Только новая пролетарская революция может восстановить развитие СССР по социалистическому пути, делал вывод автор. Весьма своеобразным и неожиданным положением работы было утверждение о необходимости введения в СССР многопартийности.

В анализе международной обстановки, ситуации в отдельных странах, военных конфликтов 30-х гг. у Троцкого также было немало точных и тонких наблюдений. В ряде случаев ему были присущи оригинальные, подчас глубокие оценки явлений мировой экономической ситуации, в частности связанных с развитием конъюнктурного цикла под влиянием Великой депрессии 1929–1933 гг.

Он прозорливо обнаруживал рост влияния США, новые тенденции в англо-американском соперничестве в пользу великой заокеанской державы. Элементы трезвого учета реальных факторов можно встретить при рассмотрении ситуации в Индии, аграрного вопроса в Венгрии и многих других сюжетов.

Но особенно привлекают внимание рассуждения Троцкого в связи с ситуацией в Германии в начале 30-х гг., а затем — с приходом к власти нацистов и установлением их террористической диктатуры.

Уже с первых месяцев пребывания в эмиграции Троцкий бил тревогу в отношении опасной демагогии, роста политического и организационного влияния Национал-социалистической рабочей партии Германии.

В это время в документах Коминтерна, заявлениях советских лидеров и покорно повторявших их «мудрые указания» германских коммунистических вожаков во главе с недалеким и сервильным Эрнстом Тельманом нацистская опасность не просто недооценивалась, а фактически сводилась на нет, в качестве главного врага называлась социал-демократия, и прежде всего ее левое крыло. Затем, когда успехи нацистов в избирательной кампании стали очевидными и их рывок к власти общепризнанным, коммунистические «стратеги» стали тешить себя иллюзией, что приход Гитлера к власти окажется прологом социалистической революции в Германии. В противовес этому казенному оптимизму Троцкий во многих письмах и статьях предупреждал, что опасность нацизма в Германии налицо, что приход Гитлера к власти означает резкий откат назад в развитии не только Германии, но и всей Европы, что власть национал-социалистов чревата опасностью новой мировой войны. В 1931 г. Троцкий дал определение фашизма как «особой специфической диктатуры финансового капитала, которая вовсе не тождественна с империалистической диктатурой как таковой». Через два года такой подход лег в основу новой советско-коминтерновской дефиниции фашизма, хотя, разумеется, ее творцы отнюдь не ссылались на источник, по существу дела пойдя на примитивный плагиат.

Тревожные оценки стали особенно определенными после того, как в январе 1933 г. Гитлер возглавил правительство и нацисты начали установление своей террористической диктатуры, венчавшей тоталитарную систему. В отличие от многих наблюдателей того времени и мнений части историков впоследствии, Троцкий твердо оценил образование правительства Гитлера (он называл его вначале правительством Гитлера — Гугенберга) лишь в качестве начала установления нацистской диктатуры. Точно и образно он писал в феврале 1933 г.: «Государственный переворот [в Германии] проводится в рассрочку».

Буквально пророчески Троцкий оценивал перспективы агрессии Гитлера. Хотя в его высказываниях еще некоторое время продолжали звучать надежды на германскую революцию, он довольно точно прогнозировал не только объекты, но и время агрессии Германии, а также Японии. В 1935 г. он писал: «Сталинизм и фашизм, несмотря на огромные отличия в их социальной базе, — это симметрические явления. Многими своими чертами они демонстрируют убийственное сходство»[56].

Неизменно подчеркивая противоположность социальной базы обоих режимов — монополистический капитал в первом случае и рабочий класс во втором, Троцкий через два года уже не исключает возможности союза Гитлера со Сталиным. После же подписания осенью 1938 г. Мюнхенского соглашения западных держав с Германией о передаче последней Судетской области Чехословакии предположение о предстоявшей сделке двух тоталитарных диктаторов становится оформленным и высказывается мнение, что результатом этого будет новая мировая война и физическое уничтожение восточноевропейских евреев.

Именно как предложение начать дипломатический торг Троцкий оценил некоторые пассажи из доклада Сталина на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.), и эта оценка в основном совпадала с позицией ряда наиболее дальновидных западных наблюдателей. Когда же предположения стали реальностью и Сталин превратился в помощника Гитлера в разделе Восточной Европы, Троцкий стал высказывать мнение о неизбежности разрыва между ними и советско-германской войны.

Документы Троцкого, включая публикуемые в данном издании, убедительно свидетельствуют, что он был одним из очень немногих аналитиков, которые уже в первой половине 30-х гг. отчетливо представляли себе, что нацизм — это страшная угроза для европейской цивилизации.

Подобно советским пропагандистам, а также многим западным политологам, Троцкий называл национал-социалистическую власть в Германии фашистской диктатурой, хотя и толковал фашизм не столь расширительно, как большевистско-коминтерновские авторы, заложившие основы восприятия этого термина не как историко-социологической категории, а как грубого политического ругательства.

Троцкий отвергал и высмеивал оценку социал-демократии как социал-фашизма. Задолго до того, как Коминтерн в 1935 г. воспринял тактику народного фронта, он считал возможным сотрудничество руководимых им партий, групп и движений с социал-демократами.

Впрочем, в его отношении к реформистской социал-демократии прослеживается крайняя непоследовательность. После всевозможных разоблачений реформизма в первой половине 30-х гг. он вдруг в 1935 г. совершил удивительный тактический пируэт — одобрил вступление своих французских сторонников в Социалистическую партию («французский поворот»), назвал его смелым организационным шагом. Правда, долго сторонники Троцкого в Социалистической партии не удержались.

Анализ международной обстановки и ситуации в отдельных странах неизменно процеживался сквозь фильтр перспективы «мировой революции», которая являлась политическим воплощением теоретико-стратегической концепции «перманентной революции», о которой уже говорилось. Гипотетически Троцкий позволял себе предположить, что если мир еще десятилетие просуществует без революционных потрясений, то станет свидетелем непрерывного роста владычества США.

Но такое предположение выдвигалось лишь для того, чтобы объяснить его нереальность, несбыточность, фиктивность. С помощью цепи недоказанных и недоказуемых рассуждений Троцкий убеждал в неизбежности революционных потрясений в капиталистическом мире в самом скором времени. В качестве основной программной международной установки он выдвигал лозунг социалистических «Соединенных Штатов Европы». Что же касается США, то перспективу революционных потрясений в этой стране он прогнозировал осторожнее, хотя не исключал и ее.

Приход нацистов к власти в Германии был рубежом в тактических подходах Троцкого к задачам и организации международного движения его сторонников.

Как видно из настоящей публикации, Троцкий уделял большое внимание ситуации во Франции и в Испании в 30-х гг., образованию в этих странах народных фронтов с участием социалистов, коммунистов и других левых партий, правительств народного фронта, испанской гражданской войне 1936–1939 гг. Решительно осуждая компартии за их правительственные комбинации, предпринятые по команде Сталина, он полагал, что выживание как французской, так и испанской демократий возможно только на путях «перманентной революции», то есть непосредственного перехода к социалистическим преобразованиям. Пророчества Троцкого в этом смысле звучали весьма оптимистично. Он полагал, что забастовочная волна во Франции летом 1936 г. является началом социалистической революции («Французская революция началась», — писал он в июне 1936 г.), что к такому же результату могут привести уличные столкновения в испанском городе Барселоне через год, которые на самом деле были чреваты существенным подрывом сил испанских республиканцев.

Более того, выражалась надежда, почти уверенность, что испанская гражданская война окажется стимулом к революционному подъему в международном масштабе, подобно революции 1917 г. в России. «Советы повсюду» — таков был лозунг Троцкого и его сторонников во время войны в Испании. Троцкий даже собирался тайно переправиться в Испанию, чтобы лично возглавить революционные силы, но этот план в результате более трезвых размышлений был оставлен[57].

Иначе говоря, конкретные события текущей европейской, и не только европейской, истории, с их специфическими причинно-следственными связями Троцкий неизменно рассматривал через увеличительное стекло своей концепции «перманентной революции», которая объективно должна была вырваться за пределы как отдельной страны, так и узких рамок демократии. Крах этих надежд Троцкий связывал исключительно с «субъективным фактором» — отсутствием во Франции и Испании, а также в других странах массовых революционных партий. Немало гневных обличительных слов было произнесено по адресу испанских и французских коммунистических лидеров.

В любом случае каждый раз розовые прогнозы, вообще весьма часто свойственные нашему герою, терпели полное крушение.

Первоначально не только применительно к СССР, но и в международном масштабе группы и течения, враждебные официальному большевистскому и коминтерновскому курсу, рассматривались как своего рода «внутренняя» оппозиция, хотя и оказавшаяся вне компартий, ибо эти группы были удалены из партий, руководимых Москвой.

Троцкий сохранял курс объединенной оппозиции 1926–1927 гг., предусматривавший лишь острую критику политики Сталина и его сторонников в ВКП(б) и Коминтерне, которых именовал «центристами», а также «правых» (Н.И. Бухарина и его последователей в СССР и за его рубежами).

Впрочем, от «правых» уже к концу 1929 г. почти ничего не осталось, ибо Бухарин и близкие к нему А.И. Рыков и М.П. Томский покаялись, будучи снятыми с ответственных постов (Рыков еще год оставался главой правительства, но реальной власти уже не имел, и его устранение было предрешенным), а их последователи в зарубежных компартиях либо последовали примеру старших советских товарищей, либо были исключены. Троцкий добивался изменения политического курса ВКП(б) и Коминтерна путем фактического принятия его платформы. Естественно, это могло произойти только при условии отстранения от руководства Сталина, что в конце 20-х — начале 30-х гг. было уже практически невозможно.

Применительно к организациям своих сторонников вождь оппозиции проявлял четко прослеживаемую по документам двойственность — он отказывался считать их объединения параллельными компартиями и называл эти объединения оппозиционными группами, течениями, лигами и т. п., но в то же время добивался их внутренней структуризации, строгой дисциплины в них, единой идеологии, то есть фактически они рассматривались если не как партии, то, по крайней мере, в качестве зачатков партий. Было образовано и международное объединение этих групп во главе с едва подававшими признаки жизни Международным бюро и Международным секретариатом, находившимися в Париже.

Планы были весьма обширными. Предполагалось, например, уже в 1929 г. создать крупный международный журнал под условным наименованием «Оппозиция», который сцементировал бы гетерогенные группы в разных странах вокруг единой политической идеологии. Но создать такой журнал так и не удалось. Международный секретариат оказался в состоянии лишь изредка, без какой-либо периодичности, выпускать свой бюллетень.

С самого начала, как это обычно бывает с мелкими отколовшимися политическими единицами, в оппозиционных группах и между ними происходили острые столкновения по вопросам догматики, организации, личного престижа. Последний мотив был немаловажным, ибо вокруг оппозиционных коммунистических групп терлось немало авантюристов, мошенников и тайных агентов советских спецслужб, о чем мы уже упоминали в другой связи.

Соперничавшие политики и политиканы часто стремились привлечь Троцкого в качестве своего защитника и арбитра, и он обычно охотно, хотя и весьма неосторожно ввязывался во всевозможные конфликты и дрязги, хотя подчас и старался соблюсти позицию отца-примирителя. Эта поза, однако, ему редко удавалась, хотя окружавшие и смотрели на него снизу вверх, а он сам всячески поощрял такую иерархию, сочетая ее с внешним демократизмом. Последний, впрочем, призван был вновь и вновь продемонстрировать величие его носителя.

В течение всех лет своей политической деятельности Троцкий держался особняком и свысока с окружающими. У него почти не было личных друзей. Только двоих из товарищей по партии — Христиана Раковского и Адольфа Иоффе — он удостаивал такого определения (Иоффе покончил жизнь самоубийством в 1927 г., а Раковский с 1928 г. находился в ссылке). Будучи убежденным в своей постоянной теоретической и политической правоте, обладая острым аналитическим умом и жалящим пером, Троцкий в ту пору, когда он был в числе советско-большевистских вождей, никогда не снисходил до мещанского, как он полагал, уровня других партийных боссов.

На заседаниях политбюро, когда обсуждались вопросы, не представлявшие для него интереса, он демонстративно читал французские романы на языке оригинала, что вызывало естественную озлобленность всех этих явно провинциальных сталиных и молотовых, калининых и орджоникидзе. В книге воспоминаний, впервые изданной в 1930 г. в Берлине, Троцкий писал о времени своего пребывания в высшем партийном эшелоне: «Если я не участвовал в тех развлечениях, которые все больше входили в нрав нового правящего слоя, то не из моральных принципов, а из нежелания подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связываемые с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня. Новая верхушка чувствовала, что я не подхожу к этому образу жизни. Меня даже и не пытались привлечь к нему. По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении, и участники расходились с некоторым конфузом за себя и с некоторой враждебностью ко мне. Вот это и означало, если угодно, что я начал терять власть»[58].

Почти такой же стиль взаимоотношений Троцкий сохранил и в эмиграции. Обычно он был вежлив и приветлив со своими сотрудниками. Хотя временами у него и бывали приступы раздражения и чуть ли не истерические вспышки, он, как правило, стремился держать себя в руках. Но весь стиль поведения подчеркивал собственное величие и политическую миссию.

Секретари и посетители вспоминали, что пиджак Троцкого всегда был застегнут на все пуговицы, галстук затянут, походка прямая, спина ровная. Будучи требовательным к себе и не допуская, как правило, послаблений, он предъявлял столь же высокие и даже иногда намного большие требования к окружающим, считая любое проявление жизненных начал «мелкобуржуазной распущенностью», если не изменой.

Сам Троцкий мог позволить себе, хотя и изредка и, пожалуй, только в качестве стимула для работы, такие удовольствия, как охота и рыбная ловля, дневной сон. Он не чурался, хотя и в качестве третьестепенного занятия, любовной интриги. Но подобное поведение со стороны окружающих было бы совершенно немыслимым. Жан Хейженоорт, помощник и секретарь Троцкого в эмиграции, писал о взгляде своего шефа — «властном и уверенном в этой властности»[59]. Тот же Хейженоорт вспоминал, что, когда в Мексике приехавшая туда супруга Жана вступила в легкий бытовой спор с женой Троцкого Натальей Седовой, нарушившая этикет дама была немедленно отправлена домой, во Францию[60].

По документам можно легко проследить, как постепенно Троцкий порывал со своими сторонниками на Западе, которых поначалу было не так уж мало, пока в конце концов не оказался в почти полном политическом и личностном одиночестве. Старые товарищи и соратники превращались во врагов. Среди них были значительные и способные политики и организаторы. Можно назвать имена французов П. Навилля и Ж. Молинье, испанца А. Нина, немцев К. Ландау и О. Зейпольда, чехов Э. Буриана и Х. Леноровича, американца М. Шахтмана и многих других.

Пожалуй, особенно сложными и противоречивыми были взаимоотношения с американским журналистом Максом Истменом, являвшимся недолгое время в первой половине 20-х гг. коммунистом. Адресованные ему письма Троцкого широко представлены в этом издании. Истмен приехал в Россию в 1922 г. и вскоре стал изучать биографию Троцкого, чему последний явно покровительствовал. В 1924 г. Троцкий пересказал Истмену содержание ленинского «завещания» («Письма к съезду»), информацию о котором Истмен включил в свою книгу, написанную в том же году после отъезда из СССР и вскоре изданную[61]. Троцкий ответил в свойственной большевикам манере: по требованию своих собратьев по политбюро он опубликовал заявление в журнале «Большевик», в котором отмежевался от Истмена и заявил, что никакого завещания Ленин, мол, не оставлял[62].

Поведение кумира вызвало у журналиста шок. Тем не менее именно ему в 1926 г. был тайком передан (безусловно, с санкции Троцкого) полный текст пресловутого ленинского письма, который Истмен немедленно опубликовал[63].

Когда же Троцкий оказался в эмиграции, его отношения с Истменом возобновились — свое прошлое поведение он объяснял тем, что «партия всегда права». Осадок в душе журналиста сохранился, однако, и в следующие годы. Истмен стал переводчиком и литературным агентом Троцкого. В 1932 г. они встречались на Принкипо, причем журналист уже очень скоро понял глубокое безразличие его гостеприимного хозяина к мнению оппонентов.

В следующие годы между Троцким и Истменом происходили разрывы и новые сближения. Троцкий восхищался мастерством, с которым Истмен перевел его «Историю русской революции» и другие работы, и в то же время злобно бичевал его книги, особенно «Художники в мундирах» (о фанатизме и бюрократизме в руководстве советской художественной литературой). Когда же Истмен присоединился к группе либеральных и социал-демократических деятелей, поставивших вопрос о виновниках кровавого подавления Кронштадтского восстания 1921 г., в частности об ответственности Троцкого за это злодеяние, а затем выпустил книги, доказывавшие неудачу социализма и провал учения Ленина, произошел окончательный разрыв[64].

Во взаимоотношениях с Истменом и другими левыми деятелями Троцкий подчас, казалось бы, удерживал себя, стремился не допустить полного отчуждения. Во многих случаях тон критики в документах Троцкого вроде бы даже дружеский, не исключающий возможности сближения, преодоления разногласий, но и в этих, как и во многих других случаях, когда автор метал в своих оппонентов остро заточенные стрелы, объектам критики давалось понять, насколько глубока интеллектуальная, теоретическая разница между ними и автором.

Убийственный сарказм, чувство негодования, политические клише невозможно было заслонить вполне приязненными обращениями вроде «дорогой друг», и почти во всех случаях, раньше или позже, следовал неизбежный разрыв. Нередко Троцкий пытался внушить своим сторонникам необходимость спокойного, товарищеского тона полемики, но сам он почти никогда не следовал собственным поучениям. В свою очередь, в ответ на стремление некоторых сторонников побудить его щадить самолюбие, самоуважение других групп и деятелей, Троцкий разражался гневными филиппиками. Примеры такого рода можно встретить в предлагаемом издании в изобилии.

Крайность в оценках, высокомерный тон, намерение «резать правду-матку в глаза» — так, как он ее понимал, отталкивали от Троцкого левых интеллектуалов, которые стремились понять и даже разделить его антисталинские настроения. Особенно много таковых было в США.

Подчас Троцкий вроде бы пытался примирить своих сторонников, упрекал их в групповщине, но делал это в настолько жалящем полемическом тоне, что это могло привести лишь к обострению фракционных свар. В предлагаемых томах опубликован ряд писем порвавшим с официальными компартиями западным деятелям, которые позже по тем или иным причинам не угодили руководителю альтернативного коммунистического движения — Троцкий вроде бы пытался сохранить с ними неплохие отношения, но по существу дела рвал их своим тоном.

Даже такой верный и последовательный ученик Троцкого, каковым был его сын Л. Седов, в письме Виктору Сержу упрекал отца в отсутствии терпимости, в грубости, в желании унизить оппонента и даже уничтожить его[65]. О том, что это было не результатом минутного настроения, а сложившимся мнением, свидетельствуют те же интонации в письме, посланном матери, Н.И. Седовой, 16 апреля 1936 г.: «…Мне кажется, что все папины недостатки с возрастом не смягчаются, а, видимо, в связи с изоляцией, болезнью, трудными условиями — трудными беспримерно — углубляются. Его нетерпимость, горячность, дергание, даже грубость и желание оскорбить, задеть, уничтожить — усиливаются. Причем это не только «личное», но прямо какой-то метод, и вряд ли хороший метод»[66].

Единственным случаем, когда после разрыва было восстановлено личное сотрудничество и даже дружба, было возвращение в число близких друзей Анри Росмера, видного французского левого деятеля. На догматизм, замкнутость, обидчивость, чувства ревности и зависти, вообще свойственные участникам мелких групп, оказывавшихся не в состоянии получить массовую поддержку, накладывались личные качества самого Троцкого, отмеченные Седовым, к которым следует прибавить непреклонную уверенность «пророка» в собственной правоте, непримиримость к инакомыслию, разящий сарказм.

Документы показывают, какие непрерывные ссоры и склоки происходили между оппозиционными группировками и внутри них, как эти группы понапрасну подрывали и растрачивали собственные силы в конфликтах, как Троцкий, вместо того чтобы гасить их, подчас сам разжигал взаимную неприязнь. Недаром в кругу тех, кто хорошо знал нравы этой среды, говорили: «Когда встречаются двое троцкистов, они высказывают три разных мнения»[67]. Любопытно, что склоки и свары между «троцкистами» продолжались даже в советских застенках. Известный сторонник Троцкого Борис Эльцин (никакого отношения к будущему президенту Российской Федерации не имевший) признавал: «Нет двух товарищей, которые придерживались бы одного мнения, — нас объединяет только ГПУ»[68].

Можно привести сколько угодно примеров, какие хлесткие, оскорбительные эпитеты применял Троцкий по отношению к тем сторонникам (или бывшим сторонникам), которые ему не угодили. П. Навилля он называл «флюгером», готовым на политическую измену. У приверженцев итальянского «левого» коммуниста А. Бордиги была «каша мыслей» — худшей он не встречал. Болезнь «суваринизма» (то есть свойства французского деятеля Б. Суварина) — «болезнь паралича политической воли при гипертрофировании резонерства». М. Истмена Троцкий в 1933 г. обвинил в «страшном грехе» — «мелкобуржуазном ревизионизме». О Г. Брандлере Троцкий писал, что тот «не умеет отличить лицо революции от ее спины».

Троцкий полагал, что обладает монополией на истину. Для него почти равно враждебными были как правоверные коммунисты-сталинисты, так и оппозиционеры, хотя бы в чем-то не согласные с ним. Ведь, по его мнению, «кроме марксистской оппозиции, существует и оппортунистическая», и последняя, мол, «борется против мелкого дьявола, опираясь на сатану»[69].

Троцкий проявлял полное непонимание человеческих слабостей своих бывших соратников, которые довольно легко шли на унизительную капитуляцию перед Сталиным, — их еще не избивали, не заставляли выстаивать многие сутки без сна на конвейерных допросах, не запирали зимой полуголых в промерзших камерах-карцерах — все это еще впереди. Пока же у бывших оппозиционеров проявлялся инстинкт не выжить любой ценой, а возвратиться к комфортной или хотя бы приличной жизни, вновь приобщиться к властным структурам, хотя бы на значительно менее важных ролях. Бывший же лидер коммунистической оппозиции стремился соблюсти хорошую мину. В прямом противоречии со своей еще недавней дружеской перепиской с единомышленниками он, узнав о покаянном заявлении Е.А. Преображенского, К.Б. Радека и И.Т. Смилги от 10 июля 1929 г., заявил, что они-де «давно уже представляют собой мертвые души» и что все эти «отходы» «только временно задержат борьбу оппозиции, но не остановят ее»[70].

Причины сохранения такого положения в неустойчивой среде сторонников Троцкого, в его взаимоотношениях с ними были многообразными. В значительной степени это объяснялось тем, что они во главе со своим вдохновителем и руководителем, по существу дела, варились в собственном соку, не были в состоянии опереться на сколько-нибудь широкие слои населения, тем более на рабочий класс, выразителями интересов которого себя объявляли.

В первые годы эмиграции Троцкий был весьма озабочен привлечением в свои организации рабочих, созданием рабочих кружков, обещал посылать в эти кружки написанные им работы, которые использовались бы для коллективного чтения. Сознавая свой и своих сторонников отрыв от рабочей массы, он находил ему какие угодно причины, кроме существовавших в действительности — нежелания следовать утопическим схемам «перманентной революции», стремления обеспечить себе и своей семье достойную, по возможности зажиточную жизнь, не пускаясь на весьма рискованные революционные эксперименты. Подчас Троцкий предлагал чисто бюрократические рецепты преодоления оторванности групп его сторонников от пролетариата, например создание неких «рабочих комитетов печати», которые, разумеется, ничего не могли изменить.

Троцкий был настроен чрезвычайно оптимистически, и это отчетливо проявлялось в его публицистике и корреспонденции. Он крайне переоценивал влияние своих сторонников не только на Западе, но и в СССР. В начале 30-х гг., когда он уже потерял почти всех своих приверженцев в СССР, он все еще считал «русскую секцию» Интернациональной левой оппозиции самой крупной. В 1932 г. он оценивал положение русской оппозиции как «подъем». Если такая оценка и имела некоторый смысл, то только в том, что в СССР действительно было несколько тысяч человек, являвшихся то ли бывшими, ныне отрекшимися сторонниками Троцкого, то ли его последователями, пребывавшими в ссылке, концентрационных лагерях и в тюрьмах. В 1930 г. советские спецслужбы разгромили и несколько тайных групп сторонников Троцкого, состоявших из политических эмигрантов и иностранных коммунистов, обучавшихся в учебных заведениях ВКП(б). Анализ разгрома одной из таких групп — китайской — дан в монографии А.В. Панцова[71].

Но официальный оптимизм у дальновидного и опытного политика не мог срабатывать постоянно. Время от времени он признавал крах своего движения в СССР, неуклонную потерю сторонников и вынужден был довольствоваться лишь весьма слабыми утешениями вроде того, что содержалось в письме в СССР от 26 ноября 1929 г.: «Пусть останется в ссылке не 350 верных своему знамени, а 35 человек, даже три человека — останется знамя, останется стратегическая линия, останется будущее». Утешения были более чем зыбкими, и Троцкий не мог не осознавать этого.

Отсюда проистекал поиск виновников политических провалов, возложение вины на партнеров, которые хотя бы в чем-то не были с ним согласны, превращение мух в слонов, взаимные обиды и подозрительность.

Слабость и разобщенность оппозиционных организаций объяснялись, далее, тем, что к ним в то или иное время примыкали самые разнообразные группы и лица, которых подчас объединяло только одно — недовольство сталинским режимом в СССР и господством ВКП(б), в частности, в лице Сталина и его клевретов, в Коминтерне (некоторые отошли от Коминтерна или были исключены из него еще при Ленине, будучи недовольными ленинско-зиновьевскими методами руководства и большевистскими политическими установками). Кроме того, значительную часть среди оппозиционеров составляла молодежь без существенного образования и опыта, но уверенная в полной своей непогрешимости, смотревшая сверху вниз на старшее поколение. Немалую роль играло личное соперничество и другие личностные соображения, иногда даже материально-карьерного свойства.

Наконец, и это было последним лишь по счету, но не по значению, догматический характер марксистского учения сам по себе, полемическая нетерпимость Маркса углублялись догматизмом и нетерпимостью нескольких поколений его последователей, среди которых Ленин и Троцкий занимали далеко не последние места. Безапелляционность, как мы уже отмечали, была немаловажной чертой Троцкого на протяжении большей части его политической жизни. Общение с Лениным, безусловно, подкрепило это далеко не лучшее для политического деятеля свойство.

Уже выдвинув в 1933 г. задачу создания в Германии новой компартии, Троцкий еще на протяжении нескольких месяцев оттягивал свой открытый разрыв не только со сталинской группой, но и с ВКП(б) и Коминтерном в целом. Лишь с большими оговорками можно согласиться с американским исследователем Дж. Арчем Гетти, полагающим, что за странной медлительностью в эти месяцы скрывалась его последняя попытка возвратиться в кремлевское руководство. Именно этим Арч Гетти объясняет, что между серией публикаций в «Бюллетене оппозиции» в марте с призывом к созданию новой германской компартии и заявлениями о том, что Ком интерн мертв и бюрократический режим в СССР может быть свергнут только силой (июль), прошло долгих четыре месяца. Автор обосновывает это тем, что именно после призыва к созданию новой германской компартии, но до заявления о полном разрыве с ВКП(б) и Коминтерном (точнее, фактически одновременно с первым) Троцкий направил политбюро ЦК ВКП(б) секретное письмо, в котором, имея в виду неизбежную, по его мнению, хозяйственную катастрофу в СССР, обращался к «чувству ответственности» советских иерархов, призывая их использовать поддержку оппозиции и свое возвращение в партию с обязательством воздерживаться от критики[72]. Не получив ответа, Троцкий 13 мая сделал заявление для прессы и передал журналистам текст письма[73]. По мнению Арча Гетти, предложение Троцкого о возвращении в СССР для конструктивной руководящей работы носило серьезный характер, и он опирался при этом на созданный оппозиционерами различных направлений тайный антисталинский блок в СССР[74].

С Арчем Гетти можно согласиться лишь в том, что четырехмесячный интервал между заявлением о разрыве с компартией Германии и заявлением о разрыве с Коминтерном и ВКП(б) был прямо связан с письмом в ЦК ВКП(б). Но можно ли считать это письмо проявлением искреннего стремления к примирению? Нам думается, что для этого нет никаких оснований.

Во-первых, Троцкий отлично сознавал крайнюю слабость, фактическую беспомощность той попытки объединения оппозиционных сил в СССР, которая была предпринята в 1932 г.

Во-вторых, он должен был прекрасно понимать, что беспощадное подавление объединенной оппозиции, которое сталинская группа осуществила в предыдущие годы, было предпринято отнюдь не для того, чтобы принять теперь ее лидера в свои распростертые объятия, не говоря уже о явной нереальности обещания Троцкого воздерживаться от критики.

Троцкий, разумеется, не знал о той резолюции, которую начертал Сталин на предыдущем его обращении в ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1931 г. по поводу судебной тяжбы с германским издателем Шуманом. Дело было связано с отказом Троцкого сотрудничать с этим издателем и выполнять подписанный с ним договор, ибо Шуман, как оказалось, напечатал книгу А.Ф. Керенского. В связи с рассмотрением дела в суде изгнанник считал, что московские лидеры должны представить в суд материалы, защищающие честь партии большевиков и ее руководителя Ленина («Объяснение по поводу заявления Шумана суду» публикуется в данном издании). Резолюция Сталина гласила: «Думаю, что господина Троцкого, этого пахана и меньшевистского шарлатана, следовало бы огреть по голове через ИККИ [Исполком Коминтерна]. Пусть знает свое место»[75]. Повторяем, Троцкий не знал об этой резолюции, которая стала известна только сравнительно недавно. Но мог ли он ждать чего-либо иного от кремлевского владыки? Думать так означало бы считать Троцкого не опытным политическим деятелем, а подмастерьем в ремесле политика. Данное соображение следует тем более отнести к 1933 г.

Наконец, возвращение в СССР означало бы крах претензий Троцкого на руководящую роль как в самой стране, так и в международном революционном движении, а это для нашего героя было совершенно немыслимо, равнозначно политической гибели.

Зачем же в таком случае было послано злосчастное письмо? Мы убеждены, что цель письма состояла только в том, чтобы продемонстрировать свою добрую волю, свою готовность к единству. Но продемонстрировать ее не советским лидерам, а своим сторонникам, а также беспристрастным наблюдателям на Западе, убедить их, что действительным виновником окончательного политического разрыва является не оппозиционное течение, а официальное руководство ВКП(б).

Иначе говоря, письмо было тактическим ходом, заранее рассчитанным на решительный отказ и последующую публикацию этого «секретного» документа. Об этом свидетельствует сопроводительное письмо от 3 мая 1933 г., «рассекречивавшее» обращение к большевистским властям. В нем говорилось: «При сем препровождается несколько копий секретного письма в Политбюро. Так как законный срок прошел, то письмо перестает быть секретным, хотя и не предназначено для опубликования. Лучше рассылать его «избранным», в том числе и дипломатам (не забыть Коллонтай, [Антонова-]Овсеенко и пр.). Я считаю возможным предоставить иностранным товарищам [возможность] цитировать это письмо на собраниях, если им это понадобится. Использованное в таком виде, оно произведет большее впечатление, чем в печатном виде»[76].

Думается, что скрытый мотив отправления «секретного» письма в Москву раскрывается здесь достаточно очевидно.

Так или иначе, первая половина 1933 г. представляла собой важный рубеж в жизни Троцкого. 17 июля 1933 г. он, получив визу правительства Франции, вместе с супругой покинул Турцию на итальянском пароходе и 24 июля прибыл во французский порт Марсель.

Вначале Троцкий проживал в местечке Сан-Пале вблизи г. Руайан в устье реки Жиронда, а с 1 ноября — в небольшом городе Барбизон возле Парижа. Такая ситуация создавала серьезные затруднения для общественной деятельности, но, как показало близкое будущее, была единственно приемлемой как с точки зрения безопасности, так и перспектив пребывания в стране.

В середине апреля 1934 г. местные власти сделали пребывание Троцкого в Барбизоне общеизвестным, и развернулась массированная кампания за его депортацию, в которой равно активно участвовали как компартия, так и праворадикальные силы. Правительство Г. Думерга под этим давлением приняло решение об изгнании Троцкого, но не могло вначале его реализовать, так как ни одно другое государство не соглашалось его принять. Изгнанник вынужден был переезжать с места на место, пока, наконец, не поселился с разрешения властей в альпийской деревне Домен. Здесь он находился около года, с июля 1934 по июнь 1935 г., когда в конце концов получил санкцию правительства Норвегии, где у власти стояли социалисты, иммигрировать в эту страну.

Пребывание в Норвегии оказалось, однако, кратким и драматическим. Вскоре после убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 г. советские власти, начавшие массовые аресты, которые являлись прелюдией к Большому террору 1936–1938 гг., стали обвинять Троцкого вначале в организации этого убийства, а затем в связях с «империалистическими державами», саботаже, подрывной деятельности, шпионаже и пр. Правительству Норвегии недвусмысленно разъяснялось, что дальнейшее пребывание Троцкого на территории этой страны влечет за собой ответные карательные действия СССР. Норвегии, в частности, угрожали, что будут прекращены закупки сельди у ее фирм, и такой демарш был значительно весомее, нежели соображения по поводу права политического убежища.

В августе 1936 г. банда правых экстремистов совершила нападение на дом, в котором жил Троцкий. Вслед за этим, через два дня после вынесения смертного приговора на первом московском «открытом» судебном фарсе Г.Е. Зиновьеву, Л.Б. Каменеву и другим подсудимым, за спиной которых якобы стоял Троцкий, 26 августа правительство Норвегии потребовало от него подписания заявления о полном отказе от политической деятельности. Требование было отвергнуто, и Троцкий оказался под домашним арестом. В основном неудачей окончились его попытки использовать суд над теми, кто осуществил нападение на его жилье, для разоблачения обвинений и разъяснения своей ситуации.

Троцкий фактически находился на положении заключенного до января 1937 г., когда правительством Мексики во главе с президентом Ласаро Карденасом ему было предоставлено право почетного политического убежища.

Главным содержанием французского и норвежского изгнания — второго этапа деятельности Троцкого после депортации из СССР — был его переход к созданию самостоятельной международной организации своих сторонников на базе полного разрыва с Коминтерном.

В первые годы эмиграции Троцкий, как мы уже отмечали, рассматривал группы последователей его взглядов лишь как «оппозицию большевиков-ленинцев», добивавшихся отстранения «центристов» и «правых» от руководства, осуществления своей программы хозяйственных и политических реформ в СССР, поворота Ком интерна к «подлинно революционному курсу» и, естественно, возвращения оппозиционеров в официальное коммунистическое движение, в руководство СССР. Все эти действия «троцкисты» намеревались осуществить мирным путем, в частности привлекая на свою сторону основную массу активных членов ВКП(б) и других компартий.

Вполне понятно, что на первом этапе наибольшее внимание Троцкий придавал попыткам продолжить свою агитацию в СССР. Поначалу ему удавалось поддерживать письменную связь со своими тайными и открытыми сторонниками (последние, как правило, находились в заключении и в ссылке). Именно на них в первую очередь был рассчитан «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)», который с большим трудом все же проникал в СССР. Но тончайшая струя, по которой оппозиционный журнал поступал в Советский Союз, причем почти исключительно в Москву, постепенно пересыхала. Основными «реципиентами» устойчиво, до прекращения выхода журнала, оставались только высшие большевистские иерархи. «Бюллетень оппозиции» издавался малым тиражом, не превышавшим 1 тыс. экземпляров.

В 1929 г. Троцкий попытался использовать для восстановления связей со своими сторонниками посетившего его на Принкипо бывшего сотрудника его аппарата, а к этому времени работника ОГПУ Я.Г. Блюмкина. Этот бывший левый эсер, служивший в ВЧК и в июле 1918 г. убивший германского посла в Москве Мирбаха (убийство было совершено вместе с другим сотрудником ВЧК Н. Андреевым), а позже амнистированный, ставший большевиком, был отпетым авантюристом, которому не давали покоя лавры всемирно известных шпионов и диверсантов вроде Лоуренса Аравийского или Сиднея Рейли[77]. Через Блюмкина в Москву было передано директивное письмо, которое публикуется в данном издании.

Однако миссия Блюмкина была раскрыта (к этому, как считали тогда, приложил руку К.Б. Радек, о котором Троцкий в своем письме отзывался весьма презрительно, хотя достоверных данных о причастности Радека к расправе над Блюмкиным не было, а позже оказалось, что Блюмкин был выдан его любовницей). Чекист был арестован и расстрелян. Надежды Троцкого, что его дело станет «судом Сакко и Ванцетти» для левой оппозиции, то есть всколыхнет бурю протеста, оказались втуне. Призывы на этот счет не встретили поддержки западной общественности.

В первые годы изгнания Троцкий получал из СССР письма от своих нераскаявшихся сторонников, а также рядовых коммунистов. В этих письмах содержалась информация о жизни в СССР, о процессе все большей бюрократизации партийного и государственного аппарата, политических репрессиях, а также о попытках оппозиционных выступлений и их подавлении. Часть писем в препарированном виде была опубликована в «Бюллетене оппозиции». За границу подчас удавалось переправлять и более значительные не только по содержанию, но и по объему произведения оппозиционеров. Среди них наиболее важны были статьи и заявления Х.Г. Раковского, находившегося в ссылке в Барнауле, прежде всего его знаменитое «Письмо тов. В.», содержавшее вдумчивый, хотя и не выходивший за пределы марксистско-ленинской догматики анализ существа и причин формирования бюрократического слоя в СССР[78].

По-видимому, письма и другие материалы поступали Троцкому по различным каналам.

Есть свидетельства, что часть из них он получал непосредственно на Принкипо, скорее всего в результате небрежности местной агентуры ОГПУ. Ведавший ею, а затем переметнувшийся на Запад Г.С. Агабеков писал, что резидентура в Стамбуле организовала просмотр писем, «поступавших на имя Троцкого». «Несколько таких писем при мне было получено из Москвы. Они носили официальный характер. Некоторые издатели и журналисты обращались к Троцкому с вопросами и предложениями. Впоследствии было решено таких писем не задерживать и пропускать их Троцкому»[79].

Другим путем было использование своего рода курьеров — тайных симпатизантов, выезжавших за границу и в командировки. Французский писатель П. Навилль, являвшийся некоторое время сторонником Троцкого, свидетельствовал, что он получил в Париже сообщение от того же Раковского на нескольких кусочках картона, которые были вшиты в лацканы пальто (естественно, он не указывает, кто именно был владельцем этого пальто)[80].

В архиве Троцкого отложился ряд писем из СССР, написанных в соответствии с достаточно наивными, самодеятельными правилами конспирации — измененным почерком, печатными буквами и т. п.[81]

В то же время надо отметить, что некоторые «письма из СССР», публиковавшиеся в «Бюллетене оппозиции» в первые годы его существования, сочинялись самим Троцким или же Л.Л. Седовым. В архиве сохранилось, например, «Письмо из Москвы» за 1931 г., написанное Троцким от руки с явными следами его собственного авторства[82].

Связь Троцкого с его сторонниками в СССР почти полностью прекратилась к концу 1932 г. Правда, этот год принес новые ожидания, оказавшиеся, увы, несбыточными. В письмах, полученных из СССР осенью 1932 г., содержались оптимистические факты, которые, казалось бы, свидетельствовали об усилении в СССР оппозиционных настроений. Один корреспондент сообщал из Москвы об эволюции молодежи в сторону оппозиции и в то же время о ее недовольстве «одними теоретическими рассуждениями» оппозиционеров, о желании организационного оформления. В письме говорилось также о стремлении найти «новый путь», чтобы не повторять ошибок прежней оппозиции, о притоке новых людей, ранее с оппозицией не связанных, и т. п.[83]

К такого рода сообщениям и оценкам надо было подходить крайне осторожно. Во-первых, сообщались они сторонниками Троцкого, которые еще не капитулировали, а для них было свойственно приукрашивание реального положения вещей. Во-вторых, из писем было видно, что далее «кухонных разговоров» недовольные идти не собирались. Наконец, ни один из ранее активных и известных оппозиционеров в корреспонденции не упоминался, и было очевидно, что о возобновлении организационной, тем более легальной активной деятельности нечего было и мечтать. Тем не менее Троцкий воспринял полученные сведения как своего рода сигнал.

В 1932 г. он направил ряд писем бывшим ведущим оппозиционерам, в том числе К.Б. Радеку, Г.Я. Сокольникову, Е.А. Преображенскому. Содержание этих писем пока неизвестно, в архиве Троцкого сохранились лишь почтовые квитанции, и это, как справедливо отмечает Арч Гетти, странно, так как Троцкий внимательно следил, чтобы копии писем оставались в его распоряжении. Не исключено, что письма из архива были изъяты позже[84].

Странно и то, что письма отправлялись по почте, хотя Троцкому отлично было известно, что за всеми бывшими оппозиционерами, какие бы высокие посты они потом ни занимали, ведется непрерывное наблюдение со стороны советских спецслужб. Вполне вероятно, что в письмах была предпринята попытка убедить адресатов возобновить оппозиционную деятельность. Но, с другой стороны, имея в виду характер отправления этих писем, не была ли это просто провокация против бывших сторонников, теперь ставших слугами режима? Не хотелось бы в это верить, но исключить таковую возможность нельзя.

Вслед за этим необычным актом побывавший в Берлине бывший оппозиционер Е.С. Гольцман передал Троцкому через Л.Л. Седова предложение И.Н. Смирнова и других бывших соратников о создании тайного оппозиционного блока бывших участников объединенной оппозиции, членов группы В.В. Ломинадзе и других недовольных членов партии. Троцкий одобрил эту идею. Судя по дальнейшей информации, таковой блок был образован[85].

Однако то ли эта информация была слишком поспешной, то ли в действительности речь шла лишь о взаимном прощупывании, то ли, наконец, блок был создан только формально, но, во всяком случае, никаких признаков жизнедеятельности он так и не подал. Совершенно очевидно при этом, что, если бы даже какие-то попытки активности и были проявлены, они были бы немедленно сокрушены репрессивным аппаратом. В том же 1932 г. И.Н. Смирнов, Е.А. Преображенский и другие бывшие сторонники Троцкого были заключены в тюрьму, Каменев и Зиновьев сосланы за то, что, зная о существовании антисталинской группы М.Н. Рютина, не сообщили о ней властям. Принимая желаемое за действительное, Л.Л. Седов написал отцу, что аресты охватили лишь верхний слой блока, а низовые кадры сохранились[86]. Восприняв и эту информацию как достоверную, Троцкий попытался через англичанина Г. Викса передать рукописное письмо своим сторонникам в СССР[87]. Но никакой реакции не последовало.

Сказанное позволяет поставить под сомнение утверждение Арча Гетти, что оппозиционный блок был действительно сформирован в 1932 г., хотя его величину и силу определить невозможно[88].

По существу дела, к концу 1932 г. Троцкий потерял какое-либо влияние в ВКП(б), сохранив его лишь среди бывших членов партии, находившихся теперь в заключении и ссылке; впрочем, там оставались, за весьма редким исключением (Х.Г. Раковский, Л.С. Сосновский и немногие другие), малоизвестные лица, число которых продолжало таять. Это было связано с тем, что получить свободу и даже восстановиться в партии (в 30-х гг. применялся чудовищный бюрократический термин «партизоваться») было еще довольно просто — достаточно было энергично покаяться. Недаром в среде заключенных была распространена частушка: «Если есть у вас томленье по семье и чайнику, напишите заявленье ГПУ начальнику»[89]. Российский ученый Ю.А. Поляков вспоминает, что его родственник А.С. Поляков, молодой историк, арестованный за принадлежность к «оппозиции большевиков-ленинцев», то есть сторонников Троцкого, был приговорен Особым совещанием ОГПУ в январе 1929 г. к ссылке в Сибирь на три года. Несмотря на такой приговор, Поляков, видимо вначале упорствовавший в своей ереси, несколько месяцев находился в Тобольском политизоляторе (тюрьме). Но уже 26 июня того же года дело было закрыто, а сам он досрочно освобожден и получил разрешение свободно проживать по всей территории СССР «вследствие подачи декларативного заявления»[90].

Понимал ли Троцкий, что его позиции в ВКП(б) почти полностью и безвозвратно утрачены? С одной стороны, как трезвый политик, он не мог не отдавать себе в этом отчета. С другой стороны, вел он себя так, как будто в СССР назревает глубочайший политический кризис и его шансы на возвращение во властные политические структуры растут.

По-видимому, ближе к истине первое утверждение. Внешний оптимизм, который он пронесет до конца своих дней, был скорее хорошей миной. Но эта мина была абсолютно необходима для самосохранения в качестве политического деятеля.

Еще раньше, в пору существования объединенной оппозиции, дипломатический представитель Чехословакии в СССР Й. Гирса обоснованно писал: «Оппозиция состоит главным образом из интеллектуалов, которые по своему духовному уровню возвышаются над основной массой членов партии, и это вызывает по отношению к ней определенное их недоверие. Сила сталинской позиции состоит в том, что он является представителем количественно преобладающей части партии, то есть интеллектуально посредственных людей»[91]. Этот вывод в еще большей степени относится к следующему периоду, когда интеллектуальные маргиналы, Шариковы со Швондерами, заняли все решающие позиции, а интеллигенты-оппозиционеры под любыми предлогами отказывались от «заблуждений», чтобы занять хотя бы незначительные позиции поближе к жене и чайнику.

Всего этого Троцкий старался не замечать. «Одна, но пламенная страсть», которая владела его умом и сердцем, — это стремление отстранить от власти Сталина и его группу, восстановить «ленинское», как он себе его представлял, руководство.

Очевидно, неверно сводить целиком и полностью все выступления Троцкого против сталинизма к борьбе за власть, к личному соперничеству, тем более что эта перспектива становилась все более призрачной. Троцкий искренне критиковал и бичевал сталинский курс — кровавую коллективизацию, провалы первой пятилетки, бюрократическое вырождение, непрерывные крутые колебания курса в мировой политике и в международном революционном движении — от заигрывания с британскими тред-юнионистами и китайским Гоминьданом к политике «третьего периода», чреватого якобы мировой революцией, затем назад, к курсу народного фронта, и вновь к совместной с нацистской Германией агрессии в Восточной Европе. Вождь оппозиции тщетно надеялся на некие изменения в советском руководстве, на перестановку сил в правившей группе и какие-то другие чудеса. Они конечно же не были полностью исключены, но вероятность их с самого начала была минимальной. А со временем она стала вообще эфемерной.

Реально изменения, не носившие системного характера, но казавшиеся глубокими, начались лишь через много лет после смерти Троцкого, со смертью в 1953 г. его главного антагониста и убийцы. Вскоре после этого псевдоистина, проповедовавшаяся Троцким, о «хорошем» Ленине и «плохом» Сталине стала проникать в широкое общественное сознание.

Писатель Л. Жуховицкий говорил о себе в том времени: «…Я верил в мудрость Ильича, замечательное учение которого так хамски извратил подлец Виссарионович»[92]. Увы, невольно заимствуя ход мыслей Троцкого, советские власти продолжали шельмовать его всеми доступными средствами. Точно так же ни его идеям, ни ему лично не было бы места в хрущевском, брежневском или горбачевском лагере, если бы он дожил до этой поры. Но так или иначе именно Троцкий был основоположником того мнения в марксистском обществоведении, согласно которому сталинизм был не продолжением, а противоположностью ленинизма, отрицанием всего предыдущего этапа развития Советского Союза, резким шагом назад в общественном развитии[93]. Любому беспристрастному аналитику, думается, должна быть ясна предвзятость и ненаучность такого подхода.

Призывая возвратиться к истинному ленинизму, Лев Давидович видел себя единственным законным вождем, последователем Ленина, вещающим истину относительно развития СССР и мирового революционного процесса, самого понимания марксизма. Хотя эта формула не произносилась тогда ни одним из главных соперников (Троцкий так и не произнес ее, да и не мог произнести, Сталин же ввел в официальный обиход в 1947 г., вписав в собственную «Краткую биографию»), каждый из них видел себя «Лениным сегодня».

Любопытно отметить, что Сталин, представляя Троцкого как некоего дьявола, главное исчадие ада, основного виновника всех недостатков и трудностей, переживаемых СССР, зловещую тень, маячившую за спиной всех врагов, да и прилагая огромные усилия для подготовки и организации его убийства уже в начале Второй мировой войны, тем самым отдавал должное Троцкому, поднимал его, по существу дела, на собственный уровень. Оба они уподобляли себя древнегреческим богам, казнившим и миловавшим огромные людские массы по собственной прихоти.

Имея в виду, что отстранение Сталина от власти и возвращение к основам «ленинизма» были в представлении Троцкого одним и тем же, вождь оппозиции умело использовал диалектику для превращения тактических вопросов в программные и наоборот. Троцкий, например, отнюдь не выступал за «демократию в партии», когда он был у власти, но стал решительным оппонентом тайного голосования в коммунистических организациях и органах, когда оказался в оппозиции. О том, что тайное голосование имеет для него только инструментальный смысл, он говорил достаточно открыто. «Я хочу тайного голосования для рабочих-большевиков в партии против бюрократов, против термидорианцев», — писал он Борису Суварину 29 апреля 1929 г. из Турции[94]. В этом документе он возражал против тайного голосования в Советах, потому что это будет, мол, голосование против коммунистов, и называл такое требование «меньшевистским». Поистине и в случае нашего героя подтверждалось бессмертное высказывание Д. Оруэлла о том, что на «скотном дворе», то есть при власти коммунистов, все животные равны, но некоторые более равны, нежели остальные. И разумеется, всякую иную позицию Троцкий именовал вздором, буржуазным мышлением, жалким идейным банкротством и прочими уничижительными определениями.

Опытному и трезвому политику не могло не быть ясным, что в условиях, когда политическая мафия, в каковую все более превращалась компартия, осуществляет бесконтрольную власть в стране, самой этой мафией можно управлять только диктаторскими и преступными методами, и декорум демократии, демократического централизма — это лишь средство сокрытия реального положения вещей, закрепления узды на шее неопытной, малообразованной и попросту глупой и доверчивой членской массы.

В то же время руководящие круги, карьеристы, идеологи и пропагандисты отлично сознавали цену «внутрипартийной демократии», и, разумеется, Троцкий был в числе первых среди них. Не чем иным, нежели тактическим приемом в борьбе против сталинской власти, не было его требование демократии в партии, в условиях которой, как он тщетно надеялся, оппозиция «нормальными методами завоюет пролетарское ядро партии»[95].

В противовес Сталину и в то же время симметрично ему Троцкий всячески оправдывал все то, что делалось при Ленине. Через многие документы вновь и вновь проходит решительное противопоставление того периода, когда во главе советской России и международных коммунистических сил стояли Ленин и он сам, и периода, начавшегося примерно с 1923 г., когда стала нарастать концентрация власти в руках сталинской группы, а сам Троцкий постепенно, но во все большей степени оказывался на властной периферии. Троцкий многократно пытался снять вину с большевистского руководства первых лет после Октября 1917 г., и прежде всего, естественно, с себя самого, за ужасы и кровопролитие периода Гражданской войны и непосредственно после нее. Он утверждал, что диктатура пролетариата не обязательно связана с кровавым террором, может носить мягкий характер. Но почти всегда в подобных рассуждениях сразу же оказывалось, что это, мол, относится к развитым нациям, а диктатура пролетариата в России была установлена в слаборазвитой крестьянской стране. Противопоставление ленинского периода сталинскому — одна из главных тем всех крупных работ Троцкого периода эмиграции, прежде всего его мемуарной книги «Моя жизнь» и объемистой «Истории русской революции». Красной нитью эта тема проходит и через документы, публикуемые в настоящем издании.

Прежде всего Троцкий всячески оправдывал большевистский террор того времени, когда сам он находился у власти и был к этому террору причастен, и бичевал сталинский, то есть тот же большевистский террор, из своего зарубежного далека.

Уже в 1933 г. в публицистике Троцкого всплывает болезненный вопрос о кровавом подавлении большевистской властью Кронштадтского восстания 1921 г. (или, как предпочитал выражаться Троцкий в полном согласии с писаниями большевистских идеологов внутри СССР, Кронштадтского «контрреволюционного мятежа»). Схема, которая позволяла ему продолжать упорное одобрение беспощадной расправы над остававшейся на советской, но оппозиционной большевизму платформе бывшей «крепостью революции», состояла в том, что в Кронштадте, мол, положением овладела крестьянская, мелкобуржуазная контрреволюция, на смену которой, в случае ее успеха, неизбежно пришла бы «крупнобуржуазная контрреволюция». Позже ряд бывших сторонников Троцкого или же тех, кто только начинал отходить от него (А. Цилига, В. Серж, М. Истмен и др.), открыто поставили вопрос о его вине за зверскую расправу над кронштадтскими матросами и рабочими. Троцкий отрицал свое прямое участие в подавлении восстания (на самом деле именно он, находясь в своем поезде под Петроградом, осуществлял общее руководство действиями Красной армии против повстанцев), однако полностью брал на себя морально-политическую ответственность за кровавые репрессии.

В восхвалении Ленина Троцким и Сталиным были существенные отличия: во-первых, в ленинское время Троцкий был одним из вождей, а Сталин до 1922 г. не был широко известен, хотя и не находился в тени; во-вторых, Сталин был теперь у власти, а Троцкий в изгнании. Отсюда вытекало, что сталинское восхваление Ленина означало представление нынешнего советского курса в качестве прямого продолжения ленинского; оценки Троцкого означали неизменное противопоставление Ленина Сталину.

Пожалуй, единственной инициативой Ленина, которую Троцкий даже не то чтобы критиковал, а весьма сдержанно ставил под сомнение, было запрещение фракций в компартии, проведенное в 1921 г. на Х съезде РКП(б). Сдержанность была вполне объяснимой — тогда Троцкий полностью поддержал эту драконовскую меру Ленина, на которую впоследствии опиралась сталинская группа, превращая ВКП(б) в «орден меченосцев», в священный союз совокупного начальства, послушно следующий любой, пусть самой преступной команде. Теперь же он, осознав, что сам напоролся на то, за что боролся, стал заявлять, что наличие фракций «в известных пределах неизбежно связано с жизнью и развитием партии»[96]. Поэтому трудно согласиться с мнением М. Истмена, который писал о Троцком в период эмиграции, что тот «становился все более жестким в защите крайних организационных догм большевизма. Казалось, что он… стремится показать свою решимость превзойти Ленина»[97]. Нет, организационные взгляды Троцкого оставались стабильными, причем они были несколько мягче ленинских. Ленина вообще трудно было превзойти в стремлении централизовать партийное руководство.

Уже вскоре после прибытия в эмиграцию Троцкий начал работать над биографией Ленина, которую он задумал как фундаментальный труд, противопоставленный официальной советской историографии и биографистике. В Турции заняться этой работой сколько-нибудь серьезно он не смог, погрузившись в основном в создание автобиографической книги, а затем и истории революции 1917 г., хотя в мемуарном плане о Ленине написал немало. Во Франции Троцкий наконец приступил к собиранию материала и написанию фрагментов, но вновь отложил рукопись, хотя поначалу работа, казалось бы, пошла быстро. В декабре 1933 г. с американским издательством «Даблдей, Доран и Ко» был заключен договор, и Троцкому был начислен аванс в сумме 10 тыс. долларов[98]. М. Истмен ожидал рукопись для перевода на английский язык. В декабре 1934 г. он писал Троцкому, что хотел бы видеть «Жизнь Ленина» в одном томе, даже если это будет очень объемистая книга, ибо американские читатели предпочитают не покупать многотомных биографий[99].

Но на самом деле Троцкий, обычно быстрый и плодовитый, с этой книгой не спешил.

Осуществить свой план он так и не смог. Он откладывал свои наброски, через некоторое время снова возвращался к ним, но в более или менее завершенном виде написал только первые главы, посвященные лишь раннему Ленину (80—90-е гг. ХIХ в.). Думается, что причины такой удивительной медлительности состояли не только в необходимости возвращаться к текущим политическим делам (подготовка биографии Сталина в последние годы жизни также должна быть отнесена к таковым) — Троцкий умел сочетать политическую публицистику и переписку с занятиями историей, о чем свидетельствует написанная им на Принкипо фундаментальная двухтомная (причем второй том в двух книгах) «История русской революции»[100]. Что-то мешало ему полностью отдаться своему персонажу.

По всей видимости, автора разъедали сложные, противоречивые чувства. С одной стороны, он хотел оставаться чистым перед собой и осветить путь Ленина всесторонне (разумеется, в пределах марксистской парадигмы). С другой стороны, он понимал, что в этом случае далеко не все факты можно будет вписать в собственную схему прямой политической преемственности: Ленин — Троцкий. Над «Историей русской революции» Троцкому было работать значительно проще, ибо, во-первых, это было время его наиболее тесного единения с Лениным, во-вторых, он мог избирать те сюжеты и повороты, которые в наибольшей степени соответствовали его интересам, и, наконец, 1917 г. был началом его непродолжительного «звездного времени», и возвращение к нему на бумаге Троцкого особенно привлекало.

Нельзя не отметить и того факта, что сам он, вписавший немало страниц в книгу культа Ленина, испытывал к последнему противоречивые чувства, включавшие не только уважение и почтительность, но и ревность, и, возможно, раздражение и зависть. Кроме того, никак нельзя было забыть неоднократных обменов с Лениным злобными репликами в дооктябрьский период, еще со времени II съезда РСДРП в 1903 г. По-видимому, Лев Давидович вспоминал с саркастической усмешкой свою оценку взглядов Ленина по вопросам партийного строительства в то время. Эта оценка поразительно точно подтвердилась при ленинском преемнике Сталине. Троцкий писал тогда: «Партийная организация (то есть партийный аппарат. — Ю. Ф. и Г. Ч.) подменяет собой партию, Центральный Комитет заменяет партийную организацию и, наконец, «диктатор» подменяет собою Центральный Комитет…»[101] Самолюбивый Троцкий не мог забыть ни презрительную кличку Иудушка и другие весьма нелестные характеристики, данные ему «Ильичом», ни интеллектуального воровства со стороны Ленина в названии газеты «Правда» (когда Ленин в 1912 г. в Петербурге начал выпускать собственную газету под тем же названием, что и венская газета Троцкого). Острую полемику с Лениным в конце 1920 — начале 1921 г. в ходе профсоюзной дискуссии, когда Ленину дважды удалось одолеть Троцкого в ЦК РКП(б) большинством всего лишь в один голос, Троцкий тоже хорошо помнил.

Троцкий вспоминал, как Ленин бичевал его детище — концепцию перманентной революции, как и то, что Ленин фактически перешел на его позицию по этому вопросу, хотя никогда не высказался на этот счет публично. В одном из документов 1930 г., публикуемом в первом томе настоящего издания, сдержанно, но с явной критической ноткой говорилось: «Ленин в 1919 году должен был дать, не мог не дать, новую оценку теории перманентной революции, отличную от той, которую он давал в разное время до Октябрьской революции, отрывочно, мимоходом, иногда явно противоречиво, на основании отдельных цитат, ни разу не подвергая рассмотрению мою позицию в целом».

Из всего этого вытекало стремление «заземлить» Ленина в публицистике, отрицание его роли в разработке марксистской теории, отвержение понятия «ленинизм» как теории — соображения полностью обоснованные, но никак не соответствовавшие политической целесообразности сплочения большевиков-ленинцев, как Троцкий именовал своих сторонников.

Р. Даниелс с полным основанием пишет: «Его (Троцкого. — Ю. Ф. и Г. Ч.) трагедия состояла в том, что он был слишком крупным деятелем, чтобы подчинить себя Ленину или любой другой личности, или партии, или доктрине, и в то же время слишком малым деятелем, чтобы действовать без моральных оправданий, которые верность личности, или партии, или доктрине требовала от него»[102].

Между тем, после того как Троцкий объявил о разрыве с ВКП(б) и Коминтерном, призвал к созданию новых компартий и их нового международного объединения, никаких существенных изменений в состоянии «левой» международной коммунистической оппозиции не произошло. Продолжалась постоянная борьба за выживание крохотных национальных «троцкистских» организаций. Их общая численность составляла, как правило, несколько сотен человек[103], хотя сам Лев Давидович, сознавая их незначительность, все же на порядки преувеличивал число своих сторонников, утверждая, что их несколько тысяч, а иногда даже настолько увлекался, что говорил о десятках тысяч. Собственно, разница между сотнями и тысячами в масштабах земного шара была совершенно незаметной.

Эмбрион IV Интернационала Троцкий пытался моделировать по образцу III Интернационала, полагая, что это объединение должно основываться на «демократическом централизме» и состоять из идеологически единых и политически монолитных национальных партий, опираться на решения первых четырех конгрессов Коминтерна (1919–1922). Но шедших за Троцким национальных партий не было, или же они существовали только на бумаге.

Тем не менее с 1933 г. Троцкий не оставлял идеи образования IV Интернационала. Он не учитывал главного — Коминтерн был более или менее значительной международной организацией прежде всего потому, что опирался на финансовые вливания большевистского руководства, которое поначалу, щедро оплачивая своих певцов и танцоров (по данным хорошо осведомленного В. Кривицкого, Москва финансировала 90–95 % всех расходов компартий)[104], считало, что имеет все основания заказывать музыку. Троцкий же мог рассчитывать лишь на такие нематериальные понятия, как «идейная выдержанность», «сознательная дисциплина», самоотверженность его сторонников.

Сознавая крайнюю шаткость позиций своих приверженцев, их сектантскую замкнутость, Троцкий в прямом противоречии с собственными установками, со своей критикой советского руководства за его союз с британскими тред-юнионами или китайским Гоминьданом, за политику сотрудничества с «реформистами» в форме народного фронта, искал союзников в среде явно нереволюционных социалистических сил.

Он пытался установить связь с Независимой рабочей партией Великобритании, поощрял своих сторонников во Франции, когда они выдвинули идею вступления в Социалистическую партию, способствовал созданию в 1931 г. раскольнической Социалистической рабочей партии Германии, которая после прихода к власти Гитлера примкнула к Интернациональной левой оппозиции, но вскоре, уже в лице своих эмигрантских органов, высказалась за народный фронт и порвала с Троцким. Все эти опыты полностью провалились — даже внедриться в социалистические партии и организации, а тем более взять их под свой контроль сторонники Троцкого не смогли. В среде его приверженцев происходили все новые и новые расколы, причем некоторые микроскопические группы продолжали конкурировать между собой в борьбе за звание «подлинных троцкистов», другие же полностью порвали с «пророком в изгнании» и переходили к острой критике его взглядов с коммунистических, социал-демократических или даже либеральных позиций. Иначе говоря, продолжался «процесс фрагментации», как удачно определил А. Каллиникос, сам принадлежавший к одному из течений сторонников Троцкого[105].

Курс на создание IV Интернационала встречал противодействие со стороны части последователей Троцкого и других близких к нему деятелей. Уже после формального провозглашения этой организации в 1938 г. Виктор Серж писал Троцкому: «Я убежден, что невозможно построить Интернационал, если нет партий. Нельзя играть словами «партия» и «Интернационал». Есть только мелкие группы, которые не могут найти общего языка с рабочим движением. Во всем мире не более 200 сторонников Троцкого. В настоящее время никто в IV Интернационале не думает иначе, как только Вашей головой»[106].

Из публикуемых документов видно, что до создания IV Интернационала, как и после его провозглашения, международные органы оппозиции фактически не работали или, в лучшем случае, лишь изредка подавали весьма слабые признаки жизнедеятельности.

Разъедаемые внутренними противоречиями и личными склоками, Интернациональное бюро и Интернациональный секретариат как организационное целое фактически не существовали. Достаточно сказать, что сын Троцкого Лев, находившийся в Париже в центре оппозиционной деятельности, там, где располагался Интернациональный секретариат, и его гражданская жена Жанна Молинье (Мартен) — бывшая супруга Раймона Молинье — принадлежали к конкурировавшим фракциям: Жанна — к фракции своего предыдущего мужа, а Лев — к сторонникам Пьера Навилля.

Причины того, что международная «левая» оппозиция продолжала оставаться численно незначительной, сектантски замкнутой, оторванной от рабочего движения, реально представлявшей собой редкую сеть дискуссионных кружков, в которые входили ищущие, но не находившие решений революционные интеллигенты, состояли не только в их чуждости реальным процессам, происходившим в среде рабочего класса Запада, догматизме, отсутствии средств, но и в том, как обращался сам Троцкий со своими сторонниками и теми, кто присматривался к его взглядам в надежде найти истину.

На свои отношения с западными последователями и оппонентами он как бы накладывал, точнее, продолжал накладывать прежние перипетии внутренней борьбы в ВКП(б) и в любом отступлении от своей линии видел повторение то курса Сталина (иногда Сталина и Бухарина), то Зиновьева. Своим советским оппонентам Троцкий давал краткие, весьма желчные характеристики, например «Колечка Балаболкин» (о Бухарине) или «унтер Пришибеев, выступающий под псевдонимом Молотов». Троцкий настаивал на железной дисциплине в революционных организациях, совершенно непонятной для западных деятелей, хотя подчас и отказывался от этого требования, но только лишь по причинам временной тактической целесообразности.

Имея в виду особенности публицистики Троцкого, его сравнительно легкие тактические повороты, которые он умел очень ловко «диалектически» объяснить, его беспощадное бичевание подобных поворотов у других, саркастические оценки, огромный апломб, некоторые современники называли Троцкого «самовлюбленным нарциссом». Видимо, оснований для такой оценки не было. Самолюбование и тем более самовлюбленность «пророку» свойственны не были. И самым убедительным доказательством этого являются трагические страницы его жизни, прежде всего потеря четверых детей — все они были то ли убиты сталинскими палачами, то ли оказались косвенными жертвами Кремля. Но внешне многое, казалось бы, подтверждало эту характеристику, что еще более суживало сферу влияния его сторонников. Достаточно отметить, например, что самоуверенность нашего героя распространялась подчас на такие мелочи, на которые другие выдающиеся деятели попросту не обратили бы внимания. В первом томе читатель встретится с письмом М. Истмену от 13 марта 1932 г., в котором Троцкий настаивал на правильности двух очевидно неверных дат (эти настояния, разумеется, в соответствующем месте будут прокомментированы). Свойственная Троцкому безапелляционность в дискуссиях на какое-то время как бы околдовывала корреспондентов, собеседников, читателей — конечно, лишь ту часть из них, которые имели склонность поддаваться такому влиянию, своего рода гипнотическому внушению. Достаточно было Троцкому когда-то высказать ту или иную мысль, чтобы он потом (за редкими исключениями, когда позже признавалась правота Ленина), несмотря на возражения, употреблял формулу «неопровержимо доказано». Тот же Истмен записал через несколько дней после встречи на Принкипо: «Я чувствую себя уязвленным его полным внутренним безразличием к моим оценкам, интересам, к самому моему существованию. Он не задавал мне вопросов… Поэтому люди… уходят от него, чувствуя себя приниженными»[107].

Подчас в переписке и в других документах Троцкого можно увидеть осознание неудачи возглавляемой им оппозиции, понимание, что его «историческая миссия» — по крайней мере, при его жизни — не увенчалась успехом. Особенно эта тенденция ощущается в последние годы жизни, на ее заключительном, мексиканском этапе.

Троцкий прибыл в Мексику в январе 1937 г. по приглашению художника Диего Риверы, человека бурного темперамента, стремившегося стать одним из революционных вождей не только в искусстве, но и в политике и в силу этого уверовавшего, правда ненадолго, в величие «перманентной революции» и ее вдохновителя.

Но, переместившись на Западный континент при условии, что он не будет вмешиваться в дела приютившей его страны (таковы же были условия приема во Франции и в Норвегии, но власти этих стран со временем приходили к выводу, что Троцкий их не соблюдает), изгнанник вел себя теперь политически крайне осторожно. Он многократно выражал благодарность президенту Мексики Карденасу за прием, повторяя, что неуклонно придерживается буквы и духа своего обязательства о невмешательстве.

Троцкий в значительной мере отгородился от непосредственной политической деятельности. Он, разумеется, не мог поехать в Францию на учредительную конференцию IV Интернационала (сентябрь 1938 г.)[108], но по документам не ощущается и то, что он как-то руководил ее подготовкой, определял предстоявшие решения и т. п. Той страстности, того проникновения в текущую работу во всем ее объеме и во всем многообразии, как это имело место ранее в руководстве Секретариатом Интернациональной левой оппозиции, теперь уже не было.

Собственно, провозглашение IV Интернационала никаких изменений в характер движения «троцкистов» не внесло. Скептицизм многих последователей мексиканского изгнанника в отношении этой акции полностью подтверждался. По существу дела, продолжали существовать численно незначительные, гетерогенные, конкурировавшие и даже враждебные друг другу группы. Ни одно значительное пролетарское движение, ни одна сколько-нибудь влиятельная политическая партия IV Интернационал не поддержала.

Таким он остается по наши дни, существуя, правда, под видоизмененным странным наименованием Интернациональная коммунистическая лига (IV Интернациональная), рассылающая своим сторонникам письма со словами перед подписью «с троцкистским приветом». А. Глотцер высказывал обоснованное сомнение, что общая численность «троцкистских» организаций в мире когда-либо превышала одну тысячу человек[109].

Троцкий в Мексике в основном сосредоточился на разоблачении московских судебных фарсов 1936–1938 гг. (правда, последний шоу-процесс в марте 1938 г. над Бухариным, Рыковым, Раковским, Ягодой и другими он оставил почти без внимания) и подготовке книги о Сталине.

Раскрытие подлогов, клеветы и всякого рода других мошенничеств сталинских спецслужб, дирижером которых был лично диктатор, анализ причин Большого террора, поразительного единодушия подсудимых и обвинителей в признании «преступлений», за которыми стоял якобы «агент гестапо», «международный террорист и шпион» Троцкий, — это, пожалуй, главная заслуга мексиканского изгнанника. Он самым тщательным образом следил за модификациями советского террора начиная с убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 г., через три недели после которого в причастности к убийству были обвинены сторонники Г.Е. Зиновьева, которых сразу же стали именовать «зиновьевцами-троцкистами»[110].

В предлагаемом издании публикуется ряд статей, заметок, писем, связанных с Большим террором, и в частности с московскими процессами. Среди них выделяются материалы, посвященные своего рода контрпроцессу, который происходил в Койоакане — пригороде Мехико, в доме, в котором жил Троцкий. Это были заседания подкомиссии международной комиссии по расследованию обвинений против Троцкого, прозвучавших на московских процессах. Заседания происходили 10–17 апреля 1937 г. На слушаниях, полностью соответствовавших судебным процедурам Соединенных Штатов, председательствовал выдающийся американский ученый, философ и психолог Джон Дьюи[111]. Стенограмма заседаний была опубликована тогда же[112], а вскоре появился и том, который содержал материалы, резюмировавшие работу следственной комиссии[113]. Троцкий тщательно готовился к заседаниям подкомиссии, собирал документальный материал, доказывавший, что все обвинения не только против него самого, но и против тех, кто имел несчастье оказаться на скамье подсудимых, были сфабрикованы, причем нередко ленивыми и бездарными сталинскими подручными. Еще находясь в Норвегии, Троцкий обратился к кремлевскому хозяину с гласным предложением потребовать от правительства этой страны его выдачи, что, согласно существовавшим правилам, привело бы к рассмотрению его дела в норвежском суде, который Троцкий намеревался использовать в качестве трибуны. Правительство Норвегии под дипломатическим и экономическим давлением Кремля ответило отказом, а затем поспешило избавиться от Троцкого. В Мексике он выдвинул новое требование — сформировать международную следственную комиссию в составе незаинтересованных общественных деятелей, юристов, журналистов, представителей политических партий различных направлений, которая рассмотрела бы обвинения, предъявленные на московских процессах ему и его сыну Л.Л. Седову. В феврале 1937 г. Троцкий объявил, что, если такая комиссия признает его виновным, он добровольно и немедленно передаст себя в руки официальных советских властей.

Троцкий полагал, совершенно не имея к тому оснований, что фальшивые обвинения, особенно те из них, лживость которых могла быть доказана элементарно, смогут привести к ликвидации сталинского господства. Он говорил об этом Ж. Хейженоорту сразу же после второго судебного фарса в связи с фиктивными показаниями Г.Л. Пятакова о том, что тот якобы летал на тайное свидание к Троцкому в Норвегию, тогда как, согласно официальному сообщению соответствующих норвежских служб, аэропорт был в это время закрыт из-за плохой погоды, да и вообще в соответствующий период ни один иностранный самолет не совершал на нем посадки: «Подобно ворону, который может обрушить лавину, история с самолетом Пятакова может стать началом падения Сталина». И через два дня вновь тот же мотив: «Это будет дорого стоить Сталину»[114]. Можно ли оценить это высказывание иначе, нежели как своего рода маниловщину? Вряд ли. Что могло вызвать падение Сталина в данном случае?

Вмешательство извне? Но оно было совершенно нереальным, особенно в условиях, когда западные державы играли с советским диктатором в политику коллективной безопасности. Внутренний взрыв? Но к 1937 г. недовольство населения было уже запрятано так глубоко, что нужны были десятилетия, чтобы пробудить хотя бы минимальную социальную активность.

Подобно утопающему, хватающемуся за соломинку, Троцкий уходил все дальше в дебри утопии о возможности революционного свержения советского диктатора. Комиссия по расследованию обвинений, выдвинутых на первом и втором московских процессах, в составе 11 человек — ученых, журналистов, политиков из США, Германии, Франции, Мексики с филиалами во Франции, Великобритании, Чехословакии, образованная в феврале 1937 г., собрала огромный документальный и фактический материал, который вплоть до настоящего времени очень мало используется исследователями истории политических явлений и событий в СССР 20– 30-х гг. Как пишет в предисловии к изданию материалов комиссии, выпущенных повторно в 1968 г. фототипным способом, американец Джордж Новак, являвшийся в 1937 г. секретарем Национального комитета защиты Л. Троцкого, на заседаниях «Троцкий был подвергнут детальному допросу юристами и перекрестному допросу членами комиссии. Он не только доказал фальшь московских обвинений. Он должен был упоминать важнейшие события своей жизни, раскрыть свои убеждения, описать и разъяснить головокружительные изменения в Советском Союзе от Ленина до Сталина. Он должен был проанализировать проблемы фракционных дискуссий в российском и мировом коммунизме, охарактеризовать ведущие личности, участвовавшие в борьбе, и коснуться всех фаз ожесточенной конкуренции между Сталиным и им самим, которая и привела к [судебным] процессам»[115].

Судя по имеющимся материалам, Троцкий в Мексике действительно следовал, по крайней мере в основном, своему заявлению от 3 марта 1937 г. о намерении целиком отдаться литературной работе, тем более что его материальное положение было весьма скромным и он просто должен был зарабатывать себе и жене, а также своему техническому аппарату на достойную и безопасную жизнь (как вскоре оказалось, безопасность была эфемерной).

Полемические материалы, связанные с деятельностью мексиканских политических сил, он во многих случаях не подписывал или же подписывал псевдонимами. Иногда даже ставилась фамилия Диего Риверы.

Впрочем, политическое сотрудничество и дружба с Риверой прекратились в 1939 г., что было связано не только с необоснованными претензиями художника на политическое лидерство, но и, правда, видимо, лишь в незначительной степени, со страстным, хотя и кратковременным, окончившимся ранее, романом между 60-летним Троцким и 28-летней супругой Риверы художницей Фридой Кало. Под своим именем Троцкий в Мексике нападал на местных сталинистов — председателя профсоюзного объединения Ломбардо Толедано, руководителей компартии.

В последнем томе предлагаемого издания опубликован фрагмент документации, связанной с передачей архива Троцкого Гарвардскому университету. Последние публикуемые документы — письмо директору мексиканской газеты «Эль Насиональ» и заметка о речи В.М. Молотова, датированные 3 августа 1940 г., — были написаны менее чем за три недели до убийства Троцкого.

Не многие персонажи всемирной истории были предметом столь пристального внимания политиков, политологов, историков, деятелей культуры, как Лев Давидович Троцкий. Яркая образность, полемическая хлесткость привлекали к его публицистике интерес не только сторонников, но и значительно более широких общественных кругов. В 30-х гг. Троцкий продолжал оставаться знаменитостью, такой же, какой он был в годы Гражданской войны в России и непосредственно после нее. Интеллигентные читатели обращали внимание на мастерское использование им художественных приемов — сравнения, метафоры, гиперболы, риторического вопроса и т. д.

Еще в 20-х гг. известный английский скульптор Клер Шеридан создала бюст Троцкого и оставила весьма лестные о нем воспоминания, отмечая его блестящий ум и яркое остроумие[116]. В 1923 г. портрет Троцкого работы Ю. Анненкова был воспринят публикой настолько благоприятно, что стал одним из важнейших экспонатов на выставке в Венеции 1924 г.[117]

Позже появились высказывания видных писателей, ученых, политиков. Н.А. Бердяев называл Троцкого деятелем того же типа, что и Ленин, «но менее злобным политически»[118]. Мемуары «Моя жизнь» были высоко оценены французским писателем Ф. Мориаком[119], а «История русской революции» заслужила ряд серьезных, хотя и не всегда хвалебных рецензий в западной прессе. Так, американское издание The Saturday Review of Literature опубликовало большую статью профессора Нью-Йоркского университета Сиднея Хука «Эпос революции», посвященную труду Троцкого. Статья заканчивалась словами: «Лавры доверенного лица Ленина, заслуженные Троцким в революции и Гражданской войне, навсегда останутся зелеными»[120]. Рецензии были опубликованы также в The New York Herald Tribune, The Baltimore Sun и других авторитетных газетах США. Во Франции Троцкого посещал известный уже в молодые годы писатель Андре Мальро, книги которого Троцкий рекомендовал для издания в США, хотя и отмечал индивидуализм и пессимизм автора[121]. Об этих встречах Мальро вскоре написал яркие воспоминания[122]. В свою очередь Дж. Бернард Шоу, как уже было отмечено, называл перо Троцкого «великолепным оружием». Известный американский издатель и редактор журнала The American Mercury Х. Менкен, узнав о пожаре в доме Троцкого на Принкипо, дружески предложил ему книги из своей библиотеки, однако этот жест был отвергнут[123].

Деятельности Троцкого посвящена огромная публицистическая, мемуарная, научная литература, которая может стать объектом фундаментального историографического исследования, необходимость которого, по нашему мнению, созрела[124]. Тем не менее многие аспекты его бурной жизни, особенно в годы оппозиционной деятельности и последней эмиграции, остаются все еще слабо выясненными и затуманенными партийно-политическими пристрастиями. Обширную информацию содержат, например, второй и третий тома биографии Троцкого, созданной Исааком Дойчером[125]. Но принадлежность автора к одному из многочисленных оттенков в стане приверженцев Троцкого, его своего рода «снисходительность» к сталинскому режиму и в то же время несколько облегченный характер изложения, допускающий не всегда обоснованные предположения и не вполне мотивируемые рассуждения, а также весьма далекие от темы работы отходы в сторону, сильно понижают ценность его работы. Близко к истине впечатление Ж. Хейженоорта, что этот автор «работал в архивах торопливо, подобно репортеру хватаясь за любую информацию, а не как историк, сортирующий документы». Хейженоорт прав, что «ни один серьезный исследователь не должен пользоваться цитатой или информацией в его рассказе, предварительно не проверив их»[126]. Само собой разумеется, что работа Дойчера, написанная «троцкистом», по крайней мере бывшим, носит в значительной степени апологетический характер.

Немало и других, еще более апологетических работ, среди которых выделяется сравнительно недавняя книга Э. Манделя, который и в середине 90-х гг. продолжает придерживаться мнения, что взгляды Троцкого по всем вопросам, каких бы он ни касался, были позитивной альтернативой остальным коммунистическим и социалистическим концепциям[127].

Первая современная биография Троцкого на русском языке[128] написана Д.А. Волкогоновым[129]. Эта работа полезна для российского читателя прежде всего новыми фактическими деталями, извлеченными из ранее строго секретных архивных фондов (некоторые из них закрыты для «рядовых» исследователей по сей день, и Волкогонов смог привлечь их лишь в силу своего высокого служебного положения в администрации президента Б.Н. Ельцина).

Более документированной и взвешенной, как нам представляется, является объемистая (свыше 1000 страниц) биография Троцкого, принадлежащая перу Пьера Бруэ, профессора политических исследований Гренобльского университета (Франция) и редактора единственного в мире исторического журнала, специально посвященного Троцкому, его соратникам, его идеологии и политической практике[130]. Несмотря на свои левые симпатии (Бруэ долгое время был членом французской Интернациональной коммунистической партии — одной из групп последователей Троцкого), автор стремился к научной сбалансированности и объективности. С полным основанием он уделил значительное внимание оппозиционной деятельности и годам изгнания (им посвящено более половины книги). Годы эмиграции он делит на два этапа (до 1933 г. и начиная с этого времени), что также в целом соответствует историческим реалиям (думается, что следовало бы выделить и третий, мексиканский этап).

Вместе с тем частично прав рецензент Д. Доже, который в своей в общем враждебной, предвзятой и грубо политизированной критике огромного объема уловил важный оттенок работы Бруэ — его стремление сгладить некоторые аспекты взглядов и политики Троцкого, сделать Троцкого более приемлемым для еврокоммунистических течений и горбачевских «перестройщиков»[131]. Хотелось бы попутно отметить, что политические взгляды Бруэ второй половины 80-х гг. представляются скорее позитивной, а не отрицательной стороной для авторской интерпретации Троцкого, хотя они, эти взгляды, и вели к известной идеализации героя произведения, отрицанию его догматизма, внутренних противоречий в его публицистике, непоследовательности оценок и т. д. Вместе с тем, широко использовав документацию фонда Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета, П. Бруэ вынужден был самим соотношением частей своей работы лишь фрагментарно осветить взаимоотношения и связи Троцкого с его сторонниками в СССР, с группами последователей в странах Европы, Азии и в США, его усилия по созданию интернациональной организации сторонников.

Надо отметить, что значительным отступлением от достигнутого историографического уровня явилось появление книги британского автора Р. Сервиса[132]. Здесь встречается масса общих сведений и далеких от темы рассуждений. В то же время автор крайне бегло остановился на поворотных моментах жизни своего героя, в частности конфликтах с Лениным, этапах создания международной организации сторонников Троцкого в 30-х гг., попытках сплочения сил альтернативного коммунистического движения за рубежами СССР. В ряде случаев факты передаются по неточным вторичным источникам, а это привело к тому, что книга изобилует неточностями и ошибками. Относиться к ее данным следует крайне осторожно.

В 2012–2013 гг. вышла в свет четырехтомная работа авторов этой вступительной статьи, в которой предпринята попытка наиболее полного освещения всех этапов и сторон жизни и деятельности Троцкого на базе разнообразных источников, прежде всего архивных документов[133].

Есть немало работ, посвященных «троцкизму», как некоторые авторы весьма неточно продолжают именовать систему теоретических, политических взглядов и политико-стратегических установок Троцкого. Более или менее углубленный анализ его концепций показывает, что идеи Троцкого эволюционировали, подчас превращались в противоположные, хотя и сохранялась их некая внутренняя первооснова, прежде всего концепция (многие авторы называют ее по-прежнему теорией) «перманентной революции».

Впрочем, и эта концепция не являлась вполне самостоятельной — даже сам Троцкий, весьма ревниво относившийся к собственному авторству и приоритету, отмечал ее близость к взглядам Ленина, отчасти в период революции 1905–1907 гг., но особенно в 1917–1918 гг. Среди работ, посвященных идеологии Троцкого, выделяется исследование израильского ученого Б. Кней-Паза[134]. Кней-Паз рассматривает в основном взгляды Троцкого на революцию, посвящая три части своей работы теории «перманентной революции» («Теория перманентной революции», «От теории к практике» и «Преданная перманентная революция»), завершая свой анализ краткими замечаниями по другим вопросам.

Сопоставление взглядов Троцкого и Сталина на проблемы социализма, советской системы, места компартий является предметом исследования Р. Даниелса, причем смысл сопоставления автор концентрирует на положении, сформулированном в начале работы: «Троцкий [был] виртуозом в вопросах теории… Сталин [был] мастером политической интриги»[135]. Другой автор, А. Каллиникос, посвятил свою небольшую книгу, изданную в серии «Концепции социалистической мысли», эволюции системы взглядов последователей Троцкого[136]. Практической революционной деятельности Троцкого и причинам, по которым не он, а Сталин смог овладеть всей полнотой власти в СССР после смерти Ленина, посвящена работа Р. Вистрича[137].

Движения сторонников Троцкого в отдельных странах и в международном масштабе со времени их зарождения в середине 20-х гг. до 70—80-х гг. ХХ в. рассматриваются, в основном в справочном, фактологическом плане, в двух работах сотрудника Гуверовского института войны, революции и мира (США) Р.Дж. Александера[138].

Масса работ посвящена конкретным сюжетам — от позиции Троцкого в еврейском вопросе[139] и его отношения к Первой мировой войне[140] до подготовки и организации его убийства агентом советских спецслужб Р. Меркадером[141]. Еще большее число книг и статей касается деятельности Троцкого на том или ином этапе, в одной или другой области. Далеко не во всех из них использован Гарвардский архив и тем более аналогичные архивные фонды, связанные с Троцким, хотя сюжеты многих работ этого и требовали.

Имея в виду современный историографический уровень, можно полагать целесообразным постановку и реализацию задачи создания комплексного труда, посвященного одному из крупнейших политиков XX в. Троцкому, труда, лишенного партийно-политических пристрастий и основанного на строгой базе достоверных источников.

Настоящее издание построено по строго хронологическому принципу. Подавляющая часть документов публикуется впервые, абсолютно все — впервые на русском языке. В тех случаях, когда дата документа установлена по его содержанию или же по другим документам, она сообщается в квадратных скобках.

В тексте документов авторские скобки переданы в виде круглых скобок; фрагменты, зачеркнутые автором, взяты в косые скобки и оговорены в примечаниях редакторов сборника; восполненные фрагменты взяты в квадратные скобки.

Подавляющее большинство документов извлечено из фонда Троцкого (bMs Russ T-13), хранящегося в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета. Архивные номера документов этого фонда в издании не указываются. Документы из других архивов даны со ссылкой на соответствующие коллекции.

Все разъяснения событий, имен, печатных органов, терминов и т. д. приводятся в примечаниях. Туда же отнесены авторские примечания к документам, которые нами оговорены. По соображениям оптимизации объема мы вынуждены были давать примечания в максимально сжатом виде и отказаться от биографических справок к известным российским (советским) и иностранным политическим деятелям. Ряд терминов, редких выражений и исторических событий также оставлен нами без примечаний исключительно по соображениям объема, за что мы вынуждены извиниться перед читателем.

Тексты документов публикуются в соответствии с современной орфографией и пунктуацией. Фамилии, а также географические наименования даны, насколько это возможно, в общепринятой ныне русской транскрипции (особенно это касается китайских имен, написание которых ныне существенно расходится с практиковавшимся 80–90 лет назад). Стилистические архаизмы, стилистические неточности и прочие особенности авторского текста сохранены полностью.

Документы подобраны для публикации доктором исторических наук Ю.Г. Фельштинским, подготовлены к печати Ю.Г. Фельштинским и доктором исторических наук Г.И. Чернявским. Ими же написаны вступительная статья и примечания. В подготовке издания, в частности тех его частей, которые связаны с китайскими событиями, оказал помощь доктор исторических наук А.В. Панцов, написавший ряд примечаний.

Все документы публикуются с любезного разрешения администраций архивных учреждений, где они хранятся. Мы выражаем этим учреждениям нашу сердечную благодарность.

* * *

В 1929–1932 гг. Троцкий, находясь в Турции, сосредоточивал свои основные усилия на формировании международной коммунистической оппозиции, не идя еще на окончательный организационный разрыв с компартиями и Коминтерном.

Том открывается наброском издательской программы, написанным сразу после прибытия в Турцию в феврале 1929 г. Этот и несколько следующих документов свидетельствуют, что Троцкий намеревался активно использовать новейшую историю в ходе своей политической борьбы. Действительно, появившаяся через несколько лет его книга «Сталинская школа фальсификации»[142] содержала несколько важных документов, обозначенных в издательской программе, которые позволяли создать более сбалансированное представление по важнейшим вопросам недавнего прошлого, в основном о политике большевистского руководства в 1917 г., о разногласиях Ленина с Каменевым, Сталиным и другими «внутренними» деятелями после возвращения большевистского руководителя из эмиграции, о высокой оценке Лениным Троцкого и т. д.

Однако основная масса публикуемых документов связана с текущей политической борьбой, которую Троцкий развернул непосредственно после высылки из СССР, и его литературной деятельностью.

Особенно широко представлена переписка лидера коммунистической оппозиции с его сторонниками в различных странах, прежде всего во Франции, в Германии, Австрии, а также с другими лицами, с которыми он активно сотрудничал. Среди последних выделяется американец Макс Истмен, являвшийся литературным агентом и переводчиком Троцкого в США. Переписка свидетельствует, что Троцкий стремился наладить связи и с другими странами.

Несколько документов связаны с перспективами переезда Троцкого в европейские страны. Совершенно очевидно, что пребывание в Турции его крайне тяготило, он стремился оказаться в одной из развитых стран, находиться как можно ближе к центрам политических событий, но вынужден был пребывать в окрестностях Стамбула, ибо, говоря более близким к нашему времени языком, оставался «невъездным»: ни одно из правительств стран Европы не давало ему разрешения даже на краткий приезд для лечения.

Публикуемые материалы отражают работу Троцкого над его книгами, его взаимоотношения с издательствами Германии, Франции, США и других стран, в частности конфликт с немецким издателем Г. Шуманом. Последний, заключая договор с Троцким, скрыл от него, что выпустил перед этим воспоминания А.Ф. Керенского со сведениями, компрометирующими В.И. Ленина и партию большевиков в целом в связи с использованием последними тайных германских субсидий. Троцкий негодовал, он обвинил Шумана в клевете, по всей видимости лицемерно[143]. Троцкий судился с ним, будучи уверен (по крайней мере, так он утверждал), что Шуман получает средства на тяжбу от Сталина.

Немало внимания в бумагах уделяется гонорарным и другим финансовым делам, причем, как видно из текстов, доходы от изданий в основном предназначались на нужды пропагандистской и организационной деятельности сторонников Троцкого. Из переписки видно, что Троцкий внимательно следил за качеством переводимых работ, был особенно требовательным и придирчивым к передаче марксистской терминологии на разных языках.

Фиксируются отдельные стадии работы над книгами, которые Троцкий начал писать в эмиграции. Устанавливается, например, что в конце мая 1929 г. он начал параллельную работу над историей революции 1917 г. и книгой о Ленине — первая была сделана быстро[144], вторая так и не была написана, хотя уже в 1929 г. Троцкий представлял себе ее состоящей из четырех частей: биография, характеристика, воспоминания, переписка.

Из публикуемой документации видно, что в 1929–1932 гг. Троцкий уделял основное внимание оценке ситуации в СССР, международным отношениям и мировому революционному движению, сплочению своих сторонников в различных странах, причем эти задачи он пытался решать в единстве, хотя в ответах, которые давал на возникавшие вопросы, таились глубокие внутренние противоречия.

В принципе Троцкий продолжал полностью поддерживать диктаторский режим в СССР. «Фетишизм демократических форм нам, разумеется, чужд», — писал он своей стороннице Р.Т. Адлер 27 февраля 1929 г., через две недели после насильственной доставки в Турцию. Охрана диктатуры выше всех других соображений, вздыхать о демократии — это фантастика, — такие и подобные мысли изобилуют в публикуемой публицистике и корреспонденции.

Оценивая путь, пройденный Россией (СССР) с 1917 г., лидер коммунистической оппозиции выделял в нем два этапа, полагая, что рубежом между ними были болезнь и смерть В.И. Ленина. Политику властей на первом этапе он в основном одобрял (возражения касались второстепенных вопросов, по которым он еще в те годы высказывал особое мнение), считая, что на втором этапе начал устанавливаться режим «бюрократического централизма», воплощением которого постепенно становился И.В. Сталин.

Для того чтобы совместить с этим свою концепцию сохранения в СССР «диктатуры пролетариата», а не над пролетариатом и другими слоями населения, Троцкий уже в начале 1929 г. придумал схему «двоевластия» в СССР, ибо, по его мнению, «химически чистой диктатура могла бы быть только в безвоздушном пространстве». Курс на «социализм в одной стране» Троцкий с первых месяцев пребывания в Турции осуждал и оценивал как выражение «национального социализма».

Политику большевистского руководства в 1929–1930 гг. Троцкий продолжал определять как «центризм», имея в виду якобы наличествовавшие колебания Сталина и его сторонников между социал-демократией и коммунизмом. Такая дефиниция была дана объединенной оппозицией в 1926–1927 гг., и Троцкий все еще придерживался ее, несмотря на чрезвычайные меры в области сельского хозяйства, введенные в 1928 г. и подрывавшие нэп, несмотря на все более учащавшиеся нападки Сталина на Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова как «правых», а затем открытую кампанию против них и смещение их с руководящих постов за «правый уклон». Действия Сталина в 1930 г. — начавшаяся насильственная сплошная коллективизация сельского хозяйства и отказ от нэпа — квалифицировались, вопреки фактам и в угоду упорно сохранявшейся схеме, лишь как «левый зигзаг» «центристов».

Далеко не адекватно воспринималась внутренняя ситуация в СССР, соотношение классовых сил в заявлениях о том, что происходит рост «политической самоуверенности буржуазных слоев».

Футурология — вообще весьма ненадежная отрасль, граничащая с хиромантией. Что же касается конкретных политических прогнозов, то они в переломные периоды подтверждаются крайне редко и скорее в результате «случайной выборки» судьбы, а не доказанной логической раскладки. Троцкий высказывал весьма самоуверенные предположения о развитии событий на «олимпе власти» в СССР, но, как правило, они были противоположны тому, что происходило в действительности, или, по крайней мере, не совпадали с ней. Достаточно упомянуть лишь его письмо единомышленникам в СССР (октябрь 1929 г., то есть перед самым началом сталинской «революции сверху»), чтобы в этом убедиться. Здесь он выражал уверенность, что «при первом же серьезном напоре термидорианской массовой стихии» «правые опрокинут сталинцев», что «кризис будет направлен против сталинского режима» и т. п. Эти прогнозы скорее отражали не анализ тенденций развития СССР, а образ мыслей самого Троцкого.

В то же время, предсказывая в 1929 г. новые зигзаги сталинской группы, Троцкий был прав в том отношении, что сами зигзаги были неизбежными, что никакие «принципы» не могли определять курс беспринципного Сталина, готового брататься с любым дьяволом, лишь бы ему это было лично выгодно, главным образом в смысле упрочения собственной власти и устранения возможных соперников.

Лидер оппозиции весьма остро критиковал сталинскую «революцию сверху» и в связи с этим выдвигал основные требования оппозиции, наиболее четко в это время сформулированные в «Письме друзьям в СССР», написанном перед XVI съездом ВКП(б) (июнь— июль 1930 г.). Невозможно установить, достигло ли это письмо адресатов (в документации ссыльных оппозиционеров оно не упоминается), но, судя по заявлениям Х.Г. Раковского, Л.С. Сосновского и других нераскаявшихся сторонников Троцкого, документы, излагавшие позицию их лидера, до них все еще доходили.

Троцкий требовал «отступления с позиций авантюризма», в частности приостановления его проявлений — коллективизации и раскулачивания, «призовых скачек индустриализации», считал необходимым перераспределение средств в пользу улучшения положения трудящихся, жесткой финансовой дисциплины, получения зарубежных кредитов под заказы на сельскохозяйственное оборудование и т. д. Как видно, «левыми» (по сравнению с установками Сталина) эти требования назвать было никак нельзя. Схематические представления о «правых», «левых», «центре» все более проявляли себя как неспособные дать реальное описание происходивших социально-политических событий, оставаясь лишь формальными этикетками.

Наибольшую лояльность в отношении советских властей Троцкий проявлял в области внешней политики, прежде всего в связи с советско-китайским конфликтом 1929 г. в Маньчжурии, на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Он полностью поддержал сталинский курс на сохранение КВЖД в руках СССР любой ценой, хотя и обоснованно предположил, вопреки раздуваемой военной тревоге, что конфликт не может привести к войне, так как советское правительство, мол, не хочет, а китайское не способно ее вести. Автор, однако, не фиксировал внимания на том, что глава правительства Китая Чан Кайши также ни в коем случае не собирался воевать против СССР, так что различие в акцентах, сделанное Троцким, обосновано не было.

Советскую компартию Троцкий продолжал еще считать «пролетарским авангардом», хотя за этой штампованной оценкой скрывалось глубокое разочарование в «руководящей политической силе» СССР. Но лишь несколько раз он сдержанно признал, что ВКП(б) «в нынешнем ее виде не есть партия в подлинном смысле слова». Однако, как бы обрывая себя, он добавлял, что партия включает в себя авангард пролетариата. Лишь к концу 1930 г. в письме болгарам о двойственной оценке ВКП(б) — «добровольный отбор пролетарского авангарда» и часть государственной машины — автор склонился наконец к тому, что второй, негативный момент решительно преобладает, что «основные функции партии — коллективная выработка взглядов и решений, свободный выбор должностных лиц и контроль над ними — окончательно ликвидированы». Можно полагать, что Троцкий не был вполне искренним в заявлениях, что ранее большевистская партия являлась партией в общепринятом смысле слова: кому, как не ему, было знать, как Ленин выкручивал руки другим деятелям, чтобы добиться угодных ему решений, и как этому примеру следовали на всех нижестоящих уровнях. В то же время выражение «окончательно ликвидированы» можно рассматривать как одну из первых предпосылок на пути к курсу создания параллельных компартий и нового Интернационала.

Троцкий отлично понимал, какую функцию несет культ личности Ленина на грани 20—30-х гг., осознавал, что этот культ является подсобным инструментом для оправдания и обоснования курса «социализма в одной стране», которому Ленин, по крайней мере до окончания Гражданской войны, был явно враждебен. «Эпигоны порезали его книги на цитаты и этим оружием стали бороться против живого Ленина, воздвигая ему погребальные мавзолеи не только на Красной площади, но и в сознании партии».

В документах встречаются образные и точные оценки деятелей ВКП(б), на которые Троцкий был мастером. В них сочетались его публицистическая острота и гнев первостепенного политика, отторгнутого, а затем изгнанного Сталиным вкупе с угодными ему лакеями весьма посредственных способностей. В.М. Молотова он, например, с полным основанием характеризовал как «наиболее законченное воплощение той бюрократии, которая… глубоко убеждена, что все вопросы решаются финансовыми и административными мерами». Троцкий был беспощаден к своим прежним союзникам по объединенной оппозиции, особенно к Г.Е. Зиновьеву, упрекал его и подобных ему в клевете, фальсификациях, подделке цитат, моральном цинизме. В связи с этим, впрочем, встает вопрос и о моральных основаниях самого блока Троцкого с Зиновьевым (1926–1927) — человеком, по поводу которого до нынешнего дня в публицистике и воспоминаниях лиц самых различных направлений не было произнесено почти ни одного доброго слова.

Некоторые материалы рисуют ситуацию в сфере дезинтегрированной и, по существу дела, разгромленной сталинистами коммунистической оппозиции в СССР. Среди той части оппозиционеров, которые не поддавались капитулянтским настроениям и в то же время требовали возвращения их в партию, вроде бы делающую «заимствования» из платформы оппозиции, Троцкий с полным основанием выделял Х.Г. Раковского. В то же время, если первоначально в отношении перспектив оппозиции сохранялся оптимизм (необоснованный с самого начала), то к лету 1930 г. он почти полностью истощился. Троцкий вынужден был признать, что кадры оппозиции «размагничиваются [и] выдыхаются».

В документах 1931–1932 гг. Троцкий обращался к ситуации в СССР реже, чем в 1929–1930 гг. Наибольшее внимание он уделял росту власти бюрократии, бюрократическому «перерождению» государственного и партийного аппарата, который, по его мнению, в первые годы большевистской власти носил пролетарский характер. Троцкий всеми силами пытался утвердить своих сторонников и более широкий круг читателей в убеждении, что между ленинским этапом в развитии партии и страны и ситуацией при Сталине существует непреодолимая пропасть. Разгром оппозиции стал вместе с тем разгромом партии Ленина, утверждал он в начале 1932 г.

Острый ум лидера коммунистической оппозиции напряженно искал объяснения случившемуся, причем только такого объяснения, которое, во-первых, никак не поставило бы под сомнение основные марксистско-ленинские догмы, а во-вторых, позволило бы оправдать и возвеличить Ленина и его соратников, прежде всего себя самого.

Близкая история и современность были для Троцкого неразрывно связаны, и недавнюю историю он в полном смысле рассматривал как «политику, опрокинутую в прошлое». Почему рабочий класс не предотвратил установление власти бюрократии? Как обосновать сохранение диктатуры пролетариата в условиях растущего сталинского единовластия? Удобное объяснение или, точнее, оправдание происшедшего и происходившего Троцкий находил в необходимости наведения порядка в стране, оживления экономики и повышения уровня жизни населения, что сочеталось с неизбежной усталостью рабочего класса «после каждого великого революционного напряжения» и с падением его политических интересов.

В этих факторах он видел главную причину упрочения бюрократического режима и роста личной власти Сталина, в котором новая бюрократия «нашла свою персонификацию». Нетрудно заметить, что этим самым Троцкий невольно признавал неизбежность бюрократического перерождения советской системы.

Применительно к действиям Сталина и его присных по «исправлению» истории, главным образом в связи с публикацией в конце 1931 г. статьи Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», Троцкий фактически предрекал грядущий Большой террор, хотя, разумеется, не только не употреблял этого термина, но и не представлял себе масштабов и сфер будущей кровавой резни. Имея в виду, что обвинения в «контрабанде троцкизма» выдвигались не только против бывших оппозиционеров, капитулировавших и вроде бы вновь занявших видное положение в советской иерархии, но и против молодых исследователей, не связанных в прошлом с оппозицией, Троцкий показывал, что, по существу дела, многие области общественной деятельности и важнейшие сферы гуманитарных исследований в СССР находились в руках тех, кого власть имущие без труда могли обвинить в том, что они являются «авангардом буржуазной контрреволюции».

В то же время вновь и вновь Троцкий тешил себя иллюзией, что в СССР, в ВКП(б) продолжают действовать значительные оппозиционные силы, что рабочий класс прислушивается к голосам его тайных сторонников, что возможно объединение групп, выступающих против власти Сталина, его относительно мирное, почти безболезненное отстранение от власти и т. п. В начале 1932 г., в преддверии XVII конференции ВКП(б), провозглашалось: «Рабочие недовольны не советским режимом, а тем, что бюрократия заменяет собой Советы. В разных рабочих ячейках «троцкисты» поднимают голос, иногда очень мужественно. Их исключают. Это начало новой главы в жизни правящей партии. Критические голоса более уже не смолкнут».

Действительно, критические голоса «троцкистов» еще раздавались. Но звучали они все реже и глуше. «Троцкистов» не только «исключали», но и отправляли в тюрьмы. «Новый этап» действительно приближался, однако он означал не возвращение Троцкого в качестве победителя, а завершение установления личной неограниченной власти Сталина, закрепленной кровью и всеобщим ужасом Большого террора, то есть вступление СССР в полосу зрелого тоталитаризма. Неоправданно оптимистический настрой, скорее всего продиктованный политической целесообразностью, как он ее понимал, Троцкий сохранял и позже, утверждая, что «левая оппозиция» в партии и рабочем классе расширяется и крепнет.

Небезынтересно отметить, что Троцкий продолжал фактически выступать апологетом сталинской власти, когда он публиковался в большой прессе западных держав, в частности Соединенных Штатов. О каких только чудесах не поведал он в интервью американским газетам «Либерти» и «Нью-Йорк таймс» в августе — сентябре 1932 г.! Отвергались очевидные для любого объективного наблюдателя истины — факты олигархической власти «узкой группы в Кремле», преследования религии, эксплуатации «предрассудков невежественных масс» с помощью, в частности, демонстрации мумии Ленина в Мавзолее, субсидирования зарубежной коммунистической прессы советским государством и т. п.

Что касается последнего вопроса, то аргументация Троцкого ничем не отличалась от обычной демагогии советских дипломатов и пропагандистов об «отдельности Коминтерна», то есть о том, что помощь, мол, оказывается не государством, а партией по линии Коммунистического интернационала, как будто между их финансовыми ресурсами существовала какая-то пропасть! В то же время расправу с крестьянством во время сплошной коллективизации Троцкий полностью поддержал, хотя и глухо упомянул о каких-то не названных им «ошибках».

Одновременно он фактически взял на себя долю коллективной ответственности за террористическую политику большевиков в целом: «…Кто принимает революцию, вынужден принять ее последствия. Я принадлежу к тем, которые стоят на почве Октябрьской революции, и готов нести ответственность за все ее последствия…»

От обычной большевистской демагогии такого рода декларации Троцкого отличались лишь большим словесным мастерством, великолепным умением жонглировать фактами, находить исторические аналогии и псевдологичные причины и следствия. Впрочем, и в такого рода выступлениях Троцкий изыскивал возможности для пропаганды своей концепции перманентной революции, в частности допуская, что «европейский капитализм гораздо ближе к социалистической революции, чем Советский Союз — к национальному социалистическому обществу».

В 1931–1932 гг. Троцкий уделял значительную (порой основную) часть своего времени подготовке крупного труда «История русской революции», который оказался самым весомым его произведением по исторической проблематике и не утратил своего историографического звучания до наших дней, несмотря на сугубо политическую окрашенность. Вслед за выпуском на русском языке в Берлине эта работа появилась почти одновременно в США на английском, а затем в разных странах на французском, испанском, польском, немецком и других языках. Многие документы, публикуемые в данном томе, связаны с подготовкой этой работы — подбором материалов, выработкой позиции по тому или иному вопросу, контактами с издателями и пр. Особенно это относится к письмам сыну Троцкого Л.Л. Седову и американцу М. Истмену, а также к документам, связанным с судебной тяжбой с германским издателем Г. Шуманом.

Своеобразный конспект своего труда, облеченный в форму устного выступления, Троцкий представил в лекции «Что такое Октябрьская революция», прочитанной 27 ноября 1932 г. в Копенгагене и публикуемой в конце данного тома. Помимо многих других вопросов, поставленных в этом выступлении, которые, очевидно, привлекут внимание специалистов и других читателей, бросается в глаза обоснование «закона комбинированного развития», под которым Троцкий понимал неизбежность ускоренной, догоняющей модернизации отсталых стран, которые в погоне за хозяйственным авангардом человечества перепрыгивают через промежуточные стадии.

Сам ленинизм он в этом случае рассматривал как некую застывшую данность. Но на самом деле прагматик Ленин просто не в состоянии был придерживаться неизменных взглядов, постоянно приспосабливал их к менявшейся обстановке, и в этом смысле ленинизма как единой системы воззрений просто не существовало. Концепция «перманентной революции» же действительно совпадала в основном с позицией Ленина в 1917–1920 гг., но не в последующие годы.

Теперь же, через десять лет, Троцкий внес и в эту свою концепцию существенные коррективы. Он более не рассматривал европейскую революцию как стоящую на повестке дня в ближайшей перспективе, считал, что «диктатура пролетариата» может продержаться в СССР длительное время изолированно, хотя, конечно, только при «правильной политике», что в СССР можно строить социализм, однако построить его до победы революции в международном масштабе невозможно.

В публикации большое внимание уделено международным сюжетам, главным образом в связи со стремлением Троцкого сплотить своих сторонников в различных странах и превратить коммунистическую оппозицию во влиятельную интернациональную силу. В эти годы лишь шла подготовка к разрыву с Коммунистическим Интернационалом и входившими в него партиями, непосредственной задачи создания параллельных компартий и нового Интернационала Троцкий еще не выдвигал. Не случайно он уклонился от ответа на вопрос социал-демократической печати, не может ли Коминтерн превратиться в орудие национальной политики СССР, — отрицать, что это есть очевидный, свершившийся факт, он не мог, а согласиться с утверждением означало почти поставить крест на возможности реформировать Коминтерн по собственной схеме.

Мог ли надеяться Троцкий на такую трансформацию? Ретроспективно ясно, что его курс был заранее обречен на неудачу. Но думается, что на рубеже 20—30-х гг., в условиях «великой экономической депрессии» и обострения социальных противоречий он всерьез рассчитывал на позитивные, с его точки зрения, сдвиги в мировой коммунистической организации.

Но Троцкий недооценивал значение финансовых субсидий партиям Коминтерна со стороны советских руководителей, преувеличивал революционность и самоотверженность коммунистов разных стран. Руководитель оппозиции полагал, без должных к тому оснований, что сплочение и расширение коммунистической оппозиции в отдельных странах и в международном масштабе обусловит изменение курса Коминтерна и отдельных компартий в соответствии с его схемами. «С конца 1923 года Интернационал жил и живет под дулом револьвера, на рукоятке которого была сперва рука Зиновьева, затем Сталина. Все обязаны были мыслить, говорить и особенно голосовать «монолитно». Это умерщвление идейной жизни жестоко отомстило за себя ростом фракций и группировок», — констатировал Троцкий. И тем не менее он предостерегал против того, чтобы «законное возмущение негодным руководством не приводило… к разочарованию в коммунизме…» (Декларация для газеты «Веритэ», август 1929 г.).

В основу сплочения коммунистической оппозиции и эвентуального «возрождения» интегрированного коммунистического движения Троцкий стремился поставить свою концепцию «перманентной революции», полагая, что в том понимании, которое он теперь в нее вкладывал, эта концепция совпадает с сущностью ленинизма.

На базе концепции «перманентной революции» и конкретной оценки ряда вопросов, которые он считал уже разрешенными (классовый характер СССР, отказ от создания параллельных компартий и др.), Троцкий прилагал максимум усилий к стабилизации, сплочению, расширению оппозиционных коммунистических групп в разных странах. В самые первые годы эмиграции тон его полемики был в основном спокойным, подчас чувствовалась обычно несвойственная ему сдержанность, он добивался отказа от личных нападок и сам стремился, далеко не всегда успешно, воздерживаться от таковых.

Правда, лишь немногие оппозиционные коммунистические деятели удостоились его положительной оценки. Французский деятель Борис Суварин был первым из оппозиционеров, с которым Троцкий решительно порвал, объявив, что его деятельность целиком направлена против идей Маркса и Энгельса. Во второй половине 1929 г. одновременно последовали конфликты с германским Ленинбундом (Ленинским союзом) и его лидером Гуго Урбансом и несколькими австрийскими коммунистическими группами. Вслед за этим начались нападки на другого француза — Мориса Паза. Надо отметить, что оппоненты отвечали еще резче, подчас используя совершенно недостойные методы полемики.

Особое внимание Троцкий уделял печатной пропаганде своих позиций, созданию и функционированию газет и журналов коммунистической оппозиции в разных странах. Он написал обширную декларацию для французской газеты «Веритэ» («Правда»), которая важна для уяснения его политических взглядов (декларация публикуется в данном томе).

Вначале большие надежды возлагались на коммунистическую оппозицию в Германии и Франции. Троцкий стремился поставить под свой контроль сравнительно крупный Ленинбунд. В нескольких письмах правлению этой организации подвергались критике ультрарадикальные взгляды ее лидера Урбанса, полагавшего, что Троцкий не идет «достаточно далеко» в критике сталинского режима, не решается на окончательный с ним разрыв, имея в виду, что в СССР уже произошел «термидорианский переворот». Троцкий пытался добиться отстранения Урбанса от руководства, а когда из этого ничего не вышло, стал стимулировать раскол в Ленинбунде, что вело ко все более глубокому раздроблению и аморфности коммунистического движения в Германии, где все большую силу набирал нацизм.

Троцкий вынужден был считаться с крайней нестабильностью групп своих сторонников, особенно в Германии, конфликтами между ними и внутри этих групп. Первоначальный оптимизм постепенно и в этом отношении сменялся чувством разочарования. «При продолжении этих нравов оппозиция себя навсегда осрамит в глазах немецких рабочих», — писал он в феврале 1930 г. по поводу склок в Ленинбунде. А через две недели он раздраженно сетовал, что объединение оппозиции Ленинбунда с так называемой Веддингской группой (другой оппозиционной ячейкой, оплот которой был в рабочем районе Берлина Веддинг) осложняется тем, что «разодравшиеся интеллигенты возглавляют теперь обе группы».

В конце марта 1930 г. произошло наконец объединение части Ленинбунда с Веддингской группой. На объединительную конференцию в Берлин Троцкий послал «тяжелую артиллерию» — своих в то время доверенных представителей француза Пьера Навилля и американца Макса Шахтмана. Но последние информировали его, что личные склоки продолжаются. «Мне иногда приходит в голову, — писал Троцкий, — нет ли в среде оппозиции лиц, специально подосланных сталинской бюрократией для внесения разложения».

Это предположение имело все основания, но тайные агенты советских спецслужб, проникшие в среду немецких «троцкистов», — братья Соболевичусы (они действовали под псевдонимами Р. Вель и А. Соблен, Сенин, Собл), — настолько втерлись в доверие к Троцкому, что он мог заподозрить в провокаторстве кого угодно, но только не этих лиц.

Действительно, относясь с подозрением ко многим своим сторонникам, позиции которых хотя бы в чем-то расходились с его собственными, Троцкий подчас совершенно не мог разобраться в качествах тех, кто имитировал полную ему верность, и относился с доверием к тем, кто отнюдь не заслуживал этого с точки зрения его принципов. Троцкого не раз предупреждали о весьма подозрительном поведении Веля, о грязных махинациях француза Р. Молинье, но все эти предостережения пока оставались втуне.

С начала 1930 г. значительные усилия Троцкий направлял на создание некоего подобия международного объединения своих сторонников, в то же время не уставая повторять, что речь не идет об организации нового Интернационала. Позиции оппозиционного лидера были весьма противоречивыми, ибо, отвергая курс на организационный разрыв с Коминтерном, он требовал, чтобы международное объединение его сторонников приняло обязательную для всех «секций» платформу, установило единую дисциплину, в частности в признании его «основополагающих установок».

Более того, считая недопустимым образование параллельных компартий, он вдруг уже в 1929 г. высказал предположение, что Коммунистическая лига США имеет основания развернуться в самостоятельную партию, имея в виду, видимо, как крайнюю слабость официальной компартии США и внутренние раздоры в ней, так и высокую активность своих сторонников в заокеанской стране.

Ряд документов связан с подготовкой, проведением и последствиями конференции европейских оппозиционных организаций, состоявшейся в Париже в начале апреля 1930 г. Особое внимание проведению европейской конференции было вызвано тем, что Европа рассматривалась как континент, события в странах которого определяли политические и организационные перспективы его движения. Летом 1929 г. Троцкий впервые отметил опасность нацизма (или фашизма, согласно коммунистической терминологии).

Оптимизм в отношении перспектив развития коммунистической оппозиции в международном масштабе, как видно из публикуемых документов, продолжал преобладать. Хотя в то же время Троцкий признавал, что образованные на конференции в Париже Интернациональное бюро и Интернациональный секретариат реально не функционируют, что объединения фактически не произошло.

Публикуемые документы свидетельствуют о все более усиливавшейся двойственности и противоречивости политической линии и организационных усилий лидера международного коммунистического оппозиционного движения, особенно четко проявлявшейся к концу рассматриваемого периода. С одной стороны, он продолжал подчеркивать «внутренний характер» своей оппозиции, ее принадлежность к единому коммунистическому движению. Он считал, что оппозиция совершила бы пагубную ошибку, решив создать сегодня IV Интернационал. Но, с другой стороны, он вынужден был считаться с тем фактом, что его сторонники были изгнаны из компартий и уже сформировали свои самостоятельные группы или же находились в процессе их оформления.

Троцкий продолжал настаивать на четком организационном и политическом размежевании. Хотя он рьяно отрицал обвинения в том, что происходит формирование параллельных компартий, фактически он все больше видел в группах, лигах и прочих объединениях своих последователей эмбрионы будущих партий, а в их международном объединении — зародыш будущего Интернационала. Не случайно, отвергая необходимость создания IV Интернационала, он в 1931–1932 гг., в отличие от прежних лет, относил эту свою позицию только к данному времени, не предрекая, какие действия будут предприняты в недалеком будущем.

Троцкий уделял особое внимание деятельности находившегося в Париже Интернационального секретариата оппозиции (его стали называть в этот период также Административным секретариатом). Об этом свидетельствует ряд писем М. Миллю (Окуню), эмигранту из России, занимавшему в начале 30-х гг. пост исполнительного руководителя этого Секретариата (публикуется лишь небольшая часть этих писем, которые могли бы, по словам Троцкого, занять целый том). Они показывают, что усилия Троцкого по объединению оппозиционных коммунистических групп, по преодолению раскола в национальных организациях, прежде всего в Коммунистической лиге Франции, не приводили к успеху. Сам Милль, на которого Троцкий первоначально возлагал большие надежды, не оправдал его ожиданий, стремился к бюрократическому единоличному решению сложных вопросов и, главное, своевольничал, нарушал указания «пророка в изгнании», пытаясь в то же время убедить Троцкого, что он последовательно выполняет его волю.

Троцкий стремился активизировать Интернациональный секретариат, но все его усилия в этом направлении к успеху не привели. В то же время поначалу Троцкий даже как бы заискивал перед Миллем, и это свидетельствует, насколько скудны были находившиеся в его распоряжении активные кадры. Разочарование, однако, наступило довольно быстро. С середины 1931 г. Троцкий перестает обращаться лично к Миллю и адресуется к Интернациональному секретариату в целом, а в октябре того же года происходит полный разрыв с Миллем.

По документам прослеживается плохо скрытое, а иногда и открыто выражаемое разочарование тем, что Интернациональный секретариат не в состоянии наладить эффективное руководство национальными секциями, находится в жалком состоянии, что его «Бюллетень» выходит лишь от случая к случаю.

Все большее чувство досады и даже озлобления проявлял Троцкий по адресу многих лидеров национальных секций своих сторонников. Хотя свои гневные, а подчас и издевательские письма он считал лишь «дружескими увещеваниями», они не только интенциями, но во многих случаях и содержанием не отличались или почти не отличались от разоблачительных филиппик по адресу политических противников. Присоединение одной из французских оппозиционных групп к Коммунистической лиге Франции Троцкий комментировал презрительными словами: «Группа «Лютт де клясс», которая в течение нескольких лет переезжала с одного идеологического курорта на другой, примкнула к левой оппозиции».

Тем не менее, как и подобало правоверному марксисту-ленинцу, Троцкий искал «объективные» причины неудач своего движения. В июле 1931 г. он высказал мнение, что возникший «революционный прилив» бьет как по правой, так и по левой оппозиции официальному сталинистскому коммунизму. «…При таких условиях, — полагал он, — та фракция, которая не просто плывет по течению, а критически перерабатывает обстановку и сознательно ставит все вопросы стратегии, должна неминуемо быть на известное время оттерта в сторону». Почему же? Ответ на этот вопрос не следовал. Правда, почти вслед за этим лидер оппозиции все же вынужден был перейти от «объективных факторов» к «субъективным», признав, что оппозиция «до сих пор» сделала «очень мало», что оппозиционные группы «нередко не имели ничего общего с большевизмом», что «мы делали… немало ошибок», что рабочие «не поспешили броситься очертя голову на призыв левых оппозиционных групп в разных странах». Призывая к конкретному анализу обстановки, причинно-следственных связей явлений, Троцкий далеко не всегда следовал собственному призыву, особенно в тех случаях, когда такой анализ мог оказаться политически вредным для его движения или же для него лично.

Отсюда и те негодующие упреки, язвительные характеристики, стремление навязать оппозиционерам собственный строй мыслей, которые прослеживаются у автора почти всех публикуемых документов все больше и больше. Естественно, он был крайне уязвлен репликой Г. Урбанса, который возразил против того, чтобы в качестве незыблемой истины признавали «каждую запятую Троцкого». В чем только не обвинил Троцкий Урбанса в связи с этой фразой: в глубокомысленном богемстве и люмпенпролетарском цинизме, в том, что тот, мол, сводит дело к своей лавочке, и, наконец, в идейном шарлатанстве и авантюризме! Не менее презрительно отзывался Троцкий о П. Навилле, французском писателе-сюрреалисте, возглавлявшем одну из групп в Коммунистической лиге Франции, которая соперничала с группой Р. Молинье, пользовавшегося поддержкой оппозиционного «пророка». «Политическая бесплодность этого человека доказана полностью, — гласил своего рода приговор Навиллю. — Ждать от него революционной инициативы можно так же, как от козла молока. По складу это консервативный, недоверчивый и политически робкий буржуа, испорченный случайной прививкой марксистской теории». Неясно, сознательно ли бросил автор последнюю фразу, или она прорвалась случайно. Но в ней Троцкий был ближе к истине, чем во множестве своих сочинений, — «прививка» марксизма могла только испортить западного интеллектуала…

Все же многие конкретные оценки политической ситуации Троцким, особенно когда он выходил за пределы положения в оппозиционном коммунистическом движении или в компартиях, отличались достоверностью, несмотря на то что каждый раз они окрашивались в догматизм творца концепции перманентной революции.

В наибольшей степени это относилось к оценке ситуации в Германии, где в условиях Великой депрессии начала 30-х гг. резко усилились экстремистские политические настроения и влияние Национал-социалистической рабочей партии Гитлера. Уже в сентябре 1931 г. Троцкий считал возможным приход национал-социалистов к власти, что означало бы, по его мнению, неизбежность войны между Германией и СССР. В то же время он отвергал свойственную не только коминтерновским теоретикам, но и некоторым из тех, кто считал себя его последователями, тенденцию весьма расширительного толкования «фашизма». Эта тенденция состояла в том, что чуть ли не любой сдвиг вправо в системе политической власти той или иной страны квалифицировался как «фашистский переворот», и в том, что предсказывалась фатальная неизбежность «фашистской стадии» в развитии капиталистических стран. Полемизируя со своими британскими последователями Ридлеем и Аггарвалой (точнее, последние причисляли себя к таковым, Троцкий же от них отмежевался), оппозиционный лидер счел немотивированным выдвижение ими на первый план вопроса о возможности фашистской власти в Великобритании. Он обоснованно оценил «полное ничтожество» Фашистской партии О. Мосли и тем более экстремистской Гильдии св. Михаила. В более широком плане он характеризовал фашизм как «специфическую форму диктатуры финансового капитала, не тождественную с империалистической диктатурой как таковой». Нетрудно увидеть, что по существу эта дефиниция почти не отличалась от определения фашизма, данного Коминтерном через четыре года, на его VII конгрессе (1935). Но это было сделано через два с половиной года после прихода нацистов к власти в Германии. В начале 30-х гг. же официальный коммунизм, в отличие от Троцкого, видел фашизм не столько у партии Гитлера, сколько у социал-демократов, против которых и направлял свои стрелы.

Через год Троцкий смог уже довольно объективно оценить социальную базу национал-социализма, признав, что он выражает отнюдь не только интересы «финансового капитала». «Разношерстные массы мелкой буржуазии, оторвавшись от старых партий или впервые пробудившись к политической жизни, сомкнулись под знаменем со знаком свастики. Впервые за всю свою историю промежуточные классы — ремесленники, торговцы, «свободные» профессии, служащие, чиновники, крестьяне, — разобщенные условиями и привычками жизни, традициями и интересами, оказались объединены в одном походе, более причудливом, фантастическом и противоречивом, чем Крестовые походы Средних веков». Эта оценка может рассматриваться как зародыш того интерклассового понимания германского нацизма, которое постепенно сложилось в историографии после Второй мировой войны. Правда, из этого комплекса Троцкий исключал рабочий класс, что можно считать понятным, учитывая коммунистические догматы нашего героя.

Впрочем, из относительно взвешенного анализа ситуации в Германии делались весьма субъективные, хотя и выгодные для авторитарно-коммунистического мышления Троцкого выводы о том, что в целом буржуазно-демократический строй если еще и не становится анахронизмом, то вступает в полосу, когда он вынужден будет отойти на «запасные позиции». Вот еще одно высказывание Троцкого, относящееся, как и предыдущее, к концу лета 1929 г.: «…Можно сурово осуждать крайние партии за пристрастие к насилию; можно надеяться на лучшее будущее. Но факт остается фактом: провода демократии не выдерживают социальных токов слишком высокого напряжения. Между тем это еще только начало эпохи».

Из других стран, которым уделялось наибольшее внимание в 1931–1932 гг., следует выделить Испанию, где была ликвидирована авторитарная власть генерала Примо де Риверы, а вслед за этим развернулась демократическая революция, продолжавшаяся почти все десятилетие. Из документов, посвященных этой стране, видно, какие грандиозные планы строил Троцкий в связи с испанскими событиями. Поначалу казалось, что факты подтверждают его расчеты, и он вновь и вновь использовал их для того, чтобы призвать к развитию перманентной революции. Троцкий отлично понимал, что добиваться в Испании низвержения буржуазно-демократического устройства и замены его диктатурой пролетариата означало бы «играть роль дурачков и болтунов». В то же время он призывал к неуклонному углублению революции и тем самым ставил буржуазную демократию под сомнение в противоречии с собственными утверждениями.

Здесь, как и в массе других случаев, на помощь приходило удобное орудие диалектики, в частности концепция единства противоположностей и диалектического «снятия», то есть отвержения достигнутого путем его максимального развития. Задача в том, провозглашал Троцкий, чтобы «на основах парламентской стадии революции стать сильнее, собрав вокруг себя массы. Только так можно преодолеть парламентаризм».

Троцкий резко критиковал испанскую компартию и Коминтерн, которые пропускали «месяц за месяцем» и этим подготовили, по его словам, исход революции не в русском, а в «немецком стиле», то есть создание собственно демократического режима. Правда, иногда ему казалось, что испанская компартия воспринимает его лозунги, и он считал это результатом критики со стороны оппозиции. Но вскоре ему приходилось не раз убеждаться, что компартия Испании от установок перманентной революции весьма далека.

Троцкий отвергал сепаратистские программы некоторых левых испанских групп, в частности тех, которые провозглашали себя его последователями. В первую очередь это относилось к Рабоче-крестьянскому блоку, а затем к Каталонской федерации во главе с Хоакином Маурином, которые фактически выступали за отделение Каталонии от Испании. Созданная позже на базе этих организаций Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ) не была, как это утверждалось в официальной коммунистической литературе и как пишут многие авторы по наши дни[145], «троцкистской организацией» — Троцкий неустанно критиковал ее установки.

Довольно трезвые оценки можно встретить в публикуемых документах касательно ситуации на Дальнем Востоке, в частности положения в Китае, японской агрессии в Маньчжурии, перспектив развития событий в этом регионе. Япония увязла в Маньчжурии, полагал Троцкий. Попустительство Лиги Наций ведет к тому, что Япония будет «втягиваться в Китай» все более и более, считал он. Национальное пробуждение Китая будет расти, тогда как Япония будет предпринимать все новые захваты и акты насилия. «Этот процесс имеет свою автоматическую логику. Международное положение Японии будет становиться все более напряженным. Военные расходы будут непрерывно увеличиваться, первоначальные соображения экономической выгоды… подменятся соображениями военного престижа». В то же время миллионы китайцев берутся за оружие. «Уже в качестве партизанских отрядов, постоянно висящих над японскими коммуникациями и угрожающих отдельным японским отрядам, импровизированные китайские войска и сейчас могут представлять для японцев грозную опасность». Как видим, оценки и прогнозы были весьма точными и тонкими, особенно если иметь в виду, что приход нацистов к власти в Германии и возникновение оси Берлин — Токио были еще впереди.

В публикации нашли отражение и многие другие аспекты социально-политического и культурного развития общества на рубеже 20—30-х гг. Читатель с интересом познакомится с оценками, которые Троцкий давал М. Горькому как общественному деятелю. Эти оценки содержатся в письме американскому ученому российского происхождения А.Д. Кауну, который как раз в это время работал над книгой о Горьком[146]. Некоторые из оценок Троцкого в данном случае весьма любопытно корреспондируются с оценками писателя в современном исследовании о нем[147].

Троцкий как политический деятель и публицист был порождением своего времени, своей среды, определенных политических взглядов, что обусловило специфический образ мыслей и действий, ту ментальность, которая находит экспрессивное выражение почти во всех материалах, публикуемых в томе. Читатель может убедиться на примере его предположительной полемики с итальянским политическим деятелем К. Сфорца (о ней можно узнать из письма одному из итальянских сторонников в ноябре 1930 г.), что Троцкий отнюдь не чуждался грязных методов дискуссии и не стеснялся их. Производит впечатление также, в каком глубоком противоречии находились сравнительная широта и раскованность анализа (конечно, лишь в рамках марксистской парадигмы, как ее понимал Троцкий) и крайняя догматика в организационных вопросах, в общении со сторонниками. Чего стоит, например, выражение «С оппозиционным приветом…», которое можно встретить в конце нескольких писем.

Мы выражаем надежду, что документы и материалы, публикуемые в данном томе, позволят расширить представление о деятельности Троцкого и о коммунистической оппозиции в целом на рубеже 20—30-х гг. прошлого века, что этот комплекс будет полезен и для анализа более широкого круга проблем современной истории.

Ю. Фельштинский Г. Чернявский

1929

Что мы собираемся издать в первую очередь?[148]

Печать уже сообщила, что тов. Троцкий положил начало Фонду для издания работ Ленина и важных документов партии, опубликование которых в Советской республике запрещено сталинским аппаратом и карается как «контрреволюционное» преступление. Мы даем здесь перечень тех работ, которые будут опубликованы в первую очередь. Перечень этот ни в каком случае не претендует на полноту. Мы в ближайшее же время надеемся его дополнить.

1. «Протоколы Мартовского совещания 1917 года»[149] партии большевиков. Эти протоколы представляют собой исторический документ неизмеримого значения. Они рисуют позицию Сталина, Молотова, Рыкова и других нынешних руководителей накануне приезда в Россию Ленина. Протоколы заключают в себе неизданную речь Ленина, произнесенную им в день приезда на последнем заседании совещания. В этой речи Ленин непримиримо противопоставляет себя совещанию, угрожая разрывом с его руководителями, т. е. со Сталиным, Рыковым, Каменевым и другими. Все те доводы, которые Сталин развивал на Мартовском совещании в защиту оппортунистической политики, он почти дословно повторил в 1923–1927 гг. по отношению к германской революции, Англорусскому комитету[150] и китайской революции. Отсюда ясно, какой огромный теоретический и политический интерес представляет этот документ из истории нашей партии.

2. «Протокол заседания Петроградского комитета 1 ноября 1917 года»[151]. Заседание это посвящено было вопросу о коалиции с меньшевиками и эсерами. На заседании выступали Ленин и Троцкий. Протоколы заключают в себе запись одной программной речи Ленина и двух принципиальных речей Троцкого. Именно в этой своей речи Ленин говорит о Троцком как о «лучшем большевике». Протокол этот был уже набран, но затем по распоряжению Сталина вырван из книги протоколов Петроградского комитета за 1917 год. Мы располагаем корректурными оттисками с пометками руководителей Истпарта[152] и надеемся воспроизвести фотографический оттиск этого замечательного документа, злостно скрытого от Интернационала.

3. «Протоколы совещания военных делегатов VIII съезда РКП»[153]. Это совещание посвящено было обсуждению основных вопросов военной политики и строительства Красной армии. Противники линии Троцкого под закулисным руководством Сталина подвергали военное руководство жестокой критике. Троцкий находился на фронте. С решительной защитой военной политики Троцкого выступил Ленин. Все это достаточно объясняет, почему протоколы этого исторического заседания скрываются от Интернационала, как и от ВКП.

4. Переписка Ленина с Троцким и другими военными работниками за время гражданской войны и после нее — по вопросам хозяйства и проч.[154] В то время как гласности предаются случайные и нередко лишенные политического значения записки или черновые заметки Ленина, его письма из эпохи гражданской войны тщательно скрываются от партии, так как по этим письмам можно безошибочно установить удельный вес и политическую роль многих нынешних руководителей. Число таких писем необозримо. Мы надеемся в ближайшее время опубликовать многие сотни писем, записок и телеграмм Ленина с необходимыми комментариями.

5. Письма Ленина по национальному вопросу, направленные против национальной политики Сталина[155].

6. Письма Ленина по вопросам монополии внешней торговли, Госплана и проч.[156] Все эти письма либо прямо направлены против политики Сталина, либо подрывают в корне создаваемые им легенды насчет «троцкизма».

7. Речи и части речей делегатов XV съезда[157], исключенные сталинской цензурой из протоколов только потому, что эти речи сторонников большинства дают полное и убийственное для Сталина подтверждение правильности взглядов оппозиции в китайском и других вопросах.

8. Статьи и речи Сталина за время 1917–1923 годов[158], запрещенные Сталиным после 1923 года.

Таковы намеченные первые выпуски этого издания. Они составят многие сотни страниц. Между тем это только начало. Мы надеемся получить от наших друзей из СССР дополнительные материалы, о которых в свое время сообщим. Издание будет выходить на русском и на главных мировых языках.

[Февраль 1929 г.]

Интервью, данное мною социал-демократической печати

Сообщаю вам на всякий случай свою беседу с представителем социал-демократической печати[159].

Интервью это не для печати[160]; напечатать можно только в случае действительной необходимости[161].

Неделю тому назад ко мне явился константинопольский представитель немецкой социал-демократической печати. Я ему дал приблизительно следующее интервью.

Вы понимаете сами, что факт моего интервью социал-демократической печати является довольно необычным для обеих сторон. Это первое и, пожалуй, последнее интервью, вызванное совершенно исключительными обстоятельствами. Так как я ходатайствую сейчас о допущении меня в Германию[162], так как большинство немецкого правительства состоит из социал-демократов, то я прежде всего заинтересован в ясном определении своего отношения к социал-демократии. В этой области, разумеется, ничто не изменилось. Мое отношение к социал-демократии остается прежним. Более того, моя борьба с фракцией Сталина есть лишь отражение моей общей борьбы с социал-демократией. Неясность или недомолвки не нужны ни мне, ни вам.

Некоторые социал-демократические издания пытаются найти противоречие между моей принципиальной позицией в вопросах демократии и моим ходатайством о допущении меня в Германию, т. е. в демократическую республику. Здесь нет никакого противоречия. Мы вовсе не «отрицаем» демократию, как отрицают ее анархисты (на словах). Буржуазная демократия имеет преимущества по сравнению с предшествующими ей государственными формами.

Но она не вечна. Она должна уступить свое место социалистическому обществу. Мостом к социалистическому обществу является диктатура пролетариата.

Коммунисты во всех капиталистических странах участвуют в парламентской борьбе. Использование права убежища принципиально ничем не отличается от использования избирательного права, свободы печати, свободы собраний и пр.

Вы интересуетесь вопросом о моей борьбе за демократию в партии, в профсоюзах и в Советах. Социал-демократические издания пытаются иногда увидеть в этом шаг с моей стороны в сторону буржуазной демократии. Это великое недоразумение, которое нетрудно вскрыть. Нынешняя социал-демократическая формула гласит: «Сталин прав против Троцкого, Рыков прав против Сталина». Социал-демократия стоит за восстановление капитализма в России. Но на этот путь можно свернуть, только оттирая пролетарский авангард на задний план, подавляя его самодеятельность и критику. Режим Сталина является необходимым результатом его политической линии. Поскольку социал-демократия одобряет экономическую политику Сталина, она должна будет примириться и с его политическими методами. Недостойно марксиста говорить о демократии «вообще». Демократия имеет классовое содержание. Если нужна политика, направленная на восстановление буржуазного режима, то она несовместима с демократией пролетариата как господствующего класса.

Действительный переход к капитализму мог бы быть обеспечен только диктаторской властью. Смешно требовать восстановления капитализма в России и вздыхать о демократии. Это фантастика.

Вы спрашиваете, как я смотрю на то, что в капиталистических странах центральные комитеты компартий вводят режим диктатуры, подавляя самодеятельность партии. Да, я не раз выступал против этого. Но надо ясно понять, что ни капиталистические партии, ни социал-демократия не призваны обвинять руководство компартий в самоуправстве. Ибо на таком режиме основаны не только все буржуазные партии (взгляните на Америку), но и социал-демократия. Все вопросы решаются узким кругом лиц на верхушке. Масса обо всем узнает постфактум. Ей дают покритиковать и побрюзжать, но и только.

Вы спрашиваете, не может ли Коминтерн превратиться в орудие национальной политики Советского Союза. Вопрос неправильно поставлен. Если бы в ВКП окончательно победила национально-реформистская линия, основанная на теории социализма в отдельной стране, это привело бы неизбежно к росту национал-реформизма во всех секциях Коминтерна, которые превратились бы в этом случае по примеру социал-демократии в орудие национальной политики своей страны. Это означало бы гибель Коминтерна. Вот почему оппозиция ведет борьбу против ревизии марксизма в основном вопросе об интернациональном характере пролетарской революции. Таково в основных чертах содержание данного мною интервью. По моему требованию корреспондент представил мне это интервью в письменном виде. Кроме двух пунктов, он изложил мои взгляды более или менее правильно, хотя и в несколько смягченном виде. Я потребовал устранения двух абзацев (о режиме внутри западных компартий и о взаимоотношении между Коминтерном и Советским государством), так как изложены они были неточно. Корреспондент обещал устранить эти два пункта.

24 марта 1929 г.

Предисловие[163]

Настоящий том рисует этапы шестилетней борьбы, которую ведет правящая ныне в СССР фракция против левой оппозиции (большевиков-ленинцев) в целом и автора этой книги в частности. Значительная часть тома посвящена опровержению обвинений и прямых клевет, направленных против меня лично. Что дает мне право утруждать этим материалом внимание читателя? То обстоятельство, что личная жизнь моя достаточно тесно связана с событиями революции, само по себе еще не оправдывало бы появление на свет этой книги. Если бы борьба фракции Сталина против меня была только личной борьбой за власть, история этой борьбы не заключала бы в себе ничего слишком поучительного: парламентская история полна борьбы групп и лиц за власть ради власти. Но в том-то и дело, что борьба лиц и групп в СССР неразрывно сливается с разными этапами Октябрьской революции.

Историческая закономерность никогда не проявляется с такой мощью, как в революционную эпоху, которая обнажает классовые отношения и доводит все проблемы и противоречия до высшей остроты. Борьба идей в такие периоды становится самым непосредственным орудием враждебных классов или частей одного и того же класса. Именно такой характер получила в русской революции борьба против «троцкизма». Связь совершенно схоластических подчас умствований с материальными интересами классов или слоев явилась в данном случае настолько очевидной, что когда-нибудь этот исторический опыт войдет в качестве особой главы в школьные учебники исторического материализма.

Октябрьская революция делится болезнью и смертью Ленина на два периода, которые тем резче будут отличаться один от другого, чем дальше мы будем отходить от них. Первый период был временем завоевания власти, установления и упрочения диктатуры пролетариата, ее военной обороны, ее основных шагов в деле определения хозяйственного пути. Партия в целом сознает себя носительницей диктатуры пролетариата и в этом сознании черпает свою внутреннюю уверенность.

Второй период характеризуется нарастающими элементами двоевластия в стране. Пролетариат, завоевавший в октябре власть, вследствие ряда материальных и духовных причин внутреннего и международного порядка отодвигается и оттирается в сторону и назад. Рядом с ним, позади него, иногда и впереди него, выдвигаются другие элементы, другие прослойки, части других классов, которые прибирают к рукам значительную долю если не власти, то прямого влияния на власть. Эти другие слои: чиновники государства, профессиональных союзов и кооперативов, лица свободных профессий, торговцы и посредники — все более складываются в систему сообщающихся сосудов. В то же время они по условиям жизни, по повседневному обиходу и по навыкам мысли отделены от пролетариата или все больше отделяются от него. Сюда относятся в последнем счете и партийные чиновники, поскольку они слагаются в сплоченную касту, которая не столько внутренними средствами, сколько средствами государственного аппарата обеспечивает свою несменяемость.

По своему происхождению и традициям, по источникам своей сегодняшней силы советская власть продолжает опираться на пролетариат, хотя и все менее непосредственно. Через перечисленные выше социальные прослойки она попадает все больше под давление буржуазных интересов. Это давление становится тем более ощутительным, что значительная часть не только государственного, но и партийного аппарата является если и не сознательным, то во всяком случае добровольным проводником буржуазных взглядов и надежд. Как ни слаба сама по себе наша внутренняя буржуазия, она справедливо сознает себя частью мировой буржуазии и является передаточным механизмом мирового империализма. Но и внутренняя база буржуазии совсем не ничтожна. Поскольку крестьянское хозяйство развивается на индивидуальных основах рынка, оно неизбежно выделяет из себя многочисленную мелкую сельскую буржуазию. Богатеющий мужик или мужик, только стремящийся разбогатеть и наталкивающийся на препятствия советского законодательства, является естественным носителем тенденций бонапартизма. Это доказано всем ходом новейшей истории и еще раз проверено на опыте Советской республики. Таковы социальные источники элементов двоевластия, окрашивающего вторую, после-ленинскую главу Октябрьской революции.

Разумеется, и первый период — 1917–1923 гг. — не однороден на всем своем протяжении. И там были не только наступления, но и отступления. И там революция шла на большие уступки: крестьянству — с одной стороны, мировой буржуазии — с другой. Первым отступлением победоносной революции был Брест-Литовский мир. Затем революция перешла в новое наступление. Политика торговых и промышленных концессий, как ни скромны до сих пор ее практические результаты, представляла собою в принципе серьезный маневр отступления. Самым крупным отступлением явилась, однако, новая экономическая политика в целом (НЭП). Восстанавливая рынок, НЭП тем самым воссоздал условия возрождения мелкой буржуазии и превращения отдельных ее элементов и групп в среднюю буржуазию. Таким образом, в НЭПе были заложены возможности двоевластия. Но они находились лишь в экономической потенции. Действительную силу они развили лишь во второй главе, которая в общем и целом открывается болезнью и смертью Ленина и началом концентрированной борьбы против «троцкизма».

Сами по себе уступки буржуазным классам еще не нарушают, разумеется, диктатуры пролетариата. Химически чистого классового государства в истории не бывает вообще. Буржуазия господствует, опираясь на другие классы, подчиняя их себе, подкупая их или застращивая. Социальные реформы в пользу рабочих сами по себе нисколько не нарушают единодержавия буржуазии в стране. Каждому капиталисту в отдельности кажется, правда, будто он уже не полный хозяин в своем доме, т. е. на заводе и фабрике, так как вынужден считаться с законодательными ограничениями его хозяйской диктатуры. Но эти ограничения служат только для того, чтобы сохранить и поддержать власть класса в целом. Интересы отдельного капиталиста на каждом шагу приходят в противоречие с интересами капиталистического государства не только в вопросах социального законодательства, но и в вопросах налогов, государственных долгов, войны и мира и проч. и проч. Перевес остается за интересами класса в целом. Именно этот последний решает, какие реформы и в каких пределах он может дать, не нарушая основ своего господства.

Аналогично ставится вопрос и в отношении диктатуры пролетариата. Химически чистой диктатура могла бы быть только в безвоздушном пространстве. Правящий пролетариат вынужден считаться с другими классами и в зависимости от соотношения сил внутри страны или на международной арене идти на уступки другим классам в целях сохранения своего господства. Весь вопрос — в пределах этих уступок и в степени сознательности, с которою они делаются.

Новая экономическая политика заключала в себе две стороны. Во-первых, она вытекала из необходимости для самого пролетариата использовать для руководства промышленностью и всем вообще хозяйством методы и приемы, выработанные капитализмом. Во-вторых, она означала уступку буржуазии, непосредственно мелкой буржуазии, поскольку давала ей возможность вести хозяйство в наиболее ей свойственных формах купли-продажи. В России с ее преобладающим крестьянским населением эта вторая сторона НЭПа имела решающий характер. При задержке революционного развития других стран НЭП как широкое и длительное отступление был совершенно неизбежен. Мы провели его под руководством Ленина вполне единодушно. Отступление было во всеуслышание названо отступлением. Партия и через нее рабочий класс в общем правильно понимали то, что делают. Мелкая буржуазия получала в известных пределах возможность накоплять. Но власть, а следовательно, и право определять пределы накопления, оставалась по-прежнему в руках пролетариата.

Выше мы сказали, что существует аналогия между социальными реформами в интересах пролетариата, которые видит себя вынужденной провести правящая буржуазия, и между теми уступками буржуазным классам, которые делает правящий пролетариат. Эту аналогию нужно, однако, если мы хотим избежать ошибок, ввести в определенные исторические рамки. Буржуазная власть существует столетия, она имеет мировой характер, она опирается на огромные накопленные богатства, в ее распоряжении находится могущественная система учреждений, связей и идей. Века господства создали своего рода инстинкт господства, который не раз уже в трудных условиях безошибочно руководил буржуазией.

Века буржуазного господства были для пролетариата веками угнетения. Ни исторических традиций господства, ни, тем более, инстинкта власти у него нет. Он пришел к власти в одной из самых бедных и отсталых стран Европы. Это означает, что диктатура пролетариата в данных исторических условиях, на данном этапе несравненно меньше ограждена, чем власть буржуазии. Правильная политика, реалистическая оценка собственных шагов, в том числе неизбежных уступок буржуазным классам, являются для советской власти вопросом жизни и смерти.

Послеленинская глава Октябрьской революции характеризуется ростом как социалистических, так и капиталистических сил советского хозяйства. Вопрос решается динамическим соотношением между ними. Проверка этого соотношения дается не столько статистикой, сколько повседневным ходом экономической жизни. Нынешний глубокий кризис, принявший парадоксальную форму недостатка сельскохозяйственных продуктов в земледельческой стране, является объективным и безошибочным доказательством нарушения основных хозяйственных пропорций. Еще весною 1923 года на XII съезде партии автор этой книги предупреждал о тех последствиях, к которым может привести неправильное хозяйственное руководство: отставание промышленности порождает «ножницы» цен на промышленные и сельскохозяйственные продукты, что, в свою очередь, влечет за собою задержку развития сельского хозяйства[164]. Наступление этих последствий само по себе отнюдь не означает ни неизбежности, ни тем более близости крушения советского режима. Оно означает лишь — но с полной повелительностью — необходимость перемены хозяйственной политики.

В стране, где важнейшие производительные силы являются собственностью государства, политика государственного руководства является непосредственным и для известного этапа решающим фактором хозяйства. Вопрос, следовательно, сводится к тому, способно ли данное руководство понять необходимость изменения политики и в силах ли оно эти изменения провести на деле. Мы приходим тут снова к вопросу о том, в какой мере государственная власть находится еще в руках пролетариата и его партии, т. е. в какой мере это все еще власть Октябрьской революции. Ответить на этот вопрос априорно нельзя. Политика не имеет механических масштабов. Силы классов и партий обнаруживаются в борьбе. А борьба еще целиком впереди.

Двоевластие, т. е. параллельное существование власти или полувласти двух антагонистических классов — как, например, в эпоху Керенского — не может длиться долго. Такого рода критическое состояние должно разрешиться в ту или другую сторону. Утверждение анархистов или анархиствующих, будто СССР уже представляет собою буржуазную страну, лучше всего опровергается отношением к вопросу самой буржуазии, внутренней и иностранной. Идти дальше признания элементов двоевластия было бы теоретически неправильно, политически опасно, даже самоубийственно. В свою очередь, проблема двоевластия означает для данного момента вопрос о том, в какой мере буржуазные классы внедрились в советский государственный аппарат и в какой мере буржуазные идеи и тенденции внедрились в партийный аппарат пролетариата? Ибо от этой степени зависит маневренная свобода партии и возможность для рабочего класса предпринимать необходимые меры обороны и наступления.

Вторая глава Октябрьской революции характеризуется не просто ростом экономических позиций мелкой буржуазии города и деревни, но гораздо более опасным и острым процессом теоретического и политического разоружения пролетариата параллельно с ростом политической самоуверенности буржуазных слоев. В соответствии с этой стадией, через которую проходят эти процессы, политический интерес растущих мелкобуржуазных классов состоял и сейчас еще состоит в том, чтобы по возможности замаскировать свое продвижение вперед, окрасить свои успехи в советскую покровительственную окраску и представить свои опорные базы как составные части социалистического строительства. Известные и притом значительные успехи буржуазии на основе НЭПа были неизбежны и притом необходимы для успехов самого социализма. Но одни и те же экономические достижения буржуазии получают совершенно разное значение и представляют совершенно разную степень опасности в зависимости от того, в какой мере рабочий класс и прежде всего его партия правильно оценивают происходящие процессы и сдвиги в стране и в какой степени твердо они держат руль в руках. Политика есть концентрированная экономика. На данном этапе хозяйственный вопрос Советской республики более, чем когда-либо, решается политически.

Порочный характер послеленинской политики состоит не столько в том, что она делала новые крупные уступки разным слоям буржуазии внутри страны, в Западной Европе, в Азии. Одни из этих уступок были необходимы или неизбежны, хотя бы в результате предшествовавших ошибок. Таковы новые уступки кулаку в апреле 1925 года: разрешение аренды земли и найма рабочей силы. Другие из этих уступок были сами по себе ошибочны, вредны и даже гибельны. Таковы: капитуляция перед буржуазными агентами в британском рабочем движении и еще худшая капитуляция перед китайской буржуазией. Но главное преступление послеленинской и антиленинской политики состояло в том, что тяжкие уступки выдавались за успехи пролетариата; что отступления изображались как продвижения вперед; что рост внутренних затруднений истолковывался как победоносное продвижение к национальному социалистическому обществу.

Эта предательская, по сути дела, работа теоретического разрушения партии и угашения политической бдительности пролетариата производилась в течение последних шести лет под видом борьбы с «троцкизмом». Краеугольные принципы марксизма, основные методы Октябрьской революции, важнейшие уроки ленинской стратегии подвергались ожесточенному и свирепому пересмотру, в котором находила свое выражение нетерпеливая потребность привилегированного чиновника и оправившегося мелкого буржуа в спокойствии и порядке. Идея перманентной революции, т. е. неразрывной и действительной связи судьбы Советской республики с ходом пролетарской революции во всем мире, больше всего раздражала новые консервативные слои, которые внутри себя убеждены, что после того, как революция подняла их наверх, она тем самым выполнила свое предназначение.

Мои критики из социал-демократического и демократического лагеря очень авторитетно разъясняют мне, что Россия «не созрела» для социализма и что Сталин совершенно прав, поворачивая ее зигзагами на путь капитализма. Правда, то, что социал-демократы с полным удовлетворением называют возрождением капитализма, Сталин называет построением национального социализма. Но так как они говорят об одном и том же процессе, то разница в терминологии не должна скрывать от наших глаз тождества по существу. Если бы даже Сталин выполнял свою работу сознательно, о чем пока что нет и речи, он все равно вынужден был бы с целью смягчения трений именовать капитализм социализмом. Он делает это тем увереннее, чем хуже разбирается в основных исторических процессах. Слепота избавляет его в данном случае от необходимости лицемерить.

Вопрос, однако, вовсе не сводится к тому, способна ли Россия собственными средствами построить социализм. Такого вопроса для марксизма вообще не существует. Все, что было сказано по этому поводу сталинской школой, относится по теоретическому типу к области алхимии и астрологии. Сталинизм как доктрина пригоден лишь для теоретической кунсткамеры. Основной вопрос состоит в том, способен ли капитализм вывести Европу из исторического тупика. Способна ли подняться из рабства и нищеты Индия, не выступая из рамок мирного капиталистического прогресса? Способен ли Китай достигнуть высот американской и европейской культуры без революций и войны? Способны ли Соединенные Штаты совладать со своими собственными производительными силами, не потрясая Европу и не подготовляя чудовищную военную катастрофу всего человечества? Вот как стоит вопрос о дальнейшей судьбе Октябрьской революции.

Если допустить, что капитализм все еще представляет прогрессивную историческую силу, что он способен своими методами и приемами разрешить основные проблемы, стоящие на исторической очереди, и поднять человечество еще на несколько ступеней, тогда не могло быть и речи о превращении Советской республики в социалистическую страну. Тогда социалистическая надстройка Октябрьской революции неизбежно пошла бы на слом, оставив в наследство только свои аграрно-демократические завоевания. Совершился бы спуск от пролетарской революции к буржуазной через фракцию Сталина или через часть этой фракции или же понадобилась бы новая политическая смена и даже не одна — это все вопросы второго порядка. Я уже не раз писал, что политической формой такого спуска был бы, вероятнее всего, бонапартизм, — никак не демократия. Основной вопрос состоит, однако, в том, является ли еще капитализм прогрессивным как мировая система. Именно в этом вопросе наши социал-демократические противники проявляют жалкий, дряблый и беспомощный утопизм — утопизм реакции, а не движения вперед.

Политика Сталина есть «центризм», то есть течение, колеблющееся между социал-демократией и коммунизмом. Главные «теоретические» усилия школы Сталина, возникшей лишь после смерти Ленина, были направлены на то, чтобы отделить судьбу Советской республики от мирового развития в целом. Это значило пытаться освободить Октябрьскую революцию от нее самой. Теоретическая проблема эпигонов приняла форму противопоставления троцкизма ленинизму.

Чтобы освободиться от интернациональной сущности марксизма, сохраняя до поры до времени верность ему на словах, надо было направить оружие в первую голову против тех, которые были носителями идей Октябрьской революции и пролетарского интернационализма. Первое место принадлежало тут Ленину. Но Ленин умер на рубеже двух этапов революции. Он не мог уже отстаивать дело своей жизни. Эпигоны порезали его книги на цитаты и этим оружием стали бороться против живого Ленина, воздвигая ему погребальные мавзолеи не только на Красной площади, но и в сознании партии. Как бы предвидя судьбу своих идей на ближайшем этапе, Ленин начал свою книгу о государстве[165] следующими словами, посвященными судьбе великих революционеров: «После их смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени для «утешения» угнетенных классов и для одурачения их, выхолащивая содержание революционного учения, притупляя его революционное острие, опошляя его» (Т. XIV. Ч. 2. С. 299)[166]. К этим вещим словам остается только добавить, что Н.К. Крупская нашла в себе однажды решимость бросить их фракции Сталина в лицо.

Вторая половина задачи эпигонов состояла в том, чтобы дальнейшую защиту и развитие идей Ленина изобразить как враждебную Ленину доктрину. Эту историческую службу сослужил миф «троцкизма». Нужно ли повторять здесь, что я не претендовал и не претендую на создание особой доктрины? Теоретически я ученик Маркса. В отношении методов революции я прошел школу Ленина. Я не знаю троцкизма. Или, если угодно, я знаю «троцкизм» как наименование, данное идеям Маркса и Ленина теми эпигонами, которые от этих идей хотят во что бы то ни стало освободиться, но еще не смеют этого сделать открыто.

Настоящая книга показывает часть того идеологического процесса, при помощи которого нынешнее руководство Советской республики сменяло свою теоретическую кожу в соответствии с изменением своей социальной сущности. Я показываю, как одни и те же лица об одних и тех же фактах, идеях или деятелях при Ленине и после Ленина отзывались прямо противоположным образом. Я вынужден в этой книге давать много цитат, что, замечу мимоходом, противоречит моим обычным литературным приемам. Однако в борьбе против политиков, которые торопливо и воровато открещиваются от своего вчерашнего дня, клянясь в то же время в верности ему, невозможно обойтись без цитат, ибо они играют в данном случае роль прямых и неопровержимых улик. Если нетерпеливый читатель будет досадовать, что ему приходится совершать часть своего пути по кочкам, пусть примет, по крайней мере, во внимание, что собрать эти цитаты, выделить из них наиболее поучительные и привести в необходимую политическую связь требовало неизмеримо большей затраты труда, чем внимательное чтение этих документальных свидетельств борьбы двух столь близких и столь непримиримых лагерей.

Первой частью этой книги является мое письмо в Институт истории партии и революции (Истпарт), написанное мною к моменту 10-й годовщины Октябрьского переворота. Институт с протестом вернул мою рукопись, которая врезалась инородным телом в ту работу неслыханной исторической фальсификации, которой занимается это учреждение в борьбе с троцкизмом.

Вторую часть книги составляют четыре речи, произнесенные мною перед высшими учреждениями партии в течение июня — октября 1927 года, т. е. в период наиболее концентрированной идейной борьбы между оппозицией и фракцией Сталина. Я выбрал из многих документов последних лет стенограммы этих четырех речей как потому, что они в сжатой форме дают достаточно полное изложение борющихся взглядов, так и потому, что в своей хронологической последовательности они способны, как мне кажется, приблизить читателя к драматической динамике самой борьбы. Добавлю еще, что нередкие аналогии с французской революцией способны облегчить историческую ориентировку французскому читателю.

Я произвел в тексте речей значительные сокращения, чтобы освободить их от повторений, в той или иной степени все же неизбежных. Все необходимые пояснения даются мною в виде вступительных замечаний к самим речам, которые в настоящем издании вообще впервые появляются в печати. В СССР они остаются запретными рукописями.

В заключение я даю небольшой памфлет, написанный мною уже в ссылке, в Алма-Ате в 1928 г., в ответ на увещевательное письмо, обращенное ко мне одним из благожелательных противников[167]. Мне думается, что этот документ, широко ходивший в рукописи по рукам, дает всей книге необходимое завершение, вводя читателя в самую последнюю стадию борьбы, непосредственно предшествовавшую моему изгнанию.

Эта книга охватывает вчерашний день. Но только для того, чтобы соединить его с сегодняшним. Ни один из процессов, о которых идет здесь речь, не завершен, ни один из вопросов — не разрешен. Каждый новый день будет приносить дополнительную проверку борющихся концепций. Эта книга посвящена текущей истории, т. е. политике. Она рассматривает прошлое только как непосредственное введение к будущему.

Константинополь, 1 мая 1929 г.

Письмо М. Истмену[168]

Дорогой друг.

Посылаю вам девять рукописей в полное ваше распоряжение. Эти рукописи вошли в состав двух французских томов, которые должны выйти у Ридера[169]. Я вам не посылаю ни своего письма в Истпарт, ни «Критики программы»[170], ибо оба этих произведения у вас имеются. Во французском издании один том называется «Изуродованная революция»[171] и заключает в себе, кроме моего письма в Истпарт, еще четыре речи и «Беседу с благожелательным противником». Второй том посвящен Коммунистическому Интернационалу и, помимо «Критики программы», включает в свой состав ряд статей, прилагаемых мною здесь.

Если найдете нужным и возможным, издайте все прилагаемые работы в виде одного тома. Я к этому мог бы написать специальное предисловие для американского читателя. Вернее сказать, я мог бы переделать два своих французских предисловия[172], приспособив их к американской книге. Но для этого я должен знать, прежде всего, выйдет ли эта книга в свет и в каком составе.

Если бы не удалось устроить эту книгу у одного из капиталистических издателей, то рукописи могли бы быть частично использованы издательством «Милитант»[173]. Сообщите мне поскорее о судьбе посылаемых вам при сем рукописей. Если вы прочитаете два предисловия к французским томам, то вам будет легче сообразить возможный состав американского тома и его общую физиономию.

Издатель Бони[174] обратился к Пазу[175] с предложением издать четыре мои книги, в том числе «Ленин и эпигоны» (или «Против эпигонов»)[176]. Я получил из Парижа по этому поводу телеграфный запрос. Я ответил, что вопрос об «Эпигонах» может быть разрешен только по соглашению с вами, так как вы уже ведете, вероятно, переговоры с какими-либо американскими издателями. Так как Бони хочет издать несколько томов, то желательно было бы сговориться с ним насчет тома «Ленин и эпигоны».

Вы совершенно правы, указывая на то, что при удачном выпуске этих книг можно будет надолго обеспечить хорошее марксистское издательство и в первую очередь оппозиционный журнал международного характера.

Я ужасно жалею, что в вопросе о марксизме вы заняли столь неприемлемую и теоретически неправильную позицию. Боюсь, что придется нам сильно драться. А я не знаю в истории революционного движения последних тридцати лет ни одного случая, когда бы отказ от марксизма не губил революционера и политически. Повторяю: ни одного случая. Зато я знаю многие десятки выдающихся случаев, когда люди начинали с отрицания диалектического материализма, в частности исторического материализма, а кончали… примирением с буржуазным обществом. Я пока только перелистывал вашу книгу[177] и в ближайшее время прочитаю ее. В своих «Эпигонах» я вынужден буду вам посвятить небольшую главу: политическая дружба требует ясности прежде всего.

Суварин[178] запутался очень тяжко. Он не понял совершенно классового характера современных группировок коммунизма и думал с ними справиться при помощи наспех написанных газетных статеек. На этом пути он приблизился к Брандлеру[179], который ведет сейчас линию на восстановление довоенной левой социал-демократии, несостоятельность которой достаточно обнаружена войной. Газета Милюкова «Последние новости»[180] посвятила передовую статью разногласиям между Сувариным и Троцким, причем, конечно, полностью и целиком стала на сторону Суварина. Если Суварин не поймет, в какое болото он залез, то он погибнет для революционного движения на ряд лет, если не навсегда.

Вы спрашиваете, какие книги мне нужны? Мне трудно называть книги, ибо я за последний период, который длится уже довольно долго, не следил совершенно за книжным рынком. Я могу только сказать, какие темы меня интересуют больше всего, и в соответствии с этим вы сможете мне посылать книги.

Во-первых, я хочу иметь литературу, характеризующую экономические и политические тенденции развития Соединенных Штатов за последний период.

2. Наиболее важные периодические издания, например «Экономист»[181] и «Куррент Истори»[182]. Хорошо было бы получать также одну ежедневную газету.

3. Желательно иметь коллекцию наиболее характерных изданий: книг, брошюр и проч. (характеризующих различные организации, формы и течения рабочего движения).

4. Наиболее выдающиеся произведения американского книжного рынка.

После окончания автобиографии, которою я буду занят до июня, я посвящу два месяца примерно завершению своей книги об «эпигонах». После того, следовательно осенью, приступлю к книге о мировом хозяйстве и международной политике. Вопрос об Америке, о взаимоотношении Соединенных Штатов, Англии, Южной Америки и Японии займет в этой книге решающее место. Из этого вы можете усмотреть, как важно для меня иметь соответственную литературу.

4 мая 1929 [г.]

Издательству «Малик»[183]

1. Я получил вашу телеграмму от 3 апреля — на полтора месяца позже, чем телеграммы от ряда других немецких издательств. Я получил ваше письмо от 8 мая — на три месяца позже, чем соответственные предложения от других немецких издательств.

2. Более, однако, чем запоздалость ваших предложений, обращает на себя внимание странный их тон: вы сочетаете деловые предложения с политическими нравоучениями. Если ваши деловые предложения запоздали по вашей вине, то политические ваши поучения по меньшей мере неуместны. Позвольте мне вам это разъяснить в настоящем кратком письме.

3. Мою ошибку вы видите в том, что я публикую свои книги в буржуазных издательствах, а не в вашем. Но в том же письме вы сообщаете мне, что ваше издательство было и остается совершенно независимым частным предприятием. Позвольте вам сказать в таком случае, что вы представляете такое же капиталистическое предприятие, как и те издательства, которые печатают мои книги. Коммунистическим издательством я могу признать только такое, которое принадлежит к партии или фракции, работает под их контролем и доходами своими обслуживает нужды партии. То обстоятельство, что вы издаете коммунистическую литературу или близкую к ней, не нарушает капиталистического характера вашего предприятия.

4. По вашим словам, выход моих книг в буржуазных издательствах может вызвать впечатление, что я «действительно ищу, как многократно утверждали мои противники, смычки направо». Позвольте на это ответить, что ни мои взгляды, ни мои книги не нуждаются в метрическом свидетельстве со стороны того или другого капиталистического издательства, хотя бы и торгующего коммунистической или полукоммунистической литературой.

5. Вы сообщаете в вашем письме, что являетесь не только коммунистами, но и членами партии. Вы жалуетесь на Коминтерн, который чуть не разорил вас в вопросе об издании сочинений Ленина. Вы заявляете в то же время, что не хотите ссориться с Коминтерном, т. е. с его очередным руководством. Вместе с тем вы меня предупреждаете, что вы с такой же охотой предоставили бы ваше издательство для сочинений Сталина. Все это я могу понять с коммерческой точки зрения, но не с коммунистической. Коммерческое предприятие может эксплуатировать и борьбу идей в рамках коммунизма. Подлинно коммунистическое издательство никогда не могло бы оставаться индифферентным в борьбе идей, от которой зависит будущность мирового рабочего движения; тем менее оно могло бы хвалиться своей индифферентностью. Коммерсант не хочет ссориться ни с тем, кто фальсифицирует марксизм, клевещет и запирает в тюрьму, ни с тем, кто борется за марксизм и, сидя в тюрьме или в ссылке, защищает его в своих книгах. Такого коммерсанта я могу понять и могу с ним иметь дело, как с коммерсантом. Я только не позволю ему читать мне политические наставления. Но с коммунизмом идейная индифферентность не имеет ничего общего.

6. Я не буду останавливаться на том, что книги мои в издательствах «Авалун»[184] и «Лауб»[185] появились без моего ведома и до моего приезда за границу, так как это не меняет дела. С другими капиталистическими издательствами я заключил договор сам. Я утешаю себя тем, что важнейшие книги Маркса и Ленина выпускались капиталистическими издательствами, когда у них не было собственного, коммунистического, партийного. Но суть не в этом историческом прецеденте. Политически гораздо важнее то, что ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову связывать судьбу моих идей с судьбою того капиталистического предприятия, которое находит выгодным для себя печатать мои книги. Принципиальная разница между капиталистическим издательством и капиталистической книжной лавкой не так уж велика. В книжном магазине сочинения Ленина стоят рядом с книгами Каутского, что не делает Ленина ответственным за Каутского, а меня — за Ратенау[186].

7. Вы ссылаетесь на то, что не можете платить таких сумм, как Фишер[187]. Если бы это говорило партийное издательство — довод был бы законен и уместен, но какой смысл имеет этот довод в устах частного издательства, — мне совершенно непонятно.

Позвольте вам разъяснить нижеследующее: суммы, которые выплачиваются за мои коммунистические работы капиталистическим предпринимателем, идут исключительно на коммунистические цели, т. е. на обеспечение издательства книг, брошюр и журналов, не приносящих дохода. Вот почему мои сделки с буржуазными издательствами являются по задачам своим и результатам насквозь коммунистическими. Торговля же коммунистическими-полукоммунистическими идеями «без различия красок» со стороны частного издательства остается чисто капиталистическим делом, хотя бы собственники такой торговли и входили в состав коммунистической партии.

Я не сомневаюсь, что каждый рабочий поймет эту разницу. Только для вскрытия ее я и счел необходимым ответить на те принципиальные нравоучения, которые вы присоединили к вашему запоздавшему коммерческому предложению.

[После 8 мая 1929 г.]

Письмо М. Истмену

Дорогой друг!

1. Ввиду вашего согласия, как мне сообщил Паз, я поручил ему подписать договор с американским издателем Бони на четыре тома.

2. Знаете ли вы, что в Германии вышло немецкое издание той самой книги, которую вы издали по-английски? Издание в безобразном переводе и с непристойной рекламой. Оно разошлось уже по крайней мере в 15 000 экземплярах. Издательство «Авалун» заявило, что купило право у американского издателя, по-видимому за какую-то совершенно ничтожную сумму. При нормальных условиях «Авалун» должен был бы уже заплатить около 15 000 марок. Сейчас он, конечно, не платит ничего. Но гораздо хуже то, что издание во всех отношениях безобразно. Мало того, Паз пишет, что какое-то издательство во Франции приобрело права на мое письмо в Истпарт. Неужели это американское издательство перепродало свои права? Будьте добры навести справки, так как Паз уже продал эту книгу издательству «Ридер», которое очень беспокоится, и я получаю на этот счет постоянные запросы.

3. Через несколько дней я пошлю вам большую коллекцию рукописей, из которых можно будет составить том, небезынтересный, как я надеюсь, для американского читателя. Задержка выходит из-за того, что необходимо еще некоторые речи переписать.

4. «Интернациональное» издательство выпустило за последние годы несколько моих книг (Геллер и Ко.)[188]. Не знаете, имеются ли они еще в продаже? Я бы очень хотел выпустить том, посвященный вопросам литературы, науки и культуры. Но часть этого тома вошла в изданную Геллером книгу «Литература и революция»[189].

С товарищеским приветом

Ваш Л.Тp.[190]

Константинополь, 9 мая 1929 г.

Предисловие к главе «Исключение Троцкого из ЦК ВКП[191] (речь на объединенном пленуме ЦК и ЦКК 23 октября 1927 г.)»[192]

Устранение Троцкого от руководства было задумано еще во время первой болезни Ленина, т. е. в 1922 году. В течение следующего 1923 года подготовительная работа была в полном ходу; к концу года кампания выступила наружу. Руководство этой работой принадлежало «тройке» (Сталин, Зиновьев, Каменев). В 1925 году тройка распадается. Зиновьев и Каменев попадают сами под зубья аппарата, построенного ими против Троцкого. Отныне задачей сталинской фракции является изменить полностью состав руководства, устранив со всех постов тех, которые руководили партией и государством при Ленине. В июле 1926 года Троцкий оглашает на объединенном пленуме Центрального Комитета и Центральной контрольной комиссии декларацию, в которой совершенно точно предсказываются дальнейшие мероприятия сталинской фракции с целью замены ленинского руководства сталинским[193]. Эта программа выполнялась сталинцами в течение ближайших лет с поразительной точностью.

Важнейшим этапом на этом пути явилось привлечение к ответственности перед судом Президиума ЦКК Троцкого по обвинению в двух преступлениях: 1) в произнесении «фракционных» речей на пленуме Исполнительного комитета Коминтерна и 2) в участии в демонстративных проводах члена Центрального комитета Смилги, который незадолго перед тем отправлен был в наказание за оппозиционность на Дальний Восток, в Хабаровск. В подобных же преступлениях обвинялся и Зиновьев. В качестве наказания намечался вывод обоих из состава ЦК.

Август, сентябрь и октябрь были использованы сталинской фракцией для борьбы против оппозиции на основе решений июльско-августовского пленума. В октябре наступил наконец момент, когда правящая фракция должна была решиться привести свое намерение в исполнение. Октябрьский объединенный пленум имел своей задачей не только вывести Троцкого и Зиновьева из Центрального комитета, но и подготовить необходимые условия для применения политики репрессий в широком масштабе.

Июльско-августовский пленум ввел в обиход партии обвинение оппозиции в нежелании защищать Советскую Республику против империалистских врагов. Этого бесчестного обвинения, которое быстро износилось, было для новой стадии уже недостаточно. Извлечены были последние идейные резервы Сталина. На поле борьбы выведена была версия о некоем военном заговоре, который почти что был замышлен и почти что был связан с оппозицией. Связь состояла в том, что один из военных специалистов в разговоре с другими специалистами, которые, правда, как и первый, не были заговорщиками, но могли ими стать, назвал имя Троцкого, не для целей заговора, а без всякой определенной цели. Но все равно: было имя Троцкого, были где-то какие-то военные специалисты, и, вообще говоря, мог быть военный заговор. Правда, военный специалист, назвавший Троцкого — как, по разным поводам, называли то же имя тысячи других, — находился во время преступной беседы в Монголии, т. е. в пункте, мало благоприятном для руководства переворотом в Москве. Но разве же сталинские агитаторы обязаны называть Монголию и вообще заниматься географией в своих выступлениях перед партийными ячейками? Несколько специалистов были арестованы в разных местах, по-видимому без малейшего основания. Председатель ГПУ Менжинский читал об этом деле доклад на октябрьском пленуме ЦК и ЦКК, когда в порядке дня стоял вопрос об оппозиции. Даже наиболее тупые и бессовестные сторонники сталинской фракции слушали доклад с чувством тревоги и стыда. Термидорианская амальгама слишком грубо торчала наружу. Некоторые из большинства выражали в кулуарах возмущение. Провал сталинской махинации на пленуме был так очевиден, что в дальнейшем все ораторы, кроме не вполне вменяемого Бухарина, осторожно или брезгливо обходили этот вопрос. Это не помешало, разумеется, агитаторам Сталина отравлять в дальнейшем партию слухами о контрреволюционном заговоре.

Исключение Троцкого и Зиновьева из ЦК накануне XV съезда являлось только необходимым предисловием к исключению оппозиции из партии и ссылке активных оппозиционеров в Сибирь и Центральную Азию[194]. В развитии революции открывался новый этап.

[Май 1929 г.]

Коммунистической оппозиции в Пфальце

Дорогие товарищи!

Я получил ваше письмо от 31 мая с приложенным к нему циркулярным обращением по поводу первомайских событий. Я хочу здесь высказать несколько кратких соображений по поводу вашего письма.

1. Совершенно правильно, что мы не ставим себе задачей ни создание второй партии, ни создание IV Интернационала. И в партии, и в Интернационале есть много революционных элементов. Но для того чтобы при их помощи радикально изменить курс политики и режим, оппозиции необходимо представлять из себя серьезную, тесно сплоченную фракцию, как в национальном, так и в интернациональном масштабе.

2. В Ленинбунде имеются тенденции превращения во вторую партию, но это только тенденции. При правильной политике Ленинбунд может стать фракцией оппозиции, борющейся за влияние на партию и на беспартийных. Вот почему я считаю неправильным бойкотировать Ленинбунд.

3. Вы справедливо указываете на то, что у Ленинбунда нет собственной платформы. Но это и свидетельствует, как мне кажется, что рассматривать Ленинбунд как вторую партию преждевременно. Надо потребовать от Ленинбунда выработки немецкой платформы и принятия участия вместе со всеми нами в выработке международной платформы оппозиции. Именно такова моя позиция в этом вопросе. Я не сомневаюсь, что в Ленинбунде есть много здоровых революционных элементов. Надо во что бы то ни стало попытаться договориться с ними. Если там есть сектанты, стоящие за создание второй партии во что бы то ни стало, то их надо разоблачить и изолировать.

4. Вы пишете, что Ленинбунд сильно ослабел. Возможно. Но ведь и веддингская оппозиция[195] также ослабела. Левое крыло все еще находится в отступлении, тогда как правое крыло и социал-демократия растут. Центристский аппарат всей своей политикой помогает социал-демократии и правому крылу. Это процесс международный. Я не отрицаю ошибок Ленинбунда и намерен с этими ошибками бороться. Но дело не в ошибках, а во всем характере нынешнего периода.

5. Вы говорите о вашем намерении вмешиваться активно в борьбу масс. Это само собою разумеющееся требование для каждого революционного марксиста. Но чтобы правильно вмешиваться в борьбу масс, нам нужна правильная принципиальная база. Оппозиция представляет сейчас незначительное меньшинство. Это меньшинство может стать большинством только при условии предварительного теоретического самоуяснения. Нам нужен серьезный теоретический орган, как немецкий, так и интернациональный. Ни ваша группа, ни Ленинбунд одними своими силами создать такой орган не могут. Необходимо попытаться создать теоретический орган общими силами и сделать этот орган орудием для выработки платформы. На этой платформе можно объединить подлинных революционных марксистов, большевиков-ленинцев, отмежевавшись от сектантов и путаников.

6. В циркулярном письме вы признаете правильным выход на улицу вопреки полицейскому запрету. В то же время вы указываете, что на улицу вышло ничтожное меньшинство. Правильно ли было в таком случае принимать бой или нет? Я не нахожу у вас ясного ответа.

Вот краткие мои соображения по поводу вашего письма. Вы должны иметь в виду, что я слишком отрезан от немецкой жизни и потому, может быть, не все учитываю.

Крепко жму руки и желаю успеха.

С революционным коммунистическим приветом.

13 июня 1929 г.

Письмо руководству Ленинбунда

Центральному комитету Ленинбунда

Редакции «Фольксвилле»[196]

Дорогие товарищи!

Я считаю, что отношение, сложившееся до настоящего времени между русской оппозицией с одной стороны и Ленинбундом с другой, не вполне нормально. Хуже всего в политике неясность и недоговоренность. Между тем таких недоговоренностей имеется немало.

«Фольксвилле» при всяком удобном случае заявляет, что он далеко не во всем согласен с Троцким, причем делает такие заявления мимоходом, никогда ясно и отчетливо не объясняя, в чем он не согласен. Вопрос приобретает большое значение, ибо дело идет вовсе не только о Троцком, а обо всей русской оппозиции, тысячи сторонников которой заполняют сейчас тюрьмы и ссылки. Если «Фольксвилле» считает, что русская оппозиция «не идет достаточно далеко», то он обязан ясно, точно и принципиально разъяснить, куда именно должна идти русская оппозиция.

Это тем более обязательно, что русская оппозиция успела высказаться в ряде принципиальных документов по всем важнейшим вопросам международного революционного движения. Помимо платформы оппозиции имеются документы, адресованные VI-му конгрессу[197] и официально одобренные центром русской оппозиции. Если вы не согласны с платформой оппозиции, или с нашей критикой программы Коминтерна, или с нашей позицией в китайском вопросе, англорусском, или с нашей тактикой в СССР, то прямая ваша обязанность, дорогие товарищи, ясно и точно сказать, с чем именно вы не согласны, а не отделываться отдельными фактами, которые могут вызвать только недоумение.

Несогласие как будто бы касается вопроса о термидоре. Последний раз я об этом вопросе говорил подробно в своей работе «Кризис правоцентристского блока»[198]. Вы эту работу напечатали. Я не читал ни одной статьи вашего журнала, в которой бы моя точка зрения подвергалась критике. Если действительно есть разногласия, то не только ваше право, но и ваша обязанность выступить с критикой. Вместо этого редакция ограничивается ничего не значащими фразами о том, что мы идем недостаточно далеко.

В Вашем издании была статья о том, что в Советской Республике надо выкинуть, так же как и в капиталистических странах, лозунг свободы коалиции. В частном письме тов. Урбансу я высказался в том смысле, что автор статьи не отдает себе достаточного отчета о содержании лозунга «свобода коалиции». Этот лозунг есть составная часть демократической программы и вне ее превращается в бессмыслицу. Свобода коалиции немыслима вне свободы печати и собраний, свободы классовой борьбы, которая, в свою очередь, увенчивается парламентской демократией. Если считать, что Советская Республика бесповоротно вступила на путь капитализма и буржуазной политики, тогда надо вместе с меньшевиками требовать не только свободы коалиции, но и отмены национализации, прекращения планового хозяйства, отмены монополии внешней торговли и проч., ибо с точки зрения капиталистического развития все эти учреждения являются прямым тормозом. Нельзя быть в одно и то же время за свободу коалиции и за монополию внешней торговли.

Далее: если СССР является крупным буржуазным государством, то какова наша позиция в международных вопросах? Как мы относимся к СССР в случае военного конфликта этого государства с буржуазным государством? Все эти вопросы требуют ясного и точного ответа. Дело вовсе не идет о согласии «на сто процентов с тов. Троцким», как часто (и довольно неуместно, по-моему) выражается «Фольксвилле». Дело идет о ясной позиции в самых основных вопросах марксистской политики. Если взять на один только градус левее правильной линии, то стороны угла будут все больше и больше расходиться. Между тем я боюсь, что вы берете на несколько градусов «левее», чем нужно.

Я с большой тревогой смотрю на положение Ленинбунда. Нельзя запускать даже небольшие раны: может начаться нагноение. Дело идет о судьбе вашей организации.

Я считаю, что необходимо сделать попытку объясниться по всем этим вопросам начистоту. Этого можно достигнуть только при личном свидании. Я считаю, что вы должны были направить сюда по крайней мере двух товарищей на несколько дней, в течение которых мы могли бы тщательно обсудить все основные вопросы и решить, есть ли у нас солидарность по основным вопросам или же нам необходимо перейти на путь открытой принципиальной полемики. И то и другое лучше, чем замалчивание, неясности, оговорки и экивоки.

Надеюсь, что ответ ваш не заставит себя долго ждать.

С коммунистическим приветом.

Конс[тантино]поль, 13 июня 1929 г.

Письмо М. Истмену[199]

Дорогой друг!

Посылаю вам при этом письмо мое, написанное вам более месяца тому назад. Я не отправил его тогда же, так как у меня не было свободной копии некоторых из моих работ, которые я вам хотел послать для американской книги.

С того времени я получил от вас новое письмо (к сожалению, без даты): поэты и идеалисты (противники марксизма) не очень считаются с хронологией и цифрами вообще.

Я, разумеется, с полной готовностью предоставляю все посылаемые рукописи в собственность «Милитанта»[200] или того будущего издательства, которое вы собираетесь с оппозицией создать. Я был бы очень рад, если бы это облегчило постановку собственной типографии.

С Бони я договорился окончательно относительно трех книг: 2 тома «Истории Октябрьской революции» (1917–1929) и «Ленин и эпигоны»[201]. Я ему дал опшен[202] на две другие книги: о мировой политике и о Ленине. Книга о мировой политике будет в значительной своей части посвящена взаимоотношениям Америки и Европы, в особенности Англии. Книга о Ленине будет состоять из четырех частей: А) Биография, Б) Характеристика, В) Воспоминания, Г) Переписка (сотни неизданных писем Ленина и к Ленину в эпоху гражданской войны и позже).

Никаких фотографий у меня, к сожалению, сейчас нет. Все это осталось в Москве. Если удастся получить, немедленно вышлю вам. Много фотографий имеется у Росмера[203] в Париже. У меня был большой круг кинематографических лент, запрещенных сталинской цензурой. Все это относилось к различным эпизодам гражданской войны, связанным со мною. По-видимому, этот круг пропал при пересылке за границу.

Ваше предложение — сняться для говорящей американской фильмы из эпохи русской революции — сильно смущает меня. Я отказал Патэ[204] даже в простом снимке.

Разумеется, революционный фильм — другое дело. Но все же я не мог бы читать красную присягу перед аппаратом, а не перед красноармейцами. Я охотно сделаю для популяризации вашего фильма все, что смогу: в виде письма к вам, в виде статей или отзывов, в виде интервью и проч. Но фигурировать перед киноаппаратом — нет, увольте, дорогой друг.

Крепко жму вашу руку и желаю всего хорошего.

Ваш Л. Тр.

Константинополь, 13 июня 1929 г.

Письмо руководству Ленинбунда

Ленинбунду

Дорогие товарищи. В дополнение к последнему письму хочу указать еще на одно обстоятельство, требующее скорейшего свидания. Вопрос об издании международного журнала оппозиции согласован уже с несколькими национальными секциями оппозиции. Совершенно очевидно, что такая крупная организация, как Ленинбунд, не может остаться от этого дела в стороне. Откладывать же дольше выпуск международного журнала совершенно невозможно. Вот почему желателен приезд представителей Ленинбунда с достаточными полномочиями для принятия участия в решении вопроса.

С коммунистическим приветом.

15 июня 1929 г.

Письмо Г. Франкфуртеру[205]

Многоуважаемый господин д-р Франкфуртер!

Я переслал Вам копию письма г. Шумана[206], которое окончательно разоблачает в моих глазах этого господина. В своем последнем письме ему я заявил, что не могу позволить себе заподозривать чистоту его намерений. Разумеется, эта фраза могла иметь лишь условный характер, так как факты и действия красноречивее психологических гипотез. Я хотел просто дать г. Шуману возможность самому исправить свой недобросовестный образ действий и потому не торопился с уничтожающей моральной квалификацией. Но сейчас я ее должен сделать.

Г[осподин] Шуман заявляет, что разрыв договора нанес бы ему моральный ущерб. Он цинично игнорирует тот моральный ущерб, который причинило бы мне выполнение договора, заключенного не по моему, а по его настоянию, причем Шуман сознательно скрыл от меня свежую книгу Керенского, задрапировав ее своей старой книжкой о Либкнехте и другими изданиями.

Если до его письма я мог — при крайней снисходительности — допускать еще, что он скрыл от меня изданную им гнусно-клеветническую книгу Керенского из соображений «такта» (т. е. того, что он называет тактом), то после его последнего письма не может оставаться и тени сомнения насчет моральных приемов этого издателя.

Он заявляет готовность печатно дезавуировать клевету Керенского, если (!) я дам ему рукопись своей книги. Другими словами, он готов поддержать клевету против Ленина и меня или дезавуировать эту клевету в зависимости от того, может ли он рассчитывать на барыш или нет. Если он считает, что в утверждениях Керенского может быть доля правды, как он может дезавуировать его? Если же он сам признает изданную им книгу Керенского клеветнической, то как же он смеет превращать теперь эту клевету в орудие шантажа против меня? И какую моральную цену может иметь его дезавуированье, как бы заранее оплаченное? Оно будет слишком похоже на корыстное лжесвидетельство.

Мне кажется, надо расчленить два вопроса: а) вопрос о клевете, б) вопрос о договоре. Я считаю во всех отношениях более правильным возбудить против Шумана обвинение в клевете. На этом процессе мы будем в самом выгодном положении: непосвященному человеку трудно себе даже представить, насколько вздорны и смехотворны те данные, на которые опирается «обвинение» Керенского. В ближайшие дни я пришлю вам по этому вопросу более или менее полную справку. Сейчас достаточно сказать, что обвинение против меня лично выдвинуто было следователем Александровым в июле 1917 года, при правительстве Керенского, на том единственном основании, что я приехал вместе с Лениным в немецком пломбированном вагоне. Между тем всему миру, кроме следователя Александрова, было известно, что я приехал из Америки через Скандинавию на месяц позже Ленина, так как был задержан в пути англичанами в концентрационном лагере. Других доводов против меня вообще не было. Обвинение против Ленина, как я покажу, построено на столь же солидных основаниях.

Именно в Германии такой процесс мог бы дать должные результаты, так как здесь под руками были бы необходимые немецкие свидетели. Так как дело идет о политической чести Ленина, то мы имели бы необходимых свидетелей также и со стороны Советской Республики.

Я вас очень прошу обдумать вопрос под этим политическим углом зрения, который перекрывает полностью вопрос о договоре с издателем. Некоторым затруднением является то, что я, не имея визы, не смог бы приехать на процесс. Думаю, что процесс мог бы с успехом быть проведен и без моего прямого участия. Я дал бы письменные объяснения.

Если решиться на такого рода шаг, то в отношении Шумана можно, пожалуй, ограничиться одной лишь формальной заявкой о расторжении договора, чтобы не терять срока. Жду Вашего заключения.

С совершенным уважением

Л. Троцкий

Конс[тантино]поль, 18 июня 1929 г.

Телеграмма Г.И. Мясникову[207]

Амасия[208][,] Полиция[,] Мясникову

Посылаем снова деньги стоп Обратились турецким властям стоп Написали Берлин[,] Париж[.] Привет

26 июня 1929 г.

Телеграмма Г.И. Мясникову

Мясникову

Обратитесь официально [к] правительству[в] Ангору[209] [с] просьбой выехать через Стамбул [в] Германию стоп Если нужно[,] вышлю денег на дорогу[.]

Троцкий

28 июня 1929 г.

Письмо Г.И. Мясникову

Мясникову

Дорогой товарищ.

Только что получили от вас новую телеграмму, которую трудно разобрать, так как турецкий телеграф очень искажает русский текст. Сообщаю поэтому вкратце письмом то, что мы здесь смогли предпринять.

Мы обратились к местному префекту и к вали константинопольского вилайета[210] с просьбой о разрешении вам прибыть в Константинополь для скорейшей поездки в Германию, где вам необходимо лечение. В таком духе я составил для вали небольшую справку. Вали посоветовал, чтобы вы обратились непосредственно в Ангору, и в то же время дал понять, что мне лучше не обращаться в Ангору. Я и сам так думаю, ибо мое вмешательство могло бы произвести прямо противоположное действие, вызвав представление, будто мною руководят какие-либо закулисные политические соображения, а не просто забота о товарище, попавшем в трудное положение. В справке, выданной вали, я указал на то, что вашей судьбой интересуются в Берлине и в Париже и что самое лучшее для турецких властей — дать вам проехать в Германию, куда вас, по всей вероятности, впустят. Не сомневаюсь, что вали мою справку переслал в Ангору и что этот путь более отвечает цели, чем официальная моя попытка вмешаться, которая, как уже сказано, могла бы дать прямо противоположный результат.

Если вы, однако, считаете, что письмо мое в Ангору может принести пользу, то я, разумеется, его немедленно напишу. Но для этого я должен знать, что вы предприняли до сих пор сами: писали ли в Ангору, кому и что именно. Ответьте мне лучше письмом, а не телеграммой, так как в телеграммах ничего нельзя разобрать, тем более что вы, вероятно, пишете от руки, а не на машинке, искажения поэтому особенно многочисленны. Лучше перетерпите лишнюю неделю в Амасии, чтобы условиться обо всем дальнейшем.

Надеюсь, что сто лир, посланные по телеграфу, в два приема дошли до вас.

С товарищеским приветом.

Принкипо, 7 июля 1929 г.

Письмо Г.И. Мясникову

Дорогой товарищ Мясников!

Вполне представляю себе те тяжкие условия, в которых вам пришлось провести последние месяцы. Тем важнее для вас сейчас спокойно отдохнуть. Я думаю, что вы сейчас можете более спокойно дожидаться дальнейшего развития событий. Выдачу вас сталинцам я считаю исключенной, уже хотя бы по тому одному, что это прежде всего было бы невыгодно Сталину. Бюрократическая процедура с визой может, конечно, протянуться несколько лишних недель. Дожидайтесь спокойно в Амасии, не волнуйтесь и не нервничайте понапрасну.

О вопросах политических я сейчас писать не буду. Надеюсь, что по пути в Германию остановитесь в Константинополе, и тогда можно будет с гораздо большим успехом обменяться мнениями устно.

Принкипо, 18 июля 1929 г.

Ответы на вопросы представительницы американской прессы по поводу китайско-советских отношений[211]

По поводу советско-китайских отношений я могу дать свое мнение, разумеется, лишь как частное лицо. Никаких данных, кроме газетных, у меня нет. В такого рода делах газетные данные всегда недостаточны.

Не может быть никакого сомнения, что агрессивность обнаружена не советским, а китайским правительством. Режим Китайско-Восточной дороги существует уже ряд лет. Те рабочие организации, против которых выступили китайские власти, существуют тоже не со вчерашнего дня. Нынешний режим Китайско-Восточной дороги был в последний раз тщательно разработан особой комиссией под моим руководством. Решения этой комиссии утверждены в апреле 1926 г. и полностью обеспечивают интересы китайской стороны. Поведение нынешнего китайского правительства объясняется тем, что оно укрепилось путем разгрома рабочих и крестьян. О причинах поражения революционного движения китайского народа я здесь говорить не буду, так как эту тему я достаточно осветил в своих уже напечатанных работах. Правительство, поднявшееся из разгрома революции, как всегда, чувствует себя слабым по отношению к тем силам, против которых направлена была революция, т. е. прежде всего против британского и японского империализма.

Оно вынуждено поэтому пытаться поднять свой авторитет путем авантюристических жестов по адресу революционного соседа.

Должна ли эта провокация, выросшая из разгрома китайской революции, повести к войне? Я этого не думаю. Почему? Потому что советское правительство не хочет войны, а китайское правительство не способно вести ее.

Армия Чан Кайши одерживала в 1925—27 гг. победы благодаря революционному подъему масс. Повернувшись против них, армия лишилась главного источника своей силы. Как чисто военная организация армия Чан Кайши крайне слаба. Чан Кайши не может не понимать, что советское правительство слишком хорошо знает слабость его армии. Не приходится и думать о том, чтобы Чан Кайши без помощи других держав способен был вести войну с Красной армией. Вернее сказать, Чан Кайши мог бы воевать лишь в том случае, если бы его армия являлась лишь вспомогательным отрядом при войсках другой державы. Я не думаю, что такая комбинация сейчас очень вероятна, особенно при указанном выше искреннем стремлении советского правительства уладить вопрос мирными средствами.

Выступление американского правительства с напоминанием о пакте Келлога[212] вряд ли может представиться очень убедительным, поскольку американское правительство до сих пор не признало Советов и тем не создало хотя бы формальных предпосылок для «беспристрастного» отношения к конфликту.

Мне незачем объяснять, что в случае, если бы Советам была навязана война, «оппозиция» отдала бы себя целиком делу защиты Октябрьской революции.

22 июля 1929 г.

Письмо М. Истмену

Дорогой друг!

Скрибнер[213] настаивает на том, чтобы не посылать мне перевода моей автобиографии на просмотр, так как это вызывает задержки.

Первую главу я просматриваю здесь. Что касается всей книги, то я готов отказаться от просмотра перевода при одном условии: если бы вы согласились просмотреть на пробу несколько глав. Скрибнер очень хвалит своего переводчика, который перевел Антона Чехова. Но я не знаю, в какой мере этот переводчик знаком с революцией и марксизмом и владеет соответственной терминологией. Между тем политические качества переводчика для меня важнее его беллетристических качеств. Вот почему я был бы вам в высшей степени благодарен, если бы вы просмотрели четыре-пять глав под этим углом зрения. Думаю, что Скрибнер должен за эту работу заплатить?

Теперь второй вопрос. Парижский представитель «Консолидейтед Пресс»[214] был посредником между мной и Скрибнером. Я согласился на условия Скрибнера, не зная совершенно, что «Консолидейтед Пресс» берет в свою пользу 10 %. Никакой надобности в посредничестве «Консолидейтед Пресс» у меня не было. Грэвс[215] предложил мне условия более благоприятные, чем Скрибнер. Точно так же и Бони. Условия Скрибнера сами по себе малоблагоприятны, а отчисление 10 % делает условия прямо-таки возмутительными. Скрибнер платит мне 15 % независимо от тиража. Это значит 13,5 % (за вычетом 10 % посреднику). Между тем Грэвс предложил 15 % за первые 15 000 и 20 % за дальнейшие издания. Не возьметесь ли вы позондировать на этот счет почву у Скрибнера? Может быть, он согласится считать заключенное нами соглашение действительным только для первого издания в 15 000 экз. Тогда и отчисление в 10 % также относилось бы только к этому первому изданию. Что касается следующих изданий, то мы заключили бы новое соглашение. Я хочу избавиться, прежде всего, от этого совершенно разбойничьего налога в пользу «Косолидейтед Пресс», которое и без того нажило на мне большие деньги.

Должен сказать, что никакого оформленного договора у нас со Скрибнером еще нет, ни у меня с «Косолидейтед Пресс». Все дело ограничивалось письмами и телеграммами, которых я даже не видал. Для такой книги, как автобиография, мне никаких посредников не нужно было и не нужно сейчас, так как я засыпан предложениями со всех сторон. Выясните, пожалуйста, этот вопрос в частном порядке и сообщите мне, можно ли еще что-нибудь поправить.

Получили ли вы рукописи, которые я вам послал? Что собираетесь с ними делать?

Автобиографию я заканчиваю только сейчас. Сильно задержала меня малярия. Да и работы оказалось больше, чем я предполагал. У нас здесь два с половиной месяца прожил Росмер, который на днях возвращается в Париж, где становится во главе еженедельного издания оппозиции. Попытка поставить еженедельник при помощи группы Паза ни к чему не привела. К величайшему моему сожалению, подход Паза ко всем вопросам является комнатным и доктринерским и очень далеко отстоит от революционного подхода. Сможет ли Паз переучиться, покажет будущее.

Только боевой еженедельник может вывести французскую оппозицию из ее нынешней жалкой раздробленности.

А как обстоит дело с американским еженедельником? По-видимому, встретились препятствия?

Крепко жму руку. Привет.

Дружески

Ваш Л. Троцкий

22 июля 1929 г.

Телеграмма Г.И. Мясникову

Немецкое консульство сообщило [что] Ваше дело находится в консульстве Трапезунде[,] куда следует обращаться[.] Привет

25 июля [19]29 [г.]

Ответ журналисту из Press Association

1. Никакому белградскому журналисту я интервью не давал. Это вымысел с начала до конца.

2. Считаю нужным прибавить, что за последнее время было опубликовано несколько «интервью», представляющих злостную выдумку, в частности по поводу советско-китайского конфликта.

3. Единственное интервью по этому последнему вопросу мною было дано представительнице «Ассосиейтед пресс»[216].

[Конец июля 1929 г.]

Необходимое пояснение к письму редакции «Оппозиция» по поводу 1 августа[217]

Некоторые товарищи поняли это письмо в том смысле, будто оно призывает оппозицию отказаться от участия в манифестациях 1 августа[218]. Более ложного и нелепого истолкования нельзя вообще придумать. Правда, в тексте письма нет конкретных организационных или тактических указаний. Но если принять во внимание, что дело идет о разных странах, где вся обстановка 1 августа сложится по-разному, то естественно, что нельзя было дать единообразные конкретные указания: как быть и что делать каждой группе оппозиции. Письмо «Оппозиции» исходило из воззвания Коминтерна 8 мая (которое мы получили с огромным запозданием) и главной своей задачей ставило добиваться отмены той авантюристской демонстрации, которая была намечена и охарактеризована заранее воззванием 8 мая. Не об отказе от манифестации вообще идет в письме речь, а об отказе от определенной манифестации, которая могла бы быть карикатурой первомайских событий в Берлине. В последних строках письма говорится, как о чем-то само собой разумеющемся, что оппозиция не позволит себя отделить от рабочего класса в целом и особенно от его авангарда. Для всякого политически мыслящего человека это означает: если первоавгустовская манифестация не будет отменена; если она произойдет в том виде, какой намечен Коминтерном и какой мы считаем неправильным, то и в этом случае мы примем в ней участие и разделим ответственность с пролетарским авангардом. Вот единственный смысл, который имеет это место. Почему же это не сказано прямо? Потому, что когда требуют отмены определенного характера демонстраций, то незачем подробно разъяснять, что мы готовы в ней принять участие в случае, если она осуществится. Последние строки говорили об этом как о чем-то само собою разумеющемся, т. е. как об общем правиле поведения революционеров, которые не отделяются ни при каких условиях от наиболее активной части рабочего класса.

Национальные группы оппозиции могут и должны конкретизировать это письмо в особых воззваниях и резолюциях сообразно с той обстановкой, которая складывается сейчас в каждой стране и окончательно определится ко дню 1 августа.

Сейчас почти все партии Коминтерна отступают от линии 8 мая на какую-то неопределенную позицию. Тем важнее и обязательнее для нас наступать, разъясняя преступный авантюризм воззвания 8 мая и добиваясь от официального руководства полной ясности. Разумеется, мы можем и должны разъяснять рабочим-коммунистам, что мы при всех условиях разделим их судьбу. Но ведь задача оппозиции совсем не в том только, чтобы участвовать даже и в неправильных действиях масс, а в том, чтобы указывать массам правильный путь. Это и делает письмо «Оппозиции».

[Конец июля 1929 г.]

Письмо Г.И. Мясникову

Уважаемый товарищ Мясников!

Мне думается, что отправлять ваше заявление в генеральное консульство нет никакого расчета. Ничего они, разумеется, вам не ответят, а только сделают вывод о вашей слабости и усилят интригу втрое.

Мне уже писали из Берлина о выдвинутом против вас уголовном обвинении. Я в тот же день, т. е. вчера, написал в Берлин с просьбой строжайше проверить, действительно ли германское правительство выдвигает мотив уголовщины в связи с вопросом о визе. Как только получу подтверждение, напишу открытое письмо немецкому правительству и все сделаю, чтобы поднять вопрос в печати. Голос оппозиционных изданий в этом деле имеет малое значение. Здесь необходимо проникнуть на страницы большой, т. е. буржуазной, печати. Но, разумеется, и в оппозиционных газетах об этом необходимо сказать.

Вы жалуетесь на то, что берлинский «комитет» плохо помогает. Не надо себе делать никаких иллюзий насчет этого комитета: он очень слаб. Вы как-то просили прислать вам издания, в которых есть воззвание этого комитета. Но у меня таких изданий нет. Вероятно, в журнале Корша[219] что-нибудь было напечатано, если у Корша есть журнал, в чем я не уверен. Самым влиятельным в комитете является, пожалуй, адвокат Курт Розенфельд[220]. Он и для меня хлопотал о визе, но ничего не выхлопотал. Вы, конечно, знаете, что в визе мне отказало также и «рабочее» правительство Англии. Все это достаточно ярко свидетельствует о том, что пробрать капиталистические правительства статейками в газетах, протестами и воззваниями «комитетов» дело очень нелегкое, чтобы не сказать безнадежное.

Разумеется, кампанию поднять необходимо, и притом, насколько возможно, широкую. Я сделаю, конечно, все, что смогу, как только получу подтверждение того, что вас действительно обвиняют в уголовном преступлении.

Во избежание недоразумения считаю нужным пояснить. Я не потому против подачи заявления в консульство, что сношения с ним будто бы вообще недопустимы. Такая точка зрения мне абсолютно чужда.

Но я не вижу никакого объекта сношений. Наивно было бы предполагать, что сталинцы вступят с вами в переговоры в то время, как они многие сотни оппозиционеров заключают в изолятор. Белобородов вовсе не в Константинополе, как вы предполагаете, а в челябинском изоляторе. Там же и Сосновский. Раковский пока еще в Саратове, по крайней мере, других сведений я не имел.

Что касается вашей рукописи, то я немедленно по получении переслал ее в Берлин для переписки. Здесь свободной машинистки нет, и неспешные рукописи я сам поручаю переписывать для себя в Берлине. Я просил после переписки копию мне прислать сюда. О своем отношении к вашей рукописи смогу, разумеется, сказать только после ознакомления с ней.

С искренним приветом

12 августа 1929 г.

Кружку Маркса и Ленина[221]

Уважаемые товарищи!

Ваша организация носит имя Маркса и Ленина. Это имя обязывает. Не считаете ли вы противоречивым тот факт, что нынешняя деятельность Суварина, одного из основателей вашей группы, ее виднейшего члена, направлена полностью и целиком против идей как Маркса, так и Ленина?

По каждому отдельному вопросу Суварин за последние годы занимал позицию, которая оказывала прямую поддержку противникам и врагам левой коммунистической оппозиции. Формально оставаясь в рядах последней, Суварин, однако, тщательно избегал сколько-нибудь законченного и ясного изложения своих взглядов. После настойчивых и повторных требований с моей стороны Суварин прислал мне обширную рукопись, представляющую изложение его новых воззрений. Рукопись эта не имеет ничего общего с частным письмом. Это есть обширный памфлет, рвущий не только с большевизмом, с Октябрьской революцией, с основными принципами III Интернационала, но и с теоретическими предпосылками марксизма[222]. Эта работа целиком направлена против идей Маркса и Ленина, под знаком которых стоит ваш кружок.

Позвольте спросить вас: знакомы ли вы с последней работой Суварина? Выразили ли вы ваше отношение к этому поразительному продукту философии индивидуалиста-скептика? Считаете ли вы допустимым терпеть хотя бы один день тот факт, что под знаменем Маркса и Ленина выступают люди, ведущие смертельную борьбу против марксизма и его практического выражения, большевизма?

Я надеюсь, что вы не станете оспаривать того, что каждый революционер, каждый марксист, каждый сознательный рабочий имеет право поставить вам те вопросы, которые я вам ставлю в этом письме с самыми дружескими чувствами.

Ваш Л. Троцкий

Константинополь, 22 августа 1929 г.

Правлению Ленинбунда[223]

Копии в редакции «Ля Веритэ»[224]

«Ля лютт де кляс[225]

«Ле Коммунист»[226] (Бельгия)

«Милитант» (Соед[иненные] Штаты)

Уважаемые товарищи!

Настоящее письмо не предназначается для печати. Оно представляет собой попытку объяснить по основным вопросам стратегию оппозиции. Это не первая моя попытка. В ряде писем я пытался выяснить принципиальную линию «Фольксвилле» и Ленинбунда, так как на основании крайне противоречивых статей достигнуть ясности не удавалось. В последний раз я официально обратился с запросом к правлению Ленинбунда 13 июня 1929 года. Мне был обещан ответ. Но тщетно я дожидаюсь ответа и на этот раз. Дело идет тут, конечно, не обо мне лично. Коммунистическая оппозиция в целом как в Германии, так и в других странах имеет право знать, на какой позиции стоит правление Ленинбунда в основных вопросах международной революции.

Оппозиция — маленькое меньшинство. Успех оппозиции может быть обеспечен только ясной линией. Ленинбунд не имеет такой линии. Вот что необходимо, к сожалению, констатировать прежде всего. Как по внутренним немецким вопросам, так и по международным «Фольксвилле» колеблется между Брандлером и Коршем. О позиции правления Ленинбунда в связи с внутренними немецкими вопросами я надеюсь сказать более обстоятельно в особой работе. Здесь я хочу лишь снова повторить и уточнить те вопросы, которые я уже неоднократно, но тщетно ставил редакции «Фольксвилле» и правлению Ленинбунда.

Вы не раз обвиняли русскую оппозицию в том, что она идет «недостаточно далеко», ибо она де не понимает, что термидор уже совершился. Я спрашивал вас неоднократно: что это значит? Какие отсюда следуют выводы для международной оппозиции по отношению к СССР?

Если термидор «совершился», то, значит, развитие в России стало окончательно на путь капитализма. Как же вы относитесь тогда к плановому началу хозяйства? К законодательству, которое осуждает капиталистический оборот и препятствует частному накоплению? Как вы относитесь к монополии внешней торговли? С точки зрения капиталистического развития все эти декреты, учреждения и меры являются утопическими и реакционными помехами на пути развития производительных сил. Какую точку зрения вы занимаете?

Вы выдвинули лозунг свободы коалиции для СССР, как и для капиталистических стран. Совершенно опять-таки нельзя понять, что это значит. Свобода коалиции никогда не была и не может быть изолированным лозунгом. Свобода коалиции есть составная часть режима буржуазной демократии. Свобода коалиции немыслима без свободы собраний, печати и проч., а значит, и без парламентских учреждений и партийной борьбы. Какова ваша позиция в этом вопросе? Несмотря на все свои попытки, я ничего до сих пор не мог выяснить.

Столь же не ясна ваша позиция в вопросе о защите СССР от империализма. Исключительная важность этого вопроса снова обнаружилась под толчком советско-китайского конфликта. Ряд оппозиционных изданий занял в этом вопросе явно ошибочную позицию. Передовая статья в «Контр ле курант» № 35 от 28 июля довела эту ошибку до самых крайних пределов.

Как же поступила в этом случае редакция «Фольксвилле» и «Ди Фане дер Коммунизмус»[227]? Она заняла двойственное положение. Она открыла дискуссию. Коршист Г. П., как и марксист Ландау[228] допускаются в этой дискуссии на равных правах. А редакция «возвышается» над марксизмом и над… коршизмом. Грубо ошибочная статья «Контр ле курант» печатается в «Ди Фане дес Коммунизмус» на первом месте, причем особенно подчеркивается, что статья является официальным мнением французской редакции. Но разве же коммунистическое издание имеет право умолчать о том, что эта статья, хотя бы и десять раз официальная, представляет собой вопиющий разрыв с марксизмом? В острый момент международного конфликта читатели вашего издания оказываются идейно разоруженными. Им предлагают на выбор: либо взгляды русской оппозиции, либо взгляды Корша, который, в свою очередь, повторяет лишь аргументы социал-демократии.

Невозможно допустить и мысли о том, будто все ваше правление, а тем более все члены Ленинбунда, разделяют эту позицию или это отсутствие позиции. К сожалению, по «Фольксвилле» невозможно судить о внутренней идейной жизни Ленинбунда. Я не могу допустить ни на минуту, что этой внутренней идейной жизни нет. Но я вынужден прийти к выводу, что «Фольксвилле» ее не отражает. Само по себе уже это является в высшей степени тревожным признаком.

Правящее большинство в государстве или в партии, имеющее сильный аппарат, обильную кассу или богатую печать, может долго жить на недомолвках, на шатаниях, на двусмысленностях. Лучшее доказательство тому сталинский бюрократический централизм. Но каждое оппозиционное меньшинство, какое стало бы подражать в этом центристам, окажется неизбежно обреченным на гибель и скомпрометирует то знамя, под которым стоит.

В нынешнем своем виде Ленинбунд не может повести за собой авангард немецкого пролетариата или хотя бы только авангард этого авангарда. Ленинбунду необходимо идейно перевооружиться и соответственно перестроить свои ряды. Первым условием для этого является принципиальная ясность позиции. Я не думаю, что вы можете дальше уклоняться от ответа на поставленные выше вопросы. Они далеко не исчерпывают всего круга проблем международной революции, но ответ на них создает предпосылку для правильного подхода к ряду других вопросов. Ленинбунду необходима платформа. Ваши издания вместо того, чтобы посвящать свои столбцы Джимми Хиггинсу[229] и гоняться за злободневными сенсациями, должны стать орудиями выработки марксистской платформы немецкой коммунистической левой.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

24 августа 1929 г.

Декларация для «Веритэ»[230]

Наше издание предназначено для передовых рабочих. У нас нет никаких других задач, кроме задачи освобождения рабочего класса. Мы не видим никаких других путей для этого, кроме революционного низвержения буржуазии и установления диктатуры пролетариата.

Современное демократическое государство есть орудие господства буржуазии. Система демократии имеет своей задачей удержать владычество капитализма. Чем меньше это удается нормальными методами демократии, тем больше господствующий класс прибегает к насилию. Французские социалисты продолжают твердить, что они осуществят социализм через посредство демократии. Мы видели и видим социалистических демократов у власти. В Германии они расстреляли 1 мая [19]29 рабочих за то, что авангард берлинского пролетариата хотел выйти на улицу в день великой демонстрации пролетариата, установленный на учредительном конгрессе Второго Интернационала. В Англии рабочая партия[231], придя к власти, пресмыкается не только перед капиталом, но и перед монархией, и начинает «демократизацию» страны не с ликвидации палаты лордов, а с возведения в шутовское достоинство старого фабианца Вебба[232].

Марксистская оценка демократии полностью и до конца проверена опытом. Социал-демократия у власти не означает даже осуществления реформы. Когда буржуазия считает себя вынужденной провести социальную реформу, она делает это сама, отнюдь не предоставляя такой чести социал-демократии. Позволяя социалистам служить себе, буржуазия лишает ее даже карманных денег на расходы по реформаторской деятельности.

Отличие нашей эпохи от довоенной политически наиболее ярко отражается на судьбе социал-демократии. До войны она находилась в оппозиции к буржуазному обществу, сейчас она является его наиболее надежной опорой. В Англии и Германии поддержание господства капитала было бы совершенно немыслимо без социал-демократии. Если нелепостью является отождествление социал-демократии и фашизма, — как делает часто нынешнее руководство Коминтерна, то бесспорной является та мысль, что и социал-демократия, и фашизм являются различными, в некоторых отношениях противоположными орудиями, которые в разные периоды служат в последнем счете одной и той же цели: сохранению господства буржуазии в империалистскую эпоху.

Опыт революционного ниспровержения буржуазного господства был проделан в 1917 году в России партией большевиков. Октябрьская революция является самым гигантским фактом мирового рабочего движения и величайшим событием в человеческой истории вообще. Мы стоим полностью и целиком на почве Октябрьской революции. Это наша революция.

Февральская революция 1917 г. показала, что демократия, едва вышедшая из революции, беспощадно обрушивает свои репрессии на рабочих, как только они начинают угрожать частной собственности. С другой стороны, Октябрьская революция показала, что даже в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения пролетариат может стать у власти, объединив вокруг себя все трудящиеся и угнетенные массы. Этот исторический урок был дан международному пролетариату партией большевиков под руководством Ленина. Политика большевиков в Октябрьской революции есть высшее применение методов марксизма. Она отмечает новый исходный пункт в движении рабочего класса вперед.

Сны и действительность после войны

Шаг за шагом Франция выходит из опьянения победы. Призраки рассеиваются, фантастические надежды рушатся — остается жестокая реальность. Горделивые мечты французского капитала о господстве над Европой, а через Европу — над всем миром обратились в прах. В первые годы после войны правительства Англии и Соединенных Штатов еще считали нужным льстить национальному высокомерию французской буржуазии, давая ей время от времени декоративное удовлетворение. Но это время прошло. Американская буржуазия успела измерить глубину падения Европы и перестала с ней стесняться. Английская буржуазия, получая жестокие пинки со стороны американцев, все откровеннее вымещает свою злобу на Франции. Положение английской буржуазии характеризуется противоречием между ее традициями мирового господства и упадком ее удельного веса в мировом хозяйстве. У французской буржуазии нет таких традиций могущества. Версальский мир — это горячечная фантазия мелкобуржуазного выскочки. Для мировой роли материальная база Франции совершенно недостаточна, если измерить ее современным, т. е. американским мерилом.

Крупный рост промышленного оборудования Франции является несомненным фактом, как и рационализация промышленных методов. Но именно этот рост все больше ставит французскую буржуазию лицом к лицу с проблемами мирового рынка. Дело идет уже не об оккупации Саарской области или Рура, а о месте французского империализма под солнцем. При первом крупном испытании несостоятельность французского империализма вскроется полностью. Слишком малочисленно население, слишком ограничена территория, слишком большая зависимость от соседей, слишком большая ноша долгов и еще большая ноша милитаризма. Мы не собираемся здесь назначать сроки для дальнейших неизбежных неудач, отступлений и поражений французского милитаризма. Но мы их предвидим, и мы не сомневаемся, что все они будут служить источником внутренних кризисов и потрясений.

В патетических речах можно оперировать с мнимыми величинами. Но на мировой арене софизмы Пуанкаре, пафос Франклэн-Буйона[233] или красноречие Бриана[234] звучат жалким писком. Америка говорит: плати. Англия говорит: плати. Сноуден[235], лейбористский агент Сити[236], находит в своем словаре наиболее грубые выражения по адресу Франции.

Коммунистический Интернационал предвидел эту развязку — в тот период, когда он имел руководство, способное понимать ход развития и предвидеть завтрашний день. Еще в 1920 году, когда гегемония победоносной Франции казалась неоспоримой, манифест Второго конгресса[237] Коммунистического Интернационала гласил: «Одурманенная шовинистическими парами победы, которую она одержала для других, буржуазная Франция мнит себя повелительницей Европы. На самом деле никогда Франция не находилась в самых основах своего существования в такой рабской зависимости от более сильных — Англии и Америки, как теперь. Франция предписывает Бельгии определенную экономическую и военную программу, но в отношении Англии Франция сама играет роль Бельгии лишь несколько большего размера».

Послевоенное десятилетие прошло во Франции спокойнее, чем в большинстве других стран Европы. Но это был лишь мораторий, опиравшийся на инфляцию. Инфляция была во всем: в денежном обращении, в государственном бюджете, в системе милитаризма, в дипломатических планах, в империалистических аппетитах. Великая денежная реформа Пуанкаре только обнаружила тот секрет, что вино французской буржуазии на четыре пятых разбавлено водой. Мораторий на исходе. За американские стоки[238] надо платить. За дружбу сильных мира сего надо платить. За трупы французских рабочих и крестьян надо платить. Буржуазная республика входит в период расплат. Самый большой счет представит ей французский пролетариат.

Кризис коммунистической партии

Открывающаяся эпоха кризиса в мировом положении французской буржуазии, а значит, и в ее внутреннем положении совпадает, однако, с глубоким кризисом французской коммунистической партии. Первые шаги партии были увенчаны многообещающими успехами. Руководство Коминтерна сочетало революционную дальнозоркость и смелость с глубоким вниманием к особенностям каждой страны. Только на этом пути и возможны были успехи. Резкая смена руководств в Советском Союзе, происшедшая под влиянием классовых сил, гибельно отразилась на жизни всего Интернационала, в том числе на французской партии. Преемственность развития и опыта была механически прервана. Те, которые в эпоху Ленина руководили французской компартией и Коминтерном, были не только отстранены от руководства, но исключены из партии. К руководству допускались в дальнейшем лишь те, которые обнаруживали готовность автоматически воспроизводить все зигзаги московского руководства.

Ультралевый зиновьевский курс 1924—25 гг. означал замену марксистского анализа крикливой фразой, нагромождение ошибок и превращение демократического централизма в его почти полицейскую карикатуру. На смену потерпевшим крушение ультралевым пришли совершенно уже безличные и покорные чиновники, которые в международных вопросах держали курс на Чан Кайши и Перселя[239], а во внутренних делах плелись за реформистами. Когда сталинская фракция под влиянием нарастающей опасности справа и ударами критики оппозиции оказалась вынужденной совершить свой левый зигзаг, не понадобилась даже смена экипировки французского руководства: люди, покорно проводившие полусоциалистическую политику 1926—27 гг., столь же покорно превратились в политиканов авантюры. День 1 августа является тому убийственным свидетельством. В Китае, в Германии и других странах авантюристская политика приводила уже к кровавым катастрофам. Во Франции она не давала пока ничего, кроме смехотворных фиаско. Но если смешное действительно кого убивает, то революционную партию прежде всего.

Большая опасность

Опасность, как мы сказали, состоит в том, что новый кризис капитализма во Франции может застигнуть врасплох авангард французского пролетариата. Опасность в том, что благоприятные ситуации могут быть одна за другой упущены, как не раз уже бывало в разных странах после войны. Наша задача — предупредить эту опасность путем настойчивого обращения к классовому сознанию и революционной воле пролетарского авангарда.

Мы меньше всего склонны, однако, отрицать или смягчать тот факт, что между партией, как она должна быть, и партией, как она есть, огромное различие, отчасти — прямая противоположность. Краткую оценку французской коммунистической партии мы дали выше. Плачевные результаты этой политики: упадок авторитета, понижение числа членов, ослабление активности. Но мы далеки от того, чтобы поставить на партии крест и пройти мимо нее.

Официальная партия объединяет ныне два-три десятка тысяч членов. Она руководит — убийственно! — профессиональной конфедерацией, насчитывающей около трехсот тысяч членов. На последних выборах партия собрала свыше миллиона голосов[240]. Эти цифры дают картину не роста партии, а скорее упадка. Но они же свидетельствуют, что возникшая из потрясений войны под действием Октябрьской революции партия, несмотря на ужасающие ошибки руководства, все еще объединяет очень внушительную часть пролетарского авангарда. В этом факте мы видим прежде всего бесспорное выражение того, как велика потребность пролетариата в революционном руководстве.

Мы не враждебны и не безразличны по отношению к коммунистической партии. Конечно, не из симпатии к ее чиновникам. В партии есть мужественные рабочие, готовые на все жертвы: это им мы хотим помочь выработать правильную политическую линию на основе здорового партийного режима и правильного коммунистического руководства. К тому же вокруг партии рассеяны десятки тысяч коммунистов или просто революционных рабочих, готовых стать коммунистами, но отталкиваемых политикой бессилия (метаний), скачков, борьбой классов и маленькими дворцовыми переворотами. Одна из основных задач коммунистической оппозиции — это воспрепятствовать тому, чтобы законное возмущение негодным руководством не приводило в дальнейшем к разочарованию в коммунизме и революции вообще. Достигнуть этого можно, только развивая марксистскую оценку событий и устанавливая правильно тактику, вытекающую из самой обстановки.

Партия и профессиональные союзы

Политика, которая превращает профессиональные союзы во второе увеличенное издание партии или делает их лишь своим добавлением, — есть глупость и преступление. Совершенно правильно революционная партия пролетариата стремится завоевать влияние в профессиональных организациях. В противном случае она обрекает себя на бесполезную «революционную» болтовню. Но она должна это делать методами, которые вытекают из природы профессиональных союзов и содействуют их усилению, вовлекая новые элементы, способствуя выработке хороших методов борьбы с предпринимателем. Рабочий видит в профессиональных союзах прежде всего инструмент […][241] [об]ластях, для пролетариата, как для партии и СЖТУ[242] — гибельных последствий. Он показывает абсолютное непонимание работы, которую нужно совершить, воображая, что можно немедленно достигнуть целей, к которым нельзя прийти иначе, как путем долгих и упорных усилий.

В результате — картина, которая у нас перед глазами. По мере того как коммунистическая партия расширяет свое влияние на какую-либо организацию, эта организация слабеет. Коммунистическая партия завоевала АРАК[243]. Но после завоевания она (АРАК) начала замирать (или умирать?). То же с СЖТУ. Конечно, СЖТУ более прочна, она, к счастью, прошла тяжелую жизнь, так что недостаточно плохой политики, чтобы ее разрушить. Но что именно легко сделать — это уменьшить число ее членов, деморализовать и сделать их недоверчивыми в отношении к руководству, которое ошибается без перерыва и без перерыва снова начинает сначала. Это как раз точно то, что делает коммунистическая партия в течение последних лет. Следствием всех этих зигзагов явилось то, что наиболее ясные и верные понятия стали теперь затемнены. Ничего не продвинуто к фактическому разрешению ни одного важного вопроса. Даже наоборот, во многом пошли назад. Но вопрос живет. Разрешить его, не вспоминая главнейшие ошибки [Парижской] Коммуны и не отдавая себе отчета в беспредельном опыте русской революции, — это значит отказаться от наиболее верных данных и приготовлять новые катастрофы.

Три течения в Интернационале

Наше отношение к Интернационалу основано на тех же началах, что и наше отношение к французской коммунистической партии.

С конца 1923 года Интернационал жил и живет под дулом револьвера, на рукоятке которого была сперва рука Зиновьева, затем Сталина. Все обязаны были мыслить, говорить и особенно голосовать «монолитно». Это умерщвление идейной жизни жестоко отомстило за себя ростом фракций и группировок.

Основные течения, нам кажется, можно характеризовать так.

Коммунистическая левая выражает исторические интересы пролетариата. В результате поражений пролетариата, революционного отлива, стабилизации буржуазии и бюрократических «побед» левая снова представляет сейчас меньшинство, плывущее против течения.

Правая группировка в коммунизме сознательно или бессознательно стремится занять то место, которое занимала довоенная социал-демократия, т. е. место реформистской оппозиции по отношению к капиталистическому обществу, тогда как сама социал-демократия стала сейчас, и не случайно, одной из правящих партий буржуазии.

Не может быть и речи о том, чтобы правые долго удержались на этой позиции. В нынешнюю империалистскую эпоху, которая все вопросы ставит ребром, правые проделают эволюцию в сторону буржуазии несравненно быстрее, чем совершила ее социал-демократия.

Третье течение — центризм — занимает промежуточное положение и характеризуется политикой колебаний между революционно-пролетарской и мелкобуржуазной национально-реформистской линией. Центризм является сейчас господствующим течением в официальном коммунизме. Это объясняется как историческими причинами, так и характером переживаемого периода. Центризм в СССР представляет собою наиболее естественную форму сползания от большевизма к национал-реформизму. Господство центризма является одним из политических признаков того, что термидор серьезно подкопал устои диктатуры пролетариата, но что он еще далеко не завершился. Власть не перешла в руки буржуазии и не сможет перейти без больших классовых боев. Те «ультралевые», которые легкомысленно кричат, что термидор совершился, только помогают буржуазии разоружить пролетариат.

Из сказанного вытекает, как мы относимся к Октябрьской революции и выросшему из нее государству. Мы не позволим бюрократам поучать нас насчет необходимости защищать СССР от империализма. Но коммунистическая оборона СССР предполагает также и прежде всего защиту диктатуры пролетариата от в корне ложной политики сталинского руководства. На вопрос о защите СССР мы отвечаем вместе с нашими русскими товарищами: «За Советскую республику? Да. За сталинскую бюрократию? Нет».

Социализм в отдельной стране

Мы — интернационалисты. Это для нас не условная фраза, а самое существо наших воззрений. Освобождение пролетариата возможно только через международную революцию, в которую национальные революции войдут отдельными звеньями. Организация производства и обмена имеет уже сейчас мировой характер. Национальный социализм немыслим ни экономически, ни политически.

Мы отвергаем сталинскую теорию социализма в отдельной стране как мелкобуржуазную реакционную утопию, неизбежно ведущую к мелкобуржуазному патриотизму.

Мы решительно отвергаем принятую VI конгрессом программу Коминтерна, противоречивую, эклектическую и, главное, усыновившую смертельно враждебный интернационализму принцип социализма в отдельной стране.

Левая коммунистическая оппозиция является уже сейчас международным течением. Мы ставим своей ближайшей задачей сплотиться в международную фракцию — на основе единства идей, методов и действий.

Русскую оппозицию мы считаем прямой продолжительницей партии большевиков и наследницей Октябрьской революции. Мы солидарны с основными идеями русской оппозиции, которые изложены в ее документах и выражены в ее действиях. Мы связаны нерасторжимой солидарностью с тысячами оппозиционеров, сосланных, высланных и заточенных в тюрьмы сталинской бюрократией.

Солидарность с русской оппозицией не имеет, однако, ничего общего с повторением ее слов и ее жестов. На французской почве, в условиях капиталистической республики мы хотим служить тому делу, которому русская оппозиция служит на советской почве.

Методы бюрократического командования и недопустимы и неосуществимы в оппозиции. Мы — сторонники централизма, который является элементарным условием революционного действия. Но централизм должен отвечать реальной обстановке движения и должен опираться на подлинную самостоятельность и политическую ответственность каждой коммунистической организации, тем более — каждой национальной секции.

Обращение к молодежи

Работа, которая стоит перед нами, рассчитана не на месяц и не на год. Надо воспитать и закалить новое революционное поколение. Трудностей и внешних и внутренних будет немало. Многим покажется слишком долгим путь формирования подлинно революционных пролетарских кадров. Будут колебания, будут дезертирства. Чтобы обеспечить заранее революционную преемственность, необходимо сразу обратиться к молодежи. Упадок официальных организаций коммунистической молодежи есть грозный признак по отношению к будущности партии. Коммунистическая оппозиция проложит себе пути к пролетарской молодежи, а значит, и к победе.

Чтобы выбирать правильную дорогу, недостаточно иметь компас, надо знать местность или иметь хорошую карту ее — иначе и с компасом можно забраться в непроходимое болото. Чтобы вести правильную политику, недостаточно иметь общие принципы, надо знать обстановку, т. е. условия, факты и отношения между ними. Надо внимательно и добросовестно изучать их и следить за их изменением. Мы не можем сейчас этого делать изо дня в день — у нас нет еще пока ежедневной газеты. Мы будем это делать из недели в неделю. Приятны или неприятны факты, только трусы могут закрывать на них глаза. Мы не случайно дали своей газете название «Правда».

* * *

Левая коммунистическая оппозиция во Франции разбита на отдельные группы. Факт этот сам по себе является последствием того, что французская оппозиция — мы не исключаем из этого обвинения и себя — слишком долго задержалась на подготовительной стадии, не становясь на путь политического действия в массах. Нужно сказать прямо: дальнейшее промедление грозило бы вырождением оппозиции в секту или, вернее, в несколько сект.

Наш еженедельник мы хотим сделать органом всей левой оппозиции. Направление журнала достаточно определится, как мы надеемся, настоящим заявлением. Это не помешает редакции отводить на столбцах нашего издания место для выражения и других оттенков левой коммунистической мысли. Пристрастие к отдельным кружкам или эпизодическим группам нам чуждо. Мы хотим обеспечить возможность коллективной работы на более широкой, чем до сих пор, основе. Мы твердо рассчитываем на поддержку всех подлинно пролетарских революционеров, независимо от того, к какой из групп они принадлежали вчера или еще принадлежат сегодня.

Но главные наши надежды мы возлагаем на передовых рабочих, непосредственно связанных с массой. В их лице мы приветствуем наших читателей. Им мы говорим: «Правда» — это ваш орган!

[Август 1929 г.]

Письмо, переданное через Я.Г. Блюмкина[244]

Через Блюмкина[245]

1. По поводу ренегатства Радека и Ко написана Т[роцким] статья «Жалкий документ»[246], которая выходит на трех языках.

2. Ближайшая осень будет, по всем данным, кризисной. Подготовка к ней предполагает беспощадное разоблачение и отсечение капитулянтов.

3. Важной частной задачей является создание правильных и устойчивых связей с нами.

4. Необходимо направить одного-двух человек для организационной работы в Берлине и Париже. Самое лучшее — кого-нибудь из ссыльных.

4.[247] Парижский Харин[248] сыграл роль провокатора: взял для печатания документ и выдал посольству. Копии у нас имелись.

Работа в области иностранной оппозиции подвигается пока медленно. 1-го сентября выходит в Париже еженедельник «Веритэ» под редакцией Росмера с участием активной молодежи вполне нашего направления.

1-го октября начнет в Париже выходить международный орган «Оппозиция» (ежемесячник), пока только на французском языке. Только с выходом этих изданий работа получит систематический характер, притом политич[еский], а не только пропагандистский. Многочисленные группировки стали прямой помехой движению (в том числе безжизненные группы Трэна[249] и Паза). Издания ставили без них. Все живое из их групп примкнет. Пусть вас поэтому не удивляют и не пугают возможные верхушечные передвижки и дезертирства. Радеки и полурадеки есть и здесь. Самое важное сейчас — иметь еженедельное издание, которое будет давать наше освещение всем мировым событиям.

Урбанс не наш человек. Это путаник и нелояльный человек, т. е. испорченный зиновьевской школой. Он колеблется между Брандлером и Коршем, а в практической работе гоняется за дешевой сенсацией. В Ленинбунде — борьба течений. Нам необходим серьезный еженедельник на немецком языке. Мы его поставим вслед за французским изданием. И в Германии не надо пугаться неизбежных верхушечных перетасовок.

Живые и активные группы — в Бельгии и Америке.

Почти все иностранные группы заняли неправильную позицию по поводу русско-кит[айского] конфликта. Критиковать их будем открыто и решительно.

В Австрии три группы, две из них сближаются, группа Фрея остается в стороне.

В Чехословакии наша группа приступает к изданию документов. Завязываются связи с Ю[жной] Америкой.

P. S. Документов через Урбанса[250] не посылайте: он нелоялен и в отношении воспроизведения в печати. Посылайте нам непосредственно, по другим адресам. Что нужно, мы перешлем и Урбансу.

[Август 1929 г.]

Письмо[251]

Дорогой друг!

Американский профессор, утверждающий, что в эпоху военного коммунизма даже Черчилль проводил бы политику Ленина, говорит маленькую частицу истины, которая, однако, немедленно же превращается в грубую ложь, если сделать вывод, что Черчилль мог бы вообще или хотя бы на длительный период заменить Ленина. Что «экономическая необходимость» в конце концов прокладывает себе путь, — это бесспорно. Но только в конце концов. Что она при этом нередко поворачивает эмпириков на 180 градусов — это тоже верно. Но значит ли это, что можно отказаться от марксистской политики, уповая на экономическую необходимость? Нет, не значит.

Прежде всего, что называется в данном случае экономической необходимостью? Их по меньшей мере две. Есть экономическая необходимость, вытекающая из положения, созданного национализацией, монополией внешней торговли и проч. Это есть экономическая необходимость социалистического строительства. Но существует враждебная ей экономическая необходимость мирового капиталистического развития и его продолжения в СССР. Какая из этих двух экономических необходимостей окажется сильнее? Для ближайших лет (а не в последнем счете) этот вопрос целиком разрешается политикой, т. е. наукой и искусством, которые дают возможность ориентироваться в борьбе экономических необходимостей и помогать одной из них против другой. Политика правоцентристского блока 1923–1928 гг. была так же продиктована экономической необходимостью, как и нынешний левый поворот, которому нет еще и двух лет. Где же искать гарантий правильного развития левого поворота? В голой экономической необходимости? Но она уже давала разные зигзаги. В самом левом повороте? Но он-то как раз вызван был не одной лишь голой необходимостью, которая «на экономическую необходимость надеялась, но и сама не плошала».

Я говорю о нас с вами. Серьезной гарантией того, что политика будет завтра служить социалистической экономической необходимости, а не капиталистической, явилась бы способность официальной партии включить нас в свои ряды такими, какими мы являемся на деле. Другого политического критерия для нас нет и быть не может. Все остальное есть фокусы, игра в прятки с историей, попытки заменить борьбу за определенные идеи — генеральной инспекцией над ходом развития или просто политическая трусость и мелкое жульничество.

Крепко жму руку.

[Лето 1929 г.]

Предисловие к испанскому изданию [книги «Дело было в Испании»][252]

Эта книжка возникла в порядке случайности. Путешествие в Испанию в конце 1916 года вовсе не было мною предусмотрено. Еще меньше я намечал для себя внутреннее обследование мадридской образцовой тюрьмы. Имя Кадикса[253] звучало для меня почти экзотикой. Я его связывал с арабами, с морем и с пальмами. Я никогда не размышлял — до осени 1916 года — о том, существует ли в прекрасном южном Кадиксе полиция. И однако же мне пришлось провести несколько недель под ее надзором. В этом эпизоде все для меня было случайно и казалось подчас забавным сновидением. Однако же это не было ни фантазией, ни сном. Сны не оставляют дактилоскопических следов. Между тем в канцелярии мадридской образцовой тюрьмы можно найти отпечаток всех пальцев моей правой и левой рук. Большего доказательства реальности бытия не может дать ни один философ.

В мадридской тюрьме, в вагоне, в гостинице Кадикса я набрасывал — без определенной цели — свои беглые впечатления. Мои записные книжки совершили затем со мною путь через океан, оставались в моем багаже в те недели, когда я пользовался гостеприимством британского короля в концентрационном лагере Канады, и вернулись со мною через океан и через Скандинавский полу остров в Петроград. В вихре событий революции и гражданской войны я забыл об их существовании. В 1924 году я случайно упомянул о своих испанских впечатлениях и записях в разговоре с моим другом Воронским[254]. Так как он редактировал лучший в Советской республике литературный ежемесячник[255], то он немедленно же, с энергией прирожденного редактора, использовал мою оплошность и отпустил меня лишь после того, как я торжественно обязался разыскать свои записные книжки, дать их в переписку и привести свои записи в некоторый порядок. Так возникла эта небольшая книжка. Другой из моих друзей, Андрей Нин[256], решил перевести ее на испанский язык. У меня были большие сомнения насчет целесообразности этого предприятия. Но Нин проявил настойчивость. Ответственность за появление этой книжки в испанском издании остается, следовательно, на нем.

Мои собственные познания в испанском языке остались очень слабы: испанское правительство так и не дало мне усовершенствоваться в языке Сервантеса. Уже этим одним определяется очень беглый и неизбежно поверхностный характер моих наблюдений. Было бы безнадежным делом искать в этой книжке сколько-нибудь широких картин политической, культурной или хотя бы бытовой жизни Испании. Из предшествующего видно, насколько далек автор от подобных претензий. Я не жил в Испании как исследователь, или наблюдатель, или хотя бы как свободный турист. Я въехал в нее как высланный из Франции и жил в ней как мадридский арестант и как кадикский поднадзорный, ожидающий новой высылки. Это очерчивало круг моих наблюдений узкой чертой. Это же предопределяло и мой подход к тем сторонам испанской жизни, с которыми я сталкивался. Без доброй приправы иронии цепь моих испанских приключений представляла бы для меня самого совсем неудобоваримую пищу. Тон книжки во всей непосредственности передает те настроения, с какими я совершил путешествие через Ирун — Сан-Себастьян — Мадрид в Кадикс и оттуда снова через Мадрид в Барселону, чтобы затем, оттолкнувшись от европейского побережья, высадиться на другой стороне Атлантического океана. Что ж, если эта книжка может заинтересовать испанского читателя и немножко ввести его в психологию русского революционера, я не буду жалеть о труде, потраченном моим другом Нином на перевод этих беглых и непритязательных страниц.

Константинополь, [лето 1929 г.]

Ко всем секциям интернациональной оппозиции

О созыве конференции европейских секций

Дорогие товарищи!

Рост наших рядов, упрочение наших организаций, возникновение новых и новых национальных секций ставят перед нами новые задачи и возлагают на нас новые обязанности.

До сих пор работа наша имела главным образом критический и пропагандистский характер. Мы подвергали и подвергаем критике гибельный опыт политики центристов-бюрократов и их руководства Коминтерном. Эта сторона нашей деятельности не только сохраняет и впредь все свое значение, но должна быть расширена и углублена. Однако рядом с этим левой оппозиции необходимо все более активно вмешиваться в борьбу пролетариата, давая каждый раз свою оценку положения и вытекающие из нее лозунги.

Совершенно ясно, что эта задача требует все более тесного международного сплочения рядов оппозиции. Подготовку мировой конференции международный секретариат[257] считает поэтому важнейшей из своих обязанностей.

Мы думаем, однако, что в качестве подготовительной меры необходимо в возможно более короткий срок созвать конференции по континентам (Европа, обе Америки, Азия).

Особенно настоятельной представляется нам созыв европейской конференции. В рамках мирового целого Европа представляет собою не только географическое, но и некоторое экономическое и политическое целое. Незачем напоминать, что на этот факт опирается лозунг Соединенных Штатов Европы. Именно сейчас проблема Европы как таковой стоит особенно остро. Узлом этой проблемы является Германия, ее судьба, ее дальнейшее развитие. Недавние выборы в Германии вскрыли в положении этой страны противоречия небывалой остроты. Крайне неустойчивое равновесие сил немецкого общества может развернуться в ближайший период как в сторону пролетарской революции, так и в сторону фашистской контрреволюции. И в том и в другом случае вся Европа — Европа прежде всего — будет вовлечена в водоворот огромных событий. Международная оппозиция должна выработать единообразную оценку обстановки в Германии, в Европе и во всем мире и выдвинуть для разных стран строго согласованные между собою лозунги, вытекающие из общей концепции.

Вот почему мы считаем необходимым созвать подготовительную европейскую конференцию в самом начале ближайшего года. Остающиеся два — два с половиной месяца должны быть использованы для самой серьезной и тщательной подготовки этой конференции.

Происходящая сейчас конференция нашей германской секции даст несомненно важный материал для оценки политического положения и задач оппозиции. В этом же духе будет вестись подготовка конференции французской Лиги. Проекты резолюций будут своевременно доведены до сведения всех наших секций. Разосланные редакцией «Бюллетеня русской оппозиции»[258] тезисы «Поворот Коминтерна и положение в Германии»[259] должны также рассматриваться как документ, подлежащий обсуждению всех секций в процессе подготовки конференции.

№ 3 Бюллетеня[260] мы намерены посвятить преимущественно вопросам, связанным с европейской конференцией. Мы настойчиво приглашаем все секции, с одной стороны, прислать нам документы и материалы, освещающие их позицию и работу в области актуальных задач, с другой стороны, высказаться по поводу разосланных и подлежащих в ближайшее время рассылке документов, внося свои поправки, дополнения или контрпредложения.

Само собой разумеется, что речь идет о конференции организаций, стоящих на общей принципиальной основе, проверенной опытом борьбы и международной дискуссии. Было бы совершенной бессмыслицей возвращаться на конференции к решению вопросов (одна или две партии, классовый характер СССР, классовая природа китайской революции и пр.), по линии которых уже произошло непримиримое размежевание внутри оппозиции. Крепко и надежно только то, что завоевано в борьбе. Задача конференции не в том, чтобы снова ставить завоеванные позиции под знак вопроса, а, наоборот, в том, чтобы ясно и точно формулировать общие нам идеи и методы и превратить их в краеугольный камень платформы международной оппозиции. Таким образом, европейская конференция сможет совершить крупный шаг вперед, подготовив разрешение важнейшей задачи мировой конференции, а именно — принятие обязательной для всех секций платформы.

Мы надеемся, что наша инициатива встретит полное сочувствие и поддержку с вашей стороны. Во всяком случае, просим вас дать ваш принципиальный ответ относительно желательности и целесообразности конференции в январе 1931 года как можно скорее.

[Лето 1929 г.]

Письмо Г.И. Мясникову

Уважаемый товарищ Мясников!

Вопрос о задержке вашей рукописи мне не ясен до сих пор (если такая задержка была), а следовательно, не ясно и кто в ней повинен (если виновные имеются вообще). Пересылая рукопись в Берлин, я отнюдь не писал кому-либо, что она не спешная. Это я вам объяснял, что посылаю в Берлин для переписки менее спешные вещи за полным отсутствием в Константинополе бюро русской переписки.

Одной из причин задержки могло являться то обстоятельство, что Румынову в Берлине некоторые лица не доверяют, в частности Пфемферт. Я Румынова не знаю. Получил от него телеграмму и письмо. Телеграмма показалась мне наглой, письмо глупым. Я не ответил ни на телеграмму, ни на письмо.

Ваша постановка вопроса, будто я должен дать предисловие, чтобы обеспечить появление вашей брошюры, иначе-де я окажусь сталинцем, — совершенно несерьезна. Сталинизм состоит не в том, что Сталин противодействует распространению вредных идей, а в том, что Сталин неправильно различает идеи вредные и полезные. Вопрос надо ставить по существу, а не с точки зрения какой-то всеобъемлющей идейной филантропии. Уже из этого одного вашего подхода видно, до какой степени несовместимы наши позиции. Считаю поэтому, что самым здоровым будет, если мы отделим личные товарищеские отношения, определяемые нашим эмигрантством новой формации, от политической деятельности. Я думаю, что мы можем обмениваться товарищескими услугами, не требуя и не ожидая друг от друга того, чего не можем дать друг другу: политической солидарности. А раз ее нет, как я вижу из содержания и из тона ваших писем, то нелепо было бы гоняться за ее призраком.

Особенно же смешно будет, товарищ Мясников, если мы начнем друг друга в письмах укорять, обучать, урезонивать и прочее. Это же значит только тратить время свое и чужое да трепать нервы. На этом кончаю. Буду рад, если удастся в том или ином практическом вопросе быть вам полезным.

Новая французская оппозиционная газета «Вэритэ» напечатала протестующую заметку по поводу вашей «уголовщины». Подобная заметка идет и в русском «Бюллетене». Эту же заметку я послал в Берлин с тем, чтобы комитет сделал из нее то употребление, какое сочтет нужным.

С товарищеским приветом.

18 сентября 1929 г.

Куда ведет путь Ленинбунда?[261]

Ответ правлению Ленинбунда

Уважаемые товарищи!

Я к вам обратился 13 июля и 24 августа с письмами[262], посвященными вопросам чисто принципиального характера. В вашем ответе от 5 сентября принципиальные вопросы не нашли, к сожалению, надлежащего освещения. В то же время письмо поднимает ряд других вопросов, отчасти организационного, отчасти личного характера, относящихся к различным моментам взаимоотношений между русской оппозицией и германской. Разумеется, ваше доброе право поднять заново любой вопрос прошлого. Я со своей стороны готов ответить на любой поставленный вами вопрос. Но я должен все же сказать, что ваше стремление осложнить принципиально политические вопросы, имеющие гигантское значение для будущего, организационными и персональными вопросами, относящимися к прошлому, вызвало во мне опасение того, что такой метод способен скорее привести не к созданию общей идейной базы, а, наоборот, к излишнему обострению отношений и к дальнейшей самоизоляции руководства Ленинбунда от международной левой оппозиции.

Я попытаюсь, однако, ответить на все ваши соображения не только для того, чтобы устранить явные фактические недоразумения, но и для того, чтобы путем разбора их показать неправильность метода, применяемого правлением Ленинбунда при рассмотрении спорных вопросов, как принципиальных, так и частных.

1. Вы обвиняете русскую оппозицию в том, что она поддерживала веддингскую оппозиционную организацию. Вы как бы видите особую ошибку русской оппозиции в том, что она не признала Ленинбунда единственной оппозиционной организацией в Германии. На это я должен припомнить следующее:

а) Правление Ленинбунда объявило в свое время наше заявление от 16 октября 1926 года ошибкой[263]. Мы же считали и считаем, что заявление это было правильным шагом, который позволил нам в дальнейшем увеличить наши силы в партии в несколько раз.

б) Правление Ленинбунда не видело принципиальных разногласий между нами и группой демократических централистов. На той же точке зрения, замечу мимоходом, стоял в тот период Радек, требовавший нашего слияния с д[емократическими] ц[ентралистами], в значительной мере также Преображенский и Смилга. Мы же считали, что нас отделяют от д[емократических] ц[ентралистов] глубокие разногласия. Теперь вы молча оправдываете тот факт, что правление Ленинбунда поддерживало в прошлом не только фракцию Зиновьева — Каменева против оппозиции 1923 года, но и группу д[емократического] ц[ентрализма] против объединенной оппозиции в целом. И сейчас вы по важнейшим вопросам расходитесь с русской левой оппозицией, приближаясь к д[емократическому] ц[ентрализму]. На каком же основании можете вы требовать от русской оппозиции, чтобы она чуть не с первого дня существования Ленинбунда признала его единственным представителем немецкой оппозиции?

в) Но важнее всех этих обстоятельств представляется мне следующее соображение. Русская оппозиция не считает себя призванной определять — без проверки на фактах, без длительного опыта политического сотрудничества и идейной борьбы, — какая из данных национальных групп является «настоящей». Веддингская оппозиция казалась нам слишком мало оформленной и политически нерешительной. Но мы считали, что надо ей предоставить время. Руководство Ленинбунда, во главе которого стояли Маслов, Рут Фишер и другие, не могло априорно внушать доверия ни на 100 процентов, ни даже на 75. И здесь необходима была проверка на деле. Естественно, если мы стремились сохранять и развивать дружеские отношения с обеими организациями, предоставляя времени, ходу событий и товарищеской дискуссии выработать необходимые основы единомыслия и произвести необходимую перегруппировку.

Конечно, отдельные русские оппозиционеры, оказывавшиеся за границей (не по выбору оппозиции, а по выбору Сталина), могли делать и делали те или другие грубые ошибки. Это я готов признать без обсуждения. Надо еще сюда присоединить чрезвычайную оторванность Москвы от заграницы. Но в общем отношение русской оппозиции к иностранным оппозиционным организациям диктовалось упомянутыми выше принципиальными соображениями, которые сохраняют свою силу в значительной мере и сейчас.

2. В связи со сказанным позвольте задать вопрос: как правление Ленинбунда само относится к борющимся иностранным группировкам? Относительно советской республики это сказано выше: официальная линия Ленинбунда проходит между большевиками-ленинцами и д[емократическими] ц[ентралистами]. Но как обстоит дело по отношению к оппозиционным группировкам во Франции, где эти группировки, к несчастью, очень многочисленны? Руководство Ленинбунда просто не занимает никакой позиции. Оно время от времени печатает статьи французских товарищей, выбирая преимущественно те, которые направлены против точки зрения русской оппозиции. Внутренние проблемы французской оппозиции для руководства Ленинбунда как бы не существуют. А как обстоит дело в отношении Австрии? Приблизительно так же. Я вовсе не требую, чтобы Ленинбунд уже сегодня официально «признал» одни оппозиционные группы и отверг другие. Время для этого еще не пришло. Но можно и должно требовать, чтобы руководство Ленинбунда по-настоящему чувствовало себя частью интернационального целого и подходило к вопросам иностранной оппозиции под углом зрения ее внутренних потребностей и задач.

3. Вы утверждаете в вашем письме, что в ваших изданиях не было ни одного заявления — «за 1929 год» — о том, что русская оппозиция «идет недостаточно далеко» (упрек, который нам сотни раз делали д[емократические] ц[ентралисты]. Оговорку насчет 1929 года вы делаете, очевидно, потому, что 21 декабря 1928 года вы в «Фане дес Коммунизмус» (№ 51) обвиняли меня в том, что я слишком медленно оцениваю темп сползания советской власти, и тут же провозглашали, что «оптимистические мысли» моей статьи «На новом этапе»[264] уже превзойдены. Дело шло в этой статье именно о термидоре. Дальнейшее развитие, вопреки вашей позиции, доказало способность пролетариата в целом и пролетарского ядра партии в частности вынудить центристский аппарат к длительному левому зигзагу. Именно возможность этого сдвига учитывала моя статья, тогда как ваша полемика против меня этого не предвидела, оказалась ошибочной и потому действительно давно «превзойдена».

Правда, вы можете сказать, что это было написано за 10 дней до 1929 года. Но разве вы в 1929 году отказались от того, что писали в 1928 году? Однако и насчет 1929 года ваше утверждение совершенно ошибочно. В номере «Фольксвилле» от 16 февраля имеется под видом «рабочей корреспонденции» небольшая статья, специально посвященная противопоставлению линии Урбанса линии Троцкого (причем под именем Троцкого фигурирует русская оппозиция).

Наконец, в номере «Фольксвилле» от 18 мая 1929 г. говорится, что формулировки Троцкого относительно положения в советской республике (тот же вопрос о термидоре) «не идут достаточно далеко». Как же вы могли сами забыть то, что совсем недавно писали? Если бы у меня было больше времени, я бы мог найти и другие подобные цитаты или, что еще хуже, замаскированные или полузамаскированные намеки. Разумеется, никто не может оспаривать ваше право расходиться с русской оппозицией вообще, с Троцким в частности. Но это надо делать ясно, точно, открыто, не прибегая к уловкам и недоговоренностям. Не забывайте, что дело идет об основных вопросах оппозиционной политики.

4. Уместна ли, товарищи, та игра, которою вы занимаетесь в письме на тему о том, читал я или не читал «Фольксвилле»? Да, 5 июня я вам писал, что недостаточно еще ознакомился с «Фольксвилле». Это было как раз в тот момент, когда я знакомился с вашим изданием — не от случая к случаю, а более основательно, по отдельным вопросам. 13 июня и 24 августа я уже формулировал в своих письмах общую оценку вашей линии. Неужели же вы думаете, что для этого недостаточно месяца, даже одной только недели? Из настоящего моего письма вы во всяком случае можете убедиться, что я тверже знаю, что писала ваша газета в 1929 году, чем сама редакция.

5. Ваши выпады против тов. Франка[265] совершенно неуместны и представляют собою попытку выместить на тов. Франке те настроения, которые, в сущности, должны были быть вами направлены по моему адресу. Право же, это было бы откровеннее и лучше. Я никогда не пишу на основании того, что мне рассказывают «секретари», как вы это изображаете. За то, что я пишу, я отвечаю. Что касается тов. Франка, то он самостоятельно подверг критике «Фольксвилле» в связи с днем 1 Мая. Он сделал это в форме частного письма, очень спокойного и товарищеского по тону. Урбанс обрушился на него совершенно не в товарищеском тоне. На основании одного этого примера можно без труда представить себе, какие методы применяются тов. Урбансом по отношению ко внутренней критике вообще.

6. Вы пишете, что готовы очень охотно принять мою помощь в деле выработки, исправления и уточнения позиции Ленинбунда. Дело идет, разумеется, не обо мне одном. Я говорил о необходимости установления более правильных отношений с русской и международной оппозицией в целом. Но должен прямо сказать, что личный мой опыт категорически опровергает ваши столь дружественные слова. Примеров так много, что я затрудняюсь только в выборе.

а) Еще находясь в Алма-Ате[266], я написал (в очень осторожном и дружеском тоне) статью против некоторых заявлений тов. Урбанса, которые не могли быть истолкованы иначе, как предложение блока Брандлеру. Об этой статье члены Ленинбунда не узнали в свое время ничего. Несколько месяцев тому назад, когда я был уже в Константинополе, статью мою напечатал Брандлер. Только после этого она появилась в «Фольксвилле». Разумеется, это можно было бы объяснить случайностью. Но, к сожалению, целый ряд случаев, имевших место за последнее время, показывает, что дело идет не о случайности, а о системе.

б) Правление Ленинбунда в свое время истолковало наше требование тайного голосования в партии в духе общедемократических свобод. В небольшом письме, без какой бы то ни было полемики я разъяснил действительный смысл нашего требования. Письмо мое появилось в других оппозиционных изданиях, но «Фольксвилле» не печатало его. Только в результате длинной полемической переписки письмо мое появилось на страницах «Фольксвилле» спустя много недель после того, как было получено редакцией.

в) Кампанию по поводу моей высылки руководство Ленинбунда вело в духе газетной сенсации. По поводу этого характера агитации товарищи в разных странах вполне справедливо выражали недоумение. Принципиальных выводов из всей кампании «Фольксвилле» не сделал. Я написал специально для «Фольксвилле» (или для «Фане дес Коммунизмус») статью, в которой попытался без малейшей полемики внести необходимые дополнения к кампании Ленинбунда. Статья моя («Урок, которого я не получил»)[267] была напечатана почти во всех оппозиционных изданиях Европы и Америки — за вычетом изданий Ленинбунда, для которых она была специально предназначена, так как речь в статье шла именно о Германии. На мои запросы по этому поводу редакция мне ответила, что этот вопрос в Германии более «не актуален». Я не мог этого понять. С точки зрения политики сенсаций это, может быть, и объяснение, но с точки зрения принципиальной пропаганды, которая должна составлять важнейшую часть всей работы Ленинбунда, ответ тов. Урбанса мне показался прямо-таки невероятным.

г) Но есть один случай, который превосходит все остальные и сам по себе достаточен для характеристики методов редакции Ленинбунда. 12 июня я послал тов. Урбансу статью-письмо «Еще раз о Брандлере»[268]. В этой статье я в первый раз открыто сказал для печати, что далеко не во всем согласен с руководством Ленинбунда. Считаю, что, как активный сотрудник изданий Ленинбунда, я имел право, вернее сказать, обязанность — по отношению к русской и международной оппозиции — отметить свои расхождения с руководством Ленинбунда. Как же поступило это последнее? Оно просто-напросто исказило мою статью. Оно напечатало ту ее часть, которая была направлена против Брандлера, но выпустило те параграфы, которые были посвящены критике Ленинбунда. Редакция выпустила в моей статье следующий абзац:

«Я этим ни в малейшей степени не беру под защиту политику Маслова и других. В 1923 году словесный радикализм Маслова был связан с такой же пассивностью, как и у Брандлера. Не понимая азбуки вопроса, Маслов пытался высмеять мое требование намечения срока восстания. На V конгрессе[269] он все еще считал, что революция идет вверх. Другими словами, в самых основных вопросах он разделял ошибки Брандлера, сервируя их под соусом ультралевизны. Но Маслов пытался учиться, пока не плюхнулся в болото капитулянтства. Другие бывшие ультралевые кое-чему научились. Я совсем не беру на себя ответственности за линию «Фольксвилле» в целом. Там и сейчас немало отрыжек прошлого, т. е. сочетания оппортунистических тенденций с ультралевыми. Но все же эти товарищи многому научились, и многие из них показали, что способны учиться и дальше. Наоборот, Брандлер — Тальгеймер[270] сделали гигантский шаг назад, возведя свою революционную слепоту в платформу».

Почему вы выкинули эти строки? Может быть, из экономии места? Или чтобы более ярко показать, как охотно вы идете навстречу критике? Если редакция так поступает с моими статьями, нетрудно себе представить, как она обращается с критическими статьями членов вашей собственной организации.

Статья была вами названа «Из письма Троцкого» для того, чтобы таким наивным образом прикрыть произведенную вами непозволительную операцию, которую я не хочу назвать ее настоящим именем. Вы имели, уважаемые товарищи, формальное право не напечатать мою статью вовсе. Вы имели и формальное, и политическое право выступить против этой статьи с самой решительной полемикой. Но вы не имели никакого права — ни политического, ни формального — искажать перед немецкими рабочими мое отношение к оппозиционным группировкам.

д) Вы перепечатывали в свое время мою критику программы Коминтерна. Но и здесь вы выбрали вещи для вас нейтральные, обходя наиболее острые вопросы. Так, вы не привели из второй главы то, что сказано о Пятом конгрессе и обо всем ультралевом зигзаге 1924—[19]25 гг., который причинил Коминтерну неисчислимые бедствия. Если вы с моей критикой не согласны, вы должны были открыто выступить против нее. Вы же просто обошли один из важнейших вопросов в развитии Коминтерна, касающийся вашего собственного вчерашнего (и не только вчерашнего) дня. Так нельзя воспитывать революционные кадры в духе марксизма.

Равным образом, вы не привели из третьей главы того, что я говорю о перманентной революции в применении к Китаю. Между тем я доказываю там, что теория перманентной революции — если оставить в стороне потерявшие значение полемические эпизоды давнего прошлого — полностью совпадает с самой сущностью ленинизма. Вы обошли и этот вопрос, основной для всего Востока, а значит, один из важнейших для Интернационала.

Никогда нельзя знать, с чем вы согласны и с чем не согласны.

е) В настоящее время «Фане дес Коммунизмус» в течение долгого ряда недель отводит добрую треть своего скудного объема огромным статьям Радека, Смилги и Преображенского, направленным против русской оппозиции и против меня в особенности. Статьи эти были присланы за границу в целях информации. Если бы тов. Урбансу было свойственно элементарное чувство солидарности с русской оппозицией, он бы прежде всего прислал мне эти статьи (тем более что они для меня и были предназначены). Это дало бы возможность своевременно ответить на некоторые до полнительные доводы капитулянтов. Тов. Урбанс поступил иначе. Он печатает статьи капитулянтов, направленные против русской оппозиции, вызывая общее недоумение читателей, которые не посвящены в специальные расчеты и комбинации тов. Урбанса. Почему, в самом деле, эти статьи, которым место в органах Таль геймера и Брандлера, печатаются из недели в неделю в органах Ленинбунда? Единственное мыслимое политическое объяснение таково: редакция пытается руками Радека и компании подорвать руководство русской оппозиции, не беря на себя при этом прямой ответственности.

ж) Этим, однако, дело не исчерпывается. Я не буду останавливаться на менее существенных моментах. Но я не могу пройти мимо вопроса о «Троцкий-Гильфе»[271]. С самого приезда в Константинополь вопрос об этой организации стал для меня предметом беспокойства. Я написал тов. Убрансу ряд писем, в которых разъяснил ему, что если бы я испытывал материальную нужду, то, разумеется, не видел бы решительно ничего неправильного в такого рода добровольных сборах среди рабочих, при условии, разумеется, полной гласности этих сборов и строгой отчетности. Но, так как я надобности в помощи не имел, то собранные деньги должны были либо быть возвращены тем, которые их внесли, либо должны были быть обращены с общего согласия и совершенно открыто на другие цели.

Я предложил направить собранные средства на помощь арестованным и сосланным русским оппозиционерам и их семьям. Соответственное письмо мое было опубликовано позже в ряде изданий, в том числе и в «Фольксвилле». Тов. Урбанс ответил на одно из моих напоминаний письмом, в котором сквозила нота прямого возмущения. Вот что он писал мне 11 мая:

«Какие фактические обвинения или подозрения доведены до вашего сведения о «Троцкий-Гильфе» и ее сборах? С какой стороны идут эти обвинения или заподозривания? Я считаю абсолютно необходимым, чтобы эти вопросы были выяснены… Я держусь одного с вами мнения, что часто обманывавшееся доверие рабочих не терпит, чтобы в каком бы то ни было направлении оставались неясности…»

Эти слова меня успокоили. Но, увы, лишь на короткое время. Никаких отчетов о собранных и израсходованных суммах опубликовано не было, несмотря на все дальнейшие настояния. Разумеется, о личных злоупотреблениях не может быть и речи. Но как опровергнуть утверждения, что деньги израсходованы на нужды Ленинбунда?

7. Можно возразить, что вопрос о фонде, как он ни важен сам по себе, не имеет прямого отношения к рассматриваемым разногласиям. Но такое возражение будет поверхностным. Дело у нас идет на сей раз не только о принципиальной линии Ленинбунда, чему я посвятил свое первое письмо, но и об организационных методах его руководства. Не трудно показать, что одно тесно связано с другим. Марксистская установка предполагает прежде всего правильное отношение к массе, к классу. Отсюда вытекает требование революционной лояльности. Мы не знаем нравственных норм, стоящих над обществом и над классом. Но мы очень хорошо знаем те требования революционной морали, которые вытекают из потребностей борьбы пролетариата. Величайшее проклятие сталинизма в том, что он покупает свои успехи ценою разрушения внутренних связей пролетарского авангарда и тем подготовляет катастрофы, в которых может погибнуть нечто большее, чем сталинская бюрократия.

Но политическая нелояльность не есть черта лишь сталинского аппарата. Сектантское отношение к массе также заключает в себе стремление перехитрить класс, перехитрить историю при помощи ловких ходов и махинаций, что всегда связано с нарушением требований революционной лояльности. Политические руководители, которые готовятся к длительной борьбе за завоевание пролетарского авангарда, никогда не позволили бы себе такого рода небрежности в вопросе, остро затрагивающем доверие масс.

Для меня история с фондом, как и, например, история с искажением моей статьи, представляют собою в одинаковой степени проявления неправильного отношения к рабочему, к читателю, к массе.

Повторяю: нелояльность не есть монополия Сталина. Рядом с ним действовал Зиновьев, который создал в своем роде целую школу. Маслов и Фишер были, несомненно, наиболее выдающимися представителями этой школы. Ее чертой является моральный цинизм, не останавливающийся перед фальсификацией, подделкой цитат, клеветой как методами борьбы за влияние на массы. Бюрократия Коминтерна глубоко развращена такими методами. Оппозиция должна вести против них непримиримую борьбу — прежде всего в своей собственной среде.

Этим я вовсе не хочу сказать, что люди, прошедшие школу Зиновьева, тем самым навсегда осуждены. Разумеется, нет. Можно с сектантского и авантюристского (или полусектантского, полуавантюристского) пути перейти на марксистский и пролетарский. Дело в конце концов решается правильностью линии, правильностью перспективы, правильностью революционных методов. Отвлеченная нравственная пропаганда, оторванная от политики, просто смешна, чтобы не сказать глупа. Но можно и должно требовать, чтобы методы и приемы соответствовали цели. Этого мы и требуем.

8. Вопрос о фонде имеет не только указанное выше принципиальное, но и практическое значение. Никогда, может быть, за всю историю революционной борьбы (если не считать Китая) революционеры не были поставлены в столь тяжкие условия, как те, в которых находятся оппозиционеры в советской республике. Степень их бытовой изоляции и материальной нужды не поддаются описанию. Никогда ничего подобного не бывало и не могло быть при царизме. Это тоже одна, и притом немаловажная, причина капитулянтского поветрия.

Одним из необходимых способов борьбы против сталинской бюрократии является сейчас материальная поддержка преследуемых оппозиционеров. Это есть прямая обязанность интернациональной оппозиции. Между тем эпизод с «Троцкий-Гильфе» совершенно закрыл нам этот путь. Мы не имеем больше возможности апеллировать к рабочим, доверием которых в этом вопросе уже злоупотребили. Мыслимо ли терпеть дальше такое положение?

9. Ваше письмо изображает дело так, как если бы вы желали моего содействия, а я в нем отказывал. Выше уже показано, что дело обстояло наоборот. Об этом, в частности, ярко свидетельствуют и те обстоятельства, которые непосредственно вызвали ваш последний ответ. О вопросах, которых он касается, я вам писал не раз. 13 июня я настаивал на скорейшем свидании. Вы мне ответили согласием. Но совершенно так же, как и в ряде других случаев, ваше обещание вовсе не означало, что вы действительно собираетесь предпринять шаги для его выполнения. Вы просто-напросто замолчали. На мои письменные вопросы вы не ответили. Прошло почти три месяца, и лишь после того, как я копию моего письма вам от 24 августа разослал другим группам интернациональной оппозиции, вы мне ответили письмом, которое я подвергаю здесь разбору.

10. На вашу принципиальную полемику о термидоре и характере советского государства, перенесенную вами в печать, я отвечаю брошюрой, которая должна выйти в ближайшем времени в свет на нескольких языках[272]. Вопросы не таковы, чтобы тут можно было мириться с недомолвками. Вся международная оппозиция должна рассмотреть, обсудить, продумать, продискутировать эти вопросы со всей необходимой широтой. Каждая оппозиционная ячейка должна принять в этом обсуждении непосредственное участие, имея в своем распоряжении все необходимые документы и материалы. Таково элементарное требование, против которого вы, надеюсь, не только не будете возражать в принципе, но которому (а это важнее) вы не будете противодействовать практически.

11. Здесь я о программных вопросах сделаю лишь несколько дополнительных замечаний.

Моя брошюра написана до получения мною вашего последнего письма и до появления последней теоретической статьи в «Ди Фане дес Коммунизмус». И статья, и письмо свидетельствуют скорее о том, что в брошюре взят слишком «мирный» тон. После полушагов назад редакция приступила к теоретическому «углублению» вопроса и к прямому искажению Марксовой теории государства, которую от искажений защищал Ленин. У вас выходит, будто русское государство при Керенском не было буржуазным государством, притом буржуазно-империалистским, и будто советская республика при Сталине является не пролетарским и не буржуазным государством. Все это чудовищно с начала до конца, и я себя спрашиваю с тревогой: куда заведет вас эта линия, если вы будете и впредь упорствовать на ней?

12. Предлагая русской оппозиции программу демократических свобод в целях превращения русской оппозиции в самостоятельную политическую партию, вы прибавляете: «Это требование не имеет ничего общего с требованием второй революции». Эти поразительные слова, которые вы дважды повторяете, свидетельствуют о том, что вы не желаете сводить концы с концами. Если признать ВКП безнадежной, если отказаться от завоевания ее пролетарского ядра (а завоевать его и значит завоевать партию); если противопоставить ВКП вторую партию под лозунгами демократии, — то ведь это и значит открыть борьбу за власть не только помимо ВКП, но и против ВКП. Каким же иным образом можно бороться за власть, как не путем второй революции? Или же вы думаете, что можно быть самостоятельной партией, не борясь за власть в государстве? Что все это значит? Где тут смысл? Его нет, товарищи. Вы не додумали вопроса до конца. Именно поэтому вы питаете такое пристрастие к недомолвкам и экивокам.

13. Ваше письмо заявляет неожиданно и как бы мимоходом, что аналогию с термидором вы считаете «несчастной». Признаюсь, мне даже трудно понять такого рода небрежное отношение к чужим идеям и к своим собственным. Русская оппозиция пользуется аналогией с термидором уже в течение пяти лет. Бухаринская школа доказывала «недопустимость» этой аналогии. Мы в ответ подробно разъяснили, что отказываться от исторических аналогий значило бы отказываться от использования исторического опыта вообще. Мы совершенно ясно и точно определили в ряде документов, каково для нас реальное содержание аналогии. Идея советского термидора вошла в международное употребление. Вы сами пользовались ею десятки раз, хотя и неправильно. Теперь, когда вы загнали себя в идейный тупик, вы заявляете неожиданно, что сама аналогия является «несчастной». Можно ли дальше идти по пути путаницы?

К этому я должен прибавить еще, что Радек, который говорил и писал о термидоре в течение 1926–1927 гг. сотни раз, в 1928 году неожиданно усомнился в этой аналогии. Я ему ответил на это в особом документе, где еще раз разъяснил марксистский смысл аналогии с термидором[273]. Этот документ у вас есть. Вы даже обещали его напечатать: такое объявление сделано было вами в «Фольксвилле». Вы прислали мне номер «Фольксвилле» с этим объявлением, отчеркнув его синим карандашом. Тем не менее документ мой против Радека так у вас и не появился. Зато появился очень обширный документ Радека против меня.

По существу вопроса о термидоре, т. е. о том, является ли аналогия с термидором счастливой или несчастной, я предпочитаю высказаться в печати.

14. В заключение я хотел бы обратить ваше внимание на обстоятельство, имеющее решающее значение.

Вы пишете в ваших изданиях об СССР, Коммунистическом Интернационале и германской компартии так, как если бы все это было для вас совершенно чужое дело. Вы исходите из того, что советская республика непоправимо погибла, что погиб Коминтерн и с ним германская компартия, что все остальные оппозиционные организации идут недостаточно далеко и что вам одним надо все строить на новом месте. Вы не всегда выражаетесь так, иногда, особенно под влиянием критики, вы делаете оговорки в противоположном направлении. Но основа вашего настроения именно такова. Это сектантская основа. Она может погубить Ленинбунд.

Никто не может предсказать, какие организационные формы примет дальнейшее развитие Коминтерна и отдельных его партий, какие будут расколы, блоки и проч., т. е. какими конкретными путями пролетарское ядро компартий будет освобождаться от центристской бюрократии и создавать для себя правильную линию, здоровый режим и хороший штаб. Но одно ясно: для Ленинбунда поворачиваться спиной к компартии еще опаснее, чем для компартии поворачиваться спиной к профессиональным союзам. Думать, что вы можете просто оттеснить компартию, противопоставляя ей себя на выборах и проч., — это по крайней мере для обозримого будущего — чистейшая утопия. Надо в первую очередь добиться того, чтобы пролетарское ядро партии, в частности те молодые рабочие, которые в результате преступно авантюристских призывов Тельмана вышли 1 мая на улицу, строили баррикады и умирали, — нужно, чтобы эти пролетарские элементы поверили вам, захотели вас слушать и поняли, чего вы хотите. А для этого нужно, чтобы они на деле убедились, что вы им не чужие. Весь ваш тон должен быть другой. Борьба с центризмом и авантюризмом не должна смягчаться ни на йоту. Тут нужна полная непримиримость. Но совсем иное дело в отношении партийной массы и идущих за партией миллионов рабочих. Нужно найти правильный путь.

Когда полиция разгромила «Роте Фане»[274], надо было, не скрывая разногласий, выступить на защиту с бешеной энергией, не останавливаясь перед закрытием «Фольксвилле», а идя сознательно на эту опасность. Вместо этого редакция «Фольксвилле» печатала объявления в том духе, что так как «Ди Роте Фане» закрыта полицией, то «Фольксвилле» теперь, слава богу, единственная коммунистическая газета. Я не могу назвать это поведение иначе как скандальным. Оно свидетельствует и о ложном отношении к партии, и о прямом отсутствии революционного чутья.

15. Совершенно такой же характер имеют все ваши призывы к защите СССР. Вы не отдаете себе отчета в международном значении вопроса. Ваши призывы носят вынужденный и вымученный характер. Они рассчитаны не на то, чтобы поднять рабочих на защиту СССР, а на то, чтобы не слишком обидеть «симпатизирующих» коршистов.

16. В Бельгии или в Америке, где официальная компартия очень слаба, а оппозиция относительно сильна, оппозиционные организации могут вести совершенно самостоятельную и независимую политику по отношению к официальной партии, т. е. обращаться к массам через ее голову, поскольку им это вообще доступно. Совсем другое дело в Германии, в значительной степени и во Франции. Тут совсем иное соотношение сил. Оппозиция считает [своих членов] сотнями или тысячами, официальные партии считают сотнями тысяч. С этим надо сообразовать свою политику.

Вы считаете, что русской оппозиции нужны «демократические» лозунги, чтобы скорее превратиться в партию. Я же считаю, наоборот, что вам надо снять с себя слишком тяжеловесные доспехи партии и вернуться к положению фракции. «Фольксвилле» в нынешнем своем виде не имеет будущего. На три четверти он заполнен материалом ежедневной газеты, которой он, однако, не заменяет. То, что вам необходимо прежде всего, — это хороший, серьезно подготовленный еженедельник, способный действительно воспитывать кадры марксиста-революционера. Вопрос о ежедневной газете может встать только на следующем этапе.

Некоторые выводы

1. Рассматриваю ли я поведение руководства Ленинбунда как разрыв? Нет. Но я вижу в этом поведении опасность разрыва. Мне кажется, кроме того, что некоторые товарищи в составе руководства Ленинбунда сознательно ведут курс на разрыв.

2. Я не только не собираюсь им содействовать, но, наоборот, считаю необходимым всеми средствами предупредить разрыв, который нанес бы серьезный удар международной оппозиции, а для Ленинбунда означал бы перспективу национального и сектантского перерождения.

3. Каким образом можно противодействовать этой опасности? Гласным и широким обсуждением, честной дискуссией. Без торопливости. Без стремления перехитрить друг друга.

4. Надо открыто признать, что даже в руководстве Ленинбунда есть меньшинство, которое в спорных вопросах стоит на точке зрения русской оппозиции, а не тов. Урбанса и его единомышленников. Это меньшинство должно получить возможность высказывать свои взгляды по спорным вопросам на страницах «Ди Фане дес Коммунизмус».

5. В обсуждении вопросов должна принять участие международная оппозиция. Издания Ленинбунда должны ее голос доводить лояльно до сведения своей организации.

Только дискуссия, обставленная такими минимальными гарантиями партийной демократии, способна предотвратить опасность раскола в Ленинбунде или разрыва Ленинбунда с важнейшими группировками международной оппозиции.

Я со своей стороны готов всеми средствами помочь мирному и дружественному изживанию разногласий. Настоящее мое письмо преследует именно эту цель и никакой иной.

19 сентября 1929 г.

Письмо Г.И. Мясникову

Уважаемый товарищ Мясников.

В вашем письме от 24/VIII/1929 есть ряд недоразумений.

1. Я переслал в Берлин вашу рукопись с просьбой передать ее вашим политическим друзьям для переписки и прислать мне затем одну из копий. Никаких дальнейших сведений я не получал. Возможно, что произошло какое-либо недоразумение. Сегодня же я пишу об этом Пфемферт[275]. Что она задерживает рукопись «по прямому моему указанию» — это совершеннейший вздор. Во всяком случае, я ей сегодня же пишу, чтобы она передала немедленно рукопись Румынову.

2. Никогда и никому я не писал, чтобы из Берлина вам не посылали денег. Это прямой вымысел.

3. Никогда и никому я не писал, что вам из Константинополя послано 500 марок. Это третий вымысел, под которым, как и под двумя предшествующими, нет и тени основания.

4. Жалобы ваши на то, что отсутствие моего предисловия задерживает опубликование брошюры, совершенно неосновательны. Я никогда не обещал предисловия. Да и как мог я обещать предисловие к брошюре, которую я не читал? Я удивлялся, почему нет копии из Берлина, но решил, что, очевидно, вы и ваши друзья остановились на каком-либо другом плане. Только и всего.

Ваши соображения насчет того, что не нужно «недомолвок» и «полугодового размышления», как видите, совсем неуместны. Какие у меня могут быть мотивы для недомолвок? Если вы подумаете, то убедитесь, что таких мотивов у меня быть не может.

С товарищеским приветом

19 сентября [19]29 [г.]

Письмо А. Монтегю[276]

Дорогой товарищ Монтегю!

Я вам не отвечал так долго в силу стечения ряда неблагоприятных обстоятельств: я остался временно без иностранных сотрудников, а русская моя сотрудница была в отпуску. Писать же большое письмо от руки — трудно и требует слишком много времени.

Сперва о деловых вопросах.

Я сейчас от русского книжного рынка совершенно оторван и в настоящий момент не могу, к сожалению, дать вам никаких советов. Но я напишу своему младшему сыну[277], который более или менее следит за новинками русской литературы, и через него смогу получить все наиболее выдающееся. Я сделаю это тем охотнее, что я и моя семья будут рады возобновить таким образом свою связь с текущей русской литературой.

Теперь о Вашем предложении насчет Англии. Разумеется, я по-прежнему стремлюсь изо всех сил перебраться в Англию, как по соображениям здоровья, так и по соображениям работы. Ваш план в общем я считаю приемлемым и осуществимым. Любая комиссия любых врачей признает необходимость медицинской помощи. Я думаю также, что со стороны турецкого правительства можно было бы получить заявление о его готовности принять меня обратно по окончании моего пребывания в Англии. Но я мог бы решиться обратиться к турецкому правительству с соответственным вопросом лишь в том случае, если бы был абсолютно уверен в том, что британское правительство даст мне визу. В противном случае я рисковал бы попасть в очень невыгодное и неблагоприятное положение. Вы понимаете, что если бы после моего соответственного запроса у турецкого правительства британское правительство отказало бы мне все же в визе, то мое положение в Турции несомненно ухудшилось бы. Вот почему я могу решиться на обращение к турецким властям лишь в том случае, если доступ в Англию мне будет обеспечен заранее.

Благожелательные заверения отдельных министров за кулисами дают, вообще говоря, очень мало. Вы знаете, как было дело в Германии: не только президент рейхстага, но и ряд министров высказывались в частных беседах вполне положительно. А кончилось тем, что мне отказали в визе.

Вот почему я прошу вас произвести более серьезную и точную разведку. Думаю, что в этом деле может быть полезен Пэтон[278], секретарь Независимой рабочей партии, от которого я получил даже формальное приглашение прочитать доклад в летней школе Независимой рабочей партии, — до такой степени Пэтон не сомневался в том, что я получу визу. И в дальнейшем Пэтон предпринял ряд шагов, чтобы добиться визы от своих министров. Во всяком случае, в информации он вам не откажет.

Я вам очень благодарен за то, что вы уже написали о себе с некоторой подробностью. Это для меня не только интересно, но и поучительно, так как приоткрывает для меня некоторый уголок английской жизни, с которой я слишком мало знаком. Между тем судьба Англии интересует меня сейчас в высшей степени — наряду с развитием Америки.

То, что печатается в «Обсервер»[279], — это не автобиография, а короткие выдержки, сокращенные американским агентством для газетных потребностей. Автобиография представляет собой большую книгу, в пятьсот — шестьсот страниц, которая должна в октябре выйти в Нью-Йорке у Скрибнера и одновременно в Берлине и в Париже. Я, разумеется, пришлю вам немедленно эту книгу по выходе ее в свет.

Кстати: вы, надеюсь, получили мою французскую книгу, которая представляет собой скорее сборник документов, чем книгу[280].

Теперь хочу перейти к политическим вопросам. Вы совершенно правы, что очень трудно высказываться об этих вопросах в письме, когда слишком мало знаешь собеседника, т. е. когда не было предварительных длинных разговоров. Если бы ваши деловые поездки дали вам возможность остановиться по пути в Константинополе, я был бы очень рад видеть вас своим гостем и завязать таким образом личное знакомство, которого переписка заменить, разумеется, не может. Но в ожидании этого приходится все же сделать попытку объясниться путем переписки.

Вы говорите много интересного и правильного относительно британского эмпиризма, склонности к компромиссам и проч. Несомненно, что эта национальная традиция, в которой резюмируются навыки и приемы господства британской буржуазии, представляет собою в высшей степени важный момент в политике. Кто в практической работе не принимал бы в расчет этой инертной национальной традиции, тот непременно рисковал бы расшибить себе нос. Но решает все же не сила национальной инерции и психологической традиции, а сила экономических факторов. В истории бывало уже не раз, что чем консервативнее была традиция существующего режима, тем катастрофичнее он обрушивался в конце концов под ударом экономических сил.

Недавно я читал передовицу «Таймс» по поводу угольной промышленности и ее проектируемого объединения. Консервативная газета пишет, что на пути этого объединения стоят навыки и традиции английских промышленников, т. е. «индивидуализм», «независимость» и проч. Эти «великие» традиции британской буржуазии «Таймс» называет мертвым фактором. Даже «Таймс»! В то же время он признает, что эти мертвые факторы представляют очень большую силу сопротивления, препятствуя реорганизации английской промышленности. К этому надо только прибавить: но именно поэтому процесс реорганизации будет происходить гораздо более болезненно, остро и катастрофично. То же самое — в более широком масштабе — приходится сказать обо всей английской общественной жизни. Эмпиризм, индивидуализм, консерватизм, дух компромисса — это могущественная сила, но мертвая. Английский политический эмпиризм представляет собою застывший продукт тех эпох, когда Великобритания шаг за шагом завоевывала господство над миром и поддерживала это господство при помощи мер, соответствовавших изменчивой обстановке каждого дня.

Но сейчас от объективных предпосылок британского эмпиризма не осталось ничего. Истерика Сноудена в Гааге есть смешная попытка вернуть то, чего вернуть нельзя. Уравнение флота Великобритании и Америки[281] означает полную и окончательную ликвидацию британского морского могущества. Равные флоты к началу войны означают колоссальный перевес Соединенных Штатов в случае войны, ибо они смогут обновлять и расширять свой флот под огнем несравненно быстрее, чем Англия. Этим я не хочу сказать, что война будет завтра или послезавтра. Но перспектива уничтожающего преимущества Америки над Великобританией, даже в военно-морской области, будет отныне тяготеть над политикой Англии и над всей ее общественной мыслью. А это значит — конец эмпиризму. Обобщения, широкие идеи и доктрины представляют оружие слабого в борьбе против сильного. До конца прошлого века Англия не нуждалась в широких доктринах. Но уже конкуренция в Германии (плюс первая русская революция)[282] вызвали к жизни Рабочую партию. Эта партия насквозь эмпирична — вы совершенно правы. Но сам факт ее существования есть все же удар по национальной традиции и подготовка к еще большим ударам.

Рассуждая абстрактно (и, следовательно, неверно), можно сказать, что Макдональд[283] держит в своих руках единственную в своем роде историческую возможность «мирным», «эволюционным», «демократическим» путем преобразовать общественный строй Англии. Если бы Макдональд сейчас выдвинул смелую программу преобразований, прежде всего национализации, и — встретив сопротивление буржуазных партий — апеллировал бы со всей смелостью и решительностью к стране, он, несомненно, обеспечил бы себе твердое большинство, а следовательно, и возможность мирной социалистической эволюции, т. е. такой эволюции, при которой сопротивление эксплуататоров сводится к минимуму и подавляется легальными средствами государственного аппарата. Но вы понимаете, что это фантастическая перспектива. Ни на какую радикальную программу Макдональд не способен. Его министерство закончится жалким и позорным фиаско и станет неизбежно источником — не смягчения, а обострения политических противоречий. Я вообще думаю, что именно благодаря политике фабианцев Англия идет навстречу самым жестоким и бурным внутренним потрясениям.

Конечно, можно спорить о том, каким темпом пойдут события, т. е. наступит ли явный и очевидный, т. е. массовый переход количества в качество через три года, через пять или десять. В этих пределах ошибки глазомера возможны и неизбежны. Но ведь марксисты ведут политику дальнего прицела. Этим мы и отличаемся от эмпириков.

Вы мне напоминаете, что я говорил о малой вероятности повторения эксперимента рабоче-либеральной коалиции[284]. Если даже считать, что это предсказание опровергнуто фактом нынешней полукоалиции (хотя надо все-таки еще подождать развития событий), то этот факт все же не нарушает основной линии прогноза. А главное, не надо забывать, что за время, протекшее между моей книжкой[285] и возникновением второго Рабочего правительства[286] в Англии разыгралась генеральная стачка[287], которую я также предсказывал, ссылаясь на традицию чартизма. В 1925 году, когда я писал свою книжку, я никак не думал, что генеральная стачка возникнет через год. На этот раз темп оказался более быстрым, чем можно было рассчитывать. Не надо ни на минуту забывать, что в Англии эмпиризма и компромисса всеобщая стачка не с неба свалилась, а явилась результатом какой-то могущественной внутренней тенденции развития. Эта тенденция в 1926 году вышла наружу, а затем скрылась под почву. Но она не исчезла. Она существует. Молекулярным путем она собирает силы. Она обнаружится на следующем этапе с новой силой.

Как же при таких условиях я могу согласиться с той мыслью, будто марксисту в современной Англии нечего делать? Нет, с этим я согласиться никак не могу. Разумеется, остается еще особая и большая область вопросов: как подходить к задачам коммунистической политики? Какие применять методы, какие выдвигать лозунги, куда перенести центр тяжести работы и проч., и проч., и проч. Никаких готовых рецептов у меня, разумеется, нет, да их и не может быть по самому существу дела. Эти методы можно вырабатывать, опираясь не только на те основные исторические факторы, о которых я говорил выше, но и на те вторичные традиционные, национально-консервативные и конъюнктурные элементы и обстоятельства, о которых вы отчасти говорите в письме и с которыми я недостаточно знаком. Такую работу можно выполнять только коллективно.

На поставленный вами вопрос «что делать?» в более узком смысле я ответил бы так: поставить марксистский журнал, совершенно независимый от нынешней компартии, разумеется. Этот журнал мог бы развиваться в теоретическую лабораторию и в идейный арсенал для передовых элементов английского рабочего класса. Журнал должен был бы быть теоретически серьезным, но не академическим. Он должен был бы не только освещать общие вопросы и перспективы, но и вмешиваться во все внутренние вопросы всех социалистических организаций, прежде всего, разумеется, компартий.

На этом я пока кончаю. Буду очень рад продолжению и развитию нашей корреспонденции.

За книжку немецкого социал-демократа об английской рабочей партии большое спасибо. Читаю ее с интересом.

Принкипо, 23 сентября 1929 г.

Письмо сотрудникам «Бюллетеня оппозиции»[288]

Не для печати

Дорогие товарищи!

Посылаю вам при сем «Заявление»[289] ссыльных и арестованных оппозиционеров в ЦК и ЦКК. «Заявление» выработано товарищами Раковским, В. Косиором и [М.] Окуджавой. К заявлению присоединилось до начала сентября уже около 400 оппозиционеров, разбросанных по 85-ти ссыльным колониям и тюрьмам. В числе подписавшихся, кроме названных трех: Н. Муралов, Б. Мдивани, Л. Сосновский, С. Кавтарадзе, В. Каспарова, Малюта, В. Сибиряков, Ю. Солнцев, М. Лазько, [Р.Б.] Рафаил, Н. Нечаев и другие. И.Н. Смирнов выступил со своим проектом заявления, несущим, как нам сообщают, капитулянтский характер.

Так как «Заявление» довольно обширно и не все оппозиционные издания смогут его напечатать целиком, то я на полях отметил на всякий случай наиболее важные места.

Одновременно с этим посылаю вам копию своего «Открытого письма»[290] товарищам, подписавшим указанное заявление, и прошу о напечатании этого Открытого письма.

Но дело, мне кажется, не должно ограничиться одним лишь опубликованием посылаемых документов. Вопрос слишком важный и может сыграть при правильной политике с нашей стороны крупную роль в развитии как русской, так и международной оппозиции.

Разумеется, относительно текста «Заявления» можно сделать ряд критических замечаний. Некоторые из них я в положительной форме делаю в своем Открытом письме. Нельзя забывать, что документ формулировался путем переписки ссыльных и арестованных и представляет собой, как всегда в таких случаях, компромисс между разными оттенками. Будут недовольные и справа, и слева. Но надо уметь выделить основную идею документа. В момент острых внутренних и внешних затруднений для СССР оппозиция требует для себя места в партии, чтобы, согласно с своими взглядами, защищать дело международной революции. В то время как из Коминтерна усиливаются перебежки в правую оппозицию и прямо в социал-демократию, левая коммунистическая оппозиция требует себе места в рядах Коминтерна и прежде всего в ВКП.

В чем состоит задача международной оппозиции по отношению к этому важному шагу русской оппозиции? В том, чтобы использовать этот шаг для того, чтобы разоблачить перед обманутыми рабочими-коммунистами ложь о «пораженческом», «контрреволюционном» и проч[ем] характере оппозиции. Надо использовать «Заявление», чтобы потрясти, расшатать и опрокинуть ту перегородку, которую руководство Коминтерна воздвигло между членами официальных компартий и левой оппозиции.

«Заявление» написано в очень осторожном тоне, который вытекает из поставленной цели. Эта цель указана в двух заключительных строках совершенно ясно: подписавшиеся хотят «завоевать сочувствие и поддержку партийной и рабочей массы». Здесь дело идет о применении политики единого фронта по отношению к официальным компартиям. Некоторые из подписавших заявление могут еще отойти вправо, т. е. в сторону капитулянтов, когда получится ясный заранее ответ сталинцев. Но столь же несомненно, что самый факт «Заявления» будет широко обсуждаться в партийных ячейках, захватит многих революционных рабочих, увеличит связи и влияние оппозиции в низах партии.

Некоторые ультралевые, пожалуй, увидят в «Заявлении» капитулянтский шаг. Но если бы мы поддавались таким ультралевым, мы неизбежно превратились бы в секту. Вот почему вопрос о «Заявлении», об его истолковании, о той агитации, которую нужно вокруг него поднять, чтобы добраться до партийной массы, — вопрос этот, думается мне, может получить для дальнейших группировок в международной оппозиции не меньшее значение, чем русско-китайский конфликт.

С приветом

Л. Троцкий

Константинополь, 25 сентября 1929 г.

О политике левой оппозиции в Германии[291]

Ответ гамбургскому члену Ленинбунда

Дорогой товарищ!

Большое спасибо за ваше письмо. Оно мне очень многое дало. Прежде всего оно меня укрепило в моей оценке той политики, которую ведет нынешнее руководство Ленинбунда. Мне кажется, что по всем важнейшим вопросам наши с вами взгляды совпадают.

1. Вы констатируете ослабление Ленинбунда. Разумеется, имеются объективные причины, которые ведут одновременно к ослаблению коммунизма по отношению к социал-демократии и к усилению правого крыла в коммунизме. Но вы совершенно правы, когда одну из причин ослабления Ленинбунда видите в его неправильной политике — в частности, по отношению к коммунистической партии.

2. Ленинбунд должен чувствовать себя и действовать как фракция внутри германского коммунизма, а не как самостоятельная партия. Выступление с собственными кандидатами на выборах есть ошибка. Упорное повторение этой ошибки разрушит Ленинбунд.

3. Вы перечисляете ряд случаев, когда вам на основе текущей борьбы рабочих удавалось вынудить местную коммунистическую организацию делать те или другие шаги и в то же время сблизиться с рядовыми членами официальной партии. Это безусловно правильная политика. Левая коммунистическая оппозиция должна в Германии проводить политику единого фронта по отношению к официальной партии. Иначе оппозиция останется сектой и будет хиреть.

4. Разумеется, политика единого фронта заключает свои опасности, прежде всего опасность незаметного примирения с ультралевым зигзагом и растворения в центризме. Так, официальные компартии, проводя политику единого фронта с социал-демократией, не раз сами сдвигались на социал-демократическую позицию[292]. Но против этой опасности нельзя придумать универсального рецепта. Нужна правильная теоретическая позиция, серьезная интернациональная организация, режим демократии внутри оппозиции и проч.

5. Вы пишете, что некоторые из руководителей Ленинбунда рассуждают следующим образом: так как социализм в одной стране невозможен; так как европейская революция не стоит в порядке дел, то гибель Октябрьской революции неизбежна, независимо от политики ВКП. Замечательно, что сталинцы давно уже изо всех сил стремились подкинуть русской оппозиции это чудовищное рассуждение, которое оппозиция упорно отбрасывала ногой в сорную кучу. Кто установил заранее сроки европейской революции? Кто заранее высчитал, сколько лет диктатура пролетариата может продержаться в Советской республике при правильной политике? Я этого не знаю. Для меня достаточно того, что правильная политика в Советском Союзе может укрепить диктатуру пролетариата и продлить ее изолированное существование на лишних три — пять— десять лет. Для меня достаточно того, что правильная политика Коминтерна может приблизить победу революции в Европе на три — пять или десять лет. А это и значит, что диктатура в России может дожить до пролетарской диктатуры в Европе. Обеспечить этот путь есть основная наша задача. Кто заранее решает, что она невозможна, тот жалкий болтунишка, а не революционер.

6. Эти же самые теоретики говорят, по вашим словам, что Советская республика должна перейти на положение «третьего государства», т. е. «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Другими словами, эти господа видят в термидоре единственный выход. Разве это не ясно? «Третье государство», т. е. не империалистическое и не пролетарское, есть мелкобуржуазное государство. Но ведь термидор и означает опасность перехода власти из рук пролетариата в руки мелкой буржуазии. Эта последняя могла бы, разумеется, держать власть разве лишь в течение нескольких месяцев, вернее же — недель. Третье государство было бы только коротким мостом к фашистско-империалистской России.

7. Теоретики «третьего государства» прикрывают термидор именем «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Трудно представить себе худшее политическое шарлатанство.

Ленин выдвинул гипотезу демократической диктатуры пролетариата и крестьянства по отношению к восходящей революции в России. Эта гипотеза имела глубокое историческое содержание. Но ход развития революции привел не к демократической диктатуре, а к пролетарской. Ленин разъяснил, почему демократическая диктатура не осуществилась и почему она уже не может осуществиться в виде самостоятельного режима. После опыта Февральской революции, особенно же Октябрьской, Ленин третировал философов третьего государства не иначе, как мелкобуржуазных реакционеров или термидорианцев.

8. Вы пишете, что те же теоретики проповедуют необходимость для немецкой оппозиции отделиться от русской оппозиции, «не плясать под ее дудку» и проч. и проч. Это тоже очень симптоматично, ибо показывает, что некоторые мелкобуржуазные теоретики борьбу против бюрократизма, командования и административно-финансового управления Коминтерном превращают в борьбу за превращение немецкой оппозиции в национально замкнутую фракцию. Русская оппозиция не имеет ни претензий, ни возможностей распоряжаться или командовать другими секциями оппозиции. Взаимоотношения этих секций могут определяться только идейными факторами. Подходить к вопросам национальной политики нельзя, однако, иначе как под интернациональным углом зрения. Плясать надо не под русскую дудку, а под марксистскую. Или, может быть, русской оппозиции отказаться от марксизма на том основании, что это «немецкая» дудка? По этому пути можно очень далеко зайти. Я опасаюсь, что некоторые вожди Ленинбунда зашли уже гораздо дальше, чем сами себе это представляют.

9. На вопрос о моей работе могу кратко ответить, что я занят проблемой так называемого «третьего периода»[293]. Этому вопросу я посвящаю особую брошюру. Я надеюсь доказать в ней, что в корне ошибочная теория и практика «третьего периода» неизбежно подготовляют не только новые поражения, но и условия для нового поворота руководства Коминтерна вправо.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

Константинополь, 30 сентября 1929 г.

Письмо Г.И. Мясникову

Уважаемый товарищ Мясников!

Я не вижу никакого основания, вернее, никакой возможности поднимать историю по поводу моего мнимого голосования насчет вас. Какая тут возможна проверка? У Сталина есть три возможности: а) либо просто промолчать; б) либо заявить, что он никогда ничего подобного вашему приятелю не говорил; в) либо, наконец, повторить свою клевету на мой счет, присоединив к ней еще двух-трех Ярославских в качестве понятых. Ни один из этих трех возможных вариантов ни в малейшей степени не поможет выяснению дела.

К этому надо прибавить, что сталинцы в течение ряда лет распространяли и распространяют на мой счет ложь и клевету самого чудовищного характера — притом не в кулуарных беседах с одним-двумя, а публично на рабочих собраниях, где говорятся гораздо более гнусные вещи, чем те, которые печатаются в газетах.

Никакого протокола он ему показывать, однако, не мог, если не предположить, что он сфабриковал для этого специально фальшивый протокол, чего я, однако, не думаю, так как Сталин осторожен.

Помимо всего прочего, в протоколах Политбюро отмечаются только решения большинства. Никогда в протокол не вносится отвергнутое предложение меньшинства. Так повелось со времени Ленина на основе определенного решения самого же Политбюро. Следовательно, если бы выдуманное Сталиным голосование действительно имело место, то в протоколе оно все равно не могло бы оставить следов.

Вспоминаю, что незадолго до XV съезда я спрашивал Зиновьева, где, когда и как состоялось постановление о вашей ссылке. Кто решал это, — спрашивал я его: не ваша ли «тройка», или не ваша ли «семерка»[294], — так как вопрос проходил совершенно помимо меня. Зиновьев мне ответил, что он совершенно не помнит обстоятельств дела и думает, что оно решалось помимо него. Верно ли он говорил или нет, судить не берусь. Не исключена, однако, возможность того, что он был в Ленинграде, когда решался вопрос.

Но право, жалко времени тратить на все эти истории, которым несть числа. Я со своей стороны считаю, во всяком случае, вопрос исчерпанным.

С товарищеским приветом.

14 октября 1929 г.

Интервью[295]

Вопрос. Можно ли узнать, насколько верны сообщения печати о «капитуляции» вашей, Раковского и других?

Ответ. В этих сообщениях нет ни йоты правды. Слухи порождены заявлением, которое подано несколькими сотнями ссыльных оппозиционеров в центральные учреждения ВКП с требованием принять их в партию. Я к этому заявлению присоединил свою подпись. Заявление капитулянтов (Радека и других) построено по такому типу: «Мы отказываемся от своих взглядов, выраженных в платформе оппозиции, признаем нашу ошибку и просим принять нас в партию». Заявление Раковского, поддержанное основными кадрами оппозиции, построено по такому типу: «Так как события полностью подтвердили платформу оппозиции, и вы сами вынуждены делать из нее заимствования на каждом шагу, то мы требуем исправления вашей ошибки путем восстановления нас в партии».

Вопрос. Надеетесь ли вы на практический результат этого заявления?

Ответ. Ни в малейшей степени, если под практическим результатом понимать восстановление оппозиции в партии в настоящий момент.

Вопрос. Какую же непосредственную цель преследует заявление?

Ответ. Цель совершенно ясно указана в самом заявлении. Оппозиция снова подтверждает перед лицом общественного мнения партии свою беззаветную преданность Октябрьской революции и Советской республике и свою неразрывную связь с основным ядром партии. Аналогичное заявление оппозиция делала на каждом критическом этапе последних лет. Это есть законченная и необходимая форма воздействия на общественное мнение партии. С капитуляцией это не имеет ничего общего[296].

[19 октября 1929 г.]

Письмо редакции газеты Militant

«Militant»

Дорогие товарищи!

Вряд ли вы могли лучше отметить 12-ю годовщину Октябрьской революции, как превращением «Милитант» в еженедельник. Это крупнейший шаг вперед. Полумесячный орган давал возможность объединять первые кадры фракции. Еженедельник создает возможность прямого и постоянного вмешательства в жизнь рабочего класса в целом.

Еженедельник должен будет, в свою очередь, проложить путь ежедневной газете. Не утопично ли сейчас говорить об этом? Я этого не думаю. Путь развития лежит именно в этом направлении.

В СССР, в Германии, во Франции левая коммунистическая оппозиция является фракцией, борющейся за влияние на пролетарское ядро официальной партии. В Бельгии положение иное. Там официальная партия ничтожна. Основные коммунистические кадры принадлежат оппозиции. Бельгийская оппозиция может и должна стремиться к роли самостоятельной партии. Ей приходится бороться за пролетарское ядро — не коммунистической, а социал-демократической партии.

В Америке положение ближе к бельгийскому, чем к германскому. Основная задача американских коммунистов состоит в непосредственном воздействии на революционные элементы класса. Борьба за рабочих, принадлежащих к официальной партии или случайно попавших в правое крыло, не имеет самостоятельного значения. Это и значит, что американская Коммунистическая Лига[297] имеет все основания развернуться в самостоятельную коммунистическую партию. А раз так, то еженедельник может и должен стать этапом на пути к ежедневной газете.

Посылаю вам для первого номера еженедельника статью о 12-й годовщине Октября[298] и вместе с нею обещание самого деятельного сотрудничества и всемерной поддержки.

С братским приветом

Л. Троцкий

19 октября 1929 г.

Письмо[299]

Дорогие друзья!

Открытку вашу от 3 октября получил. Жалобы на меня не вполне обоснованы. Писать-то я пишу, но, увы, не все доходит. К этому вам надо принять во внимание, что и до меня далеко не все доходит. Общие разглагольствования насчет того, что нам надо вернуться в партию, либо лицемерны, либо архинаивны. Экое, подумаешь, открытие! Для чего же мы «уходили» из партии, если мы хотим вернуться? Приводят глубокомысленный довод: правые усиливаются, в центристском аппарате много правых, надо помочь борьбе против правых. Да разве мы не помогаем? Фактом нашего существования в качестве идейно непримиримой оппозиции мы тысячу раз больше помогаем идейной борьбе против правых, чем все капитулянты — прошлые и будущие. Полукапитулянты и кандидаты в капитулянты рассуждают так: пока центристы вместе с правыми вели правую политику, мы могли и не быть в партии. Но когда, в огромной степени благодаря нашей непримиримости, центристы открыли борьбу против правых, надо нам немедленно быть в партии и притом на каких угодно условиях. Вздор, самообман или трусливый обман. Надо нам участвовать в борьбе за Октябрьскую революцию, это верно. Но факт нашей идейной непримиримости есть в тысячу раз более активное участие в борьбе против правых, чем «помощь» Радека, Преображенского, Смилги, которым никто сейчас не верит и в которых никто не нуждается. Что они выражают собою? Кому они могут помочь с перебитым позвоночником? Кого они могут убедить?

Совершенно верно, что в центристском аппарате зреют тенденции отпора против левого поворота. Как будет на них реагировать верхушка, состоящая из Калининых, Ворошиловых и проч.? Вернее всего — переметнется на их сторону, как только они укрепятся.

Пойдет ли Сталин на новую драку с более широкими кругами своего аппарата или пойдет на мировую? Кто это может предсказать? И что тут можно на гаданиях строить? Какая другая линия может быть у революционеров, кроме как сохранять свое лицо, не отрекаясь от себя, не лгать партии и твердо помнить при этом, что тактическое совпадение с центристами, даже самое полное (о чем нет и помину), даже длительное, не обеспечивает единство стратегической линии. А дело именно в ней. Заявление Х.Г. [Раковского], к которому я дал свою подпись, сейчас уже пройденная ступень. Я смотрел на это заявление как на применение «единого фронта» по отношению к разным группировкам оппозиции. Это я объяснил печатно. Политика единого фронта требует, однако, ясного разумения того момента, когда надо круто порвать со временными союзниками (помни опыт Англо-русского комитета!). Для некоторых из подписавших заявление оно было мостом к следующему, полукапитулянтскому или капитулянтскому документу. Для нас заявление было предельной уступкой в сторону пацифистов. Ярославский уже сказал свое вещее слово. Заявление есть вчерашний день. Кто после этого от заявления сделает шаг вправо, того гнать пинком ноги. Исходя из этой перспективы, я дал свою подпись.

Крепко жму руку, желаю бодрости и твердости.

Ваш Л.

[Конец октября 1929 г.]

Ответы[300]

1. Заявление Раковского и др[угих] есть эпизод, который в будущем пригодится не раз (мы будем с полным правом ссылаться перед рабочей аудиторией на проявленную оппозицией добрую волю и на злую волю аппарата). Перспектива борьбы русской оппозиции определяется, однако, не заявлением, а факторами более глубокого порядка.

2. Левый зигзаг Сталина вызвал необходимые изменения в тактике оппозиции уже свыше полутора лет тому назад: а) мы констатировали вслух факт левого сдвига; б) мы подвергли критике его противоречия; в) мы заявили о готовности своей поддерживать каждый действительно левый шаг центризма; г) мы оказывали эту поддержку ясной и законченной марксистской оценкой правой опасности и левой беспощадной критикой самого центризма, причем именно наша критика вынуждала и вынуждает его идти влево дальше, чем он первоначально намеревался. Таковы изменения тактики оппозиции.

Лозунг тайного голосования остается, разумеется, полностью в силе. Гораздо выгоднее для революции, если Беседовские[301] голосуют действительно [за] то, что думают, чем если приходится узнавать об их «думах» после того, как они выскочат в окно.

И вопрос о руководстве стачками, как он был в свое время поставлен и освещен оппозицией, сохраняет свое значение. Оппозиция не выдумала этого вопроса. Резолюция XI съезда[302], выработанная Лениным и принятая единогласно, признает возможность, а в известных условиях и неизбежность стачек, руководимых советскими профессиональными союзами, поскольку одной из задач этих последних является ограждение интересов рабочих от бюрократических извращений их же собственного государства. Тот факт, что сами профессиональные союзы подверглись со времени XI съезда ужасающей бюрократизации, не снял вопроса о стачках ни практически, ни теоретически. Отношение оппозиции к стачкам формулировано было нами в свое время с полной точностью. Менять эту формулировку, проникнутую полным духом партийности, нет никакого основания.

3. Сталинский центризм идет несомненно навстречу новой дифференциации. Куда пойдет сила Сталина — не знаю: он показал, что способен так же далеко идти вправо, как влево. Опыт свидетельствует, что каждый новый зигзаг центризма является более глубоким, более ответственным, чем предшествующий. Предсказывать, однако, на этом основании, будет ли новый правый зигзаг «последним», я не берусь. Да и по существу это не столько вопрос прогноза, сколько вопрос активной борьбы. Новая дифференциация центризма очень усилит левую оппозицию и сделает ее важным политическим фактором при определении дальнейшего курса революции.

4. Нынешняя правая ВКП может лишь играть роль ширмы, за которой группируются Беседовские, вообще устряловцы, терпеливые и нетерпеливые. Если бы дело дошло до термидорианской развязки, то вожди были бы очень «самобытные». Не исключено, конечно, что на первом этапе, как я уже писал как-то, в вожди может попасть одна из второстепенных фигур правого фланга.

5. Гадания насчет судьбы правой головки могут представить лишь психологический интерес. Более почвенные правые стоят во втором, третьем и пятом ряду и тесно связаны с консервативной обывательщиной. Они являются живым термидором в партии.

6. ВКП не есть партия в буквальном смысле слова, так как ее состав и жизнь регулируются методами чисто административного порядка. Но она включает в свои формальные рамки подавляющее большинство элементов пролетарского авангарда, к которому мы ищем дорогу. За единую партию мы стоим, поскольку власть не перешла в руки буржуазии, т. е. поскольку свои задачи оппозиция может — при благоприятных условиях — разрешить методами реформы. Вторая партия переводила бы вопрос в плоскость гражданской войны.

7. Возникновение фракций неизбежно связано с ходом классовой борьбы. Большевизм возник как фракция и развивался через внутреннюю борьбу фракции. Постановление X съезда ВКП, запрещавшее фракции, было лишь опытом, который мог более или менее удасться только при условии дальнозоркого руководства и здорового режима. Необходимость в таком опыте (как формальное запрещение фракций) диктовалось исключительными условиями правящей партии в крестьянской стране и в капиталистическом окружении.

Перенесение этого запрета на Коминтерн явилось одной из самых гибельных мер зиновьевско-сталинской политики. Без ожесточенной идейной и, следовательно, фракционной борьбы молодые коммунистические партии, нередко с социал-демократическим прошлым, не могут созреть для своей исторической роли. Правильное, разумное и тактичное вмешательство Коминтерна могло бы лишь смягчить остроту фракционной борьбы и ускорить процесс формирования коммунистических партий. Но не более того.

Центристская слепота всемогущего руководства, наоборот, придала фракциям и их борьбе особенно болезненный характер. При фактическом отсутствии политического руководства фракции стали единственными органами политической ориентировки и приспособления лозунгов к изменяющимся условиям.

Правая фракция первым источником своим имела стремление отвечать на реальные потребности рабочего класса в форме так называемых переходных требований. Само это стремление было правильным. При ленинском руководстве, т. е. при правильном учете обстановки и правильном сочетании переходных требований с революционными задачами, дело могло бы, может быть, и не дойти до создания самостоятельной правой организации: отдельные правые элементы были бы вытеснены, другие рассосались бы. Не давая руководства и запрещая фракции, бюрократический центризм придает развитию конвульсивный характер, ослабляя компартии и замедляя их рост.

8. Самостоятельной исторической роли правая оппозиция сыграть не может. Но не исключено, что эпизодически она может довольно сильно вырасти подобно, например, независимой социал-демократии[303], хотя, вероятно, далеко не в такой степени. Все зависит от условий и темпа нарастания массового революционного движения. В эпоху упадка правая фракция является воротами к социал-демократии. В эпоху подъема она может стать проходным двором для части социал-демократических элементов на пути влево, в сторону коммунизма. Но самостоятельной роли, повторяю, она играть не будет.

9. В нынешних условиях левая оппозиция играет, главным образом, пропагандистскую роль.

Критика программы Коминтерна и критика проделанного им политического опыта занимают в нашем арсенале виднейшее место. Такова была всегда судьба левой в периоды революционного отлива.

Оппозиция участвует во всех действиях партии, в которые вовлечена масса, и принимает на себя удары врагов. Иначе она никуда не годилась бы. «Кибицам»[304] не место в оппозиции.

Оппозиция должна быть, далее, органом добросовестной и правильной информации рабочих о рабочем движении, его подлинных успехах и поражениях. Это очень важная функция классовой борьбы. В печати Коминтерна информация заменена фальсификацией, что неразрывно связано с ложной политической линией, отстаиваемой и проводимой мерами государственного аппарата.

Наконец, оппозиция может быть и должна быть органом правильной политической ориентировки. Это ее важная и вместе с тем наиболее трудная функция. В официальной партии политический анализ и обсуждение совершенно задавлены бюрократической командой. А как же можно правильно ориентироваться в меняющейся обстановке без свободного анализа и свободного обсуждения? Правое крыло, как реформистское, абсолютно не способно рассматривать сегодняшнюю обстановку в свете большой перспективы. Левая оппозиция всем своим прошлым доказала, что она ставит вопросы в большом историческом разрезе, выделяет основные факторы развития и способна к историческому прогнозу. Это так же связано с ее революционным характером, как близорукий эмпиризм связан с центристским бюрократизмом.

Но мало давать правильную оценку обстановки и тенденций ее развития и намечать правильный прогноз. Надо на основании этой работы (правильной информации, правильной ориентировки, правильного предвидения) своевременно выдвигать актуальные политические лозунги. Эта задача осуществима только при условии тесного теоретического и политического сотрудничества национальных секций оппозиции.

Решающая роль здесь падает на печать. Наиболее естественной формой издания является для левой оппозиции на данной стадии ее развития теоретико-политический еженедельник. Американская оппозиция превращает свой орган в еженедельное издание. Бельгийская организация восстановит, надо надеяться, в ближайшем будущем свой еженедельник. Во Франции мы являемся свидетелями первых успехов еженедельника «Ля веритэ». Русская оппозиция, ввиду особых условий, в какие она поставлена, вынуждена пока ограничиться ежемесячником[305]. Если бы оппозиции удалось в ближайшее время поставить еженедельное издание в Германии или Австрии, это создало бы серьезную базу идейно-политической работы в международном масштабе.

10. Сейчас оппозиция, повторяю, — пропагандистская группа (не в узком техническом, а в широком историческом смысле). Но она, разумеется, стремится и имеет все права стать массовым движением. История революционной политики есть в известном смысле история превращения маленьких меньшинств в решающие большинства, после чего из этих последних снова выделяется меньшинство — революционная закваска.

11. Дать категорический ответ на вопрос о конкретных этапах и формах развития Коминтерна я не берусь. Расколов и перегруппировок будет немало. В какой мере удастся при этом сохранить непрерывность развития, зависит прежде всего от объективных условий, но в некоторой степени, пока еще не в очень большой, и от коммунистической оппозиции. IV Интернационала мы строить не собираемся. Стоим полностью на почве традиций III Интернационала, выросшего из Октябрьской революции под руководством Ленина.

12. Формирование внутри официальных рамок нынешнего Коминтерна нового «левого крыла» не только вероятно, но и неизбежно. В ВКП некоторые элементы его уже налицо. Никакой самостоятельной руководящей роли они сыграть не смогут, как не сыграла ее, например, Ленинградская оппозиция 1926 года. Но они могут сыграть тем не менее крупную объективную роль — роль проходных ворот для центристских рабочих на позиции левого крыла.

Несамостоятельность левых подчеркивается уже тем, что они зарегистрированы как «троцкисты» нового призыва или как «полутроцкисты». После того как левая оппозиция была объявлена на X пленуме ИККИ[306] окончательно и раз навсегда ликвидированной, «Правда» оказывается снова вынуждена выдвинуть лозунг борьбы на два фронта. Это доказывает неистребимую жизненность идей оппозиции (и является, в частности, подтверждением тактической правильности заявления Раковского и др[угих]).

13. Опасность отрыва от коммунистических масс, безусловно, грозит при проведении тактики Урбанса, которая проникнута не духом марксизма, а духом голого «антительманизма». Если же оппозиция, сохраняя полностью свое самостоятельное лицо, будет участвовать во всех действиях коммунистической массы, разделяя с ней успехи и поражения (но не разделяя с ней ошибочных взглядов или оценок), то никакие бюрократы не отрежут оппозицию от массы. Разумеется, задача завоевания масс еще целиком впереди.

14. На этот вопрос нельзя ответить короткой формулой. Нужен анализ всей обстановки. Попытку такого анализа я делаю в брошюре, подготовляемой к печати[307].

15. Нынешние внутренние бои в Китае представляют несомненное выражение неспособности «национальной» буржуазии разрешить основные национальные проблемы в Китае. Генеральские драки дали толчок китайской революции. Победа буржуазной контрреволюции возродила генеральские драки. Дадут ли эти последние непосредственный толчок новому революционному подъему, я сейчас ответить затрудняюсь за отсутствием самой необходимой информации. Подождем сведений от наших китайских единомышленников. Отмечу, кстати, что опыт гигантских массовых движений, закончившийся разгромом революции, подготовил в Китае почву для развития и прямого расцвета марксистской мысли. Помочь китайским единомышленникам поставить свою печать есть одна из важнейших обязанностей интернациональной оппозиции.

[Октябрь 1929 г.]

Письмо[308]

Дорогие друзья![309]

Вы правы, когда вы настаиваете на том, что необходимо подвести итоги прошедшему периоду. Начало положено в тезисах Х.Г. [Раковского][310]. На этом, конечно, нельзя останавливаться. Надо преодолеть препятствия, порождаемые ужасающей разобщенностью.

Здесь мы только недавно начали получать «Экономическую жизнь». Кроме того, здесь нагрянули сразу западноевропейские вопросы, прежде всего проблема «третьего периода». А ведь эти вопросы составляют фундамент нашей платформы…

Тем не менее тактически мне кажется положение совершенно ясным: коллективное обращение было последним пределом на пути уступок аппарату. Кто сделает шаг дальше этого предела, тот порвет с оппозицией. Но и оставаться на месте нельзя. Надо сплотить оппозицию на обращение к партии. Схема обращения мне рисуется такой.

Объяснения смысла заявления в ЦК и ЦКК и их ответа (в духе передовицы «Что же дальше?» из № 6 Бюллетеня)[311].

Надо повторить, что пятилетка и проч., если это есть действительная программа на длительный период, делает не только возможным, но и обязательным восстановление левой оппозиции в партии.

Вздор, будто пятилетка самостоятельно и автоматически изменит партийный режим. Наоборот, изменение партийного режима является сейчас предпосылкой не только дальнейших успехов, но и ограждения от опасностей, которые растут быстрее, чем успехи.

Новое соотношение сил в стране и в самой партии (какой процент составляют Беседовские в аппарате?) надо во что бы то ни стало прощупать, по крайней мере с такой же глубиной, как это было сделано при переходе от военного коммунизма к НЭПу.

Между тем сейчас не осталось ни одного органа в стране, по которому можно было бы судить о настроениях разных слоев пролетариата и об общем соотношении классовых сил. Перспективная статистика, контрольные цифры и пр[очее] не заменяют этого ни в какой степени.

Если даже допустить, что Политбюро отражает аппарат в целом, то можно ли хоть на минуту сомневаться в том, что при первом же серьезном напоре термидорианской массовой стихии не только Бухарин и Рыков, но и прежде всего Калинин, Ворошилов, Рудзутак опрокинут сталинцев, если те попытаются противостоять самой стихии, а не только ее аппаратным предвосхищениям. За Калининым и пр[очими] стоят Беседовские и полубеседовские. Какой процент они составляют в аппарате?

Каково отношение рабочего класса к реальным плодам правительственной политики? Испытывают ли массы облегчение условий своего существования? Каково соотношение довольных и недовольных? Каково соотношение стихийно недовольных и сознательно враждебных?

Каково соотношение разных слоев деревни? Какую реальную политическую силу представляет беднота? Какая часть середняков готова идти с беднотой в случае прямого кулацкого восстания, которое не могло бы, разумеется, не отразиться на армии?

Расправа над правыми произведена такими методами, которые еще больше затянули петлю на шее партии и профессиональных союзов. Этот факт по своим последствиям перевешивает плюсы крикливого, театрального, грубого, но не глубокого разрыва с правыми.

Партия искусственно поддерживает[ся] в состоянии идейной и организационной анархии, над которой возвышается аппарат, в свою очередь на очень большое число процентов разъединенный тоже анархией.

В 1923 году, когда оппозиция требовала выработки первого чернового наброска пятилетки, нас зря обвиняли в фетишизме планового начала. Сейчас, придя наконец к выработке пятилетки, превратили ее в фетиш, стоящий над реальными классовыми отношениями и настроениями разных слоев пролетариата. Осуществление пятилетки является политической задачей с возможными и неизбежными по пути маневренными уступками классовым врагам и потому предполагает наличие основного орудия пролетарской политики, т. е. партии.

Для пятилетки нужно прощупать новую политическую исходную позицию. Нынешняя исходная позиция — всеобщего недовольства и всеобщей неуверенности — никуда не годится. Борьба с кулаком должна быть введена в пределы продуманной хозяйственной системы, а не голого бюрократического неистовства. Но для этого прежде всего надо проверить свои собственные и чужие силы — не априорно, не статистически, а политически, через живые организации, через пролетарскую демократию.

В этих условиях лозунги партийной демократии, рабочей демократии (профсоюзной и советской) и союза бедноты в деревне являются первой предпосылкой каких бы то ни было успехов.

Без глубочайшего партийного кризиса, который, вероятнее всего, явится результатом подспудного толчка термидорианских сил, переход в новую стадию теперь уже, к несчастью, немыслим. Эта новая стадия может быть и стадией возрождения, и стадией термидора. Партийный кризис будет сопровождаться новой кристаллизацией большевистской партии из нынешнего, придушенного аппаратом идейного хаоса. Усиление аппаратного зажима вызывается сейчас уже не только и не столько страхом перед левой оппозицией, сколько страхом перед хаосом в самой партии. Между тем чем раньше откроется кризис в партии, тем выгоднее для революции.

Поскольку капитулянты сознательно лживыми заявлениями поддерживают авторитет аппарата и засилье бюрократии, поднимающейся над хаосом дезорганизованной партии, поскольку они помогают накоплению взрывчатых материалов под крышкой аппарата, то значит, что кризис партии вместо того, чтобы предшествовать надвигающемуся классовому кризису революции, может разразиться одновременно с ним, растворив в нем партию и сведя к минимуму ее шансы на победу.

Кризис партии будет прежде всего кризисом центризма. По каким осям пойдет кристаллизация нынешнего хаоса? По каким угодно, но не по центристским. Во всех своих хаотических выражениях кризис будет направлен против сталинского режима, сталинского аппарата, сталинских аппаратчиков. На них будет обрушена ответственность не только за их действительные ошибки и преступления, но и за все объективные трудности и противоречия. Надо помнить, что если расправы сперва с левой оппозицией, а затем с правой давали некоторый выход недовольству партии, то теперь оголенный центристский аппарат стоит лицом к лицу с затаившей свои мысли массой, с неразрешимыми задачами, с возросшими противоречиями и с накопленными последствиями собственных ошибок.

Мы заявили, что согласны помочь партии изнутри произвести проверку и чистку своих рядов. Центристский аппарат это снова отверг. Можем ли мы в этих условиях отказаться от фракционной работы? Ни в каком случае. Ведем ли мы курс на вторую партию? Нет. Мы по-прежнему стоим и укрепляем идейную базу для пролетарского ядра партии, которому под ударами врагов придется выходить из нынешней дезорганизованности, придушенности, пассивности и занимать боевую позицию. Может быть, мы еще и еще раз постучимся в двери партии, и постучимся более громко, чем на этот раз. В минуту опасности пролетарское ядро партии всегда встретится с нами на линии защиты пролетарской диктатуры. Наша верность ленинской партии и Октябрьской революции несокрушима. Именно для этого мы смыкаем ряды левой оппозиции и укрепляем свою фракцию в советском и международном масштабе.

Это надо сказать ясно, открыто, без недомолвок.

[Октябрь 1929 г.]

Кто руководит ныне Коминтерном Предисловие к немецкому изданию[312]

С того времени, как написана эта брошюра, посвященная характеристике личного состава коминтерновского руководства, протек год. За этот короткий сравнительно период совершилось немало изменений в правящем аппарате Коминтерна. Тем не менее работа эта не устарела. Произошел перелом политической линии влево. Произошла передвижка лиц. Но осталась система. Мало того: наиболее злокачественные стороны системы выражены сейчас гораздо ярче, чем год тому назад.

VI конгрессом Коминтерна формально руководил Бухарин. От имени Политбюро ВКП было сделано всем делегациям конгресса заявление об отсутствии разногласий в русском ЦК. В то же время под прикрытием официального конгресса шел второй, неофициальный, или, как его называли, «коридорный» конгресс, на котором совершалась подготовительная работа для низвержения Бухарина и всех вообще правых. Аппаратное большинство для этой операции было полностью обеспечено уже во время конгресса. Это нисколько не мешало газетным отчетам отмечать бурную овацию, которую конгресс устраивал Бухарину после каждой из его бесчисленных речей. Двойственность бюрократического руководства, таким образом, доведена до высшего выражения. Идеологическая борьба выступает как простой музыкальный аккомпанемент к организационной пантомиме. На конгрессе разговаривают, а в коридоре дело делают. Бухарин был ликвидирован через короткое время после того самого конгресса, которому докладывали, что Сталин с Бухариным ни в чем не расходятся. После организационной ликвидации Бухарина началось его «теоретическое» отпевание: неожиданно обнаружилось, что Бухарин, теоретически руководивший в течение пяти лет борьбой с троцкизмом, в действительности только и делал всю жизнь, что ошибался. На эту тему молодые «красные профессора», которые не многим лучше белых, черных и желтых профессоров, пишут сейчас в Москве сотни статей.

Новый государственный переворот в Коминтерне породил перегруппировку в руководстве ряда коммунистических партий и прежде всего в аппарате самого Коминтерна. Пеппер[313], который еще только на днях решал судьбы нескольких партий, сегодня исключен из Коминтерна. Исключен американец Ловстон[314]. Исключены вчерашние вожди в Чехословакии, в Швеции, в ряде других стран. Кто выдвинулся им на смену? Те, которые были зиновьевцами с Зиновьевым, бухаринцами с Бухариным и которые своевременно стали молотовцами.

Да, вождем Коминтерна является сейчас… Молотов. Он произносил программную речь на X пленуме ИККИ. Кто знает Молотова, для того один этот факт (его трудно назвать иначе, как кошмарным) дает полную меру нынешнего руководства. А кто не знает Молотова, тому достаточно прочесть его доклад.

Молотов является, бесспорно, наиболее законченным воплощением той бюрократии, которая поднялась на волне реакции 1924–1929 гг. и которая глубоко убеждена, что все вопросы решаются финансовыми и административными мерами. Эти господа слепы в основных вопросах мирового развития. Зато в коридорной механике они мастера. При помощи слепого административного могущества они уже свернули голову нескольким партиям и нескольким революциям.

После отстранения Бухарина в Коминтерне не осталось ни одного человека, который имел бы какое бы то ни было отношение к руководству Интернационалом в эпоху его создания и первых его четырех конгрессов. То же самое относится ко всем без исключения национальным секциям Коминтерна. Руководство обновлено на 100 %.

Официальная философия смены революционеров чиновниками состоит в том, что так как советская страна вступила в строительный период, то ей нужны практики, деловые люди, — не те, которые живут в области «перманентной» революции, а те, которые прочно стоят на почве национального социализма. Это типичная идеология реакции после бурного движения вперед. В своей национальной ограниченности авторы конструктивно-бюрократической философии, не желая и не замечая того, обнаруживают свое глубоко презрительное отношение к Коммунистическому Интернационалу. В самом деле: если даже признать, что в СССР смена руководящего персонала вызвана переходом от борьбы за власть к практическому строительству, то как же быть с Коминтерном, где в порядке дня стоит не социалистическое строительство, а именно борьба за власть? Между тем во всех странах без исключения руководство подбиралось эти годы под Сталина и даже под Молотова. И подбор этот произведен с таким успехом, что делегаты X пленума ИККИ не только не выгнали Молотова со срамом после его самоуверенно невежественного доклада, но, наоборот, наградили его аплодисментами, которые газетный отчет только из осторожности не называет овацией.

Личные характеристики не снимают, разумеется, вопроса об идейных направлениях. Наоборот, в свете этих последних они лишь получают все свое значение. Бюрократический центризм, чтобы обеспечить свою политику крутых зигзагов от внутренних трений и противодействий, должен подбирать свои кадры из покорных, из приспособляющихся, из бесхребетных, из безыдейных чиновников или циничных администраторов. Люди, которые почтительно и трусливо претерпевают каждую перемену руководства, происходящую без их участия, без их ведома, у них за спиною, — это нужно ясно понять, — никогда не найдут в себе способности вести рабочие массы на штурм буржуазного общества.

Проблема руководства не есть самостоятельная проблема. Она тесно связана с политикой и режимом. Но тем не менее она имеет гигантское значение. Рассуждения о том, что рабочий класс должен обходиться «без вождей», исходят из бессознательной идеализации капитализма, ибо предполагают, что в обществе, основанном на наемном рабстве, наиболее угнетенный класс населения способен подняться до таких высот политической самостоятельности, когда ему не понадобится руководство со стороны наиболее проницательных, опытных, отважных и закаленных. Если бы буржуазное общество способно было обеспечить такой политический уровень пролетарских масс, мы не были бы его смертельными врагами. С другой стороны, если бы пролетариат в целом способен был достигнуть при капитализме подобной духовной высоты, он мог бы произвести преобразование общества совершенно мирными путями.

Действительность отстоит от этих мечтаний, как земля от неба. Именно для того, чтобы вырвать народные массы из отсталости и темноты, и нужна революция. А для победы революции необходимо, чтобы угнетенные массы связали свои надежды и борьбу с партией, которую они не раз проверили на деле, и с ее руководством, которое в глазах масс стало персонификацией их собственной борьбы. Ни партия, ни ее вожди не импровизируются для надобностей революции. Такие люди, как священник Гапон, адвокат Хрусталев[315], адвокат Керенский, появляются и исчезают, как пена на потоке. Настоящее же революционное руководство слагается путем долгого отбора и воспитания. Это проблема огромной важности. Без правильного ее разрешения пролетариат не может прийти к победе.

Вопрос о личном составе руководства неразрывно связан, таким образом, с вопросом об общем направлении политики Коминтерна, об его способности оценивать обстановку, предвидеть завтрашний день и извлекать из каждой ситуации максимум того, что она может дать для дела освобождения рабочего класса.

Чтобы обновить руководящий персонал, нужно изменить политику. Центризм надо заменить марксизмом. В этом и состоит задача международной левой коммунистической оппозиции.

Принкипо, 7 ноября 1929 г.,

в 12-ю годовщину Октябрьской революции

Письмо в СССР[316]

Я получил письмецо от одного товарища, находящегося как будто в предкапитулянтских настроениях. Он, разумеется, обобщает эти настроения на большинство ссылки. Философия такова: «идти на помощь центризму». Под этой абстрактной, расплывчатой, либеральненькой формулой скрывается на самом деле отказ от марксизма. Центризму в период его движения влево можно помогать двояко: либо растворясь в нем, либо вступая с ним в блок, оформленный или неоформленный, явный или прикрытый уставом единой партии, дисциплиной и проч. Только второй путь допустим для марксиста. Выражением второго пути являлось заявление Раковского. Но оно шло очень далеко навстречу центристам, формулируя почти только то, что объединяет или может объединить оппозицию с ними в данный момент.

Допустим ли мы блок на таких основах? В известные периоды допустим. Во имя непосредственных тактических задач оппозиция может временно отодвинуть стратегические вопросы, сохраняя за собой право и обязанность выдвинуть их со всей силой, когда этого потребуют обстоятельства, хотя бы и ценою разрыва блока с центристами. В таком поведении оппортунизма нет, оно вполне законно. Но именно поэтому центристы не приняли заявления. Они потребовали отречения от теоретических основ оппозиции.

Центристам нужна не столько тактическая помощь оппозиции, сколько ее стратегическое разоружение. В этом они остаются полностью верны своей собственной стратегической линии. Покупать блок с ними ценою отречения от платформы и осуждения платформы могут только изменники. Хотя такая измена и совершается под лозунгом «помощи центризму» вообще, на деле это есть помощь ему не против правых, а против левых — только. Какая польза сталинцам от Пятакова, Радека и проч. в борьбе с Бухариным? Никакой. Зато серьезная польза в борьбе с левой оппозицией. И наоборот, лучшей помощью центристам в борьбе с правыми остается идейно непримиримая позиция. Принципиально мы это выясняли уже не раз. Можно не сомневаться, что «мастер»[317] каждую неделю пугает своих Климов[318] словами: «Нельзя нам загибать сразу вправо, троцкисты только этого и ждут». Если бы оппозиция исчезла, Ворошиловы с братией завтра же сели бы верхом на левых центристов. Не это, конечно, есть главный для нас критерий: есть и поважнее. Но этот довод является решающим против тех перебежчиков, которые изменяют марксизму, отрекаются от него, оплевывают его, чтобы помочь мастеру против Балаболки[319] или Клима. С такими сумами переметными нам разговаривать не о чем. Пусть остается в ссылке не 350 верных своему знамени, а 35 человек, даже три человека — останется знамя, останется стратегическая линия, останется будущее.

Привет стойким и только им.

Ваш Л. Т.

26 ноября 1929 г.

Письмо Г.И. Мясникову

Уважаемый товарищ Мясников!

Признаться, ваше письмецо удивило меня: вы ставите вопрос об обороне СССР так, как если бы он вообще возник впервые под влиянием последней стадии советско-китайского конфликта. Между тем оппозиция большевиков-ленинцев дала на этот вопрос категорический ответ, в частности, в своей платформе, которая гласит: «Кто не оборонец по отношению к СССР, тот безусловный изменник международному пролетариату».

Это один из тех основных вопросов, которые делают невозможным для нас нести какую бы то ни было ответственность за коршистскую группу. По этому самому вопросу я перешел недавно в наступление против Урбанса (см. брошюру «Оборона СССР и оппозиция»).

Из этого, однако, не вытекает, что в случае войны мы должны снять все разногласия. Мы должны драться так, как если бы разногласий не было. Но мы должны сохранить за собой право и во время войны поднять все спорные вопросы, если того будут требовать интересы революционной победы. Вот почему я считаю одинаково недопустимым отказ от политической деятельности в качестве оппозиционера как в мирное время, так и в случае войны.

С приветом.

28 ноября 1929 г.

Что такое перманентная революция?[320]

1. Теория перманентной революции требует сейчас со стороны всякого марксиста самого внимательного к себе отношения, так как ходом классовой и идейной борьбы вопрос полностью и окончательно выведен из области воспоминаний о старых разногласиях внутри русских марксистов и превращен в вопрос о характере, внутренних связях и методах международной революции вообще.

2. В отношении стран с запоздалым буржуазным развитием, в частности колониальных и полуколониальных, теория перманентной революции означает, что полное и действительное разрешение их демократических и национально-освободительных задач мыслимо лишь через диктатуру пролетариата как вождя угнетенной нации, прежде всего ее крестьянских масс[321].

3. Не только аграрный вопрос, но и национальный отводят крестьянству, подавляющему большинству населения отсталых стран, исключительное место в демократической революции. Без союза пролетариата с крестьянством задачи демократической революции не могут быть не только разрешены, но даже серьезно поставлены. Союз этих двух классов осуществим, однако, не иначе, как в непримиримой борьбе против влияния национально-либеральной буржуазии.

4. Каковы бы ни были первые эпизодические этапы революции в отдельных странах, осуществление революционного союза пролетариата и крестьянства мыслимо только под политическим руководством пролетарского авангарда, организованного в коммунистическую партию. Это значит, в свою очередь, что победа демократической революции мыслима лишь через диктатуру пролетариата, опирающегося на союз с крестьянством и разрешающего в первую голову задачи демократической революции.

5. Взятый в исторической оценке старый лозунг большевизма: «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» — выражал именно охарактеризованное выше соотношение пролетариата, крестьянства и либеральной буржуазии. Это доказано опытом Октября. Но старая формула Ленина не предрешала заранее, каковы окажутся политические взаимоотношения пролетариата и крестьянства внутри революционного блока. Иными словами, формула сознательно допускала известную алгебраичность, которая должна была уступить место более точным арифметическим величинам в процессе исторического опыта. Этот последний показал, однако, притом в условиях, исключающих какие бы то ни было лжетолкования, что, как бы велика ни была революционная роль крестьянства, она не может быть самостоятельной, ни, тем более, руководящей. Крестьянин идет либо за рабочим, либо за буржуа. Это значит, что «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» мыслима только как диктатура пролетариата, ведущего за собою крестьянские массы.

6. Демократическая диктатура пролетариата и крестьянства в качестве режима, отличного по своему классовому содержанию от диктатуры, была бы осуществима лишь в том случае, если бы осуществима была самостоятельная революционная партия, выражающая интересы крестьянства и вообще мелкобуржуазной демократии, — партия, способная при том или другом содействии пролетариата овладеть властью и определять ее революционную программу. Как свидетельствует опыт всей новой истории и особенно опыт России за последнюю четверть века, непреодолимым препятствием на пути создания крестьянской партии является экономическая и политическая несамостоятельность мелкой буржуазии и ее глубокая внутренняя дифференциация, в силу которой верхние слои мелкой буржуазии (крестьянства) во всех решительных случаях, особенно в войне и революции, идут с крупной буржуазией, а низы — с пролетариатом, вынуждая тем самым промежуточный слой делать выбор между крайними полюсами. Между керенщиной и большевистской властью, между Гоминьданом и диктатурой пролетариата — нет и не может быть ничего промежуточного, т. е. никакой демократической диктатуры рабочих и крестьян.

7. Стремление Коминтерна навязать ныне восточным странам лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, давно и окончательно исчерпанный историей, может иметь только реакционное значение. Поскольку этот лозунг противопоставляется лозунгу диктатуры пролетариата, он политически содействует растворению пролетариата в мелкобуржуазных массах и создает таким путем наиболее благоприятные условия для гегемонии национальной буржуазии, следовательно, для краха демократической революции. Включение этого лозунга в программу Коминтерна представляет собою прямую измену марксизму и октябрьской традиции большевизма.

8. Диктатура пролетариата, поднявшегося к власти в качестве вождя демократической революции, неизбежно, и притом очень скоро, ставит перед ним задачи, связанные с глубокими вторжениями в права буржуазной собственности. Демократическая революция непосредственно перерастает в социалистическую, становясь тем самым перманентной революцией.

9. Завоевание власти пролетариатом не завершает революцию, а только открывает ее. Социалистическое строительство мыслимо лишь на основе классовой борьбы в национальном и международном масштабе. Эта борьба в условиях решающего преобладания капиталистических отношений на мировой арене будет неизбежно приводить ко взрывам внутренней, т. е. гражданской, и внешней, революционной, войны. В этом состоит перманентный характер социалистической революции как таковой, независимо от того, идет ли дело об отсталой стране, только вчера завершившей свой демократический переворот, или о старой капиталистической стране, прошедшей через долгую эпоху демократии и парламентаризма.

10. Завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо. Одна из основных причин кризиса буржуазного общества состоит в том, что созданные им производительные силы не могут более мириться с рамками национального государства. Отсюда вытекают империалистические войны, с одной стороны, утопии буржуазных Соединенных Штатов Европы — с другой. Социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной и завершается на мировой. Таким образом, социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете.

11. Указанная выше схема развития мировой революции снимает вопрос о странах, «созревших» и «несозревших» для социализма, в духе той педантски безжизненной классификации, которую дает нынешняя программа Коминтерна. Поскольку капитализм создал мировой рынок, мировое разделение труда и мировые производительные силы, постольку он подготовил мировое хозяйство в целом для социалистического переустройства.

Разные страны будут совершать этот процесс разным темпом. Отсталые страны могут при известных условиях раньше передовых прийти к диктатуре пролетариата, но позже их — к социализму.

Отсталая колониальная или полуколониальная страна, пролетариат которой оказывается еще недостаточно подготовленным для объединения вокруг себя крестьянства и завоевания власти, тем самым оказывается в состоянии невозможности довести до конца свой демократический переворот. Наоборот, в стране, пролетариат которой пришел к власти в результате демократической революции, дальнейшая судьба диктатуры и социализма зависит в последнем счете не только и не столько от национальных производительных сил, сколько от развития международной социалистической революции.

12. Теория социализма в отдельной стране, поднявшаяся на дрожжах реакции против Октября, есть единственная теория, последовательно и до конца противостоящая теории перманентной революции.

Попытки эпигонов под ударами критики ограничить применимость теории социализма в отдельной стране одной только Россией ввиду ее особых свойств (пространство и естественные богатства), не улучшает, но ухудшает дело. Разрыв с интернациональной позицией всегда и неизбежно ведет к национальному мессианизму, т. е. к признанию за собственной страной особых преимуществ и качеств, позволяющих ей будто бы выполнить ту роль, до которой не могут подняться другие страны.

Мировое разделение труда, зависимость советской индустрии от иностранной техники, зависимость производительных сил передовых стран Европы от азиатского сырья и проч. и проч. делают построение самостоятельного социалистического общества невозможным ни в одной из стран мира.

13. Теория Сталина — Бухарина не только механически противопоставляет, наперекор всему опыту русских революций, демократическую революцию социалистической, но и отрывает национальную революцию от интернациональной.

Революциям в отсталых странах она ставит задачей установление неосуществимого режима демократической диктатуры, который она противопоставляет диктатуре пролетариата. Этим она вводит в политику иллюзии и фикции, парализует борьбу пролетариата на Востоке за власть и тормозит победу колониальных революций.

Уже завоеванная пролетариатом власть означает с точки зрения эпигонской теории завершение революции («на девять десятых», по формуле Сталина) и открытие эпохи национальных реформ. Теория врастания кулака в социализм и теория «нейтрализации» мировой буржуазии неотделимы поэтому от теории социализма в отдельной стране. Они вместе стоят и вместе падают.

Коммунистический Интернационал низводится теорией национал-социализма на степень подсобного орудия, полезного для борьбы против военной интервенции. Нынешняя политика Коминтерна, его режим и подбор в нем руководящего персонала вполне отвечают этому низведению Коммунистического Интернационала на роль вспомогательного отряда, не предназначенного для разрешения самостоятельных задач.

14. Программа Коминтерна, созданная Бухариным, эклектична насквозь. Она делает безнадежную попытку примирить теорию социализма в отдельной стране с марксистским интернационализмом, который, однако, неотделим от перманентного характера международной революции. Борьба левой коммунистической оппозиции за правильную политику и здоровый режим Коминтерна неразрывно связана с борьбой за марксистскую программу. Вопрос о программе неотделим, в свою очередь, от вопроса о двух противостоящих друг другу теориях: перманентной революции и социализма в отдельной стране. Проблема перманентной революции давно переросла эпизодические и полностью исчерпанные историей разногласия Ленина и Троцкого. Борьба идет между основными идеями Маркса и Ленина, с одной стороны, эклектикой центристов — с другой.

Константинополь, 30 ноября 1929 г.

Записка Мясникову[322]

Т[оварищу] Мясникову

По непонятной мне причине Вы продолжаете наматывать одну кляузу на другую. Никогда я не голосовал за расстрел Вас. Никогда при мне не было такого голосования. Никогда я не слышал ни о таком голосовании, ни о таком обсуждении. Кто скажет противное, того я публично назову лжецом.

Считаю самым разумным вообще прекратить эту переписку. Разумеется, я по-прежнему готов оказать Вам всякое практическое содействие.

Л. Троцкий

[Конец ноября 1929 г.]

Перманентная революция. Предисловие к чешскому изданию[323]

Некоторые из чешских единомышленников обратились ко мне месяца два тому назад с настойчивым предложением дать для чешских читателей изложение теории перманентной революции, как она возникла в прошлом (1905 год) и как она представляется мне ныне в свете величайших событий последней четверти столетия.

Я тем охотнее пошел навстречу этой инициативе, что такого рода брошюра была в основных своих чертах уже написана мною во время моей ссылки в Алма-Ата и хранилась в моем портфеле, дожидаясь своей очереди. Я добавил пространное введение и две заключительных главы, чтобы теснее связать отошедшие в прошлое разногласия с центральными проблемами сегодняшнего дня. Таким образом, книжка в нынешнем своем виде обязана своим появлением инициативе группы чешских коммунистов.

Вопрос о перманентной революции начиная с 1924 г. играл в рядах чешской коммунистической партии, как и всего Интернационала, исключительную роль. Можно сказать без преувеличения, что именно этот вопрос послужил в руках русских эпигонов (Зиновьева, Сталина, Бухарина) тем самым рычагом, при помощи которого была передвинута далеко вправо центральная ось Коммунистического Интернационала. Все элементы сталинской «теории» и практики были заложены под руководством Зиновьева — Бухарина в 1923–1924 гг., т. е. в первый период борьбы против перманентной революции.

Незнание чешского языка не позволяло мне следить непосредственно за тем, как эти вопросы преломлялись в чешской литературе. Но если принять во внимание насквозь бюрократический характер руководства Коминтерна и характер его доверенных лиц в Праге, отнюдь не страдавших избытком личной самостоятельности, то можно не сомневаться, что ничего специфически «национального» руководители чехословацкой партии в эти проблемы не внесли: они лишь повторяли аргументы московских эпигонов. Некоторые доходившие до меня образцы чешских дискуссий, особенно речи Шмераля[324], Крейбиха[325], Илека[326] и др. на совещаниях Ком интерна, заставляют меня думать, что чешские зиновьевцы, сталинцы и бухаринцы не только повторяли московские аргументы, но и чрезвычайно упрощали их. Да и как же иначе? Без такой операции они не могли бы извлечь необходимые аргументы против «троцкизма» из своих по существу социал-демократических арсеналов.

Не могу не отметить мимоходом, что борьба против «троцкизма» в Чехословакии осложнена особенно грубыми извращениями. Сперва зиновьевцы, затем сталинцы неутомимо подбрасывали мне таких «единомышленников», с которыми я не мог иметь никаких точек соприкосновения. Я не стану называть этих мнимых «троцкистов», так как вряд ли они заслуживают упоминания. Система фальсификаций — «грубая и нелояльная», по известному определению Ленина, — входит необходимой частью в общую систему эпигонского руководства Коминтерном.

В чехословацкой партии Шмерали, Крейбихи и им подобные выступали и выступают в защиту ленинизма против контрреволюционного «троцкизма». Эти же господа обвиняют меня и моих друзей в нежелании защищать Октябрьскую революцию от империализма. Иной раз не веришь ни глазам, ни ушам своим, наблюдая подобный маскарад. Нужно, однако, сказать, что такого рода наглые издевательства над рабочими со стороны дежурных чиновников Коминтерна чрезвычайно облегчаются недостаточным теоретическим уровнем чехословацкой коммунистической партии.

Причины этого не трудно понять. Коммунистическая партия Чехословакии вышла преемственно из чешской социал-демократии. Идейная жизнь этой последней не была ни богатой, ни самостоятельной. Она развивалась в оппозиции к немецкому австро-марксизму и в то же время под его определяющим влиянием. По своим боевым качествам молодой, восприимчивый, активный чешский пролетариат уже до войны стоял неизмеримо выше своего социал-демократического руководства. Он это не раз доказал в политических боях, которые неизменно тушила австрийская социал-демократия. Она видела свою главную задачу в том, чтобы тормозить революционную борьбу масс, и тем облегчала подготовку великой империалистской бойни. Не случайно сигнал к ней был подан из Вены.

Чешская коммунистическая партия не унаследовала, таким образом, от прошлого серьезных теоретических традиций. Это могло бы явиться в известном смысле преимуществом, если бы чешская партия сразу открыла новую, подлинно революционную страницу своего теоретического воспитания, т. е. если бы она непосредственно и серьезно приобщилась к подлинному марксизму, очищенному от ревизионистских шлаков в горниле Октябрьской революции. К несчастью, чешская коммунистическая партия оборвала свою социал-демократическую пуповину к тому моменту, когда Коминтерн под руководством эпигонов приступил к искоренению самостоятельной идейной жизни во всех его национальных секциях и превратил «теорию» в покорную служанку бюрократии. Создались кадры новых «вождей», которые считают, что суть коммунизма состоит в организационных комбинациях; теория же есть лишь второстепенная приправа.

В борьбе групп и клик чехословацкой партии «вожди» и кандидаты в вожди заботились прежде всего о том, чтобы своевременно визировать свои паспорта в тех учреждениях, которые ведали борьбою с «троцкизмом». Это было не сложно и обещало в то же время верный успех. Шмерали и Илеки терпели поражение за поражением, обнаруживая везде и во всем полную свою несостоятельность, зато они неутомимо выступали против теории перманентной революции, о которой они, к слову сказать, не имели ни малейшего понятия.

Нынешние мнимолевые вожди чехословацкой партии в основных вопросах теории и стратегии не многим отличаются от Шмералей, Крейбихов, Илеков и братии. Они совместно с последними проделывали грубейшие ошибки V конгресса[327], который означал официальное открытие эпохи упадка Коммунистического Интернационала. Они, эти мнимолевые сталинцы, несут полную ответственность за разгром китайской революции, как и за упрочение позиции британской тред-юнионистской и лейбористской бюрократии. Они проделывают блок с Перселем и Куком[328], с Чан Кайши и Ван Цзинвеем[329], с Радичем[330] и Лафоллетом[331]. Они поддерживали и поддерживают маскарадные фикции «Крестьянского Интернационала»[332] и «Антиимпериалистической лиги»[333]. Они покорно проделали под руководством Бухарина VI конгресс, который на новой стадии развития сочетал, подобно V конгрессу, оппортунистические предпосылки с мнимореволюционными выводами.

Ограждая «монолитность» партии методами бюрократического насилия, мнимолевые совместно с правыми привели партию к дроблению на ряд групп и клик. Запретив на бумаге фракции, они довели не только партию, но и профессиональные союзы до раскола. Сейчас уже не нужно доказывать, что партия крайне ослаблена. Но хуже и страшнее всего то, что партия и сейчас лишена возможности открыто и во весь рост поставить вопрос о причинах своих поражений. То, что прежде всего необходимо сейчас передовым чешским рабочим, — это теоретическая ясность как предварительное условие политики. Настоящая работа совершенно не касается внутренних вопросов Чехословацкой республики. Но я думаю тем не менее, что она имеет известные права на внимание передовых рабочих Чехословакии. Политические методы коммунизма интернациональны по своему существу. Нельзя делать правильную политику в Чехословакии, не имея ясного марксистского взгляда на причины разгрома китайской революции или великих стачек Великобритании и не создав себе правильного понимания центристской политики Сталина в обеих ее стадиях, т. е. 1925–1928 гг., когда он из оппортунистических посылок, общих всем эпигонам, делал чудовищно оппортунистические выводы, и 1928–1929 гг., когда, испугавшись последствий этой политики, он, под ударами нашей критики, открыл эру «левого курса», непродуманного, противоречивого, чреватого авантюрами и в то же время открывающего дорогу новому повороту вправо.

Вопросы теории и стратегии Коммунистического Интернационала в эпоху эпигонов разобраны мною в моей «Критике программы Коминтерна»[334].

Настоящая работа посвящена одному из спорных вопросов, именно теории перманентной революции. Но вопрос этот усилиями моих противников и отчасти логикой самого положения так расширился, что включил в себя теоретические предпосылки почти всех других спорных вопросов. Вот почему без понимания происхождения и значения теории перманентной революции ни один мыслящий рабочий не может составить себе правильное представление о том глубочайшем сдвиге от марксизма к оппортунизму, который проделали эти эпигоны.

Все это дает мне право надеяться, что предлагаемая книжка найдет своих читателей в Чехословакии.

Константинополь, 17 декабря 1929 г.

Письмо в The Militant[335]

Уважаемые товарищи!

Вы запрашиваете меня, какую фактическую «ценность» имеют обильные разоблачения Беседовского. Каюсь, я не читал их, так как первый попавшийся мне в руки фельетон показался мне пустопорожним. После вашего запроса я просмотрел несколько статей. Я не имею, конечно, никакой возможности проверить все его сообщения, так как ряд фактов, о которых он рассказывает, мне не известен даже понаслышке. Но я натолкнулся по меньшей мере на десяток фактов, которые известны мне самым непосредственным образом. О других же могу судить на основании знакомства с обстановкой, лицами и пр. В этих довольно все же широких пределах воспоминания Беседовского поражают своей фантастичностью, притом того особого типа, который у нас называется хлестаковским (по имени одного из героев Гоголя, Хлестакова). Это есть очень своеобразная лживость, в которой элемент личной заинтересованности сочетается с бескорыстной фантастикой, порождаемой отсутствием задерживающих центров.

В ряде случаев измышления Беседовского имеют совершенно определенные низменные цели, т. е. рассчитаны на заказчика. Он стремится оказать услугу тем, которые хотели бы запутать отношения между Германией и СССР или вызвать разрыв между Москвой и Парижем. В то же время он хочет доставить аргументы наиболее воинственным элементам в Польше и в других пограничных государствах. Так как он, несмотря на свой внешним образом импозантный пост, играл в действительности роль третьего и четвертого ранга, то он пользуется для своих комбинаций жалкими крохами, падавшими к нему со столов, за которыми он сам не имел места. Но во многих случаях его фантастика бесцельна и свидетельствует скорее о расшатанности психики.

Кстати сказать, мне пишут, что Беседовский до самого последнего времени не только входил в бюро коммунистической ячейки, но и играл одну из руководящих ролей в комиссии по чистке ячейки от… оппозиционеров. Самый подходящий для этого, как видите, человек! Этот факт бросает вместе с тем свет на ту политическую «эволюцию», которую проделал Беседовский — даже не в 24 часа, а в гораздо более короткий срок.

21 декабря 1929 г.

Объяснения по поводу заявления Шумана суду 18 декабря 1929 г.[336]

1. Прежде всего — о присяге. Мне неизвестно, какова форма присяги в немецких судах. Если существует форма присяги для атеистов, то я готов под присягой показать, что Шуман мне не только не передавал своего проспекта, но что весь его образ действий был построен на моем незнакомстве с этим проспектом. Это будет видно из всего дальнейшего.

2. «Переговоры длились десять дней».

Шуман действительно провел в Константинополе дней 8—10.

Вызвано это было его стремлением во что бы то ни стало получить мою «Автобиографию». Шуман мне категорически заявил, что издательство Фишера, как строго антимарксистское и вынужденное считаться с реакционными тенденциями Гауптмана[337], ни в каком случае не напечатает «Автобиографии», когда убедится в ее революционном характере. Он предложил мне это проверить путем телеграммы Фишеру. Так как ответ Фишера был невыгодным для Рейснера[338], то он предложил дополнительные телеграммы, якобы в ограждение моих интересов. Телеграфная переписка с Берлином заняла около недели, чем и объясняется затяжка переговоров.

В течение этих 8—10 дней Шуман заходил ко мне неоднократно, чтобы предложить новую телеграмму Фишеру или справиться, нет ли от Фишера ответа. Мы с ним разговаривали более или менее длительно несколько раз: я думаю, четыре-пять раз. Разговоры имели общий характер: о немецких издателях, о новых писателях и пр. Чисто деловые разговоры происходили в последние два дня, когда для Шумана стало ясно, что издательство Фишера от «Автобиографии» не собирается отказываться и что я, вопреки всем настояниям Шумана, не считаю возможным передать «Автобиографию» Шуману, после того как я в принципе согласился передать ее Фишеру. При наших разговорах с Шуманом — длительность и значение которых Шуман явно преувеличивает — никто не присутствовал. С содержанием разговоров были лишь знакомы моя жена и мой сын, находившиеся в соседней комнате.

3. Шуман явился ко мне не просто как издатель, а как издатель «симпатизирующий». Он привез мне свою книжку о К. Либкнехте со следующей надписью:

Trotzky, dem Grossen, in dem gleichen Gefuhl der Vereheung und Bewunderung, mit der ich dies Buch über Liebknecht geschrieben habe, überreicht vom Verfasser, Stambul, 25.III.[19]29[339].

Характер бесед Шумана со мною лучше всего характеризуется следующими строками из его позднейшего письма ко мне (Дрезден, от 16 мая):

Brauche ich noch zu sagen, dass ich die Errinnerungen (Kerensky’s) nie herausgegeben hatte, wenn ich sie vorher gekannt hatte? — Jedes Wort hieruber durfte wohl gerade Ihnen gegenüber uberflussig sein, nach unseren Gesprachen und dem Liebknecht-Buch[340].

Для характеристики своего издательства Шуман привез мне тринадцать книг, тенденциозно подобранных. Они все стоят у меня на полке в том виде, в котором были привезены. Я их перечисляю:

1. Karl Liebknecht, von Harry Schuman. 2. Das Kaethe Kollwitz[341] — Werk. 3. Volk in Not, von Kaethe Kollwitz und Dr. Crede. 4. Bilder der Großstadt, von Frans Masereel. 5. Rings um den Alexanderplatz, von Heinrich Zille. 6. Spiesser-Spiegel, von George Gross[342]. 7. Reise durch Russland, von Heinrich Vogeler-Worpswede. 8. Himmelhoch Jauchzend, von Ernst Haeckel. 9. Nietzsche[343] und sein Werk, von Elisabeth Forster-Nietzsche und Henri Lichtenberger. 10. Mein Kampf um Wahrheit und Recht, von Emile Zola[344]. 11. Frankreich und Deutschland, von Aristide Briand. 12. Stresemann[345], von R. Freiherrn v. Rheinbaben. 13. Der Morgen. 50 Jahre Verlag Carl Reissner (Almanach)[346].

4. Утверждение Шумана, будто с этими книгами он передал мне проспект, в котором значится книга Керенского, не только ложно, но и выдумано им — как я это докажу ниже — только в самое последнее время.

В письме от 16 мая 1929 г. Шуман указывает на то, что в альманахе его издательства «Дер Морген»[347] Керенский сознательно не упомянут ввиду того, что Шуман считал вообще невозможным рекламировать книгу Керенского. Шуман не мог бы приводить этот довод, если бы он считал, что я знаком с его проспектом, где издательство делает Керенскому величайшую рекламу, как раз в связи с клеветой Керенского против Ленина, меня и других.

В том же письме, в ответ на мои обвинения в умолчании о книге Керенского, Шуман отвечает, что он сделал это по соображениям «такта». Он и не подумал в том письме ссылаться на совершенную им будто бы передачу проспекта и на мое будто бы ознакомление с этим проспектом. Подобного рода ссылка в письме ко мне была бы настолько явной ложью, что могла бы только ускорить разрыв; между тем Шуман еще надеялся в этот момент на примирение, поэтому он ссылался не на передачу мне проспекта, а на «тактичную»… непередачу. О проспекте Шуман заговорил лишь тогда, когда дело перешло на судебные рельсы.

Если бы Шуман заявил, что он прислал мне свой проспект из Дрездена в Константинополь еще до своей поездки, то я не решился бы это оспаривать, так как я получал тогда от разных издательств из разных стран десятки писем, проспектов, телеграмм, альманахов. В тот период я не мог отличать Шумана от всякого другого, столь же неизвестного мне издательства. На предложение Шумана приехать ко мне я ответил, как известно, отказом. Тем меньше я имел основания интересоваться его проспектом, если бы он мне был даже прислан. Но Шуман утверждает, что передал мне проспект лично в Константинополе вместе с книгами. Как отчасти показано выше и как будет еще видно далее, это противоречит всем фактам и письменным показаниям самого же Шумана.

5. Ставил ли я Шуману вопрос о том, издавал ли он книги, враждебные Советскому Союзу и большевистской партии? Такого прямого и формального вопроса я ему не ставил. Почему? Потому что все его поведение и подбор доставленных им мне книг исключали не только необходимость, но и уместность такого вопроса.

Не лишне будет сказать, что Шуман очень настойчиво подчеркивал, что изданные им книги о Бриане и Штреземане (для меня совершенно безразличные) — негодные книги и для его издательства имеют случайный характер.

Хотя, как сказано, я не ставил формального вопроса об издании враждебных Советскому Союзу книг, тем не менее я утверждаю, что Шуман не только умолчал о книге Керенского, но и сознательно ввел меня в этом пункте в заблуждение. Это вытекает не только из изложенных выше обстоятельств, но из нижеследующего эпизода, который один исчерпывает вопрос.

Во время одной из первых бесед я сказал Шуману, что, поскольку я вынужден печататься не в коммунистических издательствах, я тем самым должен мириться, что в тех же издательствах выходят книги разных направлений, но, прибавил я, при выборе между разными буржуазными издательствами я, конечно, выберу такое, которое не ведет борьбы против Советского Союза и коммунизма. Это замечание было мною направлено не против Шумана, а скорее в его пользу: я хотел этим сказать, что, если издательство Фишера имеет действительно антимарксистский характер, — издательство же Шумана, хотя и не политическое, относится с сочувствием к «миросозерцанию Либкнехта и Троцкого» (эту фразу Шуман повторял десятки раз), — то я, разумеется, выберу издательство, не ведущее борьбы с коммунизмом и Советским Союзом.

Шуман реагировал на это мое вскользь брошенное замечание очень активно; он сказал буквально или почти буквально следующее: «Я не только не веду борьбу против Советской республики, но, наоборот, я издал книгу Гейнриха Фогелера[348], которая исполнена горячей симпатии к Советской республике».

Шуман охарактеризовал при этом Фогелера как современного Христа и проч. Эта беседа, занявшая несколько минут, была целиком основана со стороны Шумана на моем неведении того, что он издал книгу Керенского. Умалчивая в этот момент о Керенском и выдвигая книгу Фогелера, Шуман сознательно и преднамеренно обманывал меня.

6. Упоминал ли Шуман в разговоре со мною о Штейнберге[349] и возможном издании его книги? Я не могу ответить на это категорически, так как совершенно не помню подобного эпизода. Шуман называет Штейнберга моим смертельным врагом. Мне бы никогда такая характеристика не пришла в голову. Штейнберг был несколько месяцев народным комиссаром, затем вместе со своей партией порвал с нами. Он принадлежит несомненно к враждебному мне идейному течению. Но ведь в данном случае вопрос идет не о разногласиях, хотя бы и непримиримых, а о чудовищной клевете (подкуп немецким штабом).

Если допустить, что Шуман упоминал о мемуарах Штейнберга, относящихся к тому периоду, когда Штейнберг работал в Совете народных комиссаров вместе с Лениным и со мною, то я никак не мог предполагать, что дело может идти о какой-либо враждебно-клеветнической книге, тем более что издателем был Шуман, автор книги о Либкнехте, издатель книги «современного Христа» Фогелера, человек, сочувствующий «миросозерцанию Троцкого». В этом контексте эпизод со Штейнбергом, если он имел место, прошел для меня совершенно незамеченным.

7. Анжелику Балабанову я знаю в течение четверти века как человека идейного, честного и бескорыстного. Мы с ней глубоко разошлись и сейчас принадлежим к разным лагерям. Наши личные отношения лишены какой бы то ни было враждебности, наоборот, вполне доброжелательны. Предполагавшаяся книга Балабановой о Ленине[350] (Шуман мне о ней действительно говорил) ни в каком случае не могла иметь в моих глазах ни враждебного, ни тем более клеветнического характера. Наоборот, свои переговоры с Балабановой Шуман приводил в связи с своей симпатией «миросозерцанию».

8. В том же заявлении Шумана суду (от 18 декабря) заключается целый ряд утверждений, не только не относящихся непосредственно к вопросу, но представляющих совершенно фантастическую ложь, и притом клеветнического характера.

В первом параграфе Шуман сообщает, что до его прибытия в Константинополь я заключил договор с большим американским издательством, причем договор этот принес мне столь большой доход, что я снял виллу, в которой поселился с обширным персоналом, свободный от каких бы то ни было забот.

До приезда Шумана я по телеграфу согласился дать американскому агентству (Consolidated Press; 19 Rue d’Antin, Paris) две серии статей, причем предупредил агентство, что гонорар предназначается мною целиком не для личных, а для общественных задач. Агентство внесло в Париже по указанному мною адресу (M-lle M. Thevenet, 187, Cite-Jardin, Les Lilas /Seine/ France) 10 000 долларов. В Париже существует созданный по соглашению со мною комитет, который заведует распределением этой суммы для издания на разных языках марксистских произведений того направления, к которому я принадлежу. Из этой суммы я не воспользовался для личных надобностей ни одним долларом. Все это может быть подтверждено десятком свидетелей.

9. Совершенно верно, что прибывшие в Константинополь из Франции друзья, озабоченные моей безопасностью, сняли виллу на острове Принкипо, благоприятную с точки зрения личной охраны. В этой вилле, кроме моей семьи, с небольшими перерывами жило все время несколько семейств наших друзей.

Если мое личное финансовое положение вообще может интересовать суд, то я готов дать исчерпывающие объяснения. Мне нечего скрывать. Я живу исключительно литературным заработком.

10. Шуман утверждает в том же первом параграфе, что он не мог ввести меня в заблуждение уже по тому одному, что я в своей жизни заключил бесчисленное количество договоров с издательствами. На самом деле до своего приезда в Константинополь я за всю свою жизнь не заключил ни одного договора с частным издательством, если не считать совсем незначительных договоров с русским издателем в годы моей юности. За последние тринадцать лет (до приезда в Константинополь) я никогда не получал никакого гонорара за свои книги и статьи, выходившие на многочисленных языках. Единственный гонорар, присланный мне Британской энциклопедией за статью о Ленине в 1926 г.[351], я передал в пользу бастующих английских углекопов.

С советским Государственным издательством у меня был генеральный договор на полное издание моих сочинений[352]. По этому договору я отказался полностью от авторского гонорара, который исчислялся многими десятками тысяч рублей — в интересах удешевления моих книг.

Все перечисленные мною факты могут быть без труда доказаны документально, как и при помощи неограниченного числа свидетелей.

11. В седьмом параграфе Шуман сообщает, будто я обязался перед советским правительством прекратить всякие отношения с некоммунистическими газетами и издателями. Во всем этом нет ни единого слова правды. Мои политические заявления, которые могут иметь прямое или косвенное отношение к этому вопросу, имели всегда гласный характер, и все они напечатаны в «Бюллетене» русской оппозиции, выходящем в Париже и доступном всем. Никаких секретных переговоров с советским правительством у меня не было, никаких обязательств никто у меня не требовал, и никаких обязательств я никому не давал. Все это выдумано с начала до конца. Достаточно, впрочем, прочитать последние главы моей «Автобиографии», чтобы понять всю несообразность утверждения Шумана[353].

12. Столь же основательно утверждение Шумана (со ссылкой на «Кассельскую народную газету»), будто из Москвы мне пригрозили в случае сохранения связи с буржуазными издательствами лишить меня доходов со стороны Государственного издательства. Политически совершенно юмористическое, это утверждение тем более нелепо, что, как сказано выше, я от Государственного издательства никогда никаких доходов не получал.

13. О существовании мемуаров Керенского я узнал впервые из телеграммы Ф. Пфемферта, полученной мною через несколько дней после подписания договора и после отъезда Шумана из Константинополя.

О том, что в этих мемуарах имеется клевета на Ленина и меня, я узнал несколькими днями позже, из письма Пфемферта.

Книгу Керенского я получил от Пфемферта в мае и немедленно по ознакомлении с ней написал Шуману письмо с требованием разрыва договора.

Наконец, только в июне я получил от Ф. Пфемферта проспект Шумана с рекламой книги Керенского. 30 июня я ответил Пфемферту следующими словами: «Признаться, я совершенно потрясен той цитатой из шумановского проспекта, которую Вы мне сообщаете. Бесчестность этого человека, пожалуй, отступает назад перед его глупостью или, вернее сказать, легкомысленной наглостью».

Эти строки явно свидетельствуют о том, что впервые я ознакомился с проспектом Шумана в июне.

Вся переписка моя с Пфемфертом, устанавливающая приведенные выше факты, имеется у меня полностью.

14. Какой интерес у меня мог быть рвать с Шуманом? Правильно или неправильно, но я считал и считаю мой договор с ним в материальном смысле наиболее выгодным из всех, какие я заключил. Гипотеза Шумана, что я хочу порвать со всеми буржуазными издательствами вообще, опровергается фактами: только на днях я передал книжку «Что такое перманентная революция?» одному русскому и одному чешскому буржуазному издательству. У меня с американским издательством Бони договор на четыре книги, причем я совершенно не собираюсь с ним рвать, и т. д. и т. д. Следовательно, эта гипотеза отпадает. Остается единственное объяснение, то, которое соответствует действительности: решающим обстоятельством является для меня книга Керенского, заключающая клевету против Ленина, меня и других лиц. Как же можно логически, политически и психологически допустить, что я оставил бы без внимания эту клевету до подписания договора, если бы был знаком с ней? Между тем в проспекте Шумана вся реклама книги Керенского построена именно на выдвигании его основной клеветы. Мне не нужно, кажется, доказывать, что вполне определенные взгляды и столь же определенные критерии имелись у меня и до визита ко мне Шумана в Константинополе. Значит, я не мог бы остаться равнодушным к проспекту ни одной минуты, если бы Шуман мне доставил его. Это суд должен ведь понять.

Далее, если я не только получил от Шумана проспект, но и прочитал его — по инициативе самого же Шумана, — то как объяснить, что в числе привезенных им мне тринадцати книг не было книги Керенского, т. е. той, которая была наиболее уместна, ибо сам Шуман претендовал в тот период на мою «Автобиографию»?

Если я не придал, по словам Шумана, книге Керенского никакого значения, то почему Шуман, по его словам (см. письмо от 16 мая), считал необходимым умалчивать об этой книге «по соображениям такта»?

15. Я надеюсь, что д-р Франкфуртер внимательно прочитал чрезвычайно важное письмо Шумана ко мне из Дрездена, № 6, 16 мая 1929. Заявление Шумана суду находится в вопиющем противоречии с этим письмом, в котором Шуман тщательно подчеркивает, что явился ко мне не в качестве нейтрального издателя, одинаково готового издать и Керенского и Троцкого, а в качестве человека, «с восторгом», «с воодушевлением» писавшего свою книгу о Либкнехте и готового «на всю жизнь» вступить в связь с Троцким и поставить весь свой аппарат и все свои силы на службу делу распространения книг Троцкого в Германии. Все это подлинные выражения письма Шумана. Это ни в каком случае не может быть истолковано как условная вежливость коммерсанта. Такой саморекомендацией Шуман исключал возможность предположения с моей стороны, что он мог только накануне издать клеветническую книгу против того дела, которому служили Либкнехт и Ленин и которому служу я.

Шуман подчеркивает свои многочисленные и длительные разговоры со мной, даже преувеличивая их удельный вес. Но этим он дает только лишнее показание против себя. Ведь в письме своем от 16 мая сам Шуман резюмирует содержание этих разговоров, вернее, их общий дух, не в смысле разговоров нейтрального издателя с одним из случайных авторов, а в смысле особого духовного общения, основанного на исключительной нравственной симпатии и проч. и проч. Если даже откинуть патетические преувеличения стиля, то все же вывод получается несомненный и притом двойной: этого тона бесед не могло бы быть, если бы Шуман показал мне проспект, в котором он о Керенском говорит с таким же «воодушевлением» и «восторгом», как и о Либкнехте; с другой стороны, я лично, как бы скептически ни относился к излияниям Шумана, не мог все же допустить, что этот человек вчера только издал гнусную книгу, направленную против Ленина и меня.

Мне кажется, что это есть центральный момент всего дела, более убедительный для умного судьи, чем всякая присяга.

Принкипо, 31 декабря 1929 г.

О Гильфердинге[354]

Если желаете знать персональную причину поведения Гильфердинга, возьмите мою книгу Terrorismus und Komunismus (Anti-Kautsky)[355], найдите там главу Kautsky, Seine Schule und sein Buch[356], там есть характеристика Гильфердинга, которой он не может мне простить, потому что он слишком явно узнал в ней себя. Хорошо бы теперь перепечатать эту характеристику: всего полстраницы.

Есть и еще причина. Вскоре после октябрьского переворота я получил от Гильфердинга письмо, в котором он просил меня освободить из плена одного из его приятелей, из породы венских «докторов» (Herr Dr.)[357]. Ни строчки, ни слова о самой революции! Только просьба о приятельской «услуге», которую я мог бы оказать только в порядке беззакония, личного произвола и грубой несправедливости по отношению ко всем немецким и русским пленным. Нужно еще прибавить следующую деталь. В 1907 году, познакомившись со мною у Каутского, Гильфердинг сразу предложил мне перейти на «ты». Не без удивления я вынужден был согласиться. Так вот письмо начала 1918 г. о беззаконном освобождении приятеля было написано на «ты», и в то же время ни слова об Октябрьской революции. Я не верил своим глазам, хотя и знал, что Гильфердинг — филистер[358] насквозь. Я рассказал о просьбе Гильфердинга Ленину.

— А что он пишет о революции?

— Ни слова.

— Не может быть!!

— Однако так.

— Вот дрянь.

Таков примерно был наш диалог. Я Гильфердингу на его письмо не ответил и просьбы его, конечно, не удовлетворил. А позже я дал вышеупомянутую характеристику его в книге против Каутского.

[1929]

1930

Письмо австрийским коммунистам[359]

Копия: Джозефу Фрею

Уважаемый товарищ!

Вы спрашиваете совета относительно линии поведения революционных элементов австрийской социал-демократии. К сожалению, я слишком мало для этого знаю состав, цели и методы вашей группы (только на основании № 1 вашей газеты «Революционный социал-демократ», письма тов. Фрея и вашего письма). Поэтому вместо тактических «советов» в собственном смысле этого слова я вынужден остановиться на некоторых принципиальных вопросах, без предварительного уяснения которых обмен мнений по практическим вопросам оказался бы построенным на песке.

Вам кажутся сомнительными слова «терпеливо разъяснять», которыми я характеризую основную задачу австрийских коммунистов. Вы говорите, что года два тому назад терпеливое разъяснение было бы уместно, но что при нынешнем бурном развитии событий для этого уже нет времени. «Теперь слишком поздно», — повторяете вы далее.

Я вижу в этом какое-то недоразумение. В своей небольшой работе об австрийском кризисе я нарочно отметил в скобках, что формула «терпеливо разъяснять» была дана Лениным в апреле 1917 года. Через семь месяцев после того мы были уже у власти. Это значит, что «терпеливое» разъяснение со стороны революционной партии не имеет ничего общего с кунктаторством[360], медлительностью или сектантской замкнутостью. «Терпеливо разъяснять» вовсе не значит разъяснять лениво, вяло, через день по столовой ложке. Своей формулой Ленин говорил в апреле 1917 года своей собственной партии:

«Поймите и признайте открыто, что вы — маленькое меньшинство; не ставьте себе задач, для которых у вас нет сил (напр[имер], немедленное низвержение Временного правительства); не бойтесь противопоставить себя оборонцам, за которыми сейчас идет подавляющее большинство народных масс; вдумайтесь в психологию честного оборонца — рабочего или крестьянина и терпеливо разъясняйте ему, как вырваться из войны»[361].

Совет Ленина означал другими словами: «не думайте, что существуют какие-либо рецепты или фокусы, при помощи которых сразу можно стать сильнее, не завоевав сознания масс; посвятите все ваше время, все ваше революционное нетерпение — «терпеливому разъяснению». Вот подлинный смысл ленинских слов.

Не надо, конечно, впадать в противоположную крайность и истолковывать мои слова так, будто я исхожу из предположения, что австрийские коммунисты через семь месяцев придут к власти. Это по меньшей мере маловероятно. Но если предположить, что события будут действительно развиваться в ближайшее время бурным темпом (чего нельзя считать исключенным), то это значит только, что успехи «терпеливого разъяснения» будут быстро возрастать.

Поэтому слова «теперь уже слишком поздно» кажутся мне совершенным недоразумением. Какие же другие могут быть методы у пролетарских революционеров? Голое политическое нетерпение, которое хочет жать раньше, чем посеяло, ведет либо к оппортунизму, либо к авантюризму, либо к сочетанию одного с другим. За последние пять-шесть лет мы имеем во всех странах десятки примеров как оппортунистических, так и авантюристских попыток искусственно усилить позиции пролетариата без сознательного участия в этом самого пролетариата. Все эти попытки закончились крахом и только ослабили революционное крыло.

Вы пишете, что социал-демократические массы в Австрии настроены революционно, но что их революционность парализуется мощным аппаратом австрийской социал-демократии. Массе не хватает, говорите вы, «только соответственного руководства». «Только»! Но ведь это словечко «только» охватывает как раз всю деятельность революционной партии, от первых шагов пропаганды — до захвата власти. Без завоевания доверия масс на опыте борьбы нет революционного руководства. В одни периоды на завоевание этого доверия нужны десятилетия. В революционные периоды — месяцы дают (при правильной политике) больше, чем мирные годы. Но перескочить через эту основную задачу партии нельзя. Она целиком стоит перед пролетарскими революционерами в Австрии. Слова о «терпеливом разъяснении» прежде всего напоминают об этой задаче: «завоюй доверие рабочих!» — и предостерегают против бюрократического самообмана, обязательно ведущего к авантюризму, против маскарадных методов работы, против закулисных махинаций, имеющих задачей перехитрить историю или изнасиловать класс.

Вы можете сказать, что все это может быть принципиально правильно для коммунистов, но не заключает в себе никаких указаний для «революционных социал-демократов».

Я не буду здесь останавливаться на том, что «революционный социал-демократ» есть для нашей эпохи внутреннее противоречие: если это не коммунист, то это, очевидно, левеющий центрист. Ни из вашего письма, ни из газеты мне ни база вашей группы, ни ее политическая физиономия не ясна.

В противовес тому, что говорит о вас социал-демократия, ваша газета заявляет, что ваш временный комитет далеко отстоит от коммунистов (см[отри] статью о Лойтнере[362] в № 1). В чем же ваши разногласия с коммунистами в таком случае? На это указания нет. Отделяют вас от коммунизма принципиальные основы или только ошибки официального коммунизма? Я считаю, что теоретически несостоятельная, политически бесплодная формула социал-фашизма представляет сейчас одно из главных препятствий для дела «терпеливого разъяснения». Согласна ли ваша группа с этой формулой или нет? Ясный ответ на этот вопрос абсолютно необходим: этим определяется, особенно в Австрии, вся перспектива и вся тактика. Но, заявляя, что вы далеко отстоите от коммунистов, вы в то же время не снимаете с себя ответственности за ту политическую формулу, которая парализует официальный австрийский коммунизм.

В другой статье того же номера вы говорите, что основная демократическая установка австромарксизма фальшива и что в этом корень всех бед. Не мне отрицать это. Но ведь предательство социал-демократии в данный момент состояло в том, что она отказалась от борьбы за демократию и чисто парламентскими методами выдала демократию фашизму. Именно по этой линии, как я себе представляю, должно идти сейчас возмущение социал-демократических рабочих. Между тем этому возмущению ваша газета противопоставляет общую формулу о несостоятельности демократии вообще.

В газете нет принципиальной ясности, которая, как известно, имеет в политике большое преимущество. Но, с другой стороны, в половинчатости газеты я не вижу отражения половинчатости оппозиционно-социал-демократических масс. Оппозиционный социал-демократический орган, который действительно выражал бы настроение честных рабочих социал-демократов, возмущенных своим руководством, имел бы гигантское симптоматическое значение (что, конечно, не исключало бы с нашей стороны, а предполагало бы непримиримую борьбу против его половинчатости). К сожалению, первый номер вашей газеты не имеет этого симптоматического характера. Его половинчатость и недоговоренность имеют верхушечный характер.

К этому присоединяется еще то, что в самой газете я встретил одно-единственное имя — д-ра Райха, мне, к сожалению, неизвестное. Временный комитет выступает анонимно. Если это определяется полицейскими причинами, тогда делать нечего. Но надо все же отдать себе ясный отчет, насколько анонимность новой группы затрудняет борьбу за доверие масс.

Вы выражаете опасение, что австро-марксистская бюрократия может намеренно заполнить ваш временный комитет своими агентами. Да, провокация неразрывно связана с бюрократизмом. Бороться против нее можно, однако, только более тесной связью с низами. Если ваша группа представляет течение в среде социал-демократических рабочих, то надо при их посредстве выдвинуть руководство, не гоняясь за двусмысленными чиновниками. Рабочие прекрасно знают, кто в их среде слепо верит вождям, кто критикует вождей и кто возмущен ими. Отбор снизу в таких случаях в тысячу раз надежнее отбора сверху. Но для этого, конечно, нужно иметь опору внизу. Имеете ли вы ее?

Разумеется, я не допускаю и мысли, что здесь дело идет просто о маскировке, т. е. о попытке коммунистов выступить под флагом «революционной социал-демократии» и создать таким искусственным путем независимую социал-демократическую партию как мост к коммунизму. Маскарадные методы в революционной пролетарской политике никогда не доводили до добра. Последние годы дали на этот счет немало примеров.

С товарищеским приветом

Л. Троцкий

10 января 1930 г.

Письмо М. Истмену

Тов. Макс[у] Истмену

Дорогой друг!

1. Вчера только послал вам письмо[363], но упустил в нем сообщить главное. Ридер отказался от попытки захватить в свои руки еврейское издание «Автобиографии» в Америке. От русского издателя я имел предложение на издание «Автобиографии» в Америке на еврейском языке. Он предлагал 8—9000 марок, т. е. свыше 2000 долларов. При этом в его пользу должно было отойти 20 %. Я предпочитаю, чтобы комиссионные проценты пошли на нужды американской оппозиции, в частности на оппозиционные издания на еврейском языке.

Практически, таким образом, вы имеете полную возможность заключить договор на «Автобиографию» с еврейским издателем. Запрашивать меня предварительно не надо. Настоящее письмо является для вас полномочиями.

2. Сегодня получил письмо от представителя кинематографической фирмы в Нью-Йорке. Посылаю вам при сем копию этого письма. Что вы скажете по поводу этого неожиданного предложения? Меня как будто хотят сделать вашим конкурентом.

3. Не помню, писал ли я вам когда-либо, как ко мне приехал в марте прошлого года немецкий издатель Шуман, прикинулся большим почитателем и заключил со мной договор на 10 моих книг. После его отъезда выяснилось, что он незадолго перед тем издал книгу Керенского, в которой большевики изображены как агенты Гогенцоллерна[364]. Так как эту книгу Шуман от меня скрыл, то я потребовал расторжения договора. Шуман наотрез отказался. Я обратился в суд. Процесс дважды откладывался. Шуман тем временем вступил в сделку со Сталиным, который дал Шуману крупный государственный заказ, чтобы иметь в руках этого издателя, а значит, и 10 моих книг, тем более что первой должна была появиться книга «Ленин и эпигоны». 21 февраля берлинский суд вынес наконец решение, признав мое право расторгнуть договор. Таким образом, в первой инстанции я процесс выиграл. Весьма вероятно, что Шуман перенесет дело во вторую инстанцию, так как издержки платит Сталин. Расположение сил в высшей степени яркое. Шуман предлагал в качестве свидетеля вызвать в суд Керенского — для доказательства того, что Ленин и Троцкий — агенты Гогенцоллерна. Таким образом, процесс велся Лениным и мною, с одной стороны, Сталиным, Шуманом и Керенским — с другой.

Как видите, с издателями у меня хлопот достаточно. Но зато у меня теперь такой опыт, что больше я уж не попадусь.

4. Возвращаюсь снова к еврейскому изданию. Считаю, что нужно поставить два следующих условия: а) перевод должен быть сделан непременно с русского оригинала хорошим переводчиком, б) никаких предисловий от издателя или переводчика и никаких примечаний, за исключением, может быть, десятка пояснений чисто фактического характера. Оба этих условия должны быть поставлены категорически. Русский текст для перевода лучше взять у Скрибнера, так как его экземпляр тщательно выправлен. В печатном русском издании имеются опечатки.

24 февраля 1930 г.

Письмо Е.В. Истмен[365]

Дорогая Елена Васильевна!

Первым делом спасибо за ваше очень милое письмо. Мне прямо-таки совестно, что книга моя отнимает у вас столько времени. Вы пишете, что перевод немножко «многословен». Увы, увы, это главный порок большинства переводов, да и не только переводов. Но тут уж ничего не поделаешь.

Из последнего моего письма Истмену вы могли видеть, что я стал изрядно-таки беспокоиться насчет судьбы американского издания. Ваше письмо успокоило меня на этот счет. Сегодня я получил наконец большое письмо от Скрибнера, в котором он разъясняет недоразумение, т. е., в сущности, полностью подтверждает то, что изложено в моем письме-справке. Я, разумеется, примиряюсь с достигнутым компромиссом — в надежде на то, что Скрибнер достаточно широко пустит книгу в оборот. Каково, кстати, первое издание? Неужели только 10 000 экз.? Немецкий издатель сразу выпустил 15 000 экз. и вскоре выпускает новый тираж.

О том, что вы работали в парижском посольстве[366] и отказались вернуться, мне очень хорошо известно. Ведь в те времена я еще был членом Политбюро, и хотя вопросы решались уже за моей спиною, но бумажки еще проходили через мои руки. А вот вашей сестры я не знаю, т. е. ничего об ней никогда не слыхал, и потому записку отнес к вам. Нужно сказать, что по этой записке у меня свидания с вашей сестрой не произошло.

Надеюсь, что переводчик делал перевод по тексту, написанному на машинке, а не по печатному берлинскому изданию, экземпляр которого я поручил из Берлина послать вам. Несмотря на то что русское издание выполнено сравнительно опрятно, в нем все же попадаются опечатки, искажающие смысл. Рукопись же просмотрена очень тщательно.

Сегодня у нас здесь стоит совершенно летний день, и я по этому поводу снова повторяю вопрос насчет ваших летних планов. Собираетесь ли по сю сторону океана, и когда именно? Чем раньше, тем лучше. На Мраморном море особенно хорошо весною. Летом здесь очень жарко.

Был бы очень рад, если бы мог быть чем-нибудь вам полезен.

Крепко жму руку.

4 марта 1930 г.

P.S. Только что получил письмо, предупреждающее меня о предстоящем приезде сюда тов. Макса Шахтмана. Незачем говорить, что мы будем тут очень рады его видеть и таким образом ближе сойтись с американскими друзьями. Сейчас у нас тут проживает французский товарищ Жерар из группы «Ля Лютт де клясс».

Всего хорошего. Дружеский привет М. И[стмену].

Ваш Л. Тр.

Письмо правлению германской коммунистической оппозиции

Дорогие товарищи!

1. Я получил от вас документы и два номера журналов. Благодарю вас за то и за другое. Журналы можно, разумеется, посылать как печатные издания. Все доходит вполне благополучно.

2. Товарищи Шахтман и Навилль[367] написали мне достаточно подробно о ходе конференции. Я не могу от вас скрыть, что их сообщение произвело на меня очень тяжелое впечатление. Особенно меня поразило возобновление личной склоки после того, как обе стороны обязались не поднимать больше личных вопросов. Мне иногда приходит в голову, нет ли в среде оппозиции лиц, специально подосланных сталинской бюрократией для внесения разложения. Это вполне возможно.

Я бы советовал создать из рядовых рабочих-оппозиционеров, доказавших в прошлом свою преданность делу пролетариата, нечто вроде контрольной комиссии, предоставив ей право отстранять от работы тех членов оппозиции, которые будут поднимать склочные личные вопросы в ущерб политической работе. Это мне кажется единственным выходом из положения.

Товарищи Навилль и Шахтман считают, что после нынешней попытки объединения интернациональная оппозиция в случае новой внутренней борьбы и склоки вынуждена будет прийти к выводу, что на данном фундаменте нельзя строить оппозицию в Германии. Таков их основной вывод.

Я не сомневаюсь, что в обеих старых группах имеются товарищи, достаточно преданные делу коммунизма и достаточно свободные от воспоминаний прошлого, чтобы обеспечить дело единства. Эти товарищи, несомненно, обнаружатся в работе. Они-то и составят в дальнейшем, как я надеюсь, основное руководящее ядро объединенной оппозиции.

3. Я буду с большим нетерпением ждать № 1 «Коммуниста»[368]. Не сомневаюсь, что при единодушной работе всех немецких товарищей и при необходимой поддержке интернациональной оппозиции «Коммунист» скоро станет еженедельным изданием.

4. Прошу вас верить, дорогие товарищи, что я готов сделать все, что будет в моих силах, для поддержания вашей работы на достигнутых ныне организационных основах, которые являются абсолютно необходимыми для дальнейшего движения вперед.

11 апреля 1930 г.

Письмо бывшим членам правления германской коммунистической оппозиции

Дорогие товарищи!

Я получил от вас вчера вечером телеграмму: «Шеллер — Хиппе— Иокко — Нойман — Грилевич[369] вышли из Правления. Просим содействия для устных объяснений. Грилевич».

Я ответил вам сегодня утром телеграммой: «Подождите письма». Устные объяснения я давно уже считал очень желательными. Но я имел в виду совместное обсуждение ряда принципиальных и практических вопросов. Вы же ставите вопрос об организационном конфликте, который требует организационного решения. Я не думаю, что здесь личное свидание может улучшить дело.

Если бы вы, в предвидении организационного конфликта, для того чтобы не дать ему разрастись, предложили личные переговоры с моим участием, я бы, разумеется, охотно пошел навстречу. Но вы поступили иначе. Вы выступили из Правления, которое только что образовалось в результате больших усилий и при содействии представителей интернациональной оппозиции. Вы не сочли возможным передать вопрос на рассмотрение интернациональной оп позиции и отложить ваш выход из Правления, который является шагом раскола. Даже если допустить, что ваши политические мотивы очень серьезны (в чем я не уверен на основании прошлого опыта), и в этом случае ничем совершенно не объяснима та исключительная поспешность, с которою вы совершили акт раскола, — на второй день после интернациональной конференции. Вы не можете не понимать, что интернациональная оппозиция в такого рода поступке непременно увидит крайнее неуважение к только что вынесенным решениям и взятым на себя обязательствам. Лишь совершив этот роковой шаг, о возможности которого вы заранее никого не предупреждали, вы обратились ко мне с предложением свидания. Какой результат может при этих условиях дать свидание? К сожалению, мне этот результат совершенно не ясен.

Вы не должны прежде всего забывать, что у нас существует интернациональная организация, созданная при вашем участии. Если дело идет о разборе организационного конфликта, надо обратиться к Интернациональному секретариату, — хотя и в этом случае вам следовало бы взять назад ваш ошибочный шаг по крайней мере до того, как Интернациональное бюро выскажется по спорному вопросу.

Обращение ко мне лично не может иметь организационного характера. В лучшем случае мое вмешательство могло бы иметь моральное значение. Но после всего проделанного опыта я мало надеюсь и на это. Однажды вы уже обратились ко мне с предложением вынести решение по спорному пункту декларации о профсоюзах, причем обе стороны по собственной инициативе обязались заранее принять это решение. К сожалению, вы не выполнили обязательства и по поводу уже вынесенного решения подняли новый конфликт. Я тогда же сказал себе, что это очень плохой признак, свидетельствующий о недостаточном уважении вашей группы к тем обязательствам, какие она сама на себя принимает. Тогда же я писал некоторым товарищам, что второй раз я, разумеется, не возьму на себя той функции, которую вы тогда на меня возложили.

Товарищи Навилль и Шахтман предупреждали вас, что интернациональная оппозиция делает последнюю попытку в Германии построить оппозицию на данных организационных основах при данном руководстве. Если конференция вообще произвела тяжелое впечатление, то особенно тяжелое впечатление произвело поведение членов вашей группы. Ваш последний поступок только усугубляет это впечатление. Вы хотите действовать ультиматумами и расколами. Я не думаю, чтобы вы встретили чью-либо поддержку на этом пути. В составе обеих групп имеются товарищи, которые серьезно относятся к задачам оппозиции и принимаемым на себя обязательствам. Они и должны взять на себя руководство, привлекши свежих и активных оппозиционеров, чуждых верхушечной склоке, которую ведут одни и те же лица.

Вот все, что я могу пока вам ответить на вашу телеграмму в ожидании вашего письма. Копию этого письма я сообщаю Международному секретариату, а также товарищам Велю[370] и Зейпольду[371].

С коммунистическим приветом

4 мая 1930 г.

Письмо А.Д. Кауну[372]

Уважаемый Александр Давыдович!

Спешу ответить на ваше любезное письмо от 27 мая.

О Горьком мне приходилось писать не раз. Ему была посвящена одна из моих первых литературных работ. В России ее не пропустила цензура, а в эмиграции она затем затерялась вместе с архивом «Искры».

Горькому посвящена глава в моей книжке «О Ленине»[373]: в этой главе я нападаю на Горького за риторику и фальшь в его некрологической статье о Ленине, — риторику и фальшь, несмотря на то что Горький относился к Ленину с искренним и глубоким уважением. К сожалению, у меня есть только один экземпляр моей книжки о Горьком[374], да и этот я раздобыл с большим трудом (в Москве моих книг достать сейчас нельзя).

«Новая жизнь» Горького представляла собою в 1917 году, мягко выражаясь, сплошное недоразумение. Одним из главных сотрудников был знакомый вам (по его книге) Суханов[375]. Остальные сотрудники были того же типа: очень честная публика, которая искренне желала делать «революционную» и «левую» политику, но свою собственную, т. е. вытекающую из литераторских схем, а не ту, которая вырастала из объективных условий общества и его революционного кризиса. Для того чтобы осуществлять на деле революционно-«культурную», «разумно»-социалистическую и пр[очую] политику Горького, Суханова и других, нужно было предварительно в ретортах и колбах изготовить пригодный для этой политики пролетариат, а впрочем, и все другие классы общества. Но так как этого сделано не было, то «Новая жизнь» оставалась умной, вернее, умничающей ненужностью. Горький примирился с Октябрьской революцией после того, как она перевалила через рубеж гражданской войны и показала свои первые культурные плоды. По всему своему складу Горький не революционер и не политик. Он культурник. Разумеется, культурный критерий есть самый широкий и самый общий критерий исторического развития, но только применять его надо широко. Тэн[376] подсчитал, сколько стекол разбила Французская революция, и на основании этого подсчета беспощадно осудил ее. Это — узкокультурнический и в последнем счете реакционный подход. Временно снизив культурный уровень страны, Великая Революция XVIII в. подготовила гигантский культурный подъем XIX в… Поэтому с точки зрения культурного, а не узкокультурнического критерия Французская революция оправданна целиком. Конечно, Горький шире, смелее и умственно великодушнее Тэна. Но он не раз спотыкался на узкокультурническом подходе к событиям, в том числе и к Октябрьской революции. Не думаю, чтобы я называл его когда-либо «псалмопевцем революции»: во всяком случае, я этого не помню. Но в связи со сказанным выше припоминаю, что назвал его однажды «псаломщиком культуры», желая этим сказать, что он, в качестве левейшего социалистического псаломника, подпевал либеральным попам, громившим Октябрьскую революцию за крушение культуры. Разумеется, это определение («псаломщик культуры») ни в каком случае не исчерпывает Горького и сказано было в период острой борьбы с ним. Но оно, во всяком случае, подчеркивает одну очень существенную сторону в духовном облике Горького. Это и есть та сторона, которая разводила нас с ним, несмотря на большую мою симпатию к Горькому и, думается, отнюдь не враждебные чувства Горького ко мне.

Вот и все, что могу вам сказать в беглых строках.

С искренним приветом.

24 мая 1930 г.

Письмо № 1[377]

Не для печати

Только для членов оппозиционной организации

Всем секциям Интернациональной левой коммунистической оппозиции

Дорогие товарищи!

Связь национальных секций коммунистической левой по-прежнему крайне слаба. Интернациональный бюллетень не выходит до сего дня. Между тем накопляются важные и неотложные вопросы тактики. Переписка с отдельными товарищами все менее и менее может отвечать своим задачам. Я не вижу в настоящий момент другого пути, как обратиться ко всем национальным секциям с этим письмом, в котором я хочу ответить на некоторые вопросы, заслуживающие, как мне кажется, коллективного обсуждения.

1. Оппозиция теряет много времени. Это особенно ярко проявляется в деле создания международной организации. Настоящие строки меньше всего имеют своей целью обвинять кого-нибудь лично. Я хочу говорить о наших недочетах и ошибках, за которые мы несем ответственность все и от которых нам нужно избавиться во что бы то ни стало.

Формально начало интернациональному объединению оппозиции было положено почти год тому назад. Между тем практически это объединение не существует и сейчас. В апреле состоялась предварительная конференция в Париже. Но за прошедшие с того времени два с половиной месяца не обнаружилось никаких практических результатов конференции. Постановлено было издавать информационный «Бюллетень». Первый номер его не вышел до сего дня. Чем это объяснить? Разумеется, у нас большой недостаток сил. Однако это не главная причина. Тех сил и того времени, которые тратятся сейчас внутри оппозиции на преодоление разобщенности, на частную переписку по отдельным вопросам, на исправление ошибок, явившихся результатом неосведомленности и пр. и пр., было бы с избытком достаточно для издания еженедельного интернационального «Бюллетеня». Я уже не говорю о том, что имеется много сил, остающихся в стороне и совершенно неиспользованных.

Основной причиной того, что для интернациональной организации потерян долгий ряд месяцев, приближающийся к году, является неправильное, на мой взгляд, понимание взаимоотношения национальной и интернациональной организации пролетариата, наблюдаемое у ряда товарищей. Борьба против бюрократического централизма Коминтерна возродила у некоторых элементов оппозиции немарксистское понимание взаимоотношения национальных секций, как фундамента или стен, и интернациональной организации, как крыши, которая возводится под конец. В особо наивной форме этот взгляд высказала венская группа «Манруф»[378], которая отказалась присоединяться к какой-либо интернациональной организации, пока она не укрепится в национальном масштабе. На основе какой же программы, каких методов и под каким знаменем она собирается укрепляться на национальной почве — этого никто не знает, как не знает этого, по-видимому, и сама группа. Предполагается, что рабочие должны авансом подарить неизвестной группе, не имеющей никакого принципиального лица, свое доверие, а после этого группа начнет заботиться о своем интернациональном лице, а следовательно, и о своем национальном лице, ибо одно без другого немыслимо.

Итальянская группа «Прометео»[379] очень близко подходит к тому же взгляду. Среди части бельгийских и французских товарищей была сильная оппозиция против «преждевременной» интернациональной организации, причем эта оппозиция питалась теми же ошибочными воззрениями, о которых сказано выше. Эти настроения, правда, не всегда находят себе открытое теоретическое выражение. Чаще они принимают форму полусознательного глухого сопротивления, постоянных откладываний, недоведения работы до конца и тяжкой потери времени. Этому надо положить конец.

2. Нельзя не упомянуть здесь о том, что предварительная апрельская конференция сочла возможным не выпустить никакого принципиального заявления (декларации, манифеста, резолюции). Ни одна национальная конференция не поступила бы так: ибо как же можно не сказать рабочим, во имя чего происходит конференция? Но по отношению к интернациональной конференции товарищи сочли возможным ограничиться чисто техническим решением. Совершенно очевидно, что мы имеем здесь крупную ошибку. Самый скромный интернациональный документ, изданный конференцией, был бы серьезнейшим орудием в руках каждой национальной секции, мог бы оглашаться или распространяться в печатном виде на рабочих собраниях и пр. Объяснять отказ от издания такого манифеста техническими и случайными причинами неправильно: технические и случайные причины могли получить перевес только вследствие недостаточного внимания к принципиальной стороне вопроса.

3. Конференция постановила выпускать «Бюллетень» по возможности два раза в месяц. Между тем за два с половиной месяца, как уже сказано, не вышло ни одного номера[380]. Объяснять этот факт только недостатком сил было бы неправильно. «Бюллетень» по существу требует очень немного дополнительных сил. Поставить сейчас теоретический и политический интернациональный орган мы действительно не в силах. Но не об этом идет речь. Интернациональный «Бюллетень» должен быть органом широкой интернациональной информации и дискуссии. Та переписка, которая ведется сейчас между национальными группами и отдельными лицами по тактическим и теоретическим вопросам, должна была бы на три четверти идти через «Бюллетень». Отчеты национальных секций составляли бы важнейший элемент содержания. Достаточно было бы создать техническую по существу редакцию, для которой именно в Париже имеются необходимые силы. Помимо французской организации там имеется испанская группа, венгерская, итальянская, еврейская, индокитайская. Есть отдельные товарищи и других национальностей. Из среды этих групп вполне можно выделить интернациональную по составу редакцию для «Бюллетеня», которая работала бы под общим руководством интернационального секретариата. Промахи и ошибки молодой редакции, неизбежные на первых порах, исправлялись бы в дальнейшем. Во всяком случае, если бы мы поступили так полгода тому назад, мы имели бы сегодня несомненно хороший еженедельный «Бюллетень», вокруг которого вращалась бы вся идейная жизнь международной оппозиции.

При намеченной выше постановке будет не только обеспечен правильный выход «Бюллетеня», но и будет достигнута необходимая независимость редакции, именно как интернационального информационного и дискуссионного органа.

Мы очень часто пишем и говорим, и с полным основанием, что Коминтерн упускает революционные ситуации. Но упущение времени оппозицией есть грех того же типа, хотя и меньшего масштаба. Чтобы не упустить революционную ситуацию в будущем, надо не упускать ситуации каждого дня, не откладывать на неопределенное будущее те шаги, которые можно и должно сделать сегодня.

4. В германской секции мы имели за последнее время острые конфликты, закончившиеся выходом из правления товарищей Ноймана, Иокко и Грилевича. Шаг этот, как и ряд предшествовавших ему конфликтов, имеют характер поистине классической литераторско-бюрократической склоки. Никакого намека на принципиальные мотивы для своего выхода названные товарищи не указали. Все усилия побудить их исправить свой ошибочный шаг не привели ни к чему. Теперь эти товарищи начнут, конечно, искать «принципиальные» мотивы для своего шага, т. е. проделают путь Паза, который начал с литераторской склоки, продолжил ее теоретической путаницей и кончил крахом.

Разумеется, мы должны поддержать нынешнее правление германской объединенной оппозиции и всеми силами помочь ему вести его ответственную работу. Но этого мало. Из пережитых фактов надо сделать некоторые общие как принципиальные, так и практические выводы.

Уже не раз писалось, что к оппозиции примкнули в свое время не только революционные марксистские элементы по мотивам принципиального характера, но и отдельные индивидуалистические элементы, мелкобуржуазного или люмпенского типа, не выносящие дисциплины и неспособные к коллективной работе. Примеров можно привести немало.

Так как сверх того оппозиция на Западе в течение ряда лет вела преимущественно литературное существование, то она культивировала в своих рядах кружковую замкнутость и литераторское высокомерие, характеризующееся невниманием к рабочей организации как таковой. Длительное оппозиционное состояние способно питать и питает чванное верхоглядство, которое оперирует всегда со словами: «массы», «пролетариат» и снова «массы», но не умеет внимательно прислушиваться к отдельным представителям массы, находящимся тут же рядом, и втянуть их в общую работу на основах подлинной партийной демократии.

Оппозиционная печать имеет подчас тенденцию ставить себя над организацией и руководствоваться только усмотрением отдельных литераторов. Это опасное положение, которому надо противодействовать с самого начала, ибо оно является одним из опаснейших источников бюрократизма. Методы серьезного контроля над печатью и методы перевоспитания оппозиционных литераторов в духе пролетарского коллективизма вряд ли могут быть сейчас одинаковы во всех странах. Но если ясно понять существующее зло и искать путей борьбы с ним, то эти методы можно найти.

Можно, например, попробовать создать рабочие комиссии печати. Эти комиссии должны периодически собираться, иметь доступ ко всей редакционной переписке, выслушивать и разбирать все жалобы и нарекания на редакцию, причем по требованию комиссии редакция обязана печатать постановления комиссии. При правильной постановке такие комиссии могут стать незаменимым орудием как пролетарского перевоспитания редакций, так и теоретического воспитания рабочих членов самих комиссий.

Думаю, что журналисты оппозиции поступали бы во многих случаях хорошо, если бы, прежде чем печатать свои статьи, прочитывали их нескольким «рядовым» рабочим, не для того, чтобы учить этих рабочих, а для того, чтобы учиться у них, как писать для рабочих. А для этого нужно: внимательно выслушивать их недоумения, вопросы, запоминать их ход мыслей, приводимые ими примеры и пр.

5. Первостепенной важности вопрос об отношении коммунистической левой к официальным компартиям далеко не везде и не всегда получает на практике достаточно ясное и отчетливое разрешение. В рядах объединенной левой оппозиции никто сейчас не защищает курса на вторую партию[381]. Но одного отказа от неправильной позиции мало. Нужна активная борьба за правильную позицию, т. е. ясный, отчетливый курс на возрождение официальной партии.

Наши немецкие товарищи, насколько я могу судить, заняли в этом вопросе совершенно правильную позицию. Они трактуют официальную компартию как свою партию. Они рассматривают себя как внутренний фактор партийной жизни. При выборах (напр[имер], в Саксонии) они развивают энергичную работу за список партии. В то же время они на основе этого сотрудничества ведут непримиримую борьбу против руководства и его политики.

Тов. Роман Вель пишет мне, что некоторые французские товарищи, признавая эту тактику правильной для Германии, считают ее, однако, неприменимой во Франции, ввиду того что французская компартия гораздо слабее, систематически падает и прочее. Я считаю такую постановку вопроса ошибочной и политически опасной. Во Франции все организационные масштабы были и остаются меньшими, чем в Германии, но принципиальной разницы нет. Французская компартия имела на парламентских выборах свыше миллиона голосов (только мужских!); во время репрессий рабочие производили очень широкие сборы на «Юманите»[382]; тираж газеты колеблется около двухсот тысяч и пр. Закрывать на эти факты глаза или преуменьшать их значение — значит обманывать себя, и только. Политика французской оппозиции по отношению к компартии может быть только той же, что и политика немецкой оппозиции. Вне этого есть только путь Суварина. Среднего не существует как политической линии. Среднее может быть только путаницей.

Успехи французской оппозиции, совершенно бесспорные и очень значительные, могли бы быть глубже, т. е. захватить в большей мере французских рабочих, если бы в момент острых репрессий против партии оппозиция решительнее, тверже и агрессивнее солидаризовалась бы с партией перед лицом властей и перед лицом масс. Это не было сделано, и это серьезное упущение. То же самое относится к имевшим место избирательным кампаниям. Недостаточно принципиального отказа от выставления собственных кандидатур. Надо показать рабочим-коммунистам, что мы делаем все, что можем, чтобы обеспечить победу официальных кандидатур, т. е. действуем так, как если бы это были наши собственные кандидатуры.

Один из чешских товарищей, Звон, цитируя призыв немецкой оппозиции к рабочим: «Вы должны помочь нам исправить партийный курс…», высказывается в том смысле, что чешские товарищи не решатся взять такой тон. Рабочие нас слишком мало знают, — пишет он, — не имеют еще никакого основания доверять нам, и у нас нет поэтому права требовать, чтобы они поддержали нас в качестве «спасителей». Разумеется, дело здесь не в том или другом обороте речи. Курс немецких товарищей в вопросе о партии, как уже сказано, кажется мне правильным. Но в приведенных выше словах чешского товарища заключается существенное политическое и психологическое соображение. Сказать рабочим-коммунистам от имени молодой, еще очень мало проявившей себя группы (а такова вся оппозиция): «Мы беремся вам сделать хорошую партию, идите за нами» — значит проявить непонимание как объективной обстановки, так и психологии революционных рабочих. Именно французские рабочие, достаточно проученные всем своим прошлым, меньше всего склонны наивно откликаться на литераторский мессианизм. И они правы. Правильный подход можно формулировать так: «Товарищи рабочие, мы хотим вам помочь, т. е. бороться рядом с вами, чтобы общими силами исправить ошибки, очиститься от негодных руководителей и возродить партию». Хуже всего в этом деле половинчатая позиция, уклончивость и недосказанность!

6. Наша печать сообщает, может быть, меньше, чем можно было бы, о внутренней жизни оппозиционных организаций. Разумеется, далеко не все можно сказать открыто. Тем важнее взаимное осведомление через «Бюллетень». Мы до сих пор слишком мало знаем, каковы были формы участия оппозиции в массовых выступлениях 1 мая, каковы были ошибки и каковы успехи. Опыт участия в избирательных кампаниях заслуживает самого детального и притом критического освещения. Нам действительно необходима честная самокритика, притом в интернациональном масштабе. Французская Лига сделала смелый опыт уличной манифестации в связи с кровавыми репрессиями в Индокитае[383]. Проведение этой манифестации вызвало, однако, насколько известно, разногласия внутри французских товарищей. Вопрос настолько важный, что вся интернациональная оппозиция должна быть осведомлена об опыте французских товарищей и о связанных с ним разногласиях. Только так и может воспитаться и закалиться левое крыло.

7. Оппозиция нуждается в режиме внутренней демократии. Воспитать кадры можно только в том случае, если все вопросы ставить на обсуждение всей оппозиции, не боясь «неподготовленности», недостаточности теоретического уровня и проч. Революционеры растут вместе с ростом своих задач. И вопросы общереволюционной тактики, и внутренние вопросы оппозиции должны стать достоянием каждого члена оппозиционной организации. Опыт достаточно ярко свидетельствует, что закулисные решения и переговоры кружков ничего не дают, ни к чему не ведут. Между тем вовлечение рядовых членов оппозиции в курс всех, в том числе и спорных вопросов, сразу меняет обстановку, создает ясность, заставляет каждого додумывать свои мысли до конца и тем двигать общее дело вперед.

Против литераторского высокомерия, против политики тесных кружков, за подлинную демократию внутри оппозиции — таков один из наших важнейших лозунгов!

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий Принкипо, 21 июня 1930 г.

Письмо друзьям в СССР[384]

Кратко отвечаю на ряд интересных писем и вопросов.

1) В эпоху X съезда В.И. [Ленин] смотрел на положение очень пессимистически, допуская, что мы близки к гибели. Тем не менее он считал необходимым провести решительную борьбу против синдикалистских тенденций рабочей оппозиции: «Если мы погибнем, тем важнее сохранить идейную линию и дать урок продолжателям». Этого не надо никогда забывать, даже в безнадежной обстановке. А между тем нынешняя обстановка совсем не безнадежна.

2) Кто говорит: «другого выхода, кроме сплошной коллективизации и административной ликвидации классов, все равно уже нет», — тот развивает философию отчаяния и предлагает с закрытыми глазами ринуться в бездну. Мы на этот путь не можем стать.

3) Наш основной лозунг, охватывающий сейчас все задачи, хозяйственные, политические, партийные, коминтерновские, таков: «своевременное и плановое отступление с позиций авантюризма». Это значит:

А. В области сельского хозяйства:

Задержать дальнейшую коллективизацию, объяснив крестьянам пределы ресурсов; от сплошной коллективизации перейти к отбору, сосредоточив силы на наиболее жизненных и обещающих колхозах.

Приостановить раскулачивание. Заменить его жесткой контрактацией с кулаком: развитие и обобщение нашей идеи принудительного хлебного займа (наведенной на кулака паники хватит политически года на два на обеспечение такой контрактации).

Б. В области промышленности:

Приостановить призовые скачки индустриализации; отбросить лозунг «пятилетка в четыре года»; произвести пересмотр распределения средств между потреблением и накоплением в смысле серьезного улучшения положения трудящихся масс; на деле, а не на словах перестать выгонять количество за счет качества (грозит катастрофой).

В. В области финансовой:

Жестокая финансовая дисциплина; прекращение всех непосильных расходов, хотя бы ценой приостановки многих начатых предприятий. Цель: предотвращение общего кризиса и спасение червонца.

Г. В области внешней торговли:

Использовать угрожающий рост безработицы, особенно в Германии и Англии, для получения кредитов под плановые заказы на сельскохозяйственное оборудование, машины и пр. в обмен на будущие продукты коллективизированного сельского хозяйства.

Такого рода «международная контрактация» поможет техническому оплодотворению административно созданных колхозов и облегчит непосильную нагрузку пятилетки, особенно в области сельскохозяйственных машин (последние решения).

Д. В области Коминтерна:

Прекратить авантюристскую шумиху «красных дней»; выдвинуть переходные требования, прежде всего для борьбы с безработицей; разработать вариант пятилетки в смысле самого широкого сотрудничества с промышленностью (где особенно жестока безработица и где у власти реформисты); мобилизовать на этой основе безработных и рабочий класс вообще против социал-демократического и лейбористского правительства, на основах политики единого фронта.

Е. В области партрежима:

Прекратить в СССР растворение партии в классе; осудить сталинскую «самокритику» как самую развратную форму партийно-бонапартистского плебисцита; поставить на свободное обсуждение партии генеральную линию начиная с 1923 года; на этой основе подготовить XVI съезд.

Только таким образом можно возродить ликвидированную по сути партию и сделать ее способной встретить те испытания, наступление которых ускорено политикой последнего семилетия. Иначе главная опасность может вскрыться именно со стороны партии.

Ж. В области теоретической:

Ликвидация теории социализма в одной стране; эта теория лежит в основе методов всеобщей коллективизации; призовых скачек индустриализации; она же сводит Коминтерн к роли пограничной охраны СССР (увы, плохой охраны).

Таковы самые общие идеи, которые нуждаются в серьезной разработке. При нынешнем своем положении: нелегальности, разбросанности и проч. — вряд ли оппозиция может дать эту детальную разработку. Тем важнее подчеркнуть общее направление нашей линии. Теоретическое ее обоснование дается в брошюре, которая заканчивается.

«Поддерживаем» ли мы или «не поддерживаем» центристов? Этот вопрос не надо ставить схоластически. Сейчас мы кричим руководству во всеуслышание: «стой, иначе сломаешь шею». Это тоже не поддержка. Если мы не возьмем на себя инициативу планомерного отступления с позиций авантюризма, то завтра отступление примет панический и катастрофический характер. Тогда оно перекатится через головы правых (которые, впрочем, себя обезглавили). Незачем говорить, что в случае гражданской войны или интервенции мы будем в одном ряду с центристской бюрократией против общих врагов. Речь идет, конечно, о той центристской бюрократии, которая сама не перебежит к врагам.

Некоторые товарищи пытаются дать законченную теоретическую формулу центризма и догматически определить его социальную базу; в связи с этим отрицают иногда способность центризма «леветь». Тут недоразумение. «Сущность» центризма, если тут можно говорить о сущности, состоит в постоянных передвижениях между пролетарской линией и мелкобуржуазным реформизмом и в соответственном идейном линянии. Центризм всегда либо левеет, либо правеет. Он никогда не бывает «самим собой». Не сходя, благодаря аппарату, с организованной пролетарской базы, сталинский центризм стремился опереться в борьбе против нас на середняка. Но середняк не есть база, ибо он тоже всегда переползает — между пролетарием и кулаком. «Сплошная коллективизация» есть не только авантюристская стадия левоцентризма, но в известных пределах и стихийный прорыв середняка, испуганного расправой над кулаком.

Ни на минуту нельзя забывать, что оппозиция представляет собою международное течение. В течение последнего года Европа, Америка, Китай впервые, в сущности, имели возможность познакомиться, в лице передовых коммунистических кругов, с живыми идеями и лозунгами большевиков-ленинцев. Благодаря этому произошла очень серьезная перегруппировка элементов на основе идейного межевания… Оппозиция идейно стала на ноги в международном масштабе. Политические плоды произведенной за год работы будут сказываться в ближайшее время все с большей яркостью. Завоеванное «качество» будет превращено в «количество».

Французская оппозиция, идущая в авангарде, имеет серьезный боевой еженедельник и серьезный теоретический ежемесячник. Группировка идет вокруг них. «Ля Веритэ» (еженедельник) выполняет до некоторой степени даже роль интернационального органа оппозиции.

В Испании оппозиция сделала крупнейшие успехи; сейчас большинство оппозиционеров из эмиграции вернулось домой.

Бордигисты-эмигранты издают двухнедельник «Прометео».

В Германии марксистская левая оппозиция ликвидировала наконец связь с фракцией Урбанса путем раскола Ленинбунда. Марксистская часть его должна на днях окончательно объединиться с веддингцами (платформа объединения выработана) и приступить к изданию еженедельника.

Возникшая несколько месяцев тому назад чехословацкая группа работает с большой энергией; на днях должен выйти первый номер их издания.

В Бельгии развитие тормозится внутренними трениями; прекрасная рабочая организация в Шарлеруа опирается на «Веритэ».

В Австрии выходят два оппозиционных издания. Ведутся переговоры об объединении трех групп оппозиции на общей платформе.

Вокруг «Веритэ» объединились эмигрантские группы венгров, испанцев, евреев и проч.

В Америке выходит хороший еженедельник «Милитант» в маленькой собственной типографии, которая приступает к выпуску брошюр и книг. Вокруг «Милитант» объединяется оппозиция Соединенных Штатов и Канады.

В Мексике выходит литографированный бюллетень.

В Аргентине возникшая недавно группа выпустила манифест и собирает средства на периодический орган.

Есть группы и в других государствах Южной Америки.

В Китае работают две группы левой оппозиции. Они неутомимо издают все важнейшие работы русской оппозиции на китайском языке.

В Англии недавно завязаны ценные связи.

В Париже предстоит на днях выпуск № 1 интернационального «Бюллетеня», который имеет своей задачей подготовить интернациональную конференцию.

Лозунг момента и здесь: «скорейшее и по возможности упорядоченное отступление с позиций авантюризма на позиции большевистского революционного реализма».

[Ранее 26 июня 1930 г.]

Письмо № 2[385]

Всем секциям интернациональной левой коммунистической оппозиции

Дорогие товарищи!

Редакция русского «Бюллетеня оппозиции» препровождает вам при сем составленный тов. Маркиным[386] обзор положения русской оппозиции. В основе обзора лежат несомненные данные, полученные из первых рук. Картина, нарисованная на основании этих данных, имеет поистине ужасный характер. Некоторых иностранных товарищей удерживает от решительных форм протеста опасение повредить Советской республике. Опасение это само по себе свидетельствует о правильном политическом подходе к делу. Но борьба против сталинских зверств над оппозиционерами вовсе не требует ни уличных демонстраций, ни расклейки прокламаций и пр. Буржуазное общественное мнение относится, разумеется, с полным безразличием к истреблению большевиков, и не к нему мы собираемся обращаться. Наши главные усилия должны быть направлены в сторону рабочих-коммунистов. Надо им рассказать с фактами в руках, в каких условиях левая оппозиция в СССР борется за Октябрьскую революцию. Здесь нужны величайшая настойчивость и неутомимость. Надо давлением снизу создать невыносимое положение для официального руководства компартий. А для этого нужен не единовременный торжественный протест, а систематическая работа среди рабочих-коммунистов, проникновение на собрания, рассылка писем по коммунистическим адресам, наконец, упорные и настойчивые беседы с отдельными рабочими-коммунистами. Таким путем борьба за спасение русских оппозиционеров тесно сольется с борьбой за освобождение компартий от их деморализованного руководства.

Мы твердо надеемся на то, что все секции интернациональной левой тщательно обсудят план кампании и проведут ее с необходимой энергией.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

Принкипо, 29 июня 1930 г.

Циркулярное письмо в СССР[387]

Дорогие друзья!

Несколько беглых и предварительных замечаний о XVI съезде, с протоколами которого я ознакомился крайне недостаточно.

1. В партии окончательно установлен плебисцитарный режим. Бюрократия, не смеющая ставить вопросы на разрешение масс, вынуждена иметь официального «главу» для поддержания своей монолитности, без чего она была бы обречена крушению. Партийная подготовка бонапартизма завершена.

2. В области индустриализации бюрократия под треском архилевых фраз совершенно отказалась от классовых, марксистских критериев. Ножницы промышленных и сельскохозяйственных цен объявлены буржуазным предрассудком. Ни слова о «ножницах» внутренних промышленных и мировых цен. Между тем это два важнейших критерия, определяющие удельный вес социализма внутри и вовне. Ни слова об инфляции, т. е. о денежной системе, которая есть важный показатель хозяйственного равновесия и его нарушений. Индустриализация совершается с потушенными фонарями больше, чем когда бы то ни было.

3. Возведение коллективизации на ступень социализма означает по существу запрещение следить за дифференциацией внутри колхозов и между колхозами. Деревня снова будет окрашиваться яковлевской статистикой[388] в однородный середняцко-социалистический цвет. Марксистские фонари потушены и здесь.

4. Плебисцитарная диктатура ВКП, отныне официально установленная, означает такую же диктатуру в Коминтерне, хотя бы и через посредство проконсула Молотова[389]. Плебисцитарный режим не выносит не только оппозиции, но и простого сомнения в непогрешимости руководства. В СССР это отдает окончательно официальную партию в руки государственного аппарата. В капиталистических странах это обрекает партии на непрерывные расколы и сектантски-чиновничье вырождение.

5. На профессиональные организации, связанные с компартиями, ныне целиком перенесен тот же плебисцитарный режим. Коммунистические бюрократы внутри профсоюзов не выносят (или им запрещено выносить) соприкосновения с людьми, не уверовавшими окончательно в непогрешимость плебисцитарного руководства.

6. Проживать политический капитал победоносной пролетарской революции можно долго, особенно на основе экономических успехов, автоматически обеспеченных самой революцией, — до нового большого кризиса. Но накоплять политический капитал такими методами невозможно. Это значит, что нынешний режим и связанная с ним политика чреваты новыми и новыми кризисами в Коминтерне.

Выводы:

Так как партийная масса распылена окончательно, то единственная возможность сохранить и увеличить шансы реформистского пути развития Октябрьской революции и партии Ленина требует создания правильно действующей, централизованной организации большевиков-ленинцев, вооруженной достаточными техническими средствами для систематического воздействия на общественное мнение распыленной партии.

Не меньшее значение имеет дальнейшее развитие централизованной международной фракции левой оппозиции.

Самое опасное было бы убаюкивать себя маниловскими надеждами на то, что все как-нибудь устроится само собою. Дальнейшая полупассивная политика означала бы, помимо всего прочего, постепенное физическое истребление наших лучших кадров. Политическое наступление означает лучшую самооборону. Но это наступление опять-таки требует правильной организации, рассчитанной на систематическую работу в партии.

[25 июля 1930 г.]

Циркулярное письмо в СССР[390]

Дорогие друзья!

Мы до сих пор еще не получили текст обращения к XVI съезду[391]. Насколько можем судить по косвенным сведениям, сообщаемым в письмах, обращение написано в твердом и достойном тоне, который один только и отвечает нынешней обстановке.

Организации наших иностранных единомышленников вошли в полосу роста и расширения своей деятельности. В Париже к Лиге коммунистов примкнула внушительная и серьезная группа индокитайских эмигрантов. Она устроила перед дворцом президента демонстрацию с плакатом, требовавшим отмены смертной казни для 39 индокитайских революционеров. Демонстрация, немногочисленная, но хорошо организованная, застигла полицию врасплох, длилась полчаса и вызвала бешеные статьи всей буржуазной печати. Двенадцать товарищей арестовано, из них одиннадцати индокитайцам грозят суровые тюремные кары. Коммунистическая Лига решила свой еженедельник «Веритэ» выпускать отныне два раза в неделю. Кроме того, она выпускает в большом количестве прокламации и листки.

Я уже сообщал вам, что в итальянской партии мы получили очень серьезную группу единомышленников (помимо бордигистов, которые держатся выжидательно, не решаясь делать бесповоротные шаги без Бордиги[392]). Итальянские единомышленники выпускают брошюру Т[роцкого] о «третьем периоде» на итальянском языке. В Испании должен был 1 июня выйти первый номер газеты «Против течения». В Бразилии начало выходить оппозиционное издание на португальском языке[393]. В Париже, кроме «Веритэ» и солидного ежемесячника «Ля Лютт де клясс», вышло уже три номера еврейской оппозиционной газеты[394], которая находит теперь интернациональное распространение (Соединенные Штаты, Аргентина). Только за последнее время мы завязали связи в Англии, которые обещают развиться. Чехословацкие оппозиционеры участвовали в первомайской демонстрации компартии со своим особым плакатом: «Да здравствуют советские Соединенные Штаты Европы!» Это был единственный плакат, отобранный полицией.

Наши единомышленники в капиталистических странах отличаются тем ценным качеством подлинно пролетарского революционного течения, что серьезно изучают тексты, вдумываются в вопросы, учатся ходить на собственных ногах. Есть все основания рассчитывать на то, что в течение ближайшего года мы сделаем очень крупный шаг вперед. Официальным компартиям все труднее и труднее будет отбиваться от атак оппозиции идиотскими сплетнями насчет «контрреволюционности» и проч. Путь в ВКП может открыться через Коминтерн. Это, конечно, не значит, что внутренняя работа в СССР отходит на второй план. Нет, без этой внутренней работы интернациональная оппозиция была бы крайне ослаблена. Но так как за границей отсутствуют механические препятствия для успехов оппозиции, то политические и организационные результаты оппозиционной работы могут в Европе обнаружиться и, так сказать, созреть раньше, чем в СССР. Общий вывод: несмотря на все трудности, у оппозиции есть все основания с доверием глядеть в завтрашний день.

[Июль 1930 г.]

Письмо венгерским товарищам

Дорогие товарищи!

Ваша мысль: объединить передовые пролетарские элементы венгерской эмиграции, чтобы в тесной связи с революционными элементами внутри Венгрии противопоставить ленинизм сталинизму и белакунизму, — эта мысль вытекает из всей обстановки, и ее можно только приветствовать.

Венгерская революция[395], как всякая разбитая революция, имеет обширную эмиграцию. Задачей эмиграции не раз уже бывало в истории: содействовать подготовке новой революции.

Что для этого нужно? Проверить опыт первой венгерской революции. Это значит: подвергнуть беспощадной критике руководство Бела Куна[396] и Ко. Силу большевизма, позволившую ему совершить Октябрьскую революцию, составляли прежде всего два вопроса: правильное понимание роли партии как систематического отбора наиболее выдержанных и закаленных элементов класса; правильная политика по отношению к крестьянству, прежде всего в области земельного вопроса. Несмотря на то что Бела Кун наблюдал Октябрьскую революцию вблизи, он не понял ее движущих сил и методов, и, когда ходом обстоятельств оказался поставлен у власти, он легкомысленно пошел на слияние коммунистов с левыми социал-демократами и, совершенно в духе русских меньшевиков, повернулся спиною к крестьянству в области земельного вопроса. Эти две роковые ошибки предопределили быстрое крушение венгерской революции в тех трудных условиях, в какие она была поставлена.

Можно учиться на ошибках. Должно учиться на поражениях. Но Бела Кун, Погани (Пеппер), Варга[397] и др. ничему не научились. Они поддерживали все ошибки, все оппортунистические шатания, все авантюристские скачки во всех странах. В Советском Союзе они принимали активное участие в борьбе против большевиков-ленинцев, в той травле, которая отражала собою наступление новой мелкой буржуазии и бюрократии на рабочих. Они поддерживали в Китае политику Сталина — Мартынова[398], которая с такой же неизбежностью привела к крушению китайской революции, с какой политика Бела Куна погубила ранее венгерскую революцию. Они — Бела Кун, Погани, Варга и др. — поддерживали политику Англорусского комитета, эту позорную капитуляцию коммунизма перед штрейкбрехерами, которая на ряд лет сломила спину британской компартии. Особенно пагубной была, пожалуй, роль Бела Куна в Германии. Во время мартовских дней 1921 года он защищал революционное «наступление», когда для него не было объективных предпосылок. В [19]23 году он вместе со Сталиным прозевал революционную обстановку. В [19]24 и [19]25 годах, когда революционная ситуация уже оказалась позади, Бела Кун защищал курс на вооруженное восстание. В [19]26 и [19]27 годах он вместе с Варгой являлся проводником оппортунистической политики Сталина — Бухарина, означавшей капитуляцию перед социал-демократией. В феврале [19]28 года Кун вместе со Сталиным и Тельманом внезапно открыл в Германии непосредственную революционную ситуацию. В течение двух последних лет злополучная политика «третьего периода» ослабляла все партии Коминтерна, в том числе и венгерскую. Если сейчас, когда мировой кризис ставит перед коммунизмом грандиозные задачи, секции Коминтерна оказываются неизмеримо слабее, чем могли бы быть, то значительная доля вины за это падает на официальное руководство венгерской партии, которое до сих пор прикрывается заимствованным авторитетом венгерской революции, несмотря на то что именно оно ее погубило.

Борьба против бела-кунизма в Венгрии означает вместе с тем борьбу против того режима безыдейных и наглых чиновников, который чем дальше, тем больше разлагает Коминтерн. Не освободившись от бела-кунизма, пролетарский авангард никогда не сплотится в боеспособную коммунистическую партию.

Совершенно естественно, если коммунисты-эмигранты берут на себя в этих условиях инициативу теоретической помощи и политического содействия революционным борцам внутри Венгрии. С 1924 года, т. е. с начала реакции в СССР, Сталин и Молотов ввели в моду презрительное отношение к революционным «эмигрантам». Одного этого факта достаточно, чтобы измерить всю глубину падения этих аппаратных вождей! Маркс и Энгельс сказали некогда, что у пролетариата нет отечества. В империалистическую эпоху эта истина приняла еще более глубокий характер. Но если так, то можно с полным правом сказать, что для пролетарского революционера нет эмиграции: эмиграция существует для него в полицейском, но не политическом смысле. В каждой стране, где есть рабочие и буржуа, пролетарий находит свое место в борьбе.

Только для мелкобуржуазного националиста «эмиграция» может представляться отрывом от политической борьбы: стоит ли, в самом деле, соваться в чужие дела? Для интернационалиста дело пролетариата в каждой стране есть не чужое, а свое дело. Передовые венгерские рабочие тем лучше могут оказать помощь революционной борьбе внутри Венгрии сейчас и в дальнейшем, чем теснее они свяжутся с революционным движением той страны, в которую их забросила судьба. Именно рабочие-«эмигранты», воспитанные левой оппозицией, т. е. большевиками-ленинцами, могут составить лучшие кадры возрожденной венгерской компартии.

Создаваемый вами орган имеет своей задачей связывать передовых венгерских рабочих, рассеянных в разных странах не только Европы, но и Америки. Связывать их не для того, чтобы отрывать их от классовой борьбы тех стран, в которых они находятся, а, наоборот, чтобы звать их к участию в этой борьбе, чтобы учить их использовать свое эмигрантское положение для расширения своего кругозора, для освобождения от национальной ограниченности, для самовоспитания и закала в духе пролетарского интернационализма.

От всей души желаю вам успеха!

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

Принкипо, 1 августа 1930 г.

Письмо группе китайских эмигрантов

Дорогие товарищи![399]

1. Я получил ваше письмо от 17 июня за подписью «Петр». Вы спрашиваете, достаточно ли мне понятен ваш английский язык? Вполне понятен. Во всяком случае, ваш английский язык неизмеримо лучше моего. Поэтому я вам отвечаю по-русски.

2. Я сегодня внимательно и с карандашом в руках прочитал три документа: а) Открытое письмо тов. Чен Дусю[400] от 10 декабря 1929 г., б) Открытое письмо Ли Юрце[401] от января 1930 г. и, наконец, в) Ваше письмо ко мне с приложением критики ошибок группы Ли Юрце. Общий мой вывод: ни программных, ни стратегических разногласий нет. Есть оттенки, отчасти академического характера, отчасти тактического. Эти оттенки чрезвычайно преувеличиваются и вами и тов. Ли Юрце. Оснований для раздельного существования всех трех групп я решительно не вижу.

3. С вашей организационной постановкой вопроса согласиться никак нельзя. Вопрос объединения вы сводите к тому, что другие группы должны признать свои ошибки перед вами, и тогда вы их допустите в ряды вашей организации. Дорогие товарищи, вы слишком рано начинаете подражать сталинскому аппарату. Политически вопрос стоит так: единомышленники или идейные противники? Если противники, тогда не может быть речи об объединении. Если же единомышленники, тогда недопустимо и недостойно стремиться унизить другую группу, прежде чем объединиться с ней. Эта политика «престижа» составляет характерную черту московских мандаринов[402]. Пересаживать эти нравы в ряды левой оппозиции — значит отравлять ее худшим ядом с детских лет.

4. Вы, к сожалению, не пишете ничего конкретного насчет ваших будущих отношений к группе Чен Дусю. Его письмо от 10 декабря 1930 года представляет собой прекрасный политический документ. У Чен Дусю есть большой политический опыт, которого не хватает большинству китайских оппозиционеров. Можно возразить, что в этом опыте были большие ошибки. Это бесспорно. Но ясно понятые и открыто признанные ошибки составляют драгоценный политический опыт и помогают избегать ошибок в дальнейшем.

Примечание. Когда я говорю о признании ошибок, я имею в виду программные и стратегические ошибки, совершенные в событиях революции. Такие ошибки необходимо открыто признать и разъяснить. Это не имеет ничего общего с требованием, какое вы предъявляете Ли Юрце, чтобы он признал свои ошибки по отношению к вашей организации, т. е. чтобы он постоял на коленях перед порогом вашей редакции.

5. Все три группы представляют собой слабые пропагандистские организации. 25 членов, 100 членов или 300 членов — разница эта имеет, конечно, значение, но все же здесь количество еще не переходит в качество. Между тем существование трех групп, которые вынуждены искать разногласия, чтобы оправдать раскол, является величайшим препятствием на пути развития оппозиции, ибо сбивает с толку рабочих.

Объединение необходимо. Оно может быть достигнуто путем совместной выработки краткой объединительной платформы и созыва объединительного съезда на основах общей нормы представительства. Если бы вопреки ожиданиям при выработке платформы встретились затруднения, то Интернациональное бюро могло бы прийти на помощь. Это есть единственно правильный и здоровый путь объединения. Большевистская партия, которая в 1917 году была не пропагандистской группой, а могущественной силой с большим историческим прошлым, объединилась таким образом с революционными интернационалистами, имевшими несколько организаций в разных частях страны. Никаких покаяний никто ни от кого не требовал, никаким унижениям никто никого не подвергал. Эти недостойные нравы введены были Зиновьевым и Сталиным после 1928 года.

С объединением необходимо поторопиться также и для того, чтобы объединенная китайская оппозиция могла принять участие на международной конференции большевиков-ленинцев.

6. Получаете ли вы «Бюллетень» русской оппозиции? Ближайший номер будет посвящен главным образом китайским делам[403].

Я с большим нетерпением буду ждать вашего следующего письма, в котором вы обещаете дать характеристику положения в стране и в партии.

Чрезвычайно большое значение имеет правильная позиция левых оппозиционеров по отношению к нынешнему крестьянскому («советскому») движению.

Есть ли сейчас надежда на то, что крестьянская война сомкнется с рабочим движением? Это вопрос гигантской важности. Теоретически не исключено резкое ускорение революционного подъема в городах под влиянием крестьянского восстания. Если б это произошло, то крестьянское восстание получило бы совсем другое объективное значение. Наша задача, разумеется, не в том, чтобы растворяться в крестьянском восстании, наивно идеализируя его, а в том, чтобы разъяснить его действительный смысл и вытекающие из него перспективы рабочим и попытаться поднять таким образом их дух. Одновременно с тем мы должны защищать восставших, их требования, их программу перед общественным мнением рабочего класса и городской бедноты от лжи, клеветы и травли помещиков, бюрократов и буржуазии. На этой основе, и только на этой основе мы должны разоблачать шарлатанство официального руководства Коминтерна, которое говорит об установлении в Китае «советской власти» — без диктатуры пролетариата, даже без активного участия рабочих в движении.

Я надеюсь, что Интернациональное бюро выпустит на эту тему Манифест к китайским коммунистам.

22 августа 1930 г.

Письмо в СССР[404]

Дорогой друг!

Получили вашу открытку и ваше письмо и очень обрадовались. Это первая от вас непосредственно идущая весть. Жаль, что ни чего не пишете о здоровье и общем самочувствии. Политическое самочувствие у нас бодрое, несмотря на новую капитулянтскую полосу, о которой вы сообщаете. Чем оно вызывается? Общие причины заложены глубоко. В политическом смысле процесс подготовки термидора состоит в разбронировании революционного класса. В основном это достигается мелкобуржуазным перерождением широчайших кругов аппарата (через все зигзаги). Но этот процесс дополняется механическим крошением и дроблением тех революционных позвоночников, которые сохраняются в целом. Эту работу выполняет с большим успехом сталинский аппарат. Между оппозицией и официальным аппаратом — бесчисленные посредствующие звенья и связи. Внутренних связей оппозиция почти лишена. Все это приводит к тому, что одновременно происходят два прямо противоположных процесса: в то время как в партии и рабочем классе нарастает величайшая тревога, пробуждается критика и подготовляется спрос на марксистское освещение обстановки и на ленинское руководство, кадры оппозиции первого призыва размагничиваются, выдыхаются, отчасти прямо «испакощиваются». В этом и состоит дополнительное разбронирование пролетариата. Какую силу сопротивления, какой авторитет, какой политический вес могут иметь в глазах рабочих все эти Карлы[405], Иваны Никитичи[406], большие и малые? Они превратили себя в навоз для удобрения почвы, которая пускает ростки термидора. Только. Только. Это значит, что двойные и тройные обязанности ложатся на тех, кто не изменяет. Новая группа капитулянтства сложилась вместе со сплошной коллективизацией и, силою энергии, дозревает или, вернее, догнивает, только теперь несмотря на то, что энтузиазм сплошной коллективизации все больше превращается в похмелье.

Одновременно с этим множатся симптомы того, что даже в аппарате возрождается интерес к оппозиции и прямое сочувствие ей. Статья Ярославского[407] была написана специально для борьбы с этим возрождением старых, по[…][408]

[Лето 1930 г.]

О Яковлеве[409]

Жонглирование старыми цитатами ведется всей вообще эпигонской школой в особой плоскости, которая нигде не пересекается с реальным историческим процессом. Когда же противникам «троцкизма» приходится заниматься анализом действительного развития Октябрьской революции, притом заниматься серьезно и добросовестно, — что с некоторыми из них все же иногда случается, — то они неизбежно приходят к формулировкам в духе отвергаемой ими теории. Самое яркое доказательство этому мы находим в работах Я. Яковлева, посвященных Октябрьской революции. Вот как формулирует взаимоотношения классов старой России этот автор, ныне один из столпов правящей фракции[410], несомненно более грамотный, чем другие сталинцы, и прежде всего — чем сам Сталин.

[ «]…Мы видим двойную ограниченность крестьянского восстания (март — октябрь 1917 г.). Поднявшись на ступень крестьянской войны, оно не преодолело своей ограниченности и не вырвалось за рамки непосредственной задачи уничтожения соседнего помещика, оно не превратилось в организованное революционное движение, не преодолело свойственного крестьянскому движению характера стихийного бунта.

Крестьянское восстание, взятое само по себе, — восстание стихийное, ограниченное целями разгрома соседнего помещика, — не могло победить, не могло уничтожить враждебной крестьянству государственной власти, поддерживавшей помещика. Поэтому победить аграрное движение могло только в том случае, если бы его возглавил соответствующий класс города… Вот почему судьба аграрной революции решилась в конечном счете не в десятках тысяч деревень, а в сотнях городов. Только рабочий класс, нанеся решительный удар буржуазии в центрах страны, мог сделать победоносным крестьянское восстание, только победа рабочего класса в городе могла вырвать крестьянское движение из рамок стихийной стычки десятков миллионов крестьян с десятками тысяч помещиков, только победа рабочего класса, наконец, могла заложить основу новому типу крестьянской организации, связывающей бедное и среднее крестьянство не с буржуазией, а с рабочим классом. Проблема победы крестьянского восстания была проблемой победы рабочего класса в городе.

Когда рабочие в октябре нанесли решительный удар правительству буржуазии, они тем самым попутно разрешили и проблему победы крестьянского восстания[»].

И далее:

[ «]…В том-то и дело, что в силу исторически сложившихся условий буржуазная Россия в 1917 году выступила в союзе с помещиком. Даже наиболее левые фракции буржуазии, как меньшевики и эсеры, не шли дальше организации выгодной для помещиков сделки. В этом мы имеем важнейшее отличие условий русской революции от революции французской, происходившей сто с лишком лет тому назад… Крестьянская революция не могла победить в 1917 г. как революция буржуазная (именно! — Л. Т.). Перед ней стояло два пути. Или разгром под ударами соединенных сил буржуазии и помещиков, или — победа в качестве движения, сопутствующего и подсобного к пролетарской революции. Рабочий класс России, приняв на себя миссию французской буржуазии Великой Французской революции, приняв на себя задачи возглавления аграрной демократической революции, получил возможность победоносной пролетарской революции[»] (Крестьянское движение в 1917 году. Госиздат, 1927. С. X–XI, XI–XII).

Каковы основные элементы рассуждений Яковлева? Неспособность крестьянства к самостоятельной политической роли; вытекающая отсюда неизбежность руководящей роли городского класса; недоступность для русской буржуазии роли вождя аграрной революции, вытекающая отсюда неизбежность руководящей роли пролетариата; приход его к власти в качестве вождя аграрной революции; наконец, диктатура пролетариата, опирающаяся на крестьянскую войну и открывающая эпоху социалистической революции. Этим в корне разрушается метафизическая постановка вопроса о «буржуазном» и «социалистическом» характере революции. Суть дела состояла в том, что аграрный вопрос, составляющий основу буржуазной революции, не мог быть разрешен при господстве буржуазии. Диктатура пролетариата выступает на сцену не после завершения аграрно-демократической революции, а как необходимое предварительное условие ее завершения. Словом, мы имеем в этой ретроспективной схеме Яковлева все основные элементы теории перманентной революции, как она была формулирована мною в 1905 году. У меня дело шло об историческом прогнозе. Яковлев через 22 года после первой революции, через 10 лет после Октябрьской подводит итоги событиям трех революций, опираясь на черновую работу целого штаба молодых исследователей. И что же? Яковлев почти дословно повторяет мои формулировки 1905 года.

Как же относится, однако, Яковлев к теории перманентной революции? Так, как полагается относиться каждому сталинскому чиновнику, который хочет сохранить свой пост и даже пробраться на более высокий. Но каким же образом Яковлев примиряет в таком случае свою оценку движущих сил Октябрьской революции с борьбой против «троцкизма»? Очень просто: он о таком примирении нисколько не заботится. Как иные либеральные царские чиновники признавали теорию Дарвина и в то же время аккуратно являлись к принятию святого причастия, так и Яковлевы покупают право высказывать иногда марксистские мысли ценою участия в ритуальной травле против перманентной революции. Таких примеров можно бы привести десятки.

Остается еще прибавить, что цитированную выше работу по истории Октябрьской революции Яковлев выполнил не по личной инициативе, а в силу особого постановления Центрального комитета, причем тем же постановлением возлагалась на меня обязанность редактора работы Яковлева[411]. Тогда еще ждали выздоровления Ленина и никому из эпигонов не приходило в голову поднимать фальшивый спор о перманентной революции. Во всяком случае, в качестве бывшего, вернее, предполагавшегося редактора официальной истории Октябрьской революции я могу с полным удовлетворением констатировать, что, сознательно или бессознательно, автор ее пользуется по всем спорным вопросам дословными формулировками самой запретной и самой еретической моей работы о перманентной революции («Итоги и перспективы»)[412].

Правда, в 1909 году Ленин цитирует мои «Итоги и перспективы» в статье, посвященной полемике против Мартова[413]. Однако нетрудно было бы показать, что Ленин берет эти цитаты из вторых рук, т. е. у того же Мартова. Только так и можно объяснить некоторые из его возражений мне, покоящихся на явных недоразумениях.

В 1919 году советское издательство выпустило мои «Итоги и перспективы» отдельной брошюрой. К этому приблизительно времени относится то примечание к сочинениям Ленина, которое гласит, что теория перманентной революции стала особенно знаменательна «теперь», после Октябрьского переворота. Читал ли или хотя бы только просматривал Ленин мои «Итоги и перспективы» в 1919 году? Ничего не могу сказать. Я лично все время находился в разъездах, посещал Москву урывками, и во время свиданий с Лениным — тогда, в разгар Гражданской войны — нам обоим было не до фракционных теоретических воспоминаний. Но А.А. Иоффе[414] в тот именно период имел с Лениным беседу о теории перманентной революции. Об этой беседе Иоффе рассказывал в своем предсмертном письме ко мне (см. «Моя жизнь», изд. «Гранит», т. 2, стр. 284). Можно ли показание А.А. Иоффе истолковать таким образом, что Ленин в 1919 году впервые ознакомился с «Итогами и перспективами» и признал правильность заключавшегося в них исторического прогноза? На этот счет я ничего не могу предложить, кроме психологических догадок. Убедительность этих последних зависит от оценки спорного вопроса по существу. Слова А.А. Иоффе о том, что Ленин признал мой прогноз правильным, покажутся непонятными человеку, воспитанному на теоретическом маргарине послеленинской эпохи. Наоборот, кто продумает действительное развитие мысли Ленина в связи с развитием самой революции, тот поймет, что Ленин в 1919 году должен был дать, не мог не дать, новую оценку теории перманентной революции, отличную от той, которую он давал в разное время до Октябрьской революции, отрывочно, мимоходом, иногда явно противоречиво, на основании отдельных цитат, ни разу не подвергая рассмотрению мою позицию в целом.

Для того чтобы признать в 1919 г. мой прогноз правильным, Ленину не было никакой надобности противопоставлять мою позицию своей собственной. Ему достаточно было взять обе позиции в их историческом развитии. Незачем здесь снова повторять, что то конкретное содержание, которое Ленин давал каждый раз своей формуле «демократической диктатуры» и которое вытекало не столько из этой гипотетической формулы, сколько из анализа реальных изменений в соотношении классов, — что это тактическое и организационное содержание навсегда вошло в инвентарь истории как классический образец революционного реализма. Почти во всех тех случаях, по крайней мере во всех важнейших, где я тактически или организационно противопоставлял себя Ленину, правота была на его стороне. Именно поэтому я не видел никакого интереса вступаться за свой старый исторический прогноз, пока могло казаться, что дело касается только исторических воспоминаний. Вернуться к вопросу я увидел себя вынужденным только в тот момент, когда эпигонская критика теории перманентной революции стала не только питать теоретическую реакцию во всем Интернационале, но и превратилась в орудие прямого саботажа китайской революции.

[Лето 1930 г.]

Письмо членам китайской оппозиционной коммунистической группы «Октябрь»[415]

Дорогие товарищи!

Ваше письмо (т. е. письмо группы «Октябрь») от 27 июля я получил. Отвечаю вам на него очень кратко, так как одновременно с этим Бюро Интернациональной оппозиции намерено высказаться в особом Манифесте по вопросу о положении в Китае[416]. Здесь я хочу лишь кратко повторить то, что я писал уже другим группам.

1. Интернациональное бюро не заняло никакой позиции в пользу одной из китайских групп левой оппозиции против другой. Объясняется это тем, что все те данные, которыми мы располагаем, не свидетельствуют о наличии каких-либо серьезных разногласий, оправдывающих расколы.

2. Таким образом, ни одна из китайских левооппозиционных групп не может считать себя представительницей Интернациональной левой оппозиции в противовес другим группам.

3. Это относится и к группе т. Чен Дусю. Недавно мы получили на английском языке «Открытое письмо» т. Чен Дусю от 10 декабря прошлого года. В этом письме т. Чен Дусю занимает по всем основным вопросам позицию, вполне совпадающую с нашей общей позицией. Я не вижу поэтому оснований, почему некоторые китайские товарищи продолжают называть группу т. Чен Дусю «правой». Никаких фактов или документов в подтверждение этой оценки ни одна из групп нам не сообщила.

4. Мы считаем поэтому необходимым сделать открытую и честную попытку объединения всех четырех групп левой оппозиции на общей принципиальной основе. Интернациональное бюро обратится в ближайшие дни ко всем четырем группам с предложением создать согласительную комиссию для выработки основных тезисов платформы и организационных методов объединения.

5. По вопросу о Национальном Собрании я уже высказался в статье[417]. Некоторые китайские товарищи хотят в этом вопросе расколоть каждый волосок на четыре части. Если в этом вопросе, как и в других вопросах, действительно имеются какие-либо принципиальные разногласия (чего я лично совершенно не думаю), то эти разногласия должны будут обнаружиться при выработке тезисов платформы. После получения разных формулировок Интернациональное бюро может оценить действительную глубину разногласий. Мы, однако, твердо надеемся, что получим не конкурирующие формулировки, а одну общую, на основе которой и произойдет объединение всей китайской левой коммунистической оппозиции. 1 сентября 1930 г.

P. S. Посылаю вам это письмо в двух экземплярах, из которых один передайте сейчас же т. Чен Дусю, адрес которого мне неизвестен.

Ответ болгарским товарищам[418]

Дорогие друзья!

Вы спрашиваете меня, как оппозиция смотрит на дальнейшее развитие СССР, на судьбу ВКП и на ее задачи. (Я не знаю, доходит ли до вас наш Бюллетень, выходящий ежемесячно в Париже. Мы пытаемся давать в нем ответы на поставленные вами вопросы.)[419] Здесь постараюсь как можно короче и точнее сформулировать нашу точку зрения.

Что составляет сущность режима СССР? Перечислим его основные элементы: а) советская система как государственная форма, б) диктатура пролетариата как классовое содержание этой государственной формы, в) руководящая роль партии, в руках которой сосредоточиваются все нити диктатуры, г) экономическое содержание диктатуры пролетариата: национализация земли, банков, заводов, транспорта и пр[очего] и монополия внешней торговли, д) военная опора диктатуры: Красная армия.

Все эти элементы тесно связаны друг с другом, и при выпадении одного из них может разрушиться вся система. Не может быть никакого сомнения, что слабейшим звеном является сейчас партия, краеугольный элемент всей системы.

Существует ли еще в СССР диктатура пролетариата? Да, несмотря на все, существует. При всей гибельности своей политики, хозяйственного дерганья вправо и влево, правительство продолжает охранять национализацию средств производства и монополию внешней торговли. Переход власти в руки буржуазии не мог бы произойти иначе, как путем контрреволюционного переворота. Между тем возрождение диктатуры пролетариата мыслимо еще мирным путем. Заранее, априорно измерить вероятность мирного возрождения диктатуры нельзя. Нужна проверка событий. Силы пролетарской диктатуры должны обнаружиться на деле, в живом испытании, в борьбе. Такое испытание может быть создано как ростом внутренних противоречий, так и толчком извне (блокада, война).

Выше сказано, что партия представляется сейчас слабейшим звеном. Между тем в общей системе партия есть наиболее решающее звено. Речь идет о партии как о партии, т. е. как о добровольном отборе пролетарского авангарда, а не как о системе аппаратов, сливающихся с государством. Можно сказать с известным правом, что партия как партия сейчас не существует. Основные функции партии — коллективная выработка взглядов и решений, свободный выбор должностных лиц и контроль над ними — окончательно ликвидированы.

Если же мысленно выключить партию из советской системы, то вся система рассыплется в короткий срок на части. Освободившись от контроля партии, тресты очень скоро перешли бы на положение государственно-капиталистических, а затем и частно-капиталистических предприятий. Трения между профсоюзами и трестами превратились бы в классовую борьбу. Государство стало бы органом трестов и банков. Монополия внешней торговли была бы продырявлена во многих местах, прежде чем быть отмененной. Соответственную эволюцию проделала бы и Красная армия. Все это, конечно, сопровождалось бы рядом потрясений и вспышек гражданской войны.

Но раз партия как партия уже не существует, то не являются ли указанные выше процессы вырождения и гибели режима неизбежными, и притом в короткий срок? Дело, однако, в том, что в этой официальной «партии», которая вместе с комсомолом охватывает свыше четырех миллионов душ, чтобы обрекать их на молчание и послушание, в этой грандиозной распыленной толпе, скованной бюрократическим аппаратом, рассеяны элементы двух партий. Беседовские, Крюковы, Агабековы показывают, как из официальной компартии вылупляется партия контрреволюционного переворота, элементы которой находятся на разной стадии созревания. Симметричный процесс происходит на противоположном, т. е. пролетарском полюсе партии, прежде всего в лице левой оппозиции. Рыхлая масса, скованная аппаратом, дифференцируется в двух направлениях. Ведя бешеную борьбу против левой оппозиции, которая для него была и остается главным врагом, аппарат оказывает прямую поддержку термидорианцам. Вопрос «кто кого?» будет непосредственно разрешаться не экономической статистикой социалистической и капиталистической тенденций хозяйства, а соотношением сил пролетарского и термидорианского флангов нынешней так называемой партии.

Осью кристаллизации для пролетарских элементов партии является левая оппозиция. Она сейчас слаба, в том смысле, что между ее кадрами и между тяготеющими к ней элементами рабочего класса нарушены все связи. Борьба за восстановление этих связей, т. е. упорная, нелегальная работа по восстановлению большевистской партии, является основной, важнейшей, неотложной обязанностью каждого большевика.

При первом же большом испытании обнаружится, что сталинская бюрократия не имеет социальной опоры. Она повиснет в воздухе между термидорианцами и большевиками. Кристаллизация левого крыла произойдет тем быстрее, чем лучше подготовлены его кадры, чем больше у них нелегальных связей с рабочими. При прочих равных условиях (международная обстановка, внутреннее положение) судьба диктатуры пролетариата будет зависеть от соотношения сил пролетарского и термидорианского флангов нынешней официальной партии. Предсказать результат заранее нельзя. Нужно сделать все для того, чтобы он оказался благоприятным.

Допустим, однако, на минуту, что победит термидорианский фланг. Это будет означать ликвидацию диктатуры пролетариата и крутой сдвиг страны на путь капитализма. И в этом гипотетическом случае работа левой оппозиции сохраняет всю свою силу, ибо сохраняет преемственность революционной партии. При помощи советского государства партию создать нельзя. При помощи революционной партии пролетариата можно создать второе советское государство, если бы первое потерпело крушение.

Но задачи оппозиции определяются не только положением в ВКП. Коминтерн в целом стал орудием центристской бюрократии, которая подрывает и губит коммунизм, ухудшая тем самым положение Советской республики. Оппозиция окончательно стала международным фактором, и в этой перспективе надо рассматривать и ее работу внутри СССР. (Интернациональные задачи оппозиции также освещаются нашим «Бюллетенем» № 15–16, который должен появиться на днях [и] посвящен, главным образом, характеристике положения и задач международной левой оппозиции[420]. К этому номеру я вас и отсылаю.)

4 октября 1930 г.

Необходимое предупреждение[421]

Все более критическое положение сталинской фракции в СССР и в Коминтерне (ее идейная база совершенно подкопана, и это будет обнаруживаться все яснее с каждым днем) и несомненные успехи левой коммунистической оппозиции толкают сталинцев на путь дальнейшего обострения борьбы против нас. Борьба эта принимает и будет принимать различные формы, которые можно свести к трем основным: а) физическая расправа, б) клевета, в) провокация.

Физическая расправа приводит в СССР к легальным убийствам большевиков-ленинцев: (Блюмкин, Силов[422], Рабинович[423]) через ГПУ, т. е. через посредство Агабековых или Ягод, которые ничем от Агабековых не отличаются. В Китае и в Греции убийства производятся из-за угла. В других странах дело не дошло до убийства, остановившись пока на налетах и побоях (напр[имер], в Лейпциге).

Клевета принимает, в свою очередь, разнообразные формы, сохраняя свой неизменно подлый характер. Так, Блюхер по приказу Сталина говорил о двух дезертирах-«троцкистах» из Красной армии на Дальнем Востоке. Советские газеты писали о железнодорожном саботаже троцкистов и об устройстве ими крушения поездов. Такие и подобные сообщения, фабрикуемые под непосредственным руководством Сталина (в этой области он особенно силен), пускаются в оборот систематически. Цель их ясна: подготовить дальнейшие кровавые расправы над безукоризненными революционерами, не согласными предавать Октябрьскую революцию.

В Европе эта клевета имеет по необходимости более осторожный и более туманный характер: «контрреволюционер», «против обороны СССР», «поддерживаю социал-демократию» и т. д. Дробя, отравляя и ослабляя пролетарский авангард, сталинцы силятся воспрепятствовать сближению между левой оппозицией и пролетарской базой партии, ибо такое сближение, совершенно необходимое для успехов коммунизма, нанесло бы жестокий удар аппаратному господству Сталина. Здесь еще раз подтверждается, что сталинский режим стал главной помехой как развития СССР, так и развития Коминтерна.

Третья форма борьбы — провокация — чрезвычайно облегчается тем, что дело идет о членах одной и той же партии. ГПУ наводняет оппозиционные ячейки, группы, колонии ссыльных и проч. своими агентами, которые затем каются или подбивают к покаянию других. Эти же агенты ГПУ подбрасывают оппозиции действительных или мнимых «врангелевских офицеров»[424], дезертиров, железнодорожные крушения, подготовляя таким образом кровавые расправы.

Несомненно, что по мере роста международной оппозиции метод провокации будет все шире применяться по отношению и к другим национальным секциям. Здесь открывается поле величайших опасностей. Сталин уже успел показать, что в борьбе с левой оппозицией он не останавливается ни перед чем, в том числе и перед блоком с буржуазной дипломатией и буржуазной полицией. Условия высылки тов. Троцкого в Турцию говорят сами за себя. Соглашение Сталина и Тельмана с социал-демократическим правительством о недопущении тов. Троцкого в Германию, переговоры на ту же тему Кашена[425] с Беседовским и Довгалевским[426], блок Сталина с немецким издателем клеветнической книги Керенского, скандальный характер высылки нашего друга Андрея Нина, вождя испанских коммунистов, в реакционную Эстонию, — все это лишь небольшая частица подвигов такого рода. Итальянские сталинцы называли в печати конспиративные имена оппозиционеров, ставя их таким образом под удары полиции. Незачем прибавлять, что Агабековы, которыми кишат органы ГПУ, дрессированные для борьбы с большевиками-ленинцами, вполне способны выдавать оппозиционеров в руки капиталистической полиции: за это им во всяком случае не грозит со стороны Сталина кара.

Оппозиция, таким образом, все больше попадает под одновременные, а иногда и объединенные удары сталинской агентуры и буржуазной полиции, причем не всегда можно различить, откуда именно исходит удар. Так, в самые последние дни в центральные органы оппозиции пытались проникнуть под видом оппозиционеров два агента-провокатора, относительно каждого из которых не легко решить, выполняет ли он задания польской охранки, французской полиции или агентуры Сталина. Такие случаи будут, несомненно, умножаться.

Наши лейпцигские товарищи проявили замечательную выдержку, отказав социал-демократической полиции, явившейся по вызову соседей, назвать имена напавших на квартиру тов. Бюхнера[427]. Суда над преступлениями сталинской агентуры мы ждем не от социал-демократической полиции, а от коммунистических рабочих. Но совершенно очевидно, что если нападения и случаи провокации будут учащаться, то они неизбежной логикой борьбы и независимо от нашей воли будут становиться достоянием гласности, не говоря уже о том, что очередной Агабеков, перебежав в лагерь капитала, расскажет в печати о сталинских заговорах против оппозиции, как Беседовский рассказал о своих переговорах с Кашеном. Совершенно ясно, какую отраву вносят такого рода действия в среду рабочих и какой ущерб причиняют они в последнем счете интересам СССР и престижу Коминтерна.

Каково же должно быть поведение оппозиции пред лицом этих фактов насилия, клеветы и провокации?

1. Мы руководствуемся в нашей политике не слепым чувством мести по отношению к сталинской агентуре, а политической целью: скомпрометировать преступные методы и их авторов в глазах коммунистических рабочих.

2. Мы тщательно избегаем таких шагов, которые могли бы — хотя бы по прямой вине сталинцев — нанести прямой или косвенный ущерб СССР или Коминтерну; но мы ни на минуту не отождествляем ни СССР, ни Коминтерн со сталинской фракцией.

3. Делая все от нас зависящее, чтобы гнусности сталинской агентуры против нас не могли быть использованы классовым врагом против революционного пролетариата, необходимо в то же время каждый факт насилия, клеветы и провокации, строго проверенный и очищенный от всякого преувеличения, доводить до сведения рядовых коммунистов путем устных бесед, циркулярных писем и выступлений на партийных собраниях.

4. После каждого нового случая, способного всколыхнуть революционную совесть рабочих-коммунистов, необходимо снова и снова разъяснять и повторять, что левая коммунистическая оппозиция хочет лишь открытой и товарищеской идейной борьбы в интересах пролетарской революции и что оппозиция неутомимо призывает членов партии установить честные формы идейной борьбы, без чего невозможна выработка подлинных революционеров.

5. При выборах делегатов на конференции, редакторов, членов местных и центральных органов оппозиции и пр. и пр. надо тщательным образом проверять прошлое кандидатов, чтобы не допустить проникновения агентов-провокаторов. Одной из лучших форм проверки является опрос рабочих, с которыми данное лицо находилось в длительном соприкосновении.

6. В тех случаях, когда до сведения оппозиционной организации дойдет о новом акте насилия или провокации, затеваемом или проводимом сталинской агентурой, может оказаться целесообразным письменно предупредить руководящие органы официальной компартии о том, что ответственность за готовящееся преступление мы возложим перед лицом рабочих-коммунистов на руководителей.

7. Обо всех случаях указанного выше характера необходимо оповещать Интернациональный Секретариат с точным обозначением всех обстоятельств дела, имен участников и пр. Это даст нам возможность вести кампанию в международном масштабе.

Мы нисколько не сомневаемся, — и порукой за это является весь прошлый опыт революционного движения, — что если все наши секции проявят необходимую выдержку, настойчивость и бдительность в борьбе, то отравленные методы сталинизма обратятся против него самого и послужат только к укреплению позиции большевиков-ленинцев.

[12 октября 1930 г.]

Письмо членам болгарской группы «Освобождение»[428]

Дорогие товарищи! Ваш манифест я получил своевременно. Болгарский язык не представляет никаких затруднений. С помощью небольшого болгарско-французского словаря и при некотором содействии с моей стороны сын переводит манифест на русский язык. Я в настоящий момент занят очень неотложной работой, которую надеюсь закончить в течение ближайшей недели, после чего напишу вам подробнее о манифесте. При первом, очень беглом чтении он произвел на меня вполне благоприятное впечатление. Некоторая неясность осталась у меня в синдикальном вопросе[429]. Но об этом смогу написать лишь после второго, очень внимательного чтения.

То обстоятельство, что вы подготавливаете выход еженедельной газеты[430], чрезвычайно отрадно, ибо свидетельствует об активных настроениях в вашей среде.

Номера 1 и 9 «Бюллетеня» были вам посланы, но, очевидно, не дошли. Я поручу сыну послать вторично, сообразуясь с вашими указаниями.

Чем объясняется, по вашему мнению, что товарищу Нав[иллю] не дали возможности остановиться на день в Софии? Являются ли причиной этого железнодорожно-политические правила (транзитный билет и пр.) или же какие-либо высокие политические соображения?

Заявление т. Раковского XVI-му съезду ВКП можно вам переслать, как только вы сообщите подходящие адреса. Заявление прекрасное. По всем имеющимся у нас сведениям, авторитет т. Раковского, очень высокий и ранее, поднялся теперь на исключительную высоту. Он является сейчас в полном смысле слова осью русской оппозиции. На фоне бюрократического чинопочитания, холопства, капитулянства и всякого вообще вероломства мужественная твердость Раковского внушает уважение даже врагам. Болгарские революционеры имеют полное право гордиться тем, что дали русской и мировой революции такую фигуру.

К сожалению, здоровье Христиана Георгиевича неблагополучно. У него было несколько сердечных припадков. В благоприятные климатические условия его не отпускают. Я думаю, что следовало бы выпустить брошюру, посвященную биографии и характеристике Раковского. Может быть, болгарские товарищи могли бы это взять на себя? Я бы очень охотно написал к ней предисловие.

Я писал вам в свое время о своей работе, посвященной программе и стратегии Коминтерна. Тогда у меня эта рукопись была в одном лишь экземпляре. Но с того времени она переписана. Я имел при этом в виду прежде всего болгарских товарищей. Вопрос лишь в том, как переслать вам эту рукопись: она очень велика, это целая книга. По-французски эта книга должна выйти в ближайшем будущем, но, по-видимому, в очень неудовлетворительном переводе.

27 октября 1930 г.

Письмо члену итальянской коммунистической оппозиции

Итальянс[кому] тов[арищу][431]

Дорогой товарищ!

Я обращаюсь к вам сейчас по совсем особому поводу. Граф Сфорца[432], бывший министр иностранных дел в министерстве Джиолитти[433], выпустил большую книгу, посвященную характеристике различных политических деятелей, в том числе и Ленина[434]. Книга сама по себе банальна, поверхностна, но не лишена некоторого интереса, поскольку граф говорит о людях своего круга. Характеристика Ленина представляет собой, однако, исключительное сочетание глупости и подлости. На немногих страницах нагромождено почти столько же фактических ошибок, сколько и утверждений. Сфорца рисует дело так, будто Красин и Воровский делились с ним своими не только критическими, но и презрительными отзывами о Ленине[435]. Чтобы охарактеризовать вам книгу, достаточно привести одну фразу, которую Сфорца вкладывает в уста Воровского (по отношению к Ленину): «Нами руководит немецкий школьный учитель, которому сифилис оставляет еще две искры гениальности, прежде чем его убить».

Чтобы иметь возможность вложить такую гнусность в уста Воровского (которого, кстати сказать, Сфорца называет лгуном), господин граф изображает дело так, будто Воровский познакомился с Лениным только в 1917 году и относился к нему как к чужому человеку. Между тем Воровский был преданным учеником Ленина начиная с 1913 года. Фраза о сифилисе заимствована из белогвардейских писаний более позднего периода, т. е. времени болезни Ленина (сплетня о прогрессивном параличе и пр.). В тот период, к которому относится разговор Воровского с графом, сама эта сплетня еще не родилась. Этого достаточно. Все остальное, может быть, менее гнусно, но находится, в общем, на том же уровне.

Я хочу ответить графу, как и нескольким другим титулованным и нетитулованным негодяям, клеветавшим на Ленина, политическим памфлетом. Для этого мне необходима личная и политическая характеристика графа Сфорца, нет ли за этим джентльменом каких-нибудь темных, фривольных или скандальных дел? Церемониться я с ним не намерен ни в малейшей степени.

Недурно было бы заглянуть в его родословную, как по мужской, так и по женской линии. Насколько я помню, Сфорца является одним из старейших итальянских родов. Отсюда можно уже априори заключить, что среди его предков было немалое количество разного рода негодяев, грабителей, насильников и пр. Можно побиться об заклад, что среди них были и такие, которые обогатили свой род той болезнью, которую французы называют неаполитанской, а итальянцы — французской[436]. Как ни противно рыться в скандальной хронике рода Сфорца, но на этот раз это безусловно необходимо.

Не сомневаюсь, что итальянские товарищи могут сделать это в Париже с большим успехом. Чем конкретнее, точнее и сочнее будут сведения, тем лучше: этому можно посвятить одну-две странички, чтобы отбить у сиятельных господ надолго охоту писать глупости о великом революционере.

В своей книге Сфорца щеголяет своей литературной изысканностью и всесторонней образованностью. Хорошо было бы и на этот счет иметь какие-нибудь данные.

Фашисты[437] наверняка опубликовали немало документов, компрометирующих последние буржуазные министерства, в том числе министерство Джиолитти. Нет ли среди этих публикаций интересных фактов, касающихся Сфорца?

Если бы кто-либо из итальянских товарищей провел дня два в Национальной библиотеке, то он мог бы, несомненно, собрать чрезвычайно ценные данные.

Буду с нетерпением ждать от вас ответа.

Ваш Л. Троцкий

29 ноября 1930 г.

Рабоче-марксистской группе «Освобождение»[438]

Дорогие товарищи!

Только сегодня я получил возможность написать вам некоторые свои соображения по поводу вашего Манифеста. Чрезвычайно ценно, что вы изложили основные зигзаги сталинско-бухаринской политики в Болгарии, раскрыв тем самым полный параллелизм болгарской «генеральной линии» с той же линией в России, Германии, Китае и проч. Под разными меридианами, в разной форме оппортунизм и авантюризм в своем чередовании и в своем сочетании везде обнаруживали одни и те же основные черты. Для меня лично совершенно новыми были два важных факта: оппортунистический избирательный блок [19]26 года[439] и возрождение синдикального движения в том же году[440]. Было бы крайне желательно, чтобы краткий исторический очерк был составлен вами для международной печати, с более конкретным выяснением основных обстоятельств каждого этапа.

Дальше позвольте с полной откровенностью высказать некоторые свои сомнения, отчасти даже возражения. Весьма возможно, что в том или другом случае я буду ломиться в открытую дверь, т. е. возражать против взглядов или тенденций, которых вы вовсе не разделяете, как можно было бы предположить по отдельным кратким формулировкам Манифеста. Тем лучше, если окажется так. В политике лучше некоторая дружеская придирчивость друг к другу, чем неряшливость и безразличие. Лучшее качество революционной политики — ясность.

1. Вы справедливо осуждаете тактику индивидуального и группового терроризма, когда она применяется вне условий массовой революции. Но мне показалось, что вы придали вашему осуждению излишний морально-патетический характер. Вы пишете о «бесславной эпохе русских эсеров»[441]. Я бы так не сказал. В их тактике был элемент авантюризма, который мы осуждали, но мы не говорили о бесславной эпохе даже по отношению к террористическому героизму одиночек, хотя политически и предостерегали от этого пути. Бесславной партия эсеров стала с того времени, как отказалась от революционной борьбы вообще и вступила в блок с буржуазией.

2. На той же 6-й странице вы говорите об авантюризме «нелегальной коммунистической партии», а на странице 8-й говорите о радости рабочих в связи с возникновением рабочей партии[442], как «легального политического органа классового рабочего движения». Эти два места могут дать повод думать, будто вы вообще осуждаете нелегальную форму организации, принципиально противопоставляя ей легальную, как единственно достойную массового движения. Разумеется, такая точка зрения была бы в корне неверна, и я не сомневаюсь, что вы ее не разделяете. Очень может быть, что вы здесь были связаны до известной степени цензурными условиями. Разумеется, с ними приходится считаться. Но если цензура нас может вынудить говорить не все, что мы думаем, то она никогда не должна заставлять нас говорить то, чего мы не думаем, особенно когда речь идет о таком остром вопросе, как соотношение между легальностью и нелегальностью в революционном движении.

3. По тем же причинам я считаю, что апрельское покушение[443] достаточно назвать политически бессмысленным и совершенно излишне называть его сверх того еще «чудовищно-преступным». Таких уступок буржуазному общественному мнению мы не можем ни в коем случае позволять себе, как бы мы ни осуждали данный террористический акт с точки зрения революционной целесообразности. В этой связи я бы советовал прочитать письма Энгельса Бернштейну и переписку Энгельса с Марксом (по поводу покушений на Бисмарка, Наполеона III и пр. и пр.).

4. На странице 7-й вы вину за разложение синдикального движения возлагаете в равной мере на Пастухова[444] и на Димитрова, как бы оставаясь сами посередине. И здесь, как я надеюсь, дело идет лишь о не вполне удачной формулировке, отнюдь не о принципиальном разногласии между нами. Пастухов есть агент буржуазии, т. е. наш классовый враг. Димитровцы же являются путаными революционерами, сочетающими пролетарские цели с мелкобуржуазными методами. Вы говорите, что те и другие хотят быть «полными распорядителями» в синдикальном движении. Всякое течение социализма и коммунизма хочет иметь максимальное влияние в синдикальном движении. Когда ваша организация станет силой, вас тоже будут обвинять в том, что вы хотите быть «полными распорядителями» в синдикальном движении, — и я от всей души желаю вам поскорее заслужить такое обвинение. Дело идет, таким образом, не о стремлении тех и других влиять на синдикаты (это неизбежно), а о содержании тех идей и методов, которые каждая группа вносит в синдикальное движение. Пастухов стремится к тому, чтобы синдикальное движение подчинялось интересам буржуазии. Димитровцы хотят этому противодействовать, но ложной политикой помимо своей воли укрепляют успехи Пастухова. Ставить на одну доску тех и других нельзя.

5. Мне неясно, в каком смысле успехи ликвидаторского «Нового Пути»[445] могут подкрепить марксистскую группу «Освобождение» (стран[ица] 13)?

6. На странице 14-й вы пишете, что вашей задачей не является основание «некоторой новой политической рабочей группировки», конкурирующей с рабочей партией. Этому вы противопоставляете создание марксистской группы, ставящей себе чисто идейные задачи. Может быть, эта туманная формулировка также вызвана чисто цензурными соображениями. Во всяком случае, марксистская группа, которая хочет влиять на партию и на рабочее движение в целом, не может не быть политической группировкой. Это не есть самостоятельная партия, конкурирующая с официальной партией; но это есть самостоятельная фракция, которая ставит своей задачей политическое вмешательство в жизнь партии и рабочего класса.

Вот и все мои замечания. Буду очень рад услышать от вас, продвинулись ли вы несколько вперед к поставленной вами себе ближайшей цели — созданию еженедельника?

«Критика программы Коминтерна» вам до сих пор не выслана потому, что мы, будучи крайне заняты очередным номером «Бюллетеня», не успели до сих пор сверить копию с оригиналом. Не позже как дня через два мы вам вышлем рукопись.

С коммунистическим приветом и пожеланиями успехов.

P. S. Если в болгарской печати есть сколько-нибудь интересные материалы, относящиеся к биографии Раковского[446], то я очень бы просил подобрать их и прислать мне: они мне сейчас очень понадобятся. После использования они будут с благодарностью возвращены.

[29–30 ноября 1930 г.]

Монатт[447] перешел Рубикон

Смешно и неуместно ныне даже ставить вопрос о совместных действиях с Синдикалистской лигой или Комитетом синдикальной независимости. Монатт перешел Рубикон. Монат объединился с Дюмуленом[448] против коммунизма, против Октябрьской революции, против пролетарской революции вообще. Ибо Дюмулен принадлежит к лагерю особенно вредных и вероломных врагов пролетарской революции. Он это показал на деле, в наиболее злостной форме: долго терся вокруг левого крыла, чтобы в решающий момент объединиться с Жуо[449], т. е. с наиболее сервильным и развращенным агентом капитала.

Задача честного революционера, особенно во Франции, где безнаказанным изменам нет счета, — напоминать рабочим опыт прошлого, закалять молодежь в непримиримости, повторять и повторять ей историю измены Второго Интернационала и французского синдикализма, раскрывать позорную роль, выполненную не только Жуо и Ко, но особенно такими «левыми» французскими синдикалистами, как Мергейм[450] и Дюмулен. Кто не выполняет этой элементарной обязанности по отношению к новому поколению, тот навсегда лишает себя права на революционное доверие. Можно ли, например, питать хотя бы тень уважения к беззубым французским анархистам, когда они снова выводят на сцену в качестве «антимилитариста» старого шута Себастьяна Фора[451], который торговал дешевыми пацифистскими фразами во время мира и пал в объятия Мальви[452], т. е. французской биржи в начале войны? Кто набрасывает на такие факты покров забвенья, кто октроирует[453] предателям политическую амнистию, к тому мы можем относиться только как к непримиримому врагу. Монатт переступил через Рубикон. Из ненадежного союзника он стал сперва колеблющимся противником, а теперь превращается в прямого врага. Об этом мы обязаны сказать рабочим, ясно, громко, без смягчения.

Простачкам, а также некоторым хитрецам, прикидывающимся простачками, наша оценка может показаться преувеличенной и «несправедливой»: ведь Монатт объединяется с Дюмуленом только для восстановления единства синдикального движения. «Только!» Синдикалисты, мол, не партия и не «секта». Синдикалисты-де должны стремиться охватить весь рабочий класс, все его течения, на синдикальной почве можно работать рядом с Дюмуленом, отнюдь не беря ответственности ни за его прошлое, ни за его будущее. Такие рассуждения представляют собой цепь дешевеньких софизмов из числа тех, которыми любят и умеют жонглировать французские синдикалисты и социалисты, когда им приходится прикрывать не очень пахучие сделки.

Если бы во Франции существовали объединенные синдикаты, то, разумеется, революционеры не покинули бы эти организации из-за того, что в них присутствуют изменники, перебежчики, клейменые агенты империализма. Революционеры не взяли бы на себя инициативы раскола. Но, вступая в такие союзы или оставаясь в них, они направляли бы свои усилия на то, чтобы разоблачать перед массами предателей как предателей, чтобы компрометировать их на основе массового опыта, изолировать их, лишать их доверия и в конце концов помочь массе вышвырнуть их вон. Только этим и может быть оправдано участие революционеров в реформистских синдикатах.

Но Монатт ведь вовсе не работает рядом с Дюмуленом в рамках синдиката, как большевикам не раз приходилось работать рядом с меньшевиками, ведя против них систематическую борьбу. Нет, Монатт объединяется с Дюмуленом как с союзником, на общей платформе, создавая с ним политическую фракцию, или «секту», говоря языком французского синдикализма, чтобы затем повести политический поход для завоевания синдикального движения. Монатт не борется с изменниками на синдикальной почве, наоборот, он объединяется с Дюмуленом, рекламирует Дюмулена, выступает поручителем за него перед массами. Монатт говорит рабочим, что с Дюмуленом можно идти рука об руку — против коммунистов, против Профинтерна[454], против Октябрьской революции, следовательно, против пролетарской революции вообще. Такова неприкрашенная правда, и о ней мы громко должны сказать рабочим.

Когда мы определяли Монатта раньше как центриста, сдвигающегося вправо, Шамбеллан[455] сделал попытку превратить это совершенно точное научное определение в фельетонную шутку и даже попытался подбросить название центристов нам, как футболисты отбивают головою мяч. Увы, иногда при этом страдает голова! Да, Монатт был центристом, и в его центризме были заложены все элементы его нынешнего открытого оппортунизма.

По поводу казненных весной этого года индокитайских революционеров Монатт развивал задним числом следующий план действий: […][456]

С укоризненной снисходительностью школьного учителя Монатт подавал советы коммунистам и социал-демократам, как надо бороться против «колониалистов». Социал-патриоты и коммунисты являлись для него полгода тому назад людьми одного и того же лагеря, которым нужно только послушаться советов Монатта, чтобы выполнять правильную политику. Для Монатта даже не существовало вопроса о том, каким образом могут бороться с «колониалистами» социал-патриоты, которые являются сторонниками и практическими проводниками колониальной политики. Разве можно завладеть колониями, т. е. народами, племенами, расами, не расстреливая мятежников, революционеров, которые пытаются сбросить с себя подлую колониальную петлю?

Господа Жиромские[457] и им подобные при всяком удобном случае не прочь предъявить салонный протест против колониальных «зверств»; но это нисколько не мешает им принадлежать к социал-колониальной партии, которая навязала французскому пролетариату шовинистический курс во время войны, имевшей одной из своих важнейших задач сохранение за французской буржуазией ее колоний и расширение их. Все это Монатт забыл. Он рассуждал так, как если бы не было на свете ни мировой войны, ни позорного крушения Второго Интернационала, ни столь же позорного крушения французского синдикализма с его амьенским[458] ветхим заветом, как если бы не было после того великих революционных движений в ряде стран Запада и Востока, как если бы разные течения не проверили себя на деле, не показали себя на опыте.

Полгода тому назад Монатт делал вид, что он начинает историю сначала. А история за это время снова посмеялась над ним. Единомышленник французских социалистов Макдональд, которому Лузон[459] давал недавно свои несравненные советы, посылает в Индию не освободительные анкетные комиссии, а войска и расправляется с индусами подлее всякого Керзона[460]. И все негодяи британского тред-юнионизма поддерживают эту палаческую работу. Или это случайно?

Вместо того чтобы под влиянием нового урока отшатнуться от лицемерной «нейтральности», от вероломной «независимости», Монатт, наоборот, сделал новый — на этот раз решающий — шаг в объятия французских Макдональдов и Томасов[461]. С Монаттом нам больше разговаривать не о чем.

Блок «независимых» синдикалистов с открытыми агентами буржуазии имеет крупное симптоматическое значение. В глазах филистеров дело рисуется так, что представители двух лагерей сделали друг к другу шаг навстречу во имя единства, прекращения братоубийственной борьбы и прочих сладких вещей. Не может быть ничего противнее и фальшивее этой фразеологии. На самом деле смысл блока совсем другой.

Монатт представляет те элементы в среде разношерстной рабочей бюрократии, отчасти и в среде самих рабочих, которые пытались подойти к революции, но на опыте последних 10–12 лет разочаровались в ней. Почему она, видите ли, развивается такими сложными и путаными путями, приводит ко внутренним конфликтам, к новым и новым расколам, после шага вперед делает полшага, а иногда и целый шаг назад? Годы стабилизации буржуазии, годы революционного отлива накопляли разочарование, усталость, оппортунистические настроения в известной части рабочего класса. Все эти чувства созрели у группы Монатта только теперь и толкнули ее к окончательному переходу из одного лагеря в другой. По пути Монатт встретился с Луи Селье[462], у которого были свои основания повернуть свою заслуженную муниципальную спину революции. Монатт и Селье пошли рядом. Навстречу им попался не кто иной, как Дюмулен. Это значит, что в то время как Монатт передвигался слева направо, Дюмулен счел своевременным передвигаться справа налево. Чем это объясняется? Дело в том, что Монатт в качестве эмпирика — а центристы всегда эмпирики, иначе они не были бы центристами — дал выражение чувствам стабилизационного периода в такой момент, когда самый этот период стал сменяться другим, гораздо менее спокойным и устойчивым.

Мировой кризис принял гигантский размах и пока все еще продолжает углубляться. Никто не может предсказать заранее, на чем он остановится и какие политические последствия повлечет за собой. Положение в Германии крайне напряженное. Немецкие выборы внесли элемент острой тревоги не только во внутренние, но в международные отношения, показав снова, на каком жалком фундаменте стоит версальское здание. Экономический кризис перехлестнул через границы Франции, и мы видим в ней, после большого перерыва, начало безработицы. В годы относительного благополучия французские рабочие терпели политику конфедеральной бюрократии[463]. В годы кризиса они могут ей припомнить ее измены и преступления. Жуо не может не испытывать тревоги. Ему необходимо иметь левое крыло, еще более, пожалуй, чем Блюму. Для чего же существует на свете Дюмулен? Не надо, конечно, думать, будто здесь все расписано по нотам и согласовано в форме заговора. В этом нет никакой надобности. Все эти люди знают друг друга, знают, на что они способны и, в частности, в каких пределах кто из них способен леветь безнаказанно для себя и для своих патронов[464].

Дюмулен двинулся в поход в качестве левого крыла при Жуо как раз в тот момент, когда Монатт, перемещавшийся все время вправо, решился перейти Рубикон. Дюмулену нужно хоть немножко восстановить свою репутацию — при помощи Монатта и за его счет. Жуо не может иметь ничего против того, чтобы его собственный Дюмулен скомпрометировал Монатта. Таким образом, все в порядке: Монатт окончательно порвал с левым лагерем в тот момент, когда конфедеральная бюрократия почувствовала потребность прикрыть левый фланг.

Мы анализируем эти персональные передвижки не ради Монатта, который был некогда нашим другом, и, уж конечно, не ради Дюмулена, которого мы давно считаем отъявленным врагом. Нас интересует симптоматическое значение личных перетасовок, отражающих более глубокие процессы в самих рабочих массах.

Та радикализация, которую пустые крикуны провозглашали два года тому назад, несомненно надвигается сейчас. Во Франции экономический кризис наступил, правда, с запозданием; не исключено, что он пройдет в ней в смягченном виде по сравнению с Германией. Проверить это может, однако, только опыт. Но несомненно, что то равновесие пассивности, в каком находился французский рабочий класс за годы мнимой «радикализации», будет в ближайшее время уступать место возросшей активности и боевому духу. К этому новому периоду революционеры должны повернуться лицом.

У порога нового периода Монатт собирает уставших, разочаровавшихся, израсходовавшихся и переводит их в лагерь Жуо. Тем хуже для Монатта, тем лучше для революции!

Открывающийся период будет не периодом роста фальшивой нейтральности профсоюзов, а, наоборот, — периодом укрепления коммунистических позиций в рабочем движении. Левая оппозиция стоит перед большими задачами. Ее ожидают верные успехи. Что ей для этого нужно? Только одно: оставаться верной себе самой.

Но об этом в следующий раз.

Принкипо, 5 декабря 1930 г.

Замечания о работе Франка о коллективизации[465]

1. Работа очень интересна, содержит много ценных мыслей, некоторые главы и части глав хорошо разработаны теоретически. Работа удачна также в литературном отношении.

2. Политически работа очень похожа на попытку ликвидировать связи с оппозицией. К счастью для оппозиции, попытка эта опирается на ряд теоретических и фактических ошибок.

3. Наиболее ошибочный характер имеет сравнение противоречий Октябрьской революции с противоречиями коллективизации: как там условия «созрели» для диктатуры пролетариата, а не для социализма, так здесь условия «созрели» для коллективизации при недостаточности технической базы. Автор очень ругает вульгарных марксистов (т. е. «Бюллетень» русской оппозиции) за непонимание диалектических взаимоотношений между надстройкой и технической базой. На самом деле автор из марксистского применения диалектики по отношению к Октябрьской революции сделал шаблон и применяет его там, где ему совсем нет места. Диктатура пролетариата есть понятие чисто политическое, которое, как говорит теория и показал опыт, можно в известных пределах абстрагировать от экономической базы. Коллективизация сельского хозяйства объемлет экономическое содержание и без него превращается в пустышку.

Когда мы говорим, что условия России созрели для диктатуры пролетариата, то здесь имеется в виду совершенно определенный качественный и количественный факт: установление господства пролетариата в границах определенной страны. Построенная автором по аналогии фраза: условия Советского Союза созрели для коллективизации — лишена как количественного, так и качественного содержания, стало быть, всякого. Для коллективизации — на 10 %, 25 % или на 100 %? Для коллективизации с упразднением кулачества или для коллективизации как нового питомника кулачества?

На все эти вопросы автор отвечает очень условно (и постольку — он прав). Но этим он совершенно дисквалифицирует свою аналогию.

Весь вопрос идет о темпах. Отвечать по поводу предмета спора, что «условия созрели», но не говорить, для какого темпа и для какого масштаба, — это значит заменять конкретный вопрос шаблоном, хотя и хорошо замаскированным.

Автор забыл, что диктатура пролетариата не может быть ни на 10, ни даже на 90 %. Коллективизация же может быть и на 10, и на 90 %. Вся проблема укладывается на расстоянии между этими двумя полюсами. Для автора же, в той части, где он теоретизирует (полузамаскированно полемизируя с «Бюллетенем»), эта проблема исчезает.

4. Весной этого года сталинское руководство провозгласило 62 % коллективизированным и собиралось в полтора-два года коллективизировать 100 %. Не дожидаясь признания головокружения, мы крикнули в ряде писем в Россию, а позже и в «Бюллетене»: «осадите назад, иначе свалитесь в пропасть». Тогда наш критик возмутился: как можно «назад», отступления теперь уже нет. Через месяц-два Сталин заявил: если от 60 с лишком процентов останется 40 % — и то хорошо. Наш автор оперирует теперь с цифрой коллективизации в 25 %, сохраняя, однако, целиком свою «летнюю» аргументацию. Значит, отступление оказалось «возможно», притом, ни много ни мало, всего на 37 %. Но ведь это же означает чуть не десять миллионов крестьянских дворов. Скидка равняется населению Германии — пустячок! Летом считалось (по методу сакраментальной аналогии), что условия созрели для коллективизации 62 %, а теперь эти «условия» призваны отвечать только за 25 %. И то и другое — post factum. Нет ли тут, под прикрытием очень квалифицированной диалектики, недопустимого фатализма или… как бы выразиться, — теоретического хвостизма?

5. Что Советский Союз «созрел» для известной коллективизации, об этом оппозиция догадывалась давно. Вместо двусмысленной и чисто персональной защиты Троцкого (в связи с кулачеством) автор хорошо бы сделал, если бы процитировал официальные документы оппозиции как течения коммунистической мысли, именно по вопросу о коллективизации. Так полагается поступать при серьезном отношении к тому течению, к которому считаешь себя принадлежащим.

Элемент «стихийности» в коллективизации был неизбежен, но и здесь весь вопрос в степени, в количестве, в соотношении между руководством и массовым процессом. Стихийность забегания вперед породила стихийность отката. Автор поет дифирамбы стихийности, забывая, что дело происходило на тринадцатом году революции и что процент «стихийности» процесса сам по себе является, с точки зрения революционной политики, гораздо более надежным критерием степени его социалистичности, чем отдельные цифровые иллюстрации.

6. Теорию административного нажима автор опроверг тем, что бюрократия шла в хвосте процесса. Это правильно против либералов и меньшевиков, но абсолютно недостаточно (и постольку неверно) для оценки роли руководства, плана, предвидения в социалистическом строительстве. На первых страницах автор правильно противопоставил капиталистическое развитие, автоматически развертывающееся на основе закона ценности, и социалистическое развитие, как сознательно регулируемое (по самому своему существу). Но в дальнейшем изложении от этого противопоставления (по крайней мере, в полемике против оппозиции) не остается и следа.

7. Автор доказывает, что взрыв коллективизации был объективно обусловлен. Что это значит? Панический наскок на кулака в погоне за хлебом в результате кулакофильской политики ряда лет явился наиболее непосредственным и могучим толчком в сторону коллективизации. Автор это правильно повторяет несколько раз. Мыслима ли была систематическая, рассчитанная заранее политика планового подстригания кулака (хлебный заем, натуральный налог и пр.)? Разумеется, мыслима. Ослабила бы такая политика катастрофичность коллективизации? Безусловно! Последствия ошибок государственной власти, командующей всем хозяйством, превращаются в объективные условия, ведущие к результатам, которых руководство совершенно не предвидело. И хотя по отношению к уже развернувшейся коллективизации руководство шло в хвосте, это вовсе не отменяет тот факт, что катастрофический взрыв коллективизации причинен был в огромной степени административными действиями и ошибками предшествующего периода. Диалектическую обусловленность разных элементов процесса автор подменяет механическим детерминизмом. Отсюда вытекает неизбежное последствие: теоретический хвостизм превращается в апологию политического хвостизма руководства. Критические замечания автора, рассеянные там и сям, придают этой апологии видимость «высшего беспристрастия».

8. Когда автор, столь великодушно раскрывающий свои объятия всему происходящему, пытается вспомнить о задачах революционной политики, то он… увы, становится бюрократом-резонером. Так он пытается установить для всего колхозного движения наилучший «принцип» распределения дохода, по количеству и качеству труда: так-де наибольше будет обеспечен социалистический характер колхозов. Он забывает о мелочи: об аккумуляции колхозного капитала. Каждый колхоз будет стремиться получить сбережения своих членов для покупки скота, машин и пр. Никто не будет отдавать сбережения, полученные в результате более высокой зарплаты, «даром». Если запретить уплату процента, то колхозы будут ее производить тайно. Социалистический «принцип» распределения при скудости средств производства очень скоро перейдет в свою противоположность. И здесь весь вопрос сводится к определению более выгодных, оптимальных темпов и размеров, чтобы на их основе апеллировать не к предрассудкам крестьянина, а к его рассудку, чтобы сводить к минимуму наступательные и отступательные катастрофы, в одной из которых можно похоронить диктатуру пролетариата.

9. Не буду останавливаться на ряде других ошибочных положений, частных по отношению к теме: вопрос об абсолютной ренте, вопрос о партии и генеральной линии и пр. и пр. Отмечу лишь, что в вопросе о партии автор весьма сошел с почвы большевистского понимания партии как авангарда и теоретически растворил ее в классе, чем опять-таки прикрыл политику бюрократии, которая сознательно стремится растворить партию в классе, чтобы освободиться от ее контроля.

Резюмирую: главы и страницы, направленные против буржуазных и социал-демократических критиков, — очень хороши и даже местами превосходны, поскольку автор не сбивает себя и читателя, вводя контрабандой критику левой оппозиции. В области этой критики автор кругом не прав и лишь усугубляет ту ошибку, на которую указала редакция «Бюллетеня». Многие ошибки, а может быть, и все, проницательный автор и сам устранил бы, если бы не облегчил себе работу заранее замаскированным характером своей полемики. 9 декабря 1930 г.

Правлению немецкой левой оппозиции[466]

Уважаемые товарищи!

Я считаю своим долгом обратить ваше внимание на положение дел во Франции. Ошибочная политика группы тов. Навилля, против которой я выступил 21 июня 1930 г. с письмом ко всем секциям, получила дальнейшее развитие и поставила эту группу по важнейшим вопросам в противоречие с основными принципами левой оппозиции. Попытка смягчить организационные формы борьбы внутри Лиги, чтобы идейная борьба могла развернуться без больших потрясений, не привела к положительным результатам. Вопрос организационный сейчас будет, таким образом, разрешаться вместе с программно-политическим. В области профессионального вопроса, в отношении к партии, в отношении к интернациональным задачам оппозиции, группа тов. Навилля заняла в корне ложную позицию, которая препятствует развитию левой оппозиции и может скомпрометировать ее надолго. Заграничное представительство русской оппозиции выступит по этому поводу в ближайшее время с подробным обращением ко всем национальным секциям. Всякая группа и всякий отдельный оппозиционер должны будут занять ясную позицию по принципиальным вопросам, которые разбили Лигу на два лагеря и могут привести к ее организационному расколу. Для сохранения единства заграничное представительство русской оппозиции сделало все, что было возможно. Сейчас этот вопрос отступает на задний план. Сохранение принципиальных основ большевизма выше вопросов формального единства. В свое время я советовал вам пригласить тов. Навилля, во время его пребывания в Берлине, изложить письменно те взгляды, которые привели его на путь острой фракционной борьбы. Я не знаю, сделано ли это было вами. Цель настоящих строк — побудить вас ознакомиться по документам с существом тех вопросов, которые грозят расколоть Лигу и которые противопоставили группу тов. Навилля русской оппозиции.

19 декабря 1930 г.

1931

Административному секретариату интернациональной левой оппозиции

Копия: Правлению немецкой оппозиции, французской оппозиции

Уважаемые товарищи!

Кризис немецкой левой оппозиции, принявший неслыханно острые формы за последние недели, побуждает меня высказать некоторые соображения.

1. В числе других документов я получил копию переписки тов. Веля с берлинским Правлением. Я не могу считать правильным тот характер, какой т. Вель придал своей борьбе против ошибочной и крайне опасной политики Правления, руководимого т. Ландау. Тон писем т. Веля может быть объяснен только его крайне нервным состоянием, вызванным тяжелыми личными ударами, но политически не может быть оправдан, тем более в официальной переписке.

Тов. Вель ставит задачей своей борьбы изгнание т. Ландау из рядов оппозиции. Незачем говорить, что я не могу присоединиться к такой постановке вопроса. Задача состоит в изменении всего характера работы немецкой оппозиции и ее интернациональной ориентации. Эта задача не может быть достигнута одним ударом. Во Франции борьба имеет гораздо более ясное принципиальное содержание. Однако, насколько я могу судить, левое крыло Лиги, составляющее ныне ее большинство, отнюдь не ставит себе задачей вытеснить т. Навилля из состава Лиги. Со своей стороны я считаю безусловно необходимым сделать все — кроме принципиальных уступок — для сохранения возможности совместной работы. То же самое я отношу полностью и целиком к тов. Ландау, характер ошибок которого не случайно сблизил его с Навиллем.

2. В европейской оппозиции мы имеем преимущественно молодых товарищей, из которых многие оказались в оппозиции раньше, чем имели возможность серьезно и длительно участвовать в партии и в массовой борьбе. Оппозиция формируется к тому же в условиях все еще продолжающегося революционного отлива, что питает сектантские и кружковые настроения. Австрия дает нам пример того, какие карикатурные образования склонны искать приюта под знаменем левой оппозиции. Этот пример есть в то же время серьезный урок и серьезное предостережение. В первую очередь — по адресу тов. Ландау.

Тов. Ландау несет двойную ответственность за «Манруф». Он не только игнорировал все предостережения относительно «Манруфа», но позволил себе в самой недопустимой форме атаковать товарищей Милля[467] и Молинье, которые дали совершенно объективную оценку группы «Манруф». Последний поворот в этой группе жестоко наказал т. Ландау, показав, что организационные комбинации и личные связи не заменяют политического воспитания на основе определенной программы.

Идеи т. Франка составляли вчера еще его личное достояние. Для того, кто был знаком с его эволюцией за последний год, не могло быть сомнения, что Франк во всех важнейших вопросах революционной политики сползает с марксистской позиции. Этого своего мнения я от него, разумеется, не скрывал. Если бы т. Франк со своими взглядами выступил в печати (а он подготовил немецкую брошюру), он встретил бы, разумеется, необходимую оценку. Принципиальная полемика могла бы дать толчок идейному развитию оппозиции. В какую сторону эволюционировал бы при этом сам Франк дальше — есть вопрос личный, которого я не предрешаю.

Но то, что характеризует «австро-оппозиционизм», по счастливому выражению тов. Франкеля[468], — это кружковое комбинаторство и закулисный авантюризм. Осколок группы Фрея, проделавший вместе с ним все ошибки последних лет и месяцев, плюс группа «Манруф», проделавшая все шатания, какие возможны для кружка, плюс Франк, который считал обе другие группы политически негодными, — эти три группы принимают на конференции совершенно новые взгляды, которые до сих пор в печати не были изложены и совершенно не подверглись обсуждению в рядах интернациональной оппозиции. Можно ли представить себе худшую идейную неразборчивость, которая и есть основа организационного авантюризма!

Тов. Ландау требует теперь, чтобы группа «Манруф» в 24 часа отказалась от своих новых взглядов. Как будто это что-нибудь изменит или подвинет нас на шаг вперед! Наоборот, новый поворот был бы только новым подтверждением полной идейной несостоятельности этой группы.

В отношении австрийских групп я вполне присоединяюсь к заключению Интернационального секретариата («Бюллетень»[469] № 3), которое должно быть представлено на утверждение всех секций и будущей европейской конференции.

В отношении тов. Ландау вывод мне кажется не менее ясен. Надо признать и открыто сказать — лучше всего было бы, если бы это сказал сам т. Ландау, — что в вопросе о «Манруфе» он, несмотря на свою наибольшую близость к этой группе, оказался наименее способен правильно оценить ее. А так как т. Ландау является в значительной мере руководителем этой группы, то надо сделать вывод, что применявшиеся им методы руководства не отвечали своей цели. Это значит: т. Ландау надо радикально пересмотреть свои методы работы. Мы ему все в этом поможем.

3. Отношение немецкого Правления к французскому кризису дополняет сделанный только что вывод и укрепляет его. Если немецкое Правление не было осведомлено о ходе кризиса, то об этом приходится только пожалеть. Но к т. Ландау это совершенно не относится: он был осведомлен настолько, насколько вообще может быть осведомлен товарищ, живущий в другой стране. Т[оварищу] Ландау не хватало не информации, а правильного критерия, т. е. марксистского понимания революционной политики. И то и другое можно приобрести путем опыта и размышлений. К сожалению, т. Ландау проявил чрезвычайное невнимание к принципиальным вопросам: в отношении Франции, как и в отношении Австрии, он гораздо больше заботился о личных и организационных комбинациях, чем об их принципиальной основе. В этом, несомненно, самый тревожный признак. Т[оварищу] Ландау необходима новая ориентация. Ему необходимо серьезно переучиться, иначе те положительные качества, которые у него имеются, будут идти не на пользу, а во вред революционному движению.

4. Австрийский и французский уроки бросают яркий свет на работу т. Ландау в Германии. Т[оварищ] Ландау вел все время непримиримую и непрерывную борьбу за руководство, причем никто решительно не знает, каковы принципиальные основы этой борьбы. Правда, личную борьбу т. Ландау вел с видимостью успеха. Но это был успех за счет организации в целом. Дальнейшее движение по тому же пути превратило бы немецкую оппозицию в расширенное издание группы «Манруф».

5. Не правы ли все же в таком случае товарищи, видящие решение вопроса в устранении т. Ландау из рядов оппозиции? Нет. Это «решение» целиком лежит в плоскости приемов и методов самого Ландау. Если бы мы имели организацию, ясно и твердо знающую свой путь, с крепкими кадрами, то устранение того или иного лица могло бы быть решением данного личного вопроса. Но ведь положение в Германии совсем не таково. Организация в целом нуждается в марксистском самовоспитании. Первая задача состоит в том, чтобы помочь организации в целом разобрать, обсудить, понять ошибки нынешнего Правления, руководимого т. Ландау. Без этого организация не сдвинется с места. Обсуждение должно идти на основе определенных тезисов, открыто и на глазах всей интернациональной левой оппозиции. Только таким образом можно постепенно сформировать действительно революционные кадры, у которых все другие соображения подчинены постоянной заботе об идейной выдержанности, сплоченности и революционной стойкости интернациональной фракции. И только на этом пути может определиться в дальнейшем политическая судьба каждого отдельного товарища.

6. В письме от 13 января Правление заявило, что оно вынесет решение относительно французского кризиса и что это решение должно быть обязательно для всех членов немецкой организации, как внутри, так и вне Германии. Одно это постановление — в возможность которого я бы никогда не поверил, если бы сам не прочитал бы его, — показывает, в какую невылазную трясину ведет организационно-комбинаторский подход к принципиальным вопросам. Каким образом Правление может приказывать членам организации занимать определенную принципиальную позицию, притом в вопросе, составляющем предмет международной дискуссии? Здесь национальная дисциплина, карикатурно понимаемая, ставится выше интернациональной дисциплины и, что гораздо важнее, выше тех принципиальных основ, на которые дисциплина только и может опираться. Оказывается, что немецкий товарищ, временно находящийся во Франции и работающий в Лиге, должен голосовать по спорным вопросам не как коммунист, а как… немец.

Но и в самой Германии надо было бы признать никуда не годным того коммуниста, который подчинился бы правлению, приказывающему ему сверху, какую ему занять позицию в дискуссии. Неудивительно, что при таком ультрабюрократизме берлинское Правление находится в состоянии войны со всеми важнейшими провинциальными организациями.

7. 12 июля прошлого года я писал Правлению немецкой оппозиции через т. Мюллера: «Вообще я должен сказать следующее: если Правление хочет приобрести авторитет (а оно обязано этого хотеть), то оно не должно действовать так, как если бы оно уже обладало несокрушимым авторитетом, и должно поменьше опираться пока что на чисто формальные права. Правление должно себе усвоить спокойный, товарищеский тон и проявлять величайшую терпимость, особенно по отношению к своим внутренним противникам. Правление не может приобрести авторитета, не доказав на деле всей организации свою полную объективность и добросовестность во всякого рода внутренних конфликтах и свою постоянную заботу об интересах организации как таковой. Только из такого рода авторитета, который не завоевывается в один день, может вырасти право на применение организационных мер, репрессий и проч. Без этого организация не может жить. Но попытка применять репрессии без должного авторитета и без убеждения организации в правильности этих репрессий неизбежно ведет не к упрочению организации, а к ее ослаблению, и прежде всего к упадку авторитета самого правления.

Мой горячий совет поэтому: при твердости политической линии — как можно больше осторожности и мягкости, как можно больше терпения и такта во всех личных вопросах, конфликтах и недоразумениях».

Я и сейчас смогу только повторить эти слова. За срок, протекший после цитированного письма, Правление, к сожалению, чудовищно усилило административные меры, но нисколько не повысило своего авторитета.

Выход из кризиса немецкой оппозиции может для данного момента найтись только на пути хорошо подготовленной и добросовестно организованной конференции.

Л. Троцкий

31 января 1931 г.

Письмо А. Монтегю

Дорогой товарищ Монтегю!

Я задержался с ответом, ожидая со дня на день разрешения вопроса о Норвегии. Но дело затягивается. Вопрос о германской визе все еще неясен. Я телеграфировал поэтому сегодня в Норвегию, что в течение февраля не рассчитываю на визу. Таким образом, если вы будете здесь в 20-х числах, то вы почти наверное застанете меня на Принкипо. Я бы вас просил предупредить меня телеграммой о дне и часе вашего приезда. Тогда кто-нибудь из членов нашего дома встретил бы вас в Константинополе и облегчил бы вам дальнейший путь на Принкипо и здесь к нам на дачу.

Если бы, вопреки всем ожиданиям, дело с Норвегией разрешилось скорее, чем можно думать, я вам в последнюю минуту дам телеграмму по лондонскому адресу.

Крепко жму руку в письме, надеясь вскоре пожать ее в натуре.

6 февраля 1931 г.

Письмо доктору Залингеру[470]

Многоуважаемый господин доктор Залингер!

В ответ на Ваше письмо от 31 января позволю себе высказать некоторые предварительные соображения. Прежде всего попытаюсь ответить на формулированные судом вопросы о взаимоотношениях между мной и Керенским. Керенский формально примкнул после Февральского переворота к народной партии «социалистов-революционеров», я был марксистом и входил в партию большевиков.

Керенский вступил министром юстиции в правительство князя Львова. Большевики вели против этого правительства непримиримую борьбу.

В июне, когда Керенский стал военным министром, он подготовил наступление на Восточном фронте. По поручению партии большевиков я формулировал на съезде Советов письменное заявление, в котором наступление объявлялось величайшим преступлением против народа и революции.

3—5 июля 1917 г. рабочие и солдаты Петербурга выступили с оружием в руках на улицы, требуя перехода власти в руки Советов. В ответ на это движение Временное правительство возбудило обвинение против вождей большевистской партии на основании статей 51, 100 и 106 Уголовного уложения. Постановление судебных властей (прокурора Каринского[471], судебного следователя Александрова) гласило в отношении большевиков: «…являясь русскими гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся с Россией государствам во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии. Для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных против неприятеля действий, а также в тех же целях в период времени с 3–5 июля 1917 г. организовали в Петрограде вооруженное восстание».

Первоначально постановлено было подвергнуть аресту: Ленина, Зиновьева, Коллонтай, Ганецкого, Козловского, Семашко, Сахарова, Раскольникова, Рошаля, Гельфанда (Парвуса) и Суменсон. 23 июля по этому же обвинению были арестованы Троцкий и Луначарский.

Судебный следователь Александров предъявил мне то же обвинение, что и вышеименованным членам партии, включив мое дело в общее следствие. Ленин скрывался от преследований Керенского с 6 июля до Октябрьского переворота, т. е. в течение почти четырех месяцев. Я оставался в тюрьме с 23 июля по 4 сентября, когда, в момент наступления Корнилова на Петербург, я был выпущен под залог, внесенный профессиональными союзами. Обвинение с меня не было снято, как и с других большевиков.

В своих мемуарах, изданных Рейснером[472], Керенский целиком поддерживает приведенное выше обвинение в отношении всех большевистских вождей. Утверждение противной стороны, будто я лично Керенским не назван, ложно. На самом деле на странице 309 мемуаров Керенский прямо называет мое имя, как обвиняемого по тому же делу о государственной измене. Если это обвинение, инициативу которого Керенский приписывает себе (ст. 308–309), ставилось серьезно, — а могло ли оно ставиться иначе? — то целью его могло быть только физическое уничтожение вождей большевистской партии. Никакого другого приговора, кроме смертной казни, нельзя себе представить в отношении людей, повинных в том, что они во время войны вступили в тайную связь с правительством враждебного государства и на его деньги, по его указаниям и в его интересах вызывали восстания внутри страны.

Октябрьский переворот, низвергший правительство, во главе которого стоял Керенский, был произведен Военно-Революционным комитетом, председателем которого я состоял. Правительство Керенского было арестовано. Сам Керенский бежал на фронт, где ему удалось двинуть против Петрограда несколько кавалерийских частей под командой известного монархиста генерала Краснова. Между казаками Керенского — Краснова и революционными отрядами, отправленными Лениным и мною для обороны подступов к столице, произошло сражение у Пулково, под Петроградом. Жертвы были с обеих сторон. Казаки были отброшены и сложили оружие. Керенский бежал. Радиограммой, написанной в штабе пулковского революционного отряда, я известил через царскосельскую радиостанцию правительства и народы других стран об окончательной ликвидации правительства Керенского.

Таковы основные политические этапы, характеризующие политические взаимоотношения между Керенским и мною. Личных взаимоотношений у нас не существовало, не было даже и формального знакомства.

Если выразить взаимоотношения между мной и Керенским на языке немецкой политики, то придется сказать, что противоположность между нами несравненно больше, чем между Носке и Либкнехтом, ибо Носке и Либкнехт принадлежали все же в прошлом к одной партии, и Носке не обвинял Либкнехта в получении денег и директив от царского штаба. Если судьба Либкнехта не стала судьбой вождей большевизма, то это, во всяком случае, не вина Керенского.

Важнейшие из приведенных выше фактов изложены в основных чертах в мемуарах самого Керенского и могут быть подтверждены бесчисленными документами и свидетельствами. Вряд ли в этом, однако, есть необходимость, ибо факты эти никем никогда не оспаривались.

Второй вопрос суда касается того, в какой мере «при нынешнем состоянии исторических исследований можно доказать наличие в книге Керенского объективной неправды в отношении Ленина и большевизма?»

Если допустить на минуту, что Ленин и большевики находились в связи с немецким штабом и специально с генералом Людендорфом, то останется спросить, каким образом после германской революции, когда все архивы имперской Германии стали открыты политическим партиям, в частности и тем, которые непримиримо враждебны большевизму, с одной стороны, Людендорфу — с другой (социал-демократия), — каким образом данные о соглашении Людендорфа с большевиками не были опубликованы в целях политической борьбы?[473] Почему, с другой стороны, молчали Людендорф и те офицеры, которые, по версии русского обвинения, знали об этом тайном соглашении? Ясно, что разоблачение такого факта нанесло бы смертельный удар не только вождям русского большевизма, но и германским коммунистам, как ученикам и последователям Ленина.

Если вообще нужны доказательства того, что дело идет о клевете — одной из самых чудовищных, какие знает политическая история человечества, — то самое простое было бы допросить генерала Людендорфа и тех офицеров германского генерального штаба (Шидицкий[474] и Люберс[475], если последние вообще существуют), которые, согласно обвинительному акту, были в курсе тайного соглашения.

Что касается исторических исследований, то вряд ли сейчас, в 1931 г., можно найти хотя бы одну серьезную историческую книгу, которая вообще считалась бы с клеветой, опровергнутой всем дальнейшим ходом развития, и в частности достаточно известной историей Брест-Литовских переговоров.

В последней книжке издающегося в Берлине русскими эмигрантами «Архива революции»[476] напечатана обширная статья бывшего полковника русского генерального штаба Д.Г. Фокке, посвященная Брест-Литовским переговорам[477]. В этой работе, крайне враждебной по отношению к большевикам, полковник Фокке, принимавший участие в Брестских переговорах, а затем бежавший за границу, говорил между прочим: «Присутствуя решительно на всех заседаниях только что закончившихся переговоров о перемирии и точно зная, что вне этих заседаний Иоффе не вел никаких тайных бесед ни с ген. Гофманом, ни с кем-либо другим из немцев, мы отдавали себе лучший отчет о характере «связи» Смольного с Берлином, о котором в понятном патриотическом рвении кричало в России все, что после переворота оказалось правее большевиков. Нам было ясно, что никакой «связи» в смысле прямого сговора наперед, у Германии с большевиками не было» (Фокке Д. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии // Архив русской революции. Т. ХХ. С. 96).

Второй пункт второго вопроса касается того, насколько «объективная неправда» книги Керенского задевает Троцкого, «не называя его по имени»? С формальной стороны вопрос этот отпадает, ибо Троцкий, как уже указано, назван по имени в книге Керенского именно в связи с «объективной неправдой» на стран. 308–309, не говоря уже о том, что Троцкий был в свое время арестован Керенским по обвинению, основанному на «объективной неправде».

Совершенно очевидно, с другой стороны, что, будучи ближайшим сотрудником Ленина в период подготовки Октябрьской революции, я не мог не знать, на какие средства и в чьих интересах ведется эта подготовка. Суд не может не признать, что если немецкие офицеры генерального штаба, Шидицкий и Люберс, сообщали русскому прапорщику Ермоленко[478] о том, что Ленин является агентом Людендорфа, то для Троцкого этот факт не мог оставаться тайной. Во всяком случае, таково было убеждение правительства Керенского, предъявившего мне то же обвинение, что и Ленину[479].

Таковы первые сведения, которые я могу сообщить по поводу вопросов суда. Эти сведения могут быть подтверждены неограниченным числом аутентичных цитат и свидетельских показаний. Я в любой момент готов развернуть и уточнить свою аргументацию. Я в любой момент готов прибыть в Лейпциг, чтобы представить все необходимые объяснения суду лично. Вместе с тем мне представляется совершенно незыблемым, что договор должен был быть признан недействительным даже в том случае, если бы историческая наука оказалась сегодня не в силах дать ответ на вопрос об «объективной неправде» в мемуарах Керенского или разошлась в своих мнениях на этот счет.

Допустим на минуту, что автор А. в своей книге сообщил об авторе Б. порочащие сведения в связи с такими обстоятельствами, которые не имеют общественного интереса и вообще не входят в круг исторической науки. Допустим, что издатель Х. при заключении договора с автором Б. сознательно скрыл бы от последнего как изданную им книгу автора А., так и свои рекламы, в которых он уже от собственного имени повторял порочащие сведения. Допустим, далее, что издатель Х. расписывался при переговорах в особом уважении к автору Б. и к его «миросозерцанию». Мог ли бы суд колебаться хоть на минуту в расторжении заключенного при таких условиях договора? Думаю, что нет. Ибо при этом отходит на второй план самый вопрос о том, отвечали ли порочащие сведения А. относительно Б. действительности или нет и верил ли в эти сведения издатель или нет. Ответ на этот вопрос может, разумеется, иметь решающее значение для общей оценки личности Б., но никак не для оценки поведения издателя З., ибо остается фактом, что издатель не только утаил от автора Б. такие обстоятельства, которые должны были для последнего иметь решающее значение, но и сделал автору прямо противоположные заявления (в данном конкретном случае: посвящение на книге о Либкнехте, устные и письменные заявления об особой симпатии к личности автора и его «миросозерцанию»).

Суд постановил, однако, расширить рамки процесса. Я, со своей стороны, могу только приветствовать это, уже потому хотя бы, что это укрепляет мою позицию в процессе. Но вместе с тем я смею думать, что при нынешней постановке вопроса, не ограничивающейся формальными моментами, но входящей в обсуждение политической основы конфликта, суд должен иметь возможность выслушать меня лично, и германское правительство не может мне отказать в праве предстать перед германским судом для предъявления объяснений, неразрывно связанных со всей моей политической деятельностью.

6 февраля 1931 г.

Письмо Г. Франкфуртеру

Многоуважаемый господин доктор Франкфуртер!

В дополнение к моему письму от 6/II[480] считаю необходимым привести нижеследующие сообщения и данные.

Трудность задачи исторической экспертизы на суде состоит в данном случае в том, что приходится доказывать отрицательное обстоятельство, т. е. что такой-то факт не имел и не мог иметь места. Современный естествоиспытатель попал бы в очень затруднительное положение, если бы ему пришлось доказывать, что ведьм на свете не существует. В плоскости политической тайная связь большевиков с правительством Гогенцоллерна и штабом Людендорфа является — по крайней мере, для того, кто владеет всеми элементами вопроса, — не менее грубой фантастикой, чем участие нечистых духов в физических процессах. Суеверия опровергаются надежно лишь положительным изучением природы. Клевета относительно большевиков может быть полностью опровергнута лишь изучением истории большевизма и русской революции.

Я надеюсь в течение ближайших двух недель прислать в ваше распоряжение главу своей новой книги «История русской революции», — главу, которая анализирует условия возникновения клеветы и характеризует главных ее участников. Рассказать, как было дело, — значит в известной степени показать, как оно не могло быть.

Что касается изданных Шуманом мемуаров Керенского, то я позволяю себе сослаться на свою автобиографию, XXVI глава которой специально посвящена критике того варианта клеветы, который заключен в «Мемуарах» только что названного автора. В мой критический разбор, однако, вкралась фактическая ошибка, которую считаю необходимым здесь же исправить. Как показывают документы, воспроизведенные в советских изданиях, агент русской и немецкой контрразведки прапорщик Ермоленко, вопреки моему ошибочному утверждению, назвал в своих показаниях имена двух офицеров немецкой контрразведки, с которыми он вел переговоры и которые ему раскрыли будто бы роль Ленина: это капитаны генерального штаба Шидицкий и Люберс. В предшествующем письме я указывал на этих лиц как на желательных и притом очень ценных свидетелей.

Главная цель настоящего письма — сослаться на суждения трех иностранцев, из которых один был осторожным противником большевиков, а два других — непримиримыми врагами. Я имею в виду американского профессора Эдуарда Росса[481], чешского профессора, впоследствии президента Чехословацкой республики Масарика и французского посла Палеолога[482].

Американский профессор Эдуард Росс, посетивший Россию в 1917 г., выпустил книгу о русской революции в 1918 г. Росс счел необходимым выдвинуть в этой книге ряд соображений для проверки «гипотезы» о связи лидеров большевизма с германским штабом. Автор приходит к выводу, что никаких доказательств связи представлено не было; что Ленин и Троцкий — старые революционеры, жизнь которых можно проследить год за годом; что у Ленина есть такие-то и такие-то научные труды; что Троцкий возглавлял Петроградский совет с 1905 года; что Ленин и Троцкий в течение многих лет боролись с царизмом и буржуазией. «Было бы странно, — рассуждает Росс, — если бы люди после многих лет безбоязненной преданности своему делу, люди, недоступные угрозам и подкупам со стороны царских министров, вдруг попали бы под искушение немецкого золота» («Russia in Upheaval», by Edward Ross, Professor of Sociology, University of Wisconsin, New York, 1918, page 335). И наконец, — недоумевает Росс, — если допустить подкуп, как же никто из окружающих людей не заметил и не понял этого? Как же все остальные дали немецким агентам возможность совершить во главе народных масс величайший исторический переворот?

Эту постановку вопроса нельзя не признать убедительной.

Профессор Масарик имеет перед многими иностранными противниками большевиков то преимущество, что он знаком с русским языком и литературой вопроса. Мало того: он провел около года в России, в том числе и тот критический период, к которому относится возникновение интересующей нас клеветы. Масарик пишет о себе: «Когда я занялся изучением России, я следил за направлением Ленина с самого его возникновения; по прибытии в Петербург во время войны я наблюдал начало его революционной пропаганды. Почти полгода я провел под большевистским режимом, наблюдал его возникновение и следил за его развитием» (Die Welt-Revolution, T.G. Mazaryk. Erich Reiss Verlag, Berlin, 1925. S. 185). Масарик не забывает при этом подчеркнуть: «Что касается принципов, то я являюсь более радикальным противником большевизма, чем многие господа в Париже и Лондоне» (S. 201). Это не мешает автору отвергнуть вздорные вымыслы относительно большевиков, созданные злой волей, страхом и невежеством. Десятки страниц его книги (особенно начиная со стр. 133 немецкого издания) представляют собою, часто даже независимо от намерений автора, опровержение клевет и легенд. Попытку истолковать брест-литовский мир как доказательство связи большевиков с германским правительством Масарик опровергает следующими словами: «Я знаю, что большевиков обвиняют в одностороннем германофильстве ввиду того, что они заключили с немцами мир. Я не согласен с этим взглядом. Большевикам не оставалось другого выхода» (S. 203).

В период брест-литовских переговоров и позже правительства Антанты пытались, как известно, подкрепить легенду о большевиках при помощи убедительных документов. Американец Сиссон опубликовал брошюру «The Bolshevist Conspiracy», 1918[483], — на основании бумаг, перекупленных им у агентов контрразведки. Поддельный характер этих документов был очень скоро разоблачен на основании их собственного текста, безграмотного и противоречивого. Вот что пишет по этому поводу Масарик: «Как некритически и неосведомленно судили о большевиках, показывает опубликование антибольшевистских документов. Я не знаю, что американцы, англичане и французы за них заплатили, — содержание обнаруживает для знатока ясно, что наши друзья приобрели подделки (это было очень наглядно доказано; документы, происходящие якобы из разных стран, были написаны на одной и той же машинке)» (S. 204).

Значение показаний Масарика, надеюсь, совершенно очевидно.

В заключение приведу еще сообщение бывшего французского посла Мориса Палеолога. Под датой 17 октября 1914 г. он записывает такой разговор:

«Один из моих информаторов, Б., имевший сношения с передовыми кругами, сообщил мне, что в настоящее время с большим жаром обсуждаются странные тезисы анархиста (sic[484]) Ленина, находящегося в Швейцарии…

— Не является ли Ленин агентом германской провокации?

— Нет, это не продажный человек… Он убежденный, фанатик, но человек очень высокой нравственности. Его все уважают.

— Тем более он опасен».

Показание Палеолога интересно в двояком отношении. Во-первых, оно свидетельствует, что официальные патриоты Антанты не нуждались ни в каких данных, чтобы заподозрить или обвинить революционера в связях с германским штабом (в Германии дело обстояло, конечно, немногим иначе). Во-вторых, высказанная в этой беседе Палеологом элементарная мысль, что Ленин может стать опасным именно как не продажный, а убежденный человек, притом «высокой нравственности», звучит как априорное опровержение позднейшей версии о тайных связях большевиков с правительством Гогенцоллерна.

Таковы три свидетельства, каждое из которых имеет свой вес. Условия, в которых мне приходится работать, — прежде всего отсутствие в Константинополе библиотеки — делают для меня крайне затруднительными библиографические изыскания. Пока ограничиваюсь сказанным.

14 февраля 1931 г.

В политбюро ЦК ВКП

Вам, разумеется, известно через берлинское полпредство, что процесс мой с дрезденским издателем Шуманом, владельцем фирмы К. Рейснер, перешел в суд следующей инстанции, по инициативе издательства, потерявшего процесс в двух низших инстанциях в Берлине и в Дрездене.

Как вам, опять-таки, известно через берлинское полпредство, вступившее с дрезденским издательством в близкую связь со времени возникновения моего с ним конфликта и обеспечившее ему крупный советский заказ, Шуман требует от меня книгу «Ленин и эпигоны», полагая, очевидно, что распоряжение этой рукописью еще более улучшит его отношения с соответственными органами советского правительства.

Новая судебная инстанция (Оберландесгерихт)[485] сочла нужным не ограничиваться чисто юридической стороной дела, а выяснить также и его политическую основу. С этой целью суд признал необходимым привлечь научную экспертизу по рекомендации Лейпцигского университета. На рассмотрение эксперта судом ставятся следующие вопросы, которые привожу дословно:

«1. Как надлежит рассматривать отношения между Троцким и Керенским?

а) В чем состоят противоречия между Троцким и Керенским?

б) Как воздействовали эти противоречия на взаимоотношения Троцкого и Керенского?

Стремился ли, в частности, этот последний к личному уничтожению Троцкого?

2. Возможно ли при состоянии нынешних исторических исследований установить в книге Керенского объективную неправду в отношении Ленина и большевизма? Насколько в этом случае задевается личность Троцкого без того, чтобы он был назван по имени?»

Политическое значение этих вопросов выходит далеко за рамки моей тяжбы с Шуманом. Хотя лейпцигский суд и не является, конечно, последней исторической инстанцией, тем не менее неблагоприятная или двусмысленная политическая мотивировка решения[486] может на значительный срок дать свежую пищу не только русским эмигрантам, но и мировой буржуазии. С другой стороны, ясный и отчетливый ответ суда на поставленные им же вопросы нанес бы очень ощутимый удар наиболее злобным врагам Октябрьской революции и большевизма.

Сама по себе клевета Керенского настолько груба и противоречива, что суд, независимо от его политических тенденций, должен будет прийти к правильным ответам на приведенные выше вопросы, если только вооружить адвокатуру и экспертизу всеми необходимыми документами и источниками.

Совершенно ясно, что иностранный адвокат при всей добросовестности не в силах разобраться в показаниях Керенского и других о «продажности» большевиков. Как вам небезызвестно, я не имею возможности прибыть в Германию на время процесса, чтобы дать необходимые разъяснения и парировать на месте новые доводы. Прикрепленный к Константинополю, где нет библиотеки и совершенно отсутствуют советские издания, я лишен даже возможности подобрать для адвоката и эксперта необходимые печатные материалы, в том числе важнейшие документы по июльскому делу о большевиках.

Обращаясь к вам с этим письмом, я совершенно оставляю в стороне все те вопросы, которые нас с вами разделяют, в частности те обстоятельства, которые обусловили ваш союз с Шуманом в борьбе за рукопись моей книги. Ходом вещей судебный процесс перенесен сейчас в такую плоскость, где единство фронта является для нас совершенно обязательным. Мне нет надобности указывать вам, какими путями вам надлежит вмешаться в дело, чтобы помочь суду выяснить истину. В вашем распоряжении имеются все необходимые печатные и архивные материалы. С другой стороны, берлинское полпредство в курсе всех обстоятельств процесса и может без труда предоставить все необходимые материалы в распоряжение экспертизы и представителя моих интересов, которые явно и очевидно для всех совпадают с интересами партии Ленина.

Я буду спокойно ждать действий, которые вы сочтете себя обязанными предпринять.

Принкипо, 15 февраля 1931 г.

В Интернациональный секретариат Национальным секциям левой оппозиции

Дорогие товарищи!

Некоторые из влиятельных членов левой оппозиции — особенно в Германии — пытаются создать вокруг Интернационального секретариата легенду или ряд легенд, чтобы прикрыть этим свои собственные ошибки. К числу таких недостойных приемов относятся разговоры о том, что Интернациональный секретариат создан для «борьбы» против Интернационального Бюро и пр. Достаточно восстановить факты, чтобы эта легенда рассеялась как дым.

Бюро было выбрано на апрельской конференции прошлого года в составе т.т. Росмера, Маркина и представителя немецкой оппозиции, каковым впоследствии оказался т. Ландау.

Кризис во французской оппозиции привел к тому, что т. Росмер, один из членов Бюро, совершенно отошел от работы в Лиге и этим затруднил для себя нормальную работу в Бюро. Больше, чем кто бы то ни было, я мог отдать себе отчет в том, какой ущерб наносится французской и интернациональной оппозиции самоотстранением т. Росмера от работы. Все те шаги и меры, какие я предпринимал, чтобы облегчить т. Росмеру возможность возвращения к работе, — последняя попытка такого рода известна под именем так называемого «принкипского мира»[487], — не привели к желательным результатам. По мотивам, которых я не разделяю, т. Росмер считает возможным оставаться вне работ интернациональной левой оппозиции.

Чтобы упрочить Международное Бюро, я предложил по соглашению с несколькими товарищами включить в состав Бюро тт. Нина и Шахтмана. Но т. Нин был вскоре арестован, не говоря о том, что он целиком поглощен испанскими делами. Т. Шахтман находится за океаном. Остальные три члена Бюро находились все время в трех разных пунктах Европы, причем один из них фактически, как уже сказано, в течение ряда месяцев вовсе не участвовал в работе.

При таком положении не оставалось ничего другого, как попытаться создать в одном месте постоянно действующий Секретариат. Это предложение было принято единогласно обеими группами французской Лиги и всеми остальными национальными секциями. Возражения исходили только от немецкого правления, руководимого т. Ландау.

Каков был первоначальный состав Секретариата? Он известен: Милль, Сюзо[488] и Навилль. Состав опять-таки получил общее одобрение. В момент утверждения Секретариата позиция т. Сюзо в вопросах французского кризиса и немецких разногласий мне совершенно не была известна. Решающим для меня было то обстоятельство, что т. Сюзо имеет известный опыт руководящей партийной работы и стоит во главе хотя и небольшой, но квалифицированной национальной группы. Уже очень скоро выяснилось, что т. Сюзо во внутреннем кризисе Лиги поддерживает Навилля и ведет резкую борьбу против большинства французской Лиги. Фракция Навилля оказалась, как видим, в Секретариате в большинстве, что вряд ли соответствует ее идейному и политическому весу в международной оппозиции. Я лично жалел об этом, но считался с этим как с фактом. К этому надо прибавить, что третий член Секретариата, т. Милль, занимал в организационных вопросах крайне далекоидущую примирительную позицию. Таким образом, состав Секретариата начисто опровергает легенду об искусственном подборе Секретариата с целью борьбы против Бюро.

Главным автором этой легенды является т. Ландау. Он же является защитником прав Бюро против покушений Секретариата. Но как обстоит дело на практике? Когда возник крайне важный вопрос о дальнейшей судьбе австрийских групп, я считал, что в данном случае необходимо вмешательство Бюро, и предложил последнему проект платформы объединения австрийских групп. Тт. Росмер и Маркин высказались за мое предложение. Т. Ландау — против. Это было, разумеется, его право. Однако он не ограничился этим, а за спиною Бюро призвал своих единомышленников в Австрии игнорировать постановление большинства Бюро и действовать в духе его, Ландау, платформы, отвергнутой Бюро. Копии писем Ландау были нам присланы из Австрии и должны быть, по моему мнению, сообщены всем национальным секциям. Поведение Ландау в этом капитальнейшем вопросе означало фактически ликвидацию Бюро. Ни один серьезный революционер не будет уважать руководящей организации, один член которой, оставшись в меньшинстве, позволяет себе безнаказанно не только игнорировать решение большинства организации, но и призывать к тому же заинтересованные национальные секции. Нынешнюю «защиту» Бюро со стороны Ландау я не могу назвать иначе, как недостойной комедией.

Возвращаюсь к дальнейшей судьбе Секретариата. Когда ошибочность политики старой Исполнительной комиссии Лиги, особенно в синдикальном вопросе, вскрылась полностью, т. Навилль подал в отставку из Секретариата. Метод отставок есть ненормальный метод в революционной организации. Но с другой стороны, у т. Навилля, пожалуй, и не оставалось другого выхода: представитель французской оппозиции не может участвовать в Секретариате, не имея опоры в Исполнительной комиссии Лиги и в «Веритэ».

Исполнительная комиссия Лиги выдвинула из своей среды т. Франка в качестве кандидата в члены Международного Секретариата. Т[оварищ] Франк отражает взгляды большинства Лиги, Исполнительной комиссии и редакции «Веритэ». Я считаю, что у национальных секций не может быть никакого основания возражать против замены т. Навилля товарищем Франком. Помимо всего прочего, этим будет обеспечено гораздо большее соответствие направления Международного Секретариата направлению подавляющего большинства Интернациональной оппозиции.

Напоминаю, что и при обновленном составе Секретариат совершенно свободен от фракционной односторонности: т. Сюзо, как уже сказано, стоит в общем и целом на позиции Навилля, но, в отличие от последнего, имеет за собой небольшую национальную секцию.

Что нужно для восстановления деятельности нынешнего Международного Бюро как высшей политической инстанции, которая по самому своему составу может вмешиваться только в особо важных случаях? Для этого необходимо:

а) Чтобы т. Росмер вернулся к активной работе в Лиге.

б) Чтобы немецкая оппозиция вышла из нынешнего кризиса, ибо в данный момент т. Ландау представляет меньшинство организации, ведущее беспощадную борьбу против большинства и препятствующее созыву честной, добросовестно подготовленной конференции.

в) Нужно кроме того, чтобы в Интернациональном Бюро немыслимо было повторение организационного вероломства, проявленного Ландау в австрийском вопросе.

Разумеется, во всех тех случаях, где Секретариат находит необходимым опросить мнение всех членов нынешнего Бюро, он имеет полную возможность это сделать, и такой опрос, конечно, будет иметь большое политическое значение. Но совершенно очевидно, что без указанных выше условий Международное Бюро нынешнего состава не может играть роли активного руководящего центра.

Тем важнее и ответственнее сейчас задача, ложащаяся на Секретариат. Подрывать его авторитет, мешать его работе есть прямое преступление. Я думаю, что все секции заинтересованы в том, чтобы поддержать Секретариат против саботажа отдельных лиц и кружков.

Секретариат, несомненно, еще слаб. Очень много времени упущено. Повседневная работа Секретариата нуждается в критике со стороны всех национальных секций. Но в то же время надо помнить, что Секретариат является сейчас единственным звеном, связывающим оппозицию. Только Секретариат способен подготовить серьезную интернациональную конференцию. Мы имеем право и обязанность требовать от Секретариата строжайшей организационной лояльности по отношению ко всем секциям и отдельным группировкам внутри этих секций. Мы можем требовать, чтобы Секретариат рассылал протоколы своих заседаний всем секциям, дабы работа его протекала под контролем всей интернациональной оппозиции. Но мы должны, с другой стороны, оградить Секретариат от происков, кляуз и интриг. Этого требуют элементарные интересы левой оппозиции.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

Принкипо, 7 марта 1931 г.

Письмо болгарской группе «Освобождение»

Группе «Освобождение»

Дорогие товарищи!

Я получил вашу открытку от 1 марта с запросом о нашей «катастрофе»[489]. Она достаточно велика, но все же не так грозна, как сообщили некоторые газеты. Прежде всего, наиболее полные документы архива хранятся вне Турции, некоторые даже в двух копиях. Та часть архива, которая мне необходима для текущих работ, не сгорела. Спасена также рукопись второго тома «Истории русской революции», который подготавливается мною к печати. Все остальное сгорело. В том числе: материалы, вырезки, заметки для книги о мировом положении, для книги политических характеристик и отчасти для книг о Ленине и о Красной армии. Чтоб восстановить эти материалы, нужна очень большая работа: нужно перечитать большое число книг, старых газет и пр. и пр. Эта работа осуществима только отчасти. Сгорела также вся библиотека и все так называемое «имущество», включая даже такие вещи, как стило, часы и пишущая машинка. Сейчас живем на бивуаке и ищем квартиру. Как показывает вам настоящее письмо, корреспонденция уже возобновляется, отчасти возрождается и постоянная работа. «Завещание» Ленина надеемся послать вам, когда разберем свои папки. Пока что они свалены в кучу.

Я очень настойчиво обращаю внимание вашей группы на положение дел в нашей интернациональной организации. Болгарские марксисты имели всегда — по крайней мере, левое крыло — ту сильную сторону, что живо и активно интересовались интернациональными проблемами. Живым воплощением болгарского интернационализма является Раковский. Одна из задач группы «Освобождение» — возродить и углубить интернациональные интересы болгарских коммунистов. Это должно прежде всего принять форму активного участия самой группы «Освобождение» в идейной и организационной жизни интернациональной левой оппозиции.

Кризис во Франции разрешился в том смысле, что группа Молинье — Милля, всегда занимавшая по синдикальному вопросу более правильную позицию, собрала в центральной, парижской группе большинство в 5/6 и сосредоточила в своих руках целиком Исполнительную комиссию и редакцию «Веритэ». Группа т. Гурже[490], страдающая синдикалистской, вернее, тред-юнионистской болезнью в тяжелой форме, в Лиге очень слаба, но имеет опору в Унитарной Оппозиции внутри синдикатов. Группа Навилля, имеющая в своем составе нескольких способных литераторов с известной теоретической подготовкой, не занимает никакой позиции, маневрирует, комбинирует и на деле поддерживает группу Гурже против марксистского большинства Лиги.

Вы, разумеется, знаете, что, когда обнаружилось полностью крушение политики Навилля, особенно в синдикальном вопросе, он по собственной инициативе подал в отставку из Интернационального секретариата. Ничего другого ему и не оставалось, так как он потерял опору во Французской Лиге. Исполнительная комиссия выдвинула на его место кандидатуру другого французского товарища, Франка, играющего в Лиге крупную роль. Формально Секретариат не состоит из официальных представителей национальных секций. Но по существу, конечно, французский член Международного секретариата должен иметь опору в своей организации, иначе никакой работы не выйдет. Поэтому замена Навилля Франком явилась в данных условиях совершенно неизбежной и вполне целесообразной. Я останавливаюсь на этом, так как в ближайшее время вопрос об утверждении Франка членом Международного секретариата будет поставлен на голосование всех национальных секций.

Если бы у вас в Париже оказался серьезный и надежный единомышленник, следовало бы его связать с Секретариатом. Он держал бы вас всегда в курсе дела. На следующей стадии он мог бы войти в состав Секретариата, разумеется, при том условии, что это — вполне надежный товарищ.

Кризис германской оппозиции находится на более первоначальной стадии. Все наиболее существенное по этому поводу сказано в том циркулярном письме, копию которого я вам послал[491]. Ландау и Навилль представляют собою два варианта одного и того же типа: интеллигенты-журналисты, легко схватывающие принципиальные вопросы, быстро формулирующие их на бумаге, но совершенно лишенные опыта пролетарской организации.

Обоим не хватает больше всего чувства революционной ответственности. Воспитанные в небольших кружках, где все основано на личных связях, на дружбе, симпатиях и пр., они переносят эти нравы на пролетарскую организацию, что создает режим кумовства: самые грубые принципиальные ошибки прощаются, если их совершает свой; наоборот, если это не «свой», т. е. не принадлежащий к тесному кружку, у него тщательно ищут сучок в глазу. Всякая попытка побудить этих товарищей перейти от методов интеллигентского кружка к методам революционной организации воспринимается ими как покушение на их «индивидуальность». В борьбе за свою группу Ландау зашел очень далеко и сейчас находится в состоянии открытой гражданской войны с большинством немецкой левой оппозиции, особенно с лейпцигской организацией, очень активной и чисто пролетарской по составу. Из рядов этой организации выдвинут лозунг исключения Ландау. Вы знаете из моего циркулярного письма, что я высказался против этого. Бюрократия Коминтерна внесла разврат и в ряды оппозиции, приучив ее механически разрешать все конфликты. На этом пути Ландау во многих отношениях перещеголял сталинцев. Но было бы неправильно отвечать ему теми же методами. Дело идет здесь не о самом Ландау, а о политическом воспитании всей организации. Надо установить режим лояльности. Без этого организация не может ни жить, ни развиваться. Нужно, правда, прибавить, что Ландау так зарвался, что, может быть, уже лишил себя возможности отступления. Таково мнение ряда немецких руководящих рабочих оппозиционеров. Посмотрим. Во всяком случае, если бы даже дальнейшее развитие кризиса в Германии привело к отколу группы Ландау, ответственность должна лежать на этой группе целиком.

Вы спрашиваете в вашем письме о состоянии моего здоровья: оно не хуже, чем всегда. Газетные сообщения на этот счет неверны.

7 марта 1931 г.

В Интернациональный секретариат

Всем секциям Интернациональной левой оппозиции

Дорогие товарищи!

Препровождаю при сем копию платформы Интернациональной левой оппозиции по русскому вопросу[492]. Документ этот подводит итоги коллективной работе левой оппозиции за несколько лет. Моей задачей было бы по возможности ясно и точно сформулировать общие наши взгляды. Я жду от всех секций самой внимательной и даже придирчивой критики, так как дело идет не о статье, а о программном документе, где каждая фраза должна быть взвешена.

Этим документом Секретариат получает возможность открыть дискуссию, которая должна быть первым этапом подготовки Интернациональной конференции.

Одновременно с этим необходимо, на мой взгляд, приступить к выработке тезисов, посвященных современному мировому положению, в частности мировому кризису и революционным перспективам. Я думаю, что наиболее целесообразным было бы создать по этому вопросу интернациональную комиссию, главное ядро которой должно было бы работать в Париже в тесной связи с Секретариатом. Я был бы очень рад принять участие в работах этой комиссии в качестве члена-корреспондента.

Если обстоятельства мне позволят, я постараюсь еще выработать тезисы о роли демократических лозунгов и задач в стратегии мирового пролетарского авангарда. Больше этого я не могу, к сожалению, обещать, так как мое время в течение ближайших месяцев будет полностью и целиком поглощено вторым томом «Истории революции».

Я надеюсь, что прилагаемый при сем проект платформы по русскому вопросу будет также поставлен в порядок дня французской и немецкой национальных конференций, которые, само собою разумеется, должны предшествовать интернациональной конференции, без чего последняя грозила бы просто повиснуть в воздухе.

Крайне желательно, чтобы конференции других национальных секций также состоялись в процессе подготовки интернациональной конференции, поскольку для этого нет каких-либо непреодолимых препятствий.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

4 апреля 1931 г.

Письмо Чен Дусю

Дорогой товарищ Чен Дусю!

Пишу вам для экономии времени по-русски, так как надеюсь, что вы без труда найдете переводчика. Я бы очень хотел научиться китайскому языку уже для того одного, чтобы прочитать ваш труд об экономике Китая. Первый том его я с благодарностью получил и очень обрадовался тому, что марксистская мысль живет и работает, несмотря на разгром китайской революции. Благодаря вашим надписям отдельные статистические таблицы для меня доступны, и это меня очень радует.

Посылаю вам при сем написанный мной в течение последних недель проект платформы Интернациональной левой оппозиции по вопросу об СССР. Буду очень рад, если китайские товарищи переведут эту работу на китайский язык и пришлют мне как можно скорее свои критические замечания.

Я не знаю, дошло ли до вас и до других китайских товарищей мое письмо от…[493] по вопросу об объединении китайских оппозиционных групп и по другим вопросам внутренней жизни левой оппозиции. Я давно уже не имел никаких сведений от китайских товарищей и совершенно не знаю, в каком состоянии находится китайская оппозиция. Буду с большим нетерпением ждать от вас подробного письма.

С коммунистическим приветом

7 апреля 1931 г.

В редакцию журнала «Коммунизм»[494], теоретического органа испанской левой коммунистической оппозиции (большевиков-ленинцев)

Дорогие товарищи!

Я получил, наконец, долгожданную весть о том, что испанская левая оппозиция приступает к изданию своего теоретического органа «Коммунизм». Ни на минуту не сомневаюсь, что это издание ждет крупный успех. Испания проходит через революционный период. В такое время пробужденная мысль пролетарского авангарда жадно стремится охватить вопросы не в их изолированности, а в их внутренней связи. Революционные эпохи всегда были временем подъема теоретических интересов в среде прогрессивных исторических классов. Никакая теория, кроме марксизма, не может дать ответа испанским рабочим на гигантские проблемы, поставленные ныне перед ними. Но мы можем и должны сказать с полной категоричностью, что никакая группа, кроме левой оппозиции, не способна сейчас дать испанским рабочим подлинно марксистского истолкования условий революции, ее движущих сил, ее перспектив, ее задач. В то время как официальная центристская фракция Коминтерна подчиняет проблемы пролетарской революции соображениям и потребностям жестоко скомпрометированного бюрократического престижа и не допускает критической постановки ни одного вопроса, левая оппозиция ставит перед собой задачу: высказывать то, что есть. Ясность, определенность, точность, теоретическая, а значит, и политическая честность — вот черты, которые делают революционное течение непобедимым. Под этим знаком пусть живет и развивается «Коммунизм»!

Я обещаю вам самую энергичную поддержку и, прежде всего, самое ревностное сотрудничество. Я приглашаю к тому всех наших единомышленников во всех странах. Посылаю вам только на днях законченный мною проект платформы по вопросу об СССР. Надеюсь, что передовые испанские коммунисты отнесутся к вопросам внутреннего развития первого рабочего государства с таким же вниманием, с каким коммунисты СССР и всех других стран обязаны отнестись к проблемам испанской революции.

Да здравствует «Коммунизм»! Да здравствуют испанские большевики-ленинцы! Да здравствует испанский революционный пролетариат!

Кодикьой, 12 апреля 1931 г.

Письмо болгарской группе «Освобождение»

Группе «Освобождение», София[495]

Дорогие товарищи!

Я давно не имел от вас сведений и, в частности, не имел подтверждения получения вами проекта платформы. Я буду очень рад узнать от вас, поставили ли вы этот проект в порядок дня и подвергли ли его обсуждению. Чем скорее мы придадим проекту платформы окончательный вид, тем большие политические результаты мы сможем получить в борьбе за влияние наших идей. Законченная платформа по русскому вопросу должна будет стать чрезвычайно важным орудием наступления левой оппозиции на официальную бюрократию Коминтерна во всех странах. Ничего, кроме готовых казенных фраз, у официального аппарата нет за душой. Законченная и внутренне согласованная оценка противоречий развития СССР и ложная политика официального руководства неизбежно застигнет бюрократические ряды врасплох и откроет нам новые бреши внутри партии. Да и по отношению к беспартийным рабочим цельная концепция даст нам большие и серьезные преимущества на долгий период. Тем важнее подвергнуть проект всесторонней критике и ускорить выработку окончательного текста.

Задолго до проекта я послал вам свое циркулярное письмо по поводу положения дел в Германии. Это письмо состоит из двух частей. Первая, более обширная, представляет собою довольно резкую критику нынешнего берлинского Правления. Я вполне понимаю, что вам нелегко высказаться по существу затронутых критической частью моего письма вопросов, так как в вашем распоряжении нет, вероятно, всех необходимых данных. Я и не рассчитывал на то, что вы немедленно займете позицию по спорным вопросам внутри немецкой оппозиции. Но есть другая сторона дела, которая выражена в заключительных шести пунктах моего циркулярного письма. На всякий случай прилагаю их при сем. Эти пункты имеют чисто организационный характер и являются гарантиями против преждевременного или случайного раскола. Дело идет о том, чтобы давлением интернациональной левой оппозиции заставить берлинское Правление созвать конференцию на основах демократического централизма, т. е. на основах правильной предварительной дискуссии, на глазах всех секций оппозиции, и правильного выбора делегатов на конференцию. Т[оварищ] Ландау уклоняется от такой конференции только потому, что не хочет идти на соглашение с другой группой и боится остаться в меньшинстве. Затяжка нынешнего положения не только парализует немецкую оппозицию, но и автоматически устанавливает режим раскола. Тот довод берлинского Правления, будто у нас интернациональный кризис и потому нужна интернациональная конференция, является вдвойне несостоятельным. Мы еще, к сожалению, далеко не так сплочены в интернациональном масштабе, чтобы кризисы у нас принимали интернациональный характер. Пока что кризисы вспыхивают на почве национальных вопросов и методов. Только постепенно мы дорастем до интернациональных кризисов. Но даже если считать кризис интернациональным, и в этом случае нельзя прийти к его разрешению иначе, как начиная с базы, т. е. с национальных секций. Надо, чтобы сама немецкая оппозиция обсудила свои спорные вопросы и попыталась дать им разрешение на конференции. Если ей это не удастся, вопрос перейдет на интернациональную конференцию. Для того чтобы эта последняя состояла не из отдельных лиц, а из действительных представителей секций, нужно, чтобы делегации были выбраны на национальных конференциях. Все это мне представляется совершенно азбучным. Вот почему я думаю, что вопрос об организационных гарантиях немецкой дискуссии и немецкой конференции может быть разрешен и сейчас каждой национальной секцией. Сообщаю вам, что из членов Бюро за предложенные мною шесть пунктов высказались, кроме Маркина, т. Нин и т. Шахтман. Из национальных секций до сих пор мое предложение поддержано испанской секцией, бельгийской и греческой. Большая половина немецкой оппозиции (Лейпциг, Бруксаль, Гамбург, часть берлинцев, депутат прусского Ландтага Зейпольд и др.) высказались категорически в пользу вынесенного мною предложения. Насколько я знаю, французское Правление постановило в этом же духе выработать обращение к немецкой оппозиции, но текста я еще не получал. Было бы желательно услышать и ваш голос по этому вопросу.

Надеюсь, вы получили вышедший с большим опозданием № 5 Интернационального «Бюллетеня». В этом номере обращаю особенное ваше внимание на тезисы итальянской левой оппозиции (группа «Прометео») по вопросу о демократических лозунгах. Группа «Прометео», сторонников т. Бордиги, представляет собою по своему личному составу, несомненно, очень доброкачественную организацию, состоящую из преданных революционеров. Но это группа, которая в течение ряда лет живет в эмиграции, в стороне от всех остальных групп, притом отрезанная от своего вдохновителя Бордиги. В этих условиях группа развила в себе совершенно сектантские черты, которые закрывают перед нею возможность дальнейшего развития. В № 5 есть ответ т. Милля на ложные в корне тезисы группы «Прометео». Дискуссия по этому вопросу неизбежно должна принять интернациональный характер, так как вопрос имеет гигантское значение не только для Китая и Индии, напр[имер], но и для Испании, а завтра может получить большое значение в Италии в зависимости от того, какими путями пойдет ликвидация фашистского режима. Этот вопрос имеет непосредственное практическое значение для Болгарии. Голое отрицание демократии и демократических лозунгов возвращает нас до некоторой степени к домарксовскому «чистому» социализму. Если товарищи из «Прометео» и пользуются лозунгом диктатуры пролетариата, то они придают ему характер сверхисторической абстракции.

Буду очень рад узнать ваше мнение по всем этим вопросам.

Два номера «Освобождения» производят очень благоприятное впечатление. От всей души желаю успешного развития вашему журналу и вашей группе.

15 апреля 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[496]

Милый мой!

Не писал тебе несколько дней, так как был целиком поглощен книгой[497]. Подготовил еще три главы. Одну посылаю сегодня для перевода. Две других — в течение ближайших дней. Для писания статей или циркулярных писем у меня сейчас времени нет и в ближайшие два-три месяца «не предвидится». Я хочу поэтому насчет ряда принципиальных и практических вопросов интернациональной левой поговорить в этом письме с тем, чтобы ты использовал его в той или другой форме в отношении всех тех товарищей, которых могут интересовать высказанные здесь соображения.

1. Брандерлианцы говорят, что мы — «секта», тогда как они стоят за «массовое движение». Вообще говоря, это есть классическое обвинение, которое меньшевики предъявляли большевикам. В период контрреволюции меньшевики приспособлялись, отчасти просто примазывались ко всем и всяким формам рабочего движения, большевики отбирали и воспитывали кадры. В другой обстановке, в других условиях, на другой ступени развития, но в этом именно состоит сейчас противоположность между левой и правой оппозицией. Громадное отличие нынешней обстановки состоит в том, что, кроме левой и правой оппозиций, существует официальная партия, которая в разных странах представляет разную силу, но в общем все же является гигантским фактором мирового рабочего движения. Полное непонимание этого Урбансом, половинчатое понимание этого Навиллем и делает их позицию бесплодной. Официальная партия, особенно в Германии, представляет собой огромный фактор; но нужно отдать себе ясный отчет в совершенно особенной природе этого факта. Что составляет силу германской компартии? а) глубокий социально-национальный кризис в Германии, б) традиция Октябрьской революции и прежде всего существование СССР. Оба этих фактора очень важны, но их недостаточно для того, чтобы создать «душу» партии. Устойчивость партии, ее самостоятельная сила определяются внутренней идейной связью кадров и их на опыте, проверенном авторитете в глазах масс. Именно этот элемент партии в нынешнем Коминтерне, в том числе и в германской партии, чрезвычайно слаб, и слабость эта лучше всего выражается фигурой Тельмана. Если представить себе на минуту, что СССР не существует, что германская компартия лишается официальной поддержки, то нетрудно понять, что и в германской партии немедленно начнется величайший идейный разброд и организационный распад. В лице Тельмана верят Советскому государству и Октябрьской революции. Без этих двух опор — тельмановский аппарат есть пустое место.

В проекте платформы подробно характеризуется состояние ВКП, которая целиком держится на административном аппарате. Внутренняя идеологическая спайка сейчас настолько формальна и противоречива, что при первом серьезном толчке партия распадется на несколько частей. Мы видим, таким образом, в составе Коминтерна по крайней мере две огромные организации, которые сильны как организации, но крайне слабы как партии. Именно этим определяется — на ближайший период — наша роль как фракции по отношению к официальной партии. Мы создаем в первую голову предпосылки и элементы кристаллизации внутри самой официальной партии. Мы создаем кадры. Секта мы или не секта — это определяется не количеством тех элементов, которые собрались вокруг нашего знамени на сегодняшний день (и даже не качеством этих элементов, ибо далеко не все они лучшего качества!), а совокупностью тех программных, тактических и организационных идей, которые данная группа вносит в движение. Борьба левой оппозиции имеет поэтому на данной стадии в первую голову программный и принципиально-стратегический характер. Говорить: «Надо апеллировать к нуждам массы» и противопоставлять это общее место левой оппозиции — значит впадать в убийственную пошлость, ибо дело ведь о том и идет, с какими идеями обращаться к массе, под каким критерием вырабатывать требования, в том числе и частичные. В известный период сталинцы апеллировали в Китае к гигантским массам. Но с чем они апеллировали? С программой и методами меньшевизма. И они погубили революцию. Когда брандлерианцы говорят: «Мы не можем кормить немецких рабочих китайской революцией», то они показывают тем самым не свой мнимый реализм, а свою оппортунистическую подлость. Испанские коммунисты, которые не усвоили опыта и уроков китайской революции, могут погубить испанскую революцию. А когда революционная ситуация развернется в Германии, то немецкие рабочие предъявят спрос на кадры, которые всосали в плоть и кровь уроки русской, китайской и испанской революций. В то время как мы только начинаем воспитывать или перевоспитывать кадры, брандлерианцы противопоставляют воспитание кадров массовой работе. У них поэтому никогда не будет ни того ни другого. Не имея принципиальной установки в основных вопросах и не имея поэтому возможности действительно воспитывать и закалять кадры, они занимаются имитацией массовой работы. Но в этой области социал-демократия, с одной стороны, и компартия — с другой несравненно сильнее их. Самый тот факт, что отчаявшиеся брандлерианцы пытаются найти ответ на основные вопросы у нас, хотя бы половинчато и трусливо, намечает тот путь, каким будут складываться кадры левой оппозиции — не только за счет брандлерианцев, но в первую голову за счет официальной партии.

2. Брандлерианцы, Урбанс, Снивлит[498] сходятся на том, что наша политика имеет сектантский характер. По существу, к ним приближаются Фрей[499], Ландау и Навилль, только они отчасти не додумывают, отчасти не договаривают свою мысль до конца. Возьмем Урбанса. Он уже не раз повторял в своей газете: «Левая оппозиция требует, чтобы признавали каждую запятую Троцкого». Можно только поблагодарить Урбанса за эту открытую и ясную постановку вопроса. Разумные и серьезные работники левой оппозиции не должны стесняться поднимать вопрос и в этой плоскости, раз он так поставлен противниками. С Урбансом у нас расхождение ни больше ни меньше как о классовой природе СССР, о том, партия ли мы или фракция и должны ли мы в момент военной опасности быть на стороне СССР или только открывать дискуссию, на чьей мы стороне: на стороне ли контрреволюционного Китая или советской республики. Эти вопросы Урбанс называет «запятой Троцкого». Этим самым он обнаруживает величайшее свое легкомыслие, богемский или люмпен-пролетарский цинизм. Он показывает, что дело для него сводится к его лавочке, а вовсе не к основным проблемам мировой революции. Но мало этого. Говоря о запятой Троцкого, Урбанс игнорирует русскую оппозицию и весь ее опыт, всю ее борьбу на разные фронты, как и ее платформу. Наше непримиримое отношение к мясниковщине, наш раскол с сапроновцами — все это «запятая Троцкого»? А те сотни тысяч старых и молодых революционеров с большим опытом, которые годы проводят в тюрьмах и ссылке, причем и в тюрьмах продолжают борьбу с сапроновщиной, — неужели же они все это делают из-за «запятой Троцкого»? Стыд и срам!

Наконец, если, по мнению Урбанса, дело сводится к запятой, то какое же он имеет право из-за одного знака препинания рвать с интернациональной левой и оставаться вне ее рядов? Его позиция создана из идейного шарлатанства и из идейного авантюризма.

Нужно ли останавливаться на Снивлите? Он клянется, что не имеет ничего общего со II Интернационалом. Но мы клятвам не верим. Он работает рука об руку с Роланд Голст[500] и поддерживает по всей линии Монатта, систематически перепечатывая его статьи. Роланд Голст стоит за объединение II и III Интернационалов. Монатт стоит между реформистами и коммунистами, ближе к реформистам, чем к коммунистам, блокируется с реформистами против коммунистов, а Снивлит блокируется с Монаттом и Роланд Голст против нас. И, чтобы оправдать эту прямую измену коммунизму, Снивлит говорит: «У нас требуют признания каждой запятой Троцкого». Что это значит? Это значит, что Снивлиту приходится оправдываться перед частью собственных рабочих в том, почему он работает с Роланд Голст, а не с революционерами. Вместо того чтобы честно ответить: «Мне Роланд Голст по всем основным вопросам ближе, чем эти люди», Снивлит говорит: «Там требуют присяги знаком препинания». Разве же это не чистейшее шарлатанство?

Разве же можно брать всерьез людей, которые так рассуждают? Или еще хуже: разве можно уважать рабочих политиков, которые таким образом втирают очки рабочим?

3. В замечаниях брандлерианцев есть один пункт, действительно заслуживающий внимания. Они обвиняют нас в том, что мы не дали до сих пор конкретного анализа германской ситуации 1923 года. Само по себе это верно. Я уже не раз настаивал перед немецкими товарищами на необходимости произвести такую работу. Сам я в ближайшее время совершенно лишен возможности ею заняться. Но как же я лично пришел к своим выводам без «конкретного анализа» немецкой обстановки 1923 года? Очень просто: я занимался этой оценкой не задним числом, а политически переживал обстановку 1923 года, следя за ней по газетам, по беседам с немецкими товарищами и пр. Мое представление о немецкой обстановке складывалось так же, как и мое представление о русской обстановке в 1905 и 1917 гг. Разумеется, теперь, задним числом, особенно поскольку дело идет о молодом поколении, надо уже теоретически восстановить тогдашнюю обстановку с цифрами и фактами в руках. Эту работу левая оппозиция должна проделать, и она ее проделает. Но здесь мы опять-таки разойдемся с брандлерианцами так же, как расходимся по всем остальным основным вопросам мирового развития. Тальгеймер с ученым видом оценивает обстановку 1923 года. Но разве он что-нибудь понял в китайской обстановке 1927 года? Или в русской обстановке периода правоцентристского курса? Или в английской обстановке периода англо-русского комитета? Разве у него есть отношение к проблеме так наз[ываемой] перманентной революции, которая приобретает сейчас жгучий характер в Испании? Брандлерианцам всегда будет казаться, что их недобросовестно обвиняют за 1923 год, потому что они сохранили и еще углубили свои оппортунистические критерии в 1931 году.

4. Фрей, Ландау, в значительной мере Навилль вырабатывают для себя новый политический паспорт исключительного глубокомыслия: в политике-де они согласны с Троцким, но вот организационные методы его плохи. Ни один из них не дал себе труда ясно и точно формулировать на бумаге, что, собственно, он понимает под «организационными методами». […][501] группа «Прометео» выработала такие тезисы, которые отбрасывают ее по существу назад к домарксову социализму. Сейчас в Германии коммунисты обязаны развернуть бешеную наступательную кампанию под лозунгами демократии и на этой основе отвоевать рабочих у республиканцев и социалистов. Позиция бордигистов, если бы ее усвоили испанские товарищи, означала бы гибель испанской революции. По этой линии нужен беспощадный отпор. Мы не можем нести и тени ответственности за эту сектантскую и полуанархическую реакцию. Мы были бы изменниками, если бы протянули мизинец этим предрассудкам. Что же делает Ландау? Он пытается блокироваться с бордигистами против основного ядра интернациональной оппозиции. Потому ли, что он согласен с бордигистами в вопросе о демократии? Ах нет. Ландау не до этого. Он озабочен исправлением организационных нравов Троцкого, и ему поэтому нужны союзники. Все дело объясняется организационными потребностями Ландау.

5. Конечно, Ландау скажет: у нас есть с бордигистами серьезные разногласия, но… и т. д. и т. д. Это ведь песня всех оппортунистов и всех авантюристов. «Разногласия не мешают совместной работе». Ведь Ландау так либерален, великодушен и широк… когда дело касается Италии, Испании, Китая. Но, увы, все меняется, когда дело касается Лейпцига или Гамбурга. Ландау есть тип национально-кружкового сектанта, который легко принимает покровительственную окраску и имитирует интернационализм. Но эта окраска спадает с него при первом воздействии серьезного опыта и серьезной критики.

6. Увенчание своей теории (т. е. той теории, которую он позаимствовал у Фрея, не называя источника) Ландау пытается найти в «завещании» Ленина. Некоторые товарищи писали мне, что Ландау в этом отношении становится на путь Сталина и Зиновьева. Нет, это неправильно. Сталин и Зиновьев все-таки знают и все-таки более серьезно подходят к политическим вопросам, даже к кляузе. Ленин говорил о переоценке административных методов по вопросу о взаимоотношении между государственным аппаратом и хозяйством. Он совершенно точно ссылается на опыт с комиссариатом путей сообщения. В «Автобиографии» и в некоторых других своих работах я объяснил, в чем было дело: административные методы не могли вывести хозяйство из тупика, но, поскольку партия оставалась на почве военного коммунизма, других методов, кроме административных, не могло быть. Мы бились в заколдованном кругу — в обстановке, которой никогда раньше в истории не было. Из заколдованного круга военного коммунизма вышли наши разногласия с Лениным, которые обоих нас привели к НЭПу и к устранению разногласий. Но дело сейчас совсем не в этом. Есть ведь опыт русской оппозиции, опыт 8 лет борьбы. В этой борьбе вопросы партийного режима, начиная с моей брошюры «Новый курс»[502] (да и ранее того), занимали важнейшее место. На этом фундаменте сплачивались тысячи и десятки тысяч членов партии. Где же и у кого же Ландау заимствовал всю свою премудрость насчет центризма и центристского бюрократизма, как не у русской оппозиции? И вот теперь оказывается, что русская оппозиция всего этого не заметила, а Ландау заметил и разоблачил. Можно ли к этому серьезно относиться?

Неужели же мы рвали с Ситриными, Зиновьевыми, Бухариными, Томскими для того, чтобы объединяться или сближаться с Брандлерами, Снивлитами и «Манруфами»? Нет, это плохие шутки. Мы защищаем определенную сумму идей, выросшую из грандиознейшего исторического опыта русского и мирового пролетариата. Вне левой оппозиции есть достаточно места для всяких групп, группочек, сект, «Манруфов» и пр. Вопрос совсем не сводится к тому, будет ли с нами сегодня Петр или Павел или его многоуважаемая венская племянница или тетка. Вопрос сводится к тому, чтобы систематически развивать и применять к событиям определенный капитал идей и на этом воспитывать настоящие революционные марксистские кадры. Для этого надо очиститься от случайных прохожих, которые примкнули к нам из любопытства или по ошибке. Мы будем с величайшим вниманием и с величайшим терпением защищать наши взгляды перед каждым молодым рабочим, который хочет знать правду и готов учиться. Но мы проявим в дальнейшем удесятеренную непримиримость по отношению ко всяким конфузионистам, пронырам, авантюристам, которые хотят под знаменем левой интернациональной оппозиции раскинуть свои палатки и собрать в них своих добрых друзей и знакомых. Нет, этот номер не пройдет.

Франкель, может быть, переведет это письмо на немецкий язык. Брошюру об Исп[ании] я не получал. […][503] Посмотрим.

Обнимаю тебя крепко. Будь здоров и бодр.

Л. Троцкий

5 мая 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[504]

Милый Лева!

Посылаю тебе окончание своего политического письма[505]. Франкель и Шюрер[506] перевели его на немецкий язык и пошлют тебе сегодня-завтра немецкий перевод. Похоже, может быть, придется напечатать это письмо в «Интернациональном бюллетене». Пока что его надо пустить по рукам. Следовало бы сделать и французский перевод. Но здесь это неосуществимо. Придется как-нибудь согласовать этот вопрос с Парижем. Эта задача уж ляжет на тебя.

Ты спрашивал, что извлечь из процесса по поводу убийства Воровского[507]. Не зная протоколов, трудно высказаться. Но кое-какие советы я могу подать. В речах есть, вероятно, попытка личной характеристики Воровского. Может быть, и очернение его противной стороной. Эти все места нужны. Особенно ценны те места, которые сближают убийцу, его защитников и друзей с графом Сфорца. Последний характеризует Воровского как лжеца, как человека, примкнувшего к большевикам после победы, наконец, как шовиниста-поляка, которому русское было чуждо и враждебно. Все, что так или иначе приближается к этой характеристике и, наоборот, противостоит ей, надо тщательно выписать. Далее, необходимо выяснить — кратко — тактическую сторону убийства: где, когда, при каких условиях, а также — опять-таки кратко — политическую обстановку убийства: зачем и в каком звании Воровский находился в Женеве, что писала женевская печать о нем и т. д. Но все это кратко, чтобы иметь лишь необходимые точки опоры.

Пфемферт хочет напечатать в своей «Акцион» мою статью об Испании[508] и проект платформы по русскому вопросу. Я лично возражений не нахожу. Пфемферт ссылается на то, что известные возражения идут с твоей стороны под углом зрения издательским, т. е. с точки зрения «конкуренции», что ли. Мне не думается, что перепечатка в журнале — притом с большим запозданием — могла нанести ущерб брошюре. Но это уж вы должны решать на месте. Я ему отвечу в том смысле, что по этому вопросу прошу сговориться с тобой. Зато я всячески приветствовал бы напечатание у него проекта платформы: надо попытаться внести дифференциацию в эту среду, достаточно, впрочем, законсервированную.

Ты пишешь, что «ничего не забываешь из поручений». Я в этом ни одной минуты не сомневался и не сомневаюсь. В поручениях противоречия действительно нередки, как и неясности. Объясняется это тем, что поручения даются нередко ощупью, причем в разные моменты работы и под влиянием разных потребностей и соображений. Но до сих пор мы тут не имеем ни малейшего повода к жалобам.

Очень беспокоит неполучение моих «Сочинений» и пакета «Истории» от Фишера. Неужели все это пропало? Насчет Фишера Франкель сегодня будет наводить справки в отеле «Савой». Русское издание «Истории» получено. Оно производит неплохое впечатление, хотя формат слишком мал. При перелистывании заметил две опечатки. Фамилия Церетели пишется упорно через два л. Точно он итальянец, а не грузин.

О Рязанове, пожалуй, придется дать во втором томе более обширную биографическую справку и личную характеристику. Поэтому желательно получить книгу «На боевом посту»[509].

Письмо твое № 17, посланное воздушной почтой и помеченное 3–4 мая, получено было здесь 6 мая вечером, следовательно, воздушная почта действует.

Крепко тебя обнимаю.

Л. Т.

9 мая 1931 г.

По поводу заявления т. Трэна

1. Тов. Трэн примкнул к левой оппозиции во второй половине 1927 года, т. е. в такое время, когда на непосредственную победу оппозиции надеяться было нельзя. С того времени, несмотря на разгром оппозиции и победу сталинской бюрократии, Трэн не делал попыток вернуться в ряды этой последней путем полной или частичной капитуляции. Эти факты говорят, несомненно, в пользу тов. Трэна. Товарищи, ближе наблюдавшие Трэна, признают за ним революционный темперамент, способность вести борьбу в трудных условиях, настойчивость и пр. Все это, конечно, очень ценные качества. Сближение с тов. Трэном, привлечение его к работе как в Лиге, так и в интернациональной организации, является в высшей степени желательным. Довольно многочисленные французские товарищи, с которыми я начиная с весны 1929 года вел беседы относительно французской и интернациональной оппозиции, знают, что я все время стоял за необходимость привлечения Трэна к руководящей оппозиционной работе, причем неизменно наталкивался на возражения со всех сторон. Эти возражения сводились к тому, что своим поведением в течение 1923–1927 гг., т. е. тех годов, когда по существу была полностью подготовлена и обеспечена победа центристской бюрократии над ленинским крылом партии, Трэн сделал себя совершенно невозможным в рядах оппозиции, тем более что он отнюдь не склонен — как говорили многие товарищи — ни понять весь объем причиненного им зла, ни отказаться от тех методов, которые он усвоил в школе Зиновьева, Сталина, Мануильского. Не отрицая веса этих доводов, я продолжал, однако, настаивать на том, что честная попытка сработаться — в новых условиях и на новых основаниях — должна быть сделана прежде, чем можно будет вынести решение в ту или другую сторону. При каждом свидании с французскими товарищами разных оттенков я всегда и неизменно ставил вопрос о т. Трэне в указанном выше смысле.

Сейчас мы имеем перед собою готовый проект заявления, которое должно мотивировать готовность тов. Трэна вступить в ряды Лиги. В каком же виде представляется позиция Трэна сейчас?

2. Тов. Трэн начинает с обвинения по адресу всех других групп в том, что они не вступили непосредственно в группу «Редресман»[510], руководимую им. Я не думаю, что это была серьезная постановка вопроса и чтобы она усиливала позиции тов. Трэна. Как сказано выше, другие группы настолько не доверяли Трэну, что не считали возможным даже принимать его в свою среду. Настроение это и сейчас очень сильно (я при этом совершенно не закрываю глаз на то, что в некоторых случаях против сотрудничества с Трэном особенно резко выступают те товарищи, которые имеют его недостатки, не имея его достоинств). Совершенно странным и неуместным является в этих условиях ретроспективное обвинение по адресу тех, которые не признали руководящей роли группы «Редресман» после того, как она просуществовала около полутора лет (осень 1927 года — весна 1929 года). Нельзя требовать авансом то, что можно завоевать только в совместной работе.

3. Трэн ссылается на то, что он стоял на почве четырех первых конгрессов Коминтерна, но забывает прибавить, что он стоял на почве V конгресса, а эта последняя почва означала: содействие крушению немецкой революции, подготовку победы британского лейборизма, разгром левой оппозиции и пр. Двух-трех номеров журнала совсем недостаточно для того, чтобы проверить, насколько данная группа или данное лицо освободились от теории и практики V конгресса. Исключать группу «Редресман» было неправильно, но вручать ей априорно гегемонию было бы преступным легкомыслием. Группа Паза тоже претендовала на гегемонию. Она ссылалась и на четыре конгресса, и на солидарность с русской оппозицией, начиная с 1923 года, и на то, что у нее нет за спиною V конгресса.

Формально у группы Паза было гораздо больше прав, чем у группы Трэна, но мы рассуждали не формально. Дело шло о том, чтобы из довольно разнородных и политически мало проверенных групп выкристаллизовать действительно революционное марксистское ядро. Этого нельзя было достигнуть иначе как путем опыта, на основе совместной работы всех групп, апеллирующих к одним и тем же принципам. Именно на этот путь стали инициативные элементы левой оппозиции. Несмотря на все ошибки и шатания внутри Лиги и вокруг Лиги, у нас нет оснований сожалеть о принятом пути.

4. Тов. Трэн совершенно прав, когда отказывается признать непогрешимость оппозиции 1923 года. Насколько знаю, никто никогда этого не требовал. Прав Трэн, подчеркивая разнородность оппозиции 1923 года. Но Зиновьев, который был вождем международной фракции Трэна, признал письменно в 1926 году, что основное ядро оппозиции 1923 года оказалось право во всех основных вопросах. Уклоняясь от этого признания в своем заявлении, Трэн не рассеивает недоверия к себе, а, наоборот, питает его.

Трэн считает уместным давать крайне резкую оценку одному из заявлений тов. Раковского. Сам по себе этот эпизод имеет на первый взгляд второстепенное значение. Но он в высшей степени характерен для тов. Трэна, т. е. для его отрицательных сторон. Политическая линия тов. Раковского у всех перед глазами. «Заявление», о котором говорит Трэн, есть одно из многочисленных заявлений, подписанных и написанных тов. Раковским за последние годы. Если даже данное заявление так неудачно и противоречиво, как изображает Трэн, то и в этом случае отдельный и частный тактический шаг надо брать в связи со всей политической линией Раковского, который развивал свою позицию непрерывно в документах и в переписке с русской оппозицией. На все это Трэн закрывает глаза. Для него имеет значение лишь тот факт, что он, Трэн, однажды высказался отрицательно по поводу одного из заявлений Раковского. И этого достаточно, чтобы в свою декларацию на двух с половиной маленьких страничках включить резкое осуждение заявления Раковского, независимо от всей его линии в целом. Один этот маленький факт красноречивее целых диссертаций!

5. В дальнейшем тов. Трэн заявляет, что у него есть с единомышленниками Троцкого разногласия по целому ряду капитальных вопросов: он упоминает вопрос о перманентной революции, о капиталистических группировках и о действительном положении русской революции как о таких вопросах, которые нуждаются в углубленной дискуссии. Прекрасно. Но если дело обстоит так, то тем более не основательны ретроспективные оценки по адресу единомышленников Троцкого, которые не соглашались признать авансом гегемонию «Редресман», а предлагали «углубленную дискуссию» на основах общего сотрудничества. Неужели же тов. Трэн не видит, в какой мере он нарушает все пропорции и все перспективы?

6. Я лично совершенно согласен с тем, что дискуссия по вопросу о перманентной революции, о положении СССР и пр. необходима. Именно для дискуссии формулировал я в свое время тезисы о перманентной революции, написал брошюру о ней[511], формулировал недавно тезисы о положении в СССР, которые я выдвигаю как проект платформы по данному вопросу. Дискуссия здесь крайне необходима, участие в ней тов. Трэна очень желательно.

Тем не менее тов. Трэн по меньшей мере неосторожен, когда в двух строчках противопоставляет интернациональную позицию Ленина перманентной революции Троцкого. В своих работах я пытался доказать — и пока никто не сделал даже попытки опровергнуть, я считаю, что доказал, — что, отвлекаясь от споров в области литературных прогнозов, а беря ленинскую концепцию и мою, как они проявили себя на опыте революции и как они были формулированы и Лениным и мною на основании этого опыта, невозможно не признать тождества этих позиций. На противопоставлении их была основана вся политика эпигонов, и в частности политика в Китае. Еще на майском пленуме 1928 г.[512] тов. Трэн голосовал за официальную резолюцию по китайскому вопросу (с оговоркой). Этим он показал в течение 1923–1927 гг., насколько далек он был от самых основ политики Ленина. После того он никакого участия в дискуссии по вопросу о перманентной революции на основе опыта Китая, Индии, новейшего опыта Испании и пр. не принимал. И тем не менее он считает возможным противопоставлять интернационализм Ленина перманентной революции Троцкого, фактически повторяя расхожие фразы Мануильского.

Что тов. Трэн имеет в виду под капиталистическими группировками, мне не ясно: возражения против лозунга Советских Соединенных Штатов Европы?

Каковы же выводы? Заявление тов. Трэна показывает, что в возражениях и опасениях его противников много верного. Тем не менее вывод, который делают эти противники, я считаю неправильным. Если Трэн склонен требовать априорного признания его руководства, — к этому в конце концов сводится основное содержание его письма, — то было бы неправильно априорно отказаться от попытки сотрудничества. Могут сказать, что дело идет не об априорном отказе, так как опыт с Трэном был. Это неверно. Меняются времена, меняются условия, и люди меняются вместе с ними. Попытку сотрудничества нужно сделать. В какой форме? Это должны решить товарищи, которым это сотрудничество придется проводить. Хорошо было бы при этом убедить тов. Трэна отказаться от наиболее неуместных частей его заявления, прежде всего в отношении тов. Раковского, который не имеет даже возможности ответить на прямое злоупотребление со стороны Трэна одним-единственным документом. Если бы заявление в нынешнем или смягченном виде было бы напечатано в «Веритэ», то, разумеется, редакция должна была бы сопроводить его соответственной отповедью. Все это мало облегчило бы сотрудничество. Но тут уже ответственность целиком легла бы на тов. Трэна.

23 мая 1931 г.

Письмо М. Истмену[513]

Т[ов]. Истмену

Дорогой друг!

Препровождаю еще одну главу: это — пятая по счету[514]. 6-я у меня на три четверти сделана. Большую главу о политических процессах в массах в течение июля и первой половины августа я пока отложил, так как для «Сатюрдей»[515] она не подойдет, насколько я могу судить, а в книгу я ее включу затем.

Я должен вернуться к своему письму от 20 мая[516], где я ставил Бони четыре условия. Я сообразил, что забыл поставить пятое условие, пожалуй самое важное. Правда, оно «само собою разумеется», но — не по отношению к Бони. Вы знаете, что я получил свыше 4000 долларов аванса и при сдаче рукописи второго тома должен получить, если не ошибаюсь, еще 2 1/2 тысячи дол., итого 7000 долларов. Это аванс под книгу. У меня возникает опасение, что Бони может попытаться вычесть этот аванс из моего гонорара от «Сатюрдэй». Разумеется, это было бы чудовищно со всех точек зрения. Покрывать аванс по книге Бони должен с продажи книги. Одной из целей аванса является заставить издателя прибегнуть к широким мерам рекламы и пр., чтобы в кратчайший срок вернуть себе уплаченный аванс.

Если бы Бони вычел аванс из моего гонорара от «Сатюрдэй», то у него исчез бы всякий активный интерес к книге. Заработав крупный комиссионный куртаж[517], он не стал бы «рисковать» большим тиражом книги, широкой рекламой и пр. Между тем книга для меня во всех отношениях неизмеримо важнее статей в этом гнусном «Сатюрдэй». Вот почему я ни в коем случае не могу согласиться на вычет аванса под книгу из моей части гонорара, тем более что, получив половину его, Бони уже получил очень крупный аванс под книгу как издатель. Я вас очень прошу это условие присоединить к четырем, написанным в прошлом письме.

Очень спешу.

Крепкое рукопожатие Вам и Ел[ене] Вас[ильевне].

Ваш Л. Тр.

26 мая 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[518]

Милый Лева!

На твое письмо от 22 мая.

На важнейшие твои вопросы ответил, мне кажется, уже в предыдущих письмах. Кстати, меня удивляет твое упоминание, будто от меня давно уже нет писем. М.И. [Певзнер][519] перечислит тебе все посланные тебе за последнее время письма.

Что я понимаю под неоформлением раскола?

Об этом я уже писал в одном из последних писем. Выражу свою мысль конкретнее. Допустим, что наше крыло создало свой центр. Как он должен действовать? Разумеется, прежде всего как действительно самостоятельный жизнеспособный центр: издавать, рассылать, агитировать, организовывать и пр. Но в то же время он должен обратиться к правлению Ландау с деловым предложением собраться на совместное заседание для обсуждения вопроса о том, как спасти единство немецкой оппозиции, подготовить конференцию и пр. Это и значит не спешить с оформлением раскола. Несмотря на то что он является совершившимся фактом. На местах наши группы должны будут обратиться с соответствующими предложениями к местным группам Ландау. В зависимости от ответа Правления определится следующий шаг. Может быть, таким путем можно было бы на ближайшее время отколоть кое-кого у Ландау. Но и помимо этого такая тактика совершенно необходима для Интернац[иональной] оппозиции. Ведь там еще никто не считает раскол совершившимся фактом. Надо, следовательно, практически ввести все секции в немецкий раскол, так чтобы все поняли, на ком лежит действительная ответственность и кто препятствует преодолеть раскол[520]. Такого рода политика ни в малейшей степени не стесняет самостоятельности и активности нового правления и местных организаций во всех областях их работы.

Об организации этой работы я писал кратко в прошлый раз. Разумеется, главным полем должна быть партия и главным орудием все-таки является пропаганда, т. е. внимательное кружковое изучение основных работ оппозиции.

Обнимаю тебя крепко.

Л. Троцкий

26 мая 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову

Милый Лева!

Посылаю тебе копию моего письма Миллю[521]. Содержание его письма будет тебе ясно из моего ответа. Хорошо будет, если ты переведешь в Париж (или изложишь) ту часть письма, которая говорит о кризисе «Веритэ». Сейчас Раймона надо безусловно поддержать против этих гнилых и разлагающих настроений.

Что касается «Бюллетеня», то Милль пишет, что он очень рад переносу немецкого издания в Берлин. Возможно, он рисует себе дело так, что вы будете в Берлине дожидаться готового текста, вроде какого-то меморандума по немецким делам, который он обещает собраться начать обдумывать. Мой совет — действовать совсем иначе. В кратчайший срок составить готовый номер «Бюллетеня», послать экспрессом в Париж и потребовать ответа по телефону или телеграммой. На этих мягкотелых нужен нажим, чтобы они почувствовали наконец, что есть вопросы, которыми шутить нельзя. На переписку с Миллем я потратил колоссальное количество времени, а от него все отскакивает бесследно.

Не можете ли вы в Берлине найти испанца, чтобы от имени немецкого издания «Бюллетеня» вступить в переписку с испанскими товарищами, а главное, чтобы можно было в Берлине переводить рукописи и письма на испанский язык, так как переписка через Милля совершенно не налаживается.

Нет ли в Берлине китайцев-коммунистов или сочувствующих среди студентов? Если иметь в перспективе перенесение «Бюллетеня», а может быть, и Секретариата, то надо выйти за «чисто немецкие» пределы и подготовить хотя бы маленькую интернациональную среду.

Кстати, связь с Китаем оборвалась совершенно. Последнее письмо мое Чен Дусю вернулось обратно. Я объясняю это какими-либо жестокими репрессиями, обрушившимися на левую оппозицию. Опять-таки из Берлина возможно наладить связь лучше, чем из Парижа.

Вообще Берлин велик и в нем много всяких очагов, источников и возможностей, о которых маленькие консервативные секты не догадываются и над которыми они не задумываются. Надо в этой области пораскинуть мыслями и проявить инициативу.

Еще раз повторяю: случайных и второстепенных вещей для «Истории»[522] больше не посылай мне, так как материалами я обеспечен.

Крепко тебя обнимаю.

Л. Т.

2 июня 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[523]

Милый Лева!

Как раз после моего вчерашнего письма тебе пришло очень отрадное сообщение из Китая; копию прилагаю при сем. То, что китайские товарищи объединились под руководством Чен Дусю, есть очень хороший признак. Сам Чен Дусю написал двухтомное исследование об экономике Китая. Первый том я получил. На статистических таблицах сделаны переводы словесного текста, что позволит мне ими пользоваться. Я написал Чен Дусю письмо, посланное ему вместе с рукописью проекта платформы по русскому вопросу. По непонятной причине письмо это вернулось неделю тому назад. Наряду с отсутствием каких-либо сведений из Китая это заставило меня предположить, что там происходит жестокий разгром левой оппозиции. К счастью, это предположение не подтвердилось, как свидетельствует прилагамое при сем письмо. Его надо немедленно перевести на немецкий язык и распространить среди левой оппозиции. Цифра организованных: 483 — сама по себе невысока, но если принять во внимание всю обстановку, то ее надо признать весьма отрадной[524].

Свое письмо к Чен Дусю (вернувшееся назад) тоже прилагаю при сем, так как надеюсь на то, что тебе удастся наладить связь с Шанхаем. Писать им можно по-английски, по-французски и, в крайнем случае, по-русски. Есть ли среди них товарищи, знающие немецкий язык, мне неизвестно.

Необходимо послать им первый том «Истории»[525] и написать им, что я предоставляю в полное распоряжение Исполнительного комитета оппозиции все свои книги, причем готов доставлять их в рукописи, дабы они могли издавать их прежде, чем какое-либо буржуазное издательство перехватит иностранные переводы.

Лучше всего было бы, конечно, если бы можно было найти в Берлине какого-либо китайского студента. Когда-то студент или студентка китайской национальности писал(а) мне из Берлина. Я давал тогда этот адрес Ландау, но у него, кажется, ничего не вышло. М.И. [Певзнер] пошлет тебе этот адрес на всякий случай.

Милль пишет, что из Испании от Лакруа[526] получились более благоприятные сведения относительно сотрудничества с Нином. Теперь надо, однако, ждать результатов конференции.

Обнимаю тебя и желаю бодрости. Лечишься ли? Ты об этом не пишешь. Неужели запустил? Это было бы ужасно…[527]

Твой Л. Т.

3 июня 1931 г.

Перманентная революция[528]

Несколько слов к французскому изданию

Сложная и несовершенная архитектура этой книги отражает ее судьбу: книга родилась из борьбы за определенное понимание внутренней диалектики революционного процесса и пополнялась в ходе этой борьбы. Читатель, который интересуется только внешним драматизмом революции, лучше всего сделает, если отложит эту книгу в сторону. Для кого же революция не только грандиозное зрелище, но и объективно обусловленное состояние социального кризиса, подчиняющегося своим внутренним законам, тот, может быть, не без пользы прочитает предлагаемые здесь его вниманию страницы.

Выпуская эту работу на французском языке, я заранее примиряюсь с обвинениями в догматизме, казуистике, пристрастии к экзогетике старых текстов и, главное, в недостатке «ясности». Увы, в отвращении к материалистической диалектике, столь обычном в «левых» кругах Франции, не исключая, разумеется, и ее социалистических рядов, сказывается только консерватизм официальной французской мысли, которая имеет свои глубокие корни в истории французского буржуазного общества. Но мы не сомневаемся, что диалектика исторического процесса справится с идейными навыками французской буржуазии, как и с самой буржуазией. Даже прекрасный в своей законченности французский язык, в шлифовке которого не последнее место занимал такой острый инструмент, как гильотина, будет силою исторической диалектики снова брошен в большой тигель и переплавится под высокой температурой; ничего не потеряв в своем логическом совершенстве, он приобретет при этом большую диалектическую гибкость. В революции языка будет выражаться только новая революция в царстве идеи, которая, в свою очередь, неотделима от революции в царстве вещей.

Значительная часть этой книги связана с Россией, с нынешней и прошлой идейной борьбой в ее революционных рядах. Ходом событий эти споры подняты на международную высоту. В этом и только в этом оправдание появления этой теоретико-полемической работы на французском языке.

В приложении мы даем три очерка, из которых один посвящен французскому роману о китайской революции[529], а два других — анализу развертывающейся на наших глазах испанской революции. Несмотря на различие стран и эпох, одна и та же тема — «перманентная революция» — объединяет в одно целое части этой книги, вопиющие дефекты которой автору яснее, чем кому бы то ни было.

Читатель, который остановится в нерешительности на той или другой полемической главе или на перегруженном цитатами экскурсе в историческое прошлое русской марксистской мысли и поставит себе законный вопрос: к чему мне это? — поступит правильно, если, прервав чтение, обратится к заключительным страницам, просвященным Китаю и Испании. Может быть, после этого главы, которые показались ему сперва «доктринерскими» и «казуистическими», предстанут пред ним в менее отталкивающем свете. По крайней мере, автор хотел бы на это надеяться.

Кадикей, 9 июня 1931 г.

Предисловие к итальянскому изданию «Испанской революции»[530]

Я могу лишь горячо приветствовать мысль «новой итальянской оппозиции»[531] об издании этой работы на итальянском языке. В переписке с товарищами из новой оппозиции около года тому назад я высказал предположение, что в период ликвидации фашистского режима лозунги демократии могут получить в Италии известное значение. Сейчас, в свете испанских событий, я формулировал бы ту же самую мысль с гораздо большей категоричностью. Испанский опыт не оставляет никакого сомнения в том, что итальянская революция пройдет через более или менее длительное демократическое «вступление», прежде чем войдет в решающий фазис непосредственных боев пролетариата за власть. В течение этого вступительного периода пролетарский авангард ни в коем случае не может повернуться спиною к проблемам демократии. Позиция группы «Прометео», в принципе отвергающей демократические лозунги, выступает в свете испанских событий как теоретически несостоятельная, политически пагубная. Горе тем, которые не учатся на больших фактах истории!

Наряду с попыткой осветить на свежем опыте марксистское отношение к лозунгам демократии, центральной темой этой работы является критика мифа нейтральной, междуклассовой, «народной» революции и неклассовой, бесполой, «демократической диктатуры». Этому мелкобуржуазному идолу, которому в Китае принесены были гекатомбы пролетарских жертв, руководство Коминтерна пытается ныне воздвигнуть храм в Испании. Мы должны встретить попытку центристской бюрократии во всеоружии. В этой проблеме резюмируется судьба испанской революции. И опять-таки, мне кажется, что итальянские товарищи должны внимательнее, чем кто бы то ни было, следить за развитием великих событий на Пиренейском полуострове. В другой форме, при другом сочетании сил, те же проблемы станут раньше или позже — будем надеяться, что достаточно скоро, — перед пролетариатом Италии.

Кадикей, 9 июня 1931 г.

Предисловие к чешскому изданию «Испанской революции»[532]

Когда эти страницы появятся в печати на чешском языке, события в Испании снова уйдут вперед. Недаром было сказано, что революции — локомотивы истории. Но как бы быстро ни развивались события революции, они следуют своей внутренней закономерности: даже Ниагара не нарушает законов гидродинамики. Чтобы понять новые этапы революции, нужно отдать себе отчет относительно ее движущих сил и их орбиты. Этому вопросу и посвящена настоящая книжка.

Она состоит из четырех частей, отделенных друг от друга небольшими промежутками времени, но составляющих вместе одно целое.

Первая часть написана за три месяца до низвержения испанской монархии. «Десять заповедей испанского коммуниста» набросаны в день получения сведений о том, что Альфонс Бурбон[533] получил от любезных республик и монархий Европы все необходимые визы. Третья часть, посвященная внутренним опасностям, угрожающим революции, написана в самое последнее время (28 мая). Наконец, в приложении я даю те отклики на испанские события, которые находили свое выражение в течение последнего года в политической переписке автора.

Уже этот состав брошюры показывает, что читатель не имеет перед собой законченной работы. Да ее и не может быть, поскольку мы не имеем перед собой законченной революции. События только развиваются. Главное содержание брошюры составляют поэтому вопросы прогноза. Ход развития, правда, никогда не совпадает с теоретическим предвиденьем: события богаче, разнообразнее, «щедрее» теоретических схем и в сочетании своем всегда порождают «неожиданности». Но исторический прогноз оправдывает себя постольку, поскольку он облегчает зрителям или участникам ориентировку в том, что происходит перед их глазами или при их участии.

Брошюра написана под углом зрения того течения, которое автор представляет в марксизме (международная фракция большевиков-ленинцев, или левая коммунистическая оппозиция). Автор противопоставляет свою оценку движущих сил революции и свой прогноз не только взглядам либерализма и социал-демократии, но и взглядам нынешнего руководства Коммунистического Интернационала.

Автор хочет надеяться, что его работа будет не лишней для чешского читателя, которому под видом марксизма преподносят нередко чудовищные взгляды, в которых невежественное филистерство при помощи крикливой брани пытается прикрыть внутреннюю пустоту и неуверенность в себе.

Читатель, который хочет учиться, должен проверять борющиеся взгляды на событиях. Помочь в этом отношении вдумчивому читателю — такова задача этой книжки.

15 июня 1931 г.

Административному секретариату интернациональной левой оппозиции

Дорогие товарищи!

Ходом событий поставлен сейчас в порядок дня грандиозный вопрос, в области которого левая оппозиция может и должна сказать свое слово. Я имею в виду испанскую революцию. Сейчас дело идет для Интернациональной левой не о критике задним числом, а об активном вмешательстве в события для предупреждения катастрофы.

У нас мало сил. Но в том и состоит преимущество революционной ситуации, что даже малочисленная группа, если она дает правильный прогноз и выдвигает своевременно правильные лозунги, может в короткий срок вырасти в большую силу. Я имею при этом в виду не только нашу испанскую секцию, непосредственно захваченную событиями, но и все остальные секции, ибо ход революции чем дальше, тем больше будет поглощать внимание рабочих всего мира. Проверка политических линий будет происходить на глазах мирового пролетарского авангарда. Если мы действительное левое крыло; если мы действительно сильны правильной революционной концепцией, — то мы должны показать эти наши преимущества с наибольшей силой в революционной ситуации. Если мы действительно интернационалисты, то мы должны проделать работу эту в интернациональном масштабе.

Два основных вопроса должны быть поставлены нами ребром: 1) об общем характере испанской революции и вытекающей отсюда стратегической линии и 2) о правильном тактическом использовании демократических лозунгов и парламентско-революционных возможностей. Все наиболее существенное по этому поводу я попытался сказать в своей последней работе об Испании. Здесь я хочу только кратко резюмировать те вопросы, по которым мы должны перейти в наступление по всей линии Коммунистического Интернационала.

Надо ли ждать в Испании между происшедшей республиканской революцией и между будущей пролетарской революцией какой-то средней, промежуточной, «рабоче-крестьянской» революции с «демократической диктатурой»? Да или нет? Вся стратегическая линия определяется ответом на этот вопрос. Официальная испанская компартия погружена в этом основном вопросе в идейную путаницу, которую насаждали и насаждают эпигоны и которая закреплена программой Коминтерна. Мы имеем здесь возможность в самой наглядной и убедительной форме, на основе живых событий изо дня в день раскрывать перед пролетарским авангардом пустоту, бессмыслицу и вместе с тем страшную опасность фикции средней, промежуточной революции.

Руководящие товарищи всех секций обязаны помнить, что мы, именно как левое крыло, обязаны стоять на незыблемо научной основе. Дешевое фехтование идеями, журналистическое шарлатанство в стиле Ландау и Ко противоречит самому существу революционной пролетарской фракции. Надо изучать основные вопросы революции так же, как инженеры изучают сопротивление материалов, а медики анатомию и патологию. Проблема перманентной революции превращена сейчас испанскими событиями в центральную проблему Интернациональной левой оппозиции.

Вопросы о демократических лозунгах, об использовании выборов, а затем и кортесов[534] являются вопросами революционной тактики, подчиненными общим вопросам стратегии. Но самые правильные стратегические формулы ничего не стоят, если не находить к ним в каждый данный период стратегического ключа. Между тем в Испании дело обстоит на этот счет из рук вон плохо. Французские газеты сообщают, будто руководитель Каталонской Федерации Маурин[535] заявил на докладе в Мадриде, что его организация не примет участия в выборах, так как она не верит в их «искренность». Неужели это верно? Ведь это значило бы, что Маурин подходит к проблемам революционной тактики не с точки зрения мобилизации классовых сил пролетариата, а с точки зрения морализирования и мелкобуржуазного сентиментализма. Две недели тому назад я решил бы, что буржуазная пресса сообщает вздор; но, ознакомившись с платформой Каталонской Федерации, я вынужден признать, что вышеприведенное сообщение, как оно ни чудовищно, все же нельзя считать заранее исключенным.

По этой линии надо дать непримиримый бой в наших собственных рядах. Совершенно нелепо и прямо недостойно заниматься препирательствами с отдельными группами по вопросу о функции, правах и полномочиях Секретариата, если у нас с этими группами совершенно нет под ногами общей принципиальной базы. Я имею в виду группу «Прометео», которая расходится с большевиками-ленинцами по всем основным вопросам стратегии и тактики. Нельзя позволять никому заглушать эти глубочайшие разногласия шумной возней и беспринципными «блоками», неизбежно вырождающимися в закулисные интриги.

После русского опыта вопрос о лозунгах демократии в революции был заново поставлен ходом борьбы в Китае. Не все европейские секции имели, однако, возможность следить за этапами этой борьбы. Дискуссия вокруг этих вопросов имела поэтому для отдельных групп и товарищей полуакадемический характер. Но сейчас эти вопросы наполнены плотью и кровью. Неужели же на решающем историческом переломе мы позволим связывать нас по рукам и по ногам? Как в момент советско-китайского конфликта, грозившего войной, мы не могли заниматься дискуссиями на тему о том, кого поддерживать: Советский Союз или Чан Кайши, так сейчас, перед лицом испанских событий, мы не можем допускать, чтобы на нас ложилась хоть косвенная ответственность за сектантские полубакунистские предрассудки отдельных групп.

Практические мои предложения в общих чертах таковы:

1. Все секции должны поставить проблемы испанской революции в порядок дня.

2. Правления секций должны создать особые комиссии для подбора материалов, разработки вопросов и особенно внимательного наблюдения за тем, как ставятся проблемы испанской революции официальными партиями.

3. Все важнейшие документы испанского коммунизма во всех его группировках должны, по крайней мере в извлечениях, регулярно доводиться до сведения всех национальных секций.

4. Каждая национальная секция оппозиции после необходимой подготовки открывает наступление против политики Коминтерна в деле испанской революции. Наступление может иметь разные формы: статьи печати; критические резолюции; открытые письма; выступления на собраниях; индивидуальная и групповая работа и пр. Но все эти формы должны быть строго согласованы между собой.

5. После известной подготовительной работы как в отдельных секциях, так и в Интернациональном секретариате необходимо в тесном сотрудничестве с испанской секцией выработать как можно более конкретный Манифест Интернациональной левой оппозиции об испанской революции и придать этому манифесту как можно более широкое распространение.

Таковы ближайшие предложения. Я прошу их обсудить, разослав в то же время настоящее письмо, дабы обсуждение без потери времени шло одновременно во всех секциях.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

18 июня 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[536]

Милый Лева!

1. Посылал ли ты в Париж перевод моих замечаний насчет того, чем объясняются нынешние затруднения Лиги (ошибками старого правления, а не нового)?

Есть сведения, что Милль вместе с Эмилем ведут борьбу против Раймона. Это никуда не годится. Я Милля постарался успокоить в своих последних письмах. Но если он не «успокоится» в своем невыносимом импрессионизме, то может кончиться плохо. Надо ясно понять, что худо ли, хорошо ли, но дело держится на Раймоне и Франке: заменить их Милль никак не может, пусть постарается их дополнить.

2. Разумеется, наше положение трудное. Нам приходится кустарными средствами противопоставлять очень большие и сложные исторические и стратегические соображения — кустарным идеям, которые распространяются и защищаются с помощью самой высокой техники. За этими кустарными идеями стоит самое революционное государство в мире. Этот факт действует на эмпириков, а таково подавляющее большинство людей.

Я здесь возвращаюсь к Сталину. Нынешние успехи советского государства представляют собой несомненный факт. Эти успехи оказались возможны лишь благодаря резкой перемене политики. Перемена политики оказалась возможной лишь благодаря левой оппозиции. Буржуазия всего мира поняла это. Все американские издания, за которыми я имею возможность следить, видят в успехах политики Сталина победу нашей политики. Коммунистический Интернационал, аппарат которого зависит непосредственно от Сталина, всеми средствами и не без успеха тормозит понимание этой истины. Но она будет проникать в сознание.

Отказ от политики «третьего периода» был непосредственно вызван нашей критикой. Ошибки наших сторонников замаскировали этот факт. Но он все же будет проникать в сознание.

Сейчас мы имеем перед собой еще более грандиозный опыт: испанскую революцию. Преимущество научных идей, защищаемых кустарными средствами, над кустарными идеями, защищаемыми с помощью самой богатой техники, должно обнаружиться на опыте испанской революции очень ярко и убедительно.

Нельзя, конечно, недооценивать кустарности наших средств и методов. Мы имели возможность убедиться в том, что от прошлого мы получили в наследство в Европе, наряду с хорошими элементами, также и никуда не годные. Ландау и Ко больше мешают пониманию наших идей и методов, чем помогают этому. Все в совокупности может обескураживать людей без традиции, без кругозора или без характера. Но надо себе сказать ясно: из обстановки выскочить нельзя. Кадры надо отбирать и воспитывать. Преимущество правильных идей над ложными должно обнаружиться. В Евангелии на этот счет сказано: «Претерпевший до конца спасется». Вот это надо себе крепко зарубить на носу молодым оппозиционерам.

Еще одно соображение. Успехи германской компартии показывают, что бывают условия настолько благоприятные, что они с избытком перекрывают несостоятельность руководства. При благоприятных условиях можно без компаса доехать до Америки, но все-таки это будет лишь счастливый случай. Вообще же без компаса, во избежание катастроф, не рекомендуется совершать дальние поездки. Рассуждая отвлеченно, нельзя считать исключенной победу германского пролетариата даже под руководством Тельмана. Эта победа будет стоить неизмеримо дороже, придет позже, по дороге будет подвергаться всяческому риску и для своей реализации потребует все же ряда счастливых случаев. Но пока что до этого далеко. Пока что кризис капитализма толкает в сторону коммунизма недовольные массы. Подлинные задачи стратегии еще целиком впереди. Капитализм еще не сказал своего последнего слова. Первое же большое поражение компартии, а оно отнюдь не исключено, — вызовет, с одной стороны, страшный разброд, а с другой, — потребность лучших элементов разобраться в том, что произошло. Наша политика остается политикой дальнего прицела.

2. Относительно Ландау и переписки. Нельзя ли посоветоваться с адвокатом насчет того, как квалифицирует такой образ действий германское законодательство? Это есть одна из форм злоупотребления доверием со стороны посредников. Буржуазное законодательство очень хорошо знает такое преступление[537]. Я считаю вполне допустимым привлечь этого субъекта к буржуазному суду: дело идет тут не о принципах коммунизма, а о захвате корреспонденции, и буржуазный судья в этом достаточно компетентен. Думаю, что одной угрозы привлечения к суду будет достаточно для того, чтобы этот субъект поджал хвост. Но угрозу надо построить как следует быть, т. е. с участием адвоката, чтобы не вышло холостого выстрела. Прибегнуть к этому средству надо после того, как он откажется выдать корреспонденцию по требованию нового правления оппозиции или Интернационального секретариата. Главное — не терять темпа в этой гнусной «игре» […][538]

23 июня 1931 г.

В Интернациональный секретариат. Всем национальным секциям

Дорогие друзья!

В письме к тов. Лакруа я высказал некоторые дополнительные соображения по поводу положения в Испании. К несчастью, у меня нет полной информации о том, как ставят испанские коммунисты разных группировок политические вопросы дня. Анализ революционной обстановки при таких условиях представляет больше трудностей, чем игра в шахматы, не глядя на доску. Каждый раз остается область вопросов, нуждающихся в дополнительной разработке. Прежде чем обратиться к печати, я хочу сейчас поставить эти вопросы перед вами и через ваше посредство перед испанскими коммунистами и перед всеми секциями Интернациональной левой.

Значительная часть моей статьи об опасностях, угрожающих испанской революции, посвящена доказательствам того, что между буржуазно-республиканской революцией в апреле этого года и будущей пролетарской революцией нет места для особой «рабоче-крестьянской» революции. Попутно я отметил, что из этого вовсе не вытекает, будто партия пролетариата должна до «последнего и решительного боя» заниматься только мирным накоплением сил. Такая концепция была бы антиреволюционной и филистерской насквозь. Если не может быть промежуточной революции, промежуточного режима, то могут быть и будут промежуточные выступления масс, стачки, демонстрации, столкновения с полицией и войсками, бурные революционные потрясения, в которых коммунисты будут, разумеется, всегда на самых боевых постах. Каков возможный исторический смысл этих промежуточных боев? С одной стороны, они могут вносить демократические изменения в буржуазно-республиканский режим, с другой стороны, они будут подготовлять массы к завоеванию власти для создания пролетарского режима.

Участие коммунистов в этих боях, тем более руководящее участие, требует с их стороны не только ясного понимания развития революции в целом, но и умения выдвигать своевременно такие частные, острые, боевые лозунги, которые сами по себе вовсе не вытекают из «программы», но зато диктуются обстановкой дня и ведут массы вперед.

Всем известно, какую огромную роль сыграл в 1917 году, во время коалиции русских соглашателей с либералами, большевистский лозунг: «Долой десять министров-капиталистов!» Массы доверяли еще социалистам-соглашателям, но и у самых доверчивых масс всегда есть инстинктивное недоверие к буржуа, эксплуататорам, капиталистам. На этом и была построена тактика большевиков в определенный период времени. Мы не говорили «долой министров-социалистов». Мы не выдвигали даже лозунга «Долой Временное правительство» в качестве боевого лозунга момента. Но зато мы неустанно били в одну точку: «долой десять министров-капиталистов». Этот лозунг сыграл огромную роль, так как позволил массам на деле убедиться в том, что соглашателям министры-капиталисты ближе и дороже, чем рабочие массы.

Лозунги этого типа как нельзя лучше соответствуют данной стадии испанской революции. Пролетарский авангард полностью и целиком заинтересован в том, чтобы толкать испанских социалистов ко взятию всей власти в свои руки. Для этого и нужно разорвать коалицию. Очередной задачей является борьба за изгнание буржуазных министров из коалиции. То или другое, вероятнее всего, частичное, половинчатое разрешение этой задачи мыслимо только в связи с крупными политическими событиями, под ударами новых массовых движений и пр. Так, в России под давлением массовых движений вылетели из коалиционного правительства сперва Гучков и Милюков, затем князь Львов. Во главе правительства оказался Керенский, число «социалистов» возросло и пр. После приезда Ленина партия большевиков ни на одну минуту не солидаризовалась с Керенским и соглашателями. Но она помогала массам отталкивать буржуазию от власти и проверять соглашательское правительство на опыте. Это был необходимый этап на пути движения большевиков к власти.

Насколько можно понять издалека, выборы в кортесы обнаружат чрезвычайную слабость правых республиканцев[539] типа Замора[540]—Маура[541] и обеспечат огромный перевес мелкобуржуазных соглашателей разной окраски: радикалов, радикал-социалистов и «социалистов». Несмотря на это, можно почти с уверенностью ждать, что социалисты и радикал-социалисты будут цепляться изо всех сил за своих союзников справа. Лозунг «долой «Замора — Маура» вполне своевременен. Нужно только ясно понять одно: коммунисты не ведут агитации за министерство Леру[542], не берут на себя никакой ответственности за социалистическое министерство, но в каждый данный момент главный удар направляют против наиболее определенного и последовательного классового врага и этим ослабляют соглашателей, расчищая путь пролетариату. Рабочим-социалистам коммунисты говорят: «В отличие от нас вы верите своим социалистическим вождям; заставьте же их, по крайней мере, взять власть. В этом мы вам честно поможем. А потом давайте проверять на деле, кто из нас прав».

Вопрос взят выше в связи с составом кортесов. Но и другие события, например репрессии против масс, могут придать чрезвычайную остроту лозунгу «долой Замора — Маура». Победа в этой области, т. е. выход в отставку Замора, получила бы на новом этапе почти такое же значение для дальнейшего развития революции, как выход в отставку Альфонса в апреле. В выдвигании таких лозунгов надо исходить не из доктринерских абстракций, а из состояния сознания масс, из того, как массы воспринимают события и как на них отразится тот или другой частичный успех. Голое противопоставление лозунга «диктатуры пролетариата» нынешнему режиму само по себе совершенно недостаточно, ибо не захватит масс.

В связи с этим снова встает вопрос о социал-фашизме. Это глупенькое изобретение страшно левой бюрократии превращается сейчас в Испании в величайшее препятствие на пути революции. Обратимся снова к русскому опыту. Меньшевики и эсеры, стоя у власти, вели империалистическую войну, защищали собственников, преследовали солдат, крестьян и рабочих, производили аресты, ввели смертную казнь, покровительствовали убийству большевиков, обрекли Ленина на подпольное существование, держали других вождей большевизма в тюрьме, распространяли про них ужасающую клевету и пр. И пр. Всего этого с избытком достаточно, чтобы задним числом назвать их «социал-фашистами». Но тогда, в 1917 г., это слово вообще не существовало, что не помешало, как известно, большевикам прийти к власти. После страшных преследований большевиков в июле — августе большевики вместе с «социал-фашистами» заседали в органах борьбы против Корнилова. В начале сентября Ленин из подполья предлагал русским «социал-фашистам» компромисс: «порвите с буржуазией, возьмите власть, и мы, большевики, будем мирно бороться за власть внутри Советов».

Если бы между соглашателями и корниловцами, тогдашними действительными «фашистами», не было никакой разницы, то невозможна была бы совместная борьба большевиков с соглашателями против корниловцев[543]. А между тем эта борьба сыграла огромную роль в развитии революции, отбив атаку генеральской контрреволюции и помогши большевикам окончательно оторвать массы от соглашателей.

В том и состоит природа мелкобуржуазной демократии, что она колеблется между коммунизмом и фашизмом. Во время революции эти колебания бывают особенно остры. Рассматривать испанских социалистов как разновидность фашизма — значит заранее отказываться использовать их неизбежные колебания влево, значит закрывать себе самим путь к социалистическим и синдикалистическим рабочим.

В заключение этого письма отмечу, что критика и разоблачение испанского анархо-синдикализма представляет чрезвычайно важную задачу, которую нельзя запускать ни на день. Анархо-синдикалист на своих верхах представляет наиболее замаскированную, наиболее вероломную и наиболее опасную форму соглашательства с буржуазией и прислужничества ей. В своих низах анархо-синдикализм заключает большие потенциальные силы революции. Основная наша задача здесь та же, что и по отношению к социалистам: противопоставить низы верхам. Однако задача эта должна быть тщательно приспособлена к специфической природе синдикальной организации и к специфическому характеру анархистской маскировки. Об этом в одном из следующих писем.

Еще и еще раз настаиваю: необходимо собирать статьи, резолюции, платформы и пр. важнейших революционных организаций и групп Испании, переводить их на французский язык и рассылать всем секциям для перевода на другие языки.

С горячим революционным приветом

Ваш Л. Троцкий

Кадикей, 24 июня 1931 г.

Федерации Шарлеруа бельгийской левой оппозиции

Дорогие товарищи!

Спешу ответить на вопросы, которые вы мне ставите в вашем письме от 19 июня.

1. Интернациональный Секретариат ответил вам, что он не знает причин, по которым т. Росмер прекратил свое участие в революционном движении. Вы считаете это невероятным. Я вполне понимаю ваше недоумение. Тем не менее мне самому были все время неясны причины ухода т. Росмера из Лиги. Последнее письмо его к нам также дает мало материала для каких-либо политических выводов.

2. Должен с сожалением отметить, что та часть письма т. Росмера, которая излагает мое отношение ко внутренним конфликтам в Лиге, дает неправильное представление о том, что было. По изображению т. Росмера выходит так, будто мое вмешательство помешало т. Росмеру устранить из Лиги или нейтрализовать внутри Лиги ее отрицательные элементы во главе с т. Р. Молинье. Так как никаких политических разногласий, по словам т. Росмера, не было, то остается совершенно непонятным, почему я вмешался и почему я поддержал т. Молинье против т. Росмера. Все это абсолютно неверно с начала до конца.

Т[оварищ] Росмер забыл вам сообщить, что он жил у меня известное время одновременно с Молинье. На нас обоих, как и на т. Маргариту Росмер[544], т. Молинье произвел прекрасное впечатление своей преданностью делу, энергией, предприимчивостью, самоотверженностью. Уже в это время мы знали, что по поводу т. Молинье распространяются всякого рода сплетни, одной из причин которых является порывистый характер т. Молинье и его способность нарушать филистерские правила и предрассудки. Вместе с т. Росмером и Маргаритой Росмер мы решили дать категорический отпор этим сплетням и инсинуациям. В этом смысле я написал письмо парижским товарищам по инициативе т. Гурже, который всегда аттестовал Молинье с самой лучшей стороны, как настоящего революционера и прекрасного товарища.

После отъезда т. Росмера в Париж он не раз писал мне не только с похвалой, но с восторгом о работе Молинье. В его письмах, как и в письмах Маргариты Росмер, встречались такие фразы: «Если бы у нас было два таких Раймона, мы далеко ушли бы вперед…»

Через несколько месяцев в письмах т. Росмера стали появляться указания на то, что между Молинье и Навиллем трения и конфликты, причем т. Росмер ни разу не писал мне, кто, по его мнению, несет ответственность за эти конфликты.

Еще через несколько недель я получил два письма: от т. Росмера, с одной стороны, от тт. Навилля, Жерара и Гурже, с другой — против Молинье. Из этих писем я впервые узнал, что тт. Росмер и Навилль сделали попытку лишить т. Молинье права занимать какие бы то ни было посты в Лиге и даже, как сквозило между строк, исключить его из Лиги. Такое требование они предъявили парижской федерации, секретарем которой был Молинье. Федерация подавляющим большинством голосов против инициаторов предложения о снятии Молинье с секретарства высказалась против Росмера и Навилля. Только после этого они написали мне свои письма, требуя моего содействия против Молинье.

Из этого изложения вы видите, что без какого бы то ни было участия с моей стороны, даже без моего ведома, парижская организация отвергла притязания товарищей Росмера, Навилля и др. и взяла т. Молинье под защиту.

К этому надо прибавить, что все предшествующее время я находился в постоянной переписке с Росмером и Навиллем, но совершенно не переписывался с Молинье. Все письма, все документы, относящиеся к этому периоду, хранятся в моем архиве, и я охотно предоставлю их любой группе товарищей, заслуживающих доверия.

Чем мотивировали Росмер, Навилль и др[угие] требование репрессий против Молинье? Тем, что он «вмешивается» в такие вопросы, которых он «не понимает». Тем, что он выдвигает неразумные предложения и пр. На это я ответил, что, если бы дело шло о политических разногласиях, я мог бы высказаться. Поэтому я прошу сообщить мне, какие именно предложения выдвигает Молинье. Вместе с тем я указал в письме Навиллю на совершенную недопустимость делить товарищей на две категории, из которых одна может вмешиваться во все вопросы, а другая должна заниматься технической работой. Как и во многих других случаях, Навилль проявил здесь полное непонимание духа пролетарской революционной организации, все члены которой не только вправе, но обязаны активно вмешиваться во все вопросы, начиная с самых мелких и технических и кончая самыми сложными вопросами революционной политики.

Только после этого я получил представление о характере тех разногласий, которые на каждом шагу противопоставляли т. Молинье т. Навиллю, причем т. Росмер, не высказываясь по существу, фактически поддерживал Навилля. Разногласия эти касались: отношения к партии; отношения к синдикатам; отношения к интернациональной организации левой оппозиции; наконец, методов и характера работы самой Лиги. Впечатление, которое я вынес на основании писем, документов и устных бесед с товарищами обеих групп, убедило меня в том, что во всех основных вопросах т. Молинье был гораздо ближе к революционной политике, чем т. Навилль. Разногласия имели не личный, а принципиальный характер и во многом совпадали с разногласиями между Шарлеруа и Оверстратеном[545], с той разницей, что т. Навилль никогда не формулировал своих взглядов с такой решительностью, как Оверстратен.

К этому я должен прибавить, что в объяснение своего требования исключительных мер против Молинье т. Росмер счел возможным сослаться также и на все те неблагоприятные слухи, которые нам с ним были известны раньше и которые мы вместе с ним считали не заслуживающими внимания[546]. Этот аргумент т. Росмера произвел на меня самое тягостное впечатление. Я ему ответил в том смысле, что если он придает значение старым или новым инсинуациям, то он обязан истребовать создания контрольной комиссии из надежных и беспристрастных товарищей для рассмотрения вопроса в целом. Что другое можно предложить в революционной организации?

Вы знаете по собственному опыту, как нелегко я решился на разрыв с Оверстратеном, несмотря на то что вы настаивали на этом (и оказались правы). Я считал своим долгом исчерпать все меры, чтобы добиться возможности сотрудничества. Совершенно так же я поступал и в отношении французских разногласий. Так как товарищи Росмер, Навилль и др. предложили мне вмешаться в конфликт, то я решил с согласия обеих сторон сделать попытку отделить личные моменты от принципиального, смягчить трения и создать нормальные условия для обсуждения спорных вопросов. Не имея возможности приехать во Францию, я пригласил к себе товарищей Молинье и Навилля, провел с ними ряд дней в обсуждении всех спорных вопросов, причем мы единогласно (с участием т. Милля, Франкеля и Маркина[547]) выработали известные решения, которые шутливо назывались «принкипским миром». Эти решения предусматривали создание контрольной комиссии для рассмотрения всякого рода личных обвинений. Принкипские решения вам, впрочем, должны быть известны (на всякий случай я попрошу послать вам их). На пленарном заседании Лиги эти решения были приняты единогласно, но т. Росмер не явился даже на заседание и продолжал бойкотировать Лигу, не объясняя и мне действительных причин своего поведения.

Условия «принкипского мира» были нелояльно нарушены т. Навиллем. Не обращаясь к контрольной комиссии, т. Росмер считал возможным и в дальнейшем делать совершенно недопустимые характеристики т. Молинье. Такого рода характеристики, говорящие все и ничего, намекающие, двусмысленные, компрометирующие без прямого обвинения, нашли отражение и в том печальном письме, копию которого вы прислали мне. Такой образ действий я считаю противоречащим принципам пролетарской организации.

Такова фактическая сторона дела.

3. Несколько слов о принципиальной стороне. Лигой руководили Росмер и Навилль в течение первого года. В самых общих вопросах они развивали или давали развивать другим в «Веритэ» идеи левой оппозиции. Но это делали и Оверстратен, и Урбанс, и Ландау. Проверка началась с чисто французских вопросов, где приходилось занимать боевую позицию. Здесь т. Росмер ни разу не занял ясную позицию, особенно в синдикальном вопросе, и в то же время поддерживал в корне ложную политику Гурже и Навилля в синдикальной области. Мои письма т. Росмеру, в которых я указывал на величайшую опасность этой политики, начались с первого дня существования «Веритэ». Т[оварищ] Росмер ни разу не дал мне ясного ответа. Я не ставил вопросов открыто в печати или перед организацией, ибо надеялся добиться результатов путем личной переписки и устных объяснений. Если т. Росмер отрицает принципиальные разногласия или даже говорит, что они были выдуманы задним числом (как?), то это только показывает, как невнимательно относится т. Росмер к основным проблемам пролетарской революции. Необходимую чуткость к революционным вопросам можно поддерживать в себе, только сохраняя с революционным движением непрерывную связь. Т[оварищ] Росмер по поводу тех или других конфликтов даже личного характера считает возможным отстраняться от движения на месяцы и годы. Немудрено, если при таком отношении к движению в целом ему наши принципиальные разногласия кажутся несущественными или даже несуществующими.

Еще один вопрос, последний. Т[оварищ] Росмер говорит о «зиновьевских» методах. Что он хочет этим сказать? Надо перестать играть словами и сеять путаницу. Откуда взялись «зиновьевские методы»? Они выросли из крутой перемены политики. Когда эпигоны под давлением новых элементов и новых обстоятельств стали ломать традицию партии, они не могли опираться на общественное мнение пролетарского авангарда, — наоборот, они действовали против него. Суть «зиновьевских методов» состояла в том, что бюрократический аппарат путем насилия над пролетарским авангардом и путем обмана широких рабочих масс навязывал политику, противную традициям партии и революционным интересам пролетариата. Методы вытекали, следовательно, полностью из существа политики.

Что же означают «зиновьевские методы» в настоящем случае? Против какого пролетарского авангарда мы ведем борьбу? Какое революционное крыло мы подавляем или устраняем во имя оппортунистической политики? Надо же взвешивать слова. Под зиновьевскими методами понимают теперь нередко то, что причиняет личные огорчения или не удовлетворяет собственных вкусов.

На самом деле положение сложилось совсем иное. В оппозицию записывались в З[ападной] Европе начиная с 1923 года самые разнообразные элементы, в том числе и такие, которые с нашими идеями имеют очень мало общего. Субъекты типа Паза великодушно соглашались быть или числиться левыми коммунистами, крайними революционерами под тем условием, чтобы от них ничего не требовали и чтобы пролетарская революция не мешала их пищеварению. Во Франции очень распространены традиции кружков, где собираются раз в неделю, разговаривают обо всем, расходятся, ничего не решив, выпускают раз в месяц журнальчик, в котором каждый пишет, что ему придет в голову. Лучшим из таких кружков до войны был кружок Монатта. Но и его дух, навыки, приемы работы, метод мыслить — все это было бесконечно далеко от пролетарской организации, хотя бы маленькой и слабой, но серьезно стремящейся встать во главе масс. Кружок Суварина, с одной стороны, кружок Навилля, с другой, являются новыми разновидностями того же типа: несколько личных друзей обсуждают вопросы революции и печатают статейки. Вот и все. Эти нравы, несомненно, принесены были и в Лигу. А когда более активные, более революционные элементы начали ставить вопросы по-иному, то в них увидели смутьянов, нарушителей мира, дезорганизаторов и пр.

И по принципиальной линии, и по политической, и по организационной т. Росмер не прав. У меня не было никакого основания выступать против т. Росмера, поскольку он просто отстранился от работы. Но сейчас т. Росмер фактически стал знаменем всех тех элементов, которые ведут борьбу против основных наших идей и которые до сих пор гораздо более компрометировали идеи левой оппозиции, чем пропагандировали их. На наших глазах происходит попытка беспринципного насквозь блока: бордигистов, Ландау, Навилля, Оверстратена, даже Снивлита, заигрывание с Урбансом, — причем все эти элементы так или иначе пытаются прикрыться Росмером. Ничего более смешного, карикатурного и недостойного, чем этот блок, нельзя себе представить. Дать этому блоку свое имя — значит скомпрометировать себя навсегда. Несмотря на то что многие десятки моих писем оказались безрезультатны, я все же хочу надеяться, что т. Росмер не даст своего имени недостойному блоку, заранее осужденному на жалкий провал.

Во всяком случае, я со своей стороны готов сделать решительно все для восстановления возможности совместной работы, — все, кроме отказа от тех принципов, которые лежат в основе деятельности большевиков-ленинцев.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

P. S. Во избежание недоразумений отмечу то, что разумеется само собой: я не брал и не беру на себя ответственности за все политические шаги т. Молинье, с которым мы не раз расходились в оценке серьезных практических вопросов. В тех случаях, когда мне казалось, что т. Молинье совершает крупные ошибки, я это высказывал ему и другим. Такого рода расхождения совершенно неизбежны при общей работе. Никакая принципиальная солидарность не может обеспечить совпадения взглядов во всех вопросах тактики и организации. Разногласия с группой Навилля, наоборот, имели всегда в своей основе принципиальные расхождения. Что касается т. Росмера, то, как уже сказано, держась в принципиальных вопросах крайне уклончиво, он на деле поддерживал и поддерживает Навиля, Ландау и пр.

28 июня 1931 г.

Интернациональному секретариату

Дорогие товарищи!

1. Передо мной турецкая газета на франц[узском] языке от 1 июля с первыми сведениями об исходе испанских выборов[548]. Поистине все совершается пока в строго «плановом» порядке. Сдвиг влево произошел с замечательной планомерностью. Будем надеяться, что наши испанские товарищи проанализируют результаты выборов с необходимой тщательностью, подобрав все материалы. Надо выяснить, как голосовали рабочие, в частности анархо-синдикалисты. В некоторых районах ответ должен совершенно ясно вытекать из избирательной статистики. Крайне важно, разумеется, выяснить голосование крестьян в разных провинциях. Одновременно с этим надо собрать все те «аграрные программы», которые предъявлялись разными партиями в разных частях страны. Все это очень спешная и очень важная работа.

2. Социалисты, как и следовало ожидать, одержали, по-видимому, большую победу. Это центральный момент парламентской ситуации. Социалистические вожди чувствуют себя счастливыми, что не имеют большинства в кортесах и что их коалиция с буржуазией оправдывается, таким образом, парламентской статистикой. Социалисты не хотят брать власть, ибо основательно опасаются, что социалистическое правительство станет только этапом к диктатуре пролетариата. Из речи Прието[549] вытекает, что социалисты намерены поддерживать коалицию до тех пор, пока таким путем удастся сдерживать пролетариат, чтобы затем, когда натиск рабочих станет слишком сильным, под радикальным предлогом перейти в оппозицию, предоставив буржуазии дисциплинировать и громить рабочих. Другими словами, мы имеем перед собою вариант линии Эберта[550] и Церетели. Будем помнить, что линия Эберта удалась, политика Церетели провалилась, причем решающее значение в обоих случаях имела сила коммунистической партии и ее политика.

3. Разоблачать план социалистов (их политическую игру в поддавки) нам надо немедленно, уличая их в каждом отдельном вопросе. Это, разумеется, относится прежде всего к левой испанской оппозиции. Но одного разоблачения мало. Нужен ясный политический лозунг, отвечающий характеру нынешнего этапа испанской революции. Результаты выборов делают этот лозунг абсолютно ясным: рабочие должны порвать блок с буржуазией и заставить социалистов взять власть. Крестьяне хотят помочь рабочим, если хотят получить землю.

4. Социалисты будут ссылаться на то, что у них в кортесах нет большинства. Наш вывод отсюда: выборы действительно демократических кортесов на основах действительно всеобщего и равного избирательного права для мужчин и женщин начиная с 18 лет. Другими словами: недемократическим, подтасованным кортесам мы на данной стадии противопоставляем подлинно народные, подлинно демократические, честно избранные кортесы.

5. Если бы коммунисты на данной стадии пытались бы повернуть спину кортесам, противопоставляя им лозунг Советов и диктатуры пролетариата, то они бы показали только, что их нельзя брать всерьез. В кортесах нет, по-видимому, ни одного коммуниста (так сообщают турецкие телеграммы). Разумеется, революционное крыло всегда гораздо сильнее в действии, в борьбе, чем в парламентском представительстве. Но все же между силой революционной партии и ее парламентским представительством существует известное соотношение. Слабость испанского коммунизма обнаружилась полностью. В этих условиях говорить о низвержении буржуазного парламентаризма пролетарской диктатурой значило бы просто играть роль дурачков и болтунов. Задача в том, чтобы на основах парламентской стадии революции стать сильнее, собрав вокруг себя массы. Только так можно преодолеть парламентаризм. Но именно для этого необходимо сейчас развернуть бешеную агитацию под лозунгами самой решительной и крайней демократии.

6. Каковы критерии при выдвигании лозунгов? С одной стороны, общее направление революционного развития, определяющее нашу стратегическую линию; с другой стороны, состояние сознания масс. Коммунист, который не будет считаться с последним фактом, разобьет себе голову. Вдумаемся немного, как должны испанские рабочие в массе своей воспринимать нынешнюю обстановку. Их вожди-социалисты — у власти. Это повышает требовательность и настойчивость рабочих. Каждый стачечник будет считать, что правительство не только не нужно бояться, наоборот, нужно ждать от него помощи. Коммунисты должны именно в эту сторону направлять мысль рабочих: «Требуйте от правительства. Ведь там сидят ваши вожди». Социалисты будут ссылаться в ответ рабочим депутациям на то, что у них нет большинства. Ответ ясен: при действительно демократическом избирательном праве и разрыве коалиции с буржуазией большинство обеспечено. Но этого-то социалисты не хотят. Их положение ставит их в противоречие с лозунгами решительной демократии. Если мы просто противопоставим кортесам диктатуру пролетариата или Советы, то мы сплотим рабочих с социалистами, ибо и те и другие скажут: коммунисты хотят нами командовать. Под лозунгами же демократии и разрыва социалистов с буржуазией мы вгоним клин между рабочими и социалистами и подготовим следующий этап революции.

7. Все приведенные рассуждения повисли бы в воздухе, если бы мы ограничились только лозунгами демократии и их парламентским преломлением. Об этом не может быть и речи. Коммунисты участвуют во всех стачках, во всех протестах, демонстрациях, поднимают новые и новые слои. Коммунисты с массой и впереди массы во всех боях. На почве этих боев коммунисты выдвигают лозунг Советов и при первой возможности строят Советы как организации единого пролетарского фронта. На данной стадии Советы не могут быть ничем больше. Но если они возникнут как боевые организации единого пролетарского фронта, они под руководством коммунистов неизбежно превратятся на известной стадии в органы восстания, а затем и в органы власти.

8. Смело развертывая аграрную программу, нельзя ни в коем случае забывать о самостоятельной роли сельскохозяйственных рабочих. Это главный и основной рычаг пролетарской революции в деревне. С крестьянами у рабочих — союз, а сельскохозяйственные рабочие представляют собой часть самого пролетариата. Этого глубокого различия никогда нельзя упускать из виду.

9. Из «Веритэ» я узнаю, что сталинцы обвиняют не то левую оппозицию в целом, не то меня одного, будто мы против немедленной конфискации помещичьих земель. Поистине, никогда нельзя предвидеть, в какую сторону свернут на этот раз бюрократические демагоги. Что значит «немедленный» захват земли? Кем? Какими организациями? Правда, несравненный Пери[551] еще и в апреле утверждал, что испанские крестьяне строят Советы, а рабочие идут поголовно за коммунистами. Разумеется, мы за то, чтобы крестьянские Советы (или союзы, или комитеты) немедленно забирали в руки помещичью землю. Но ведь надо еще только поднять крестьян. А для этого надо вырвать рабочих из-под влияния социалистов. Одно без другого не выйдет.

Или, может, сталинцы хотят сказать, что мы покровительствуем помещичьей собственности? Но даже и в клевете должна быть логика. Каким образом из позиции перманентной революции вытекает защита помещичьей собственности? Пусть попробуют нам объяснить.

Мы, со своей стороны, напомним, что, когда сталинцы проводили в Китае политику блока четырех классов[552], то Политбюро под руководством Сталина посылало телеграммы Центральному Комитету китайской компартии с требованием торомозить крестьянское движение, чтобы не отталкивать «революционных» генералов. В аграрную программу Сталин и Молотов внесли маленькое ограничение: конфискация помощичьих земель, кроме земель офицерства. А так как все помещики, помещичьи сынки и племянники вступали в армию Чан Кайши, то «революционное» офицерство стало орденом страхования помещичьей собственности. Этой позорной главы в истории сталинского руководства вычеркнуть нельзя. Оппозиция тогда же нашла копию телеграммы в протоколах Политбюро, разоблачила и заклеймила это постыдное предательство аграрной революции. Теперь эти господа пытаются нам в Испании подкинуть те преступления, которые они совершили в Китае. Но нет: теперь оппозиция имеет почти в каждой стране свою секцию, которая не позволит безнаказанно распространять ложь и смуту. На живом опыте испанской революции левая оппозиция выяснит все основные спорные вопросы и сделает гигантский шаг вперед. Недаром же революция есть локомотив истории.

1 июля 1931 г.

Заметка по поводу клеветы Ярославского

Прилагаю заметку по поводу клеветы Ярославского в «Правде» от 2 июля[553]. По поводу фальсификации буржуазных газет я получил сообщения с разных сторон, но у меня такое впечатление, что никто не ударил пальцем о палец, чтобы опровергнуть клевету. Поразительно, что даже в последнем номере «Веритэ» нет трех строк с сухим опровержением фальсификации. Теперь придется это делать задним числом. Мне думается, что это можно было бы сделать сейчас с известной энергией, подняв опять вопрос о системе фальсификаций. Почему не распространить на коммунистических собраниях маленькую летучку, заключающую в себе прилагаемое при сем письмецо и пять строк комментариев от местной организации. Такой листок можно было бы издать очень дешево в большом количестве экземпляров. Мне кажется, что это благодарный момент для удара по системе бюрократической лжи.

Может быть, можно было бы от моего имени поместить в какой-либо приличной газете письмо в редакцию следующего содержания:

Милостивый государь господин редактор!

В целом ряде реакционных изданий разных стран, в частности Польши, Румынии, Греции, напечатана мнимая моя статья, направленная против пятилетки в Советском Союзе. Одна из польских газет сопроводила даже статью указанием на то, будто она прислана специально для нее. «Манчестер гардиан» есть единственная газета, на страницах которой появилось вполне аутентичное интервью мое о пятилетке и о важности сотрудничества Англии с СССР. Характер этого интервью находится в непримиримом противоречии с теми взглядами и тенденциями, которые мне пытается подкинуть та часть реакционной печати, которая прибегает к «письмам Зиновьева»[554] и другим подобным им документам. Всякий внимательный и добросовестный читатель из любого лагеря поймет, надеюсь, источник злостной фальсификации. Чтобы облегчить это помимание, я прошу вас дать в ваших столбцах место настоящим строкам. С совершенным уважением

Л. Троцкий

8 июля 1931 г.

Интернациональному секретариату

Еще о текущих вопросах испанской революции

1. Итак, Маурин, «вождь» рабоче-крестьянского блока, стоит на точке зрения сепаратизма. После колебаний он определился как левое крыло мелкобуржуазного национализма. Я уже писал, что каталонский мелкобуржуазный национализм на данной стадии прогрессивен, но при одном условии: если он развертывает свою деятельность вне рядов коммунизма и всегда находится под ударами коммунистической критики. Позволять же мелкобуржуазному национализму выступать под маской коммунизма — значит одновременно наносить вероломный удар пролетарскому авангарду и убивать прогрессивное значение мелкобуржуазного национализма.

2. Что означает программа сепаратизма? Экономическое и государственное раздробление Испании, или, иначе говоря, превращение Пиренейского полуострова в подобие Балканского полуострова[555]. Самостоятельные государства, отделенные друг от друга таможенными стенами, самостоятельные армии и самостоятельные внутренние пиренейские войны. Конечно, мудрый Маурин скажет, что он этого не хочет. Но программы имеют свою логику, т. е. то, чего не имеет Маурин.

3. Заинтересованы ли рабочие и крестьяне разных частей Испании в экономическом расчленении страны? Ни в каком случае. Следовательно, отождествлять решительную борьбу за право на самоопределение с пропагандой сепаратизма — значит совершать гибельную работу. Наша программа есть испанская федерация при непременном сохранении экономического единства. Мы не собираемся навязывать эту программу угнетенным национальностям полуострова при помощи оружия буржуазии. В этом смысле мы честно стоим за право на самоопределение. Если бы Каталония отделилась, то коммунистическое меньшинство в Каталонии, как и в Испании, должно было бы вести борьбу за Федерацию.

4. На Балканах еще старая, довоенная социал-демократия выдвинула лозунг демократической балканской Федерации[556], как выход из сумасшедшего дома сепаратных государств. Сейчас коммунистическим лозунгом на Балканах является Балканская советская федерация[557] (кстати: Коминтерн усыновил лозунг Балканской советской федерации, но в то же время отвергает лозунг европейской советской федерации!). Неужели же мы можем при таких условиях сделать своим лозунгом балканизацию Пиренейского полуострова? Не чудовищно ли это?

5. Синдикалисты, по крайней мере отдельные их вожди, заявляли, что они будут бороться против сепаратизма даже с оружием в руках. Если бы дело дошло до этого, то коммунисты и синдикалисты оказались бы по разные стороны баррикад, ибо коммунисты, нимало не разделяя сепаратистских иллюзий, наоборот, критикуя их, в то же время должны давать беспощадный отпор палачам империализма и его лакеям синдикалистам.

6. Если бы мелкой буржуазии удалось — против советов и критики коммунистов — расчленить Испанию, то отрицательные последствия такого режима не замедлили бы сказаться. Рабочие и крестьяне разных частей полуострова скоро пришли бы к выводу: да, коммунисты были правы. Но ведь это и значит, что мы не должны брать на себя ни малейшей ответственности за программу Маурина!

7. Монатт надеется, что испанские синдикалисты построят новое «синдикалистское государство». Вместо этого испанские друзья Монатта успешно врастают в буржуазное государство. Злосчастная курица, высиживающая утят! Сейчас чрезвычайно важно следить за всеми словами и делами испанских синдикалистов. Это откроет левой оппозиции во Франции возможность нанести французскому анархо-синдикализму непоправимый удар. Можно не сомневаться ни на одну минуту, что в условиях революции анархо-синдикалисты будут себя компрометировать на каждом шагу.

Гениальная идея синдикалистов: контролировать кортесы, не принимая в них участия! Применять революционное насилие, бороться за власть, овладеть властью — недопустимо. Вместо этого рекомендуется «контролировать» стоящую у власти буржуазию. Великолепная картина: буржуазия завтракает, обедает и ужинает, а руководимый синдикалистами пролетариат «контролирует» натощак эти операции. 13 июля 1931 г.

Некоторые мысли о положении и задачах левой оппозиции[558]

1. Революционный прилив сейчас несомненен. Коммунистические партии сейчас в ряде стран усиливаются. Элементарный прилив сил отводит вопросы стратегии на второй и третий план. К коммунистам идут рабочие как к наиболее непримиримой партии. В том же направлении действуют экономические успехи в СССР, признанные значительной частью буржуазной печати и тем самым становящиеся еще более убедительными для рабочих.

2. Эта общая политическая обстановка, как это ни парадоксально на первый взгляд, бьет не только по правой оппозиции, но и по левой. Этим в последнем счете объясняются австрийские капитуляции, приостановка роста в некоторых странах, ослабление активности и пр. Помимо всяких местных, частных и личных причин, имеется общая причина: стихийного прибоя, еще не поставившего вопросов революционной стратегии и не вскрывшего полностью противоречий в положении Коминтерна и его отдельных партий на новой исторической ступени. Ясно, что при таких условиях та фракция, которая не просто плывет по течению, а критически прорабатывает обстановку и сознательно ставит все вопросы стратегии, должна неминуемо быть на известное время оттерта в сторону. В среде самой этой фракции должны появляться настроения нетерпения, которые в отдельных случаях принимают капитулянтскую форму.

3. В известных случаях победа возможна и при очень плохой политике. При углублении кризиса и его затяжке, при дальнейшем распаде социал-демократии, при деморализации правящих победа германской компартии не исключена даже при политике и руководстве Тельмана. Но, к несчастью, только не исключена. Действительные шансы этой победы невелики. Разумеется, если бои развернутся, левая оппозиция примет в них участие в качестве малочисленного, но самого решительного отряда. Я думаю, что и сейчас уже левая оппозиция должна была бы сделать негласное, но вполне официальное заявление по этому поводу: например, обратиться к Центральному Комитету германской компартии с письмом, в котором заявить, что, не отказываясь решительно ни в чем от своих взглядов, левая оппозиция в целом и каждый из ее членов в отдельности готовы предоставить свои силы в распоряжение германской компартии для выполнения любых революционных поручений и заданий. Такое заявление, независимо от его ближайших последствий, имело бы воспитательное значение и принесло бы пользу в дальнейшем.

4. Победа в Германии имела бы решающее международное значение. Мы сказали, что она не исключена даже при нынешнем руководстве. Но до победы еще по меньшей мере далеко.

Основной чертой положения в Германии на этот раз является крайняя диспропорция между остротой революционной ситуации и силой компартии. Об этом говорилось в брошюре, посвященной последним выборам в рейхстаг. Противоречия в политической обстановке, охарактеризованные там, с того времени только обострились. После того как партия ослабляла себя в течение нескольких лет несвоевременной офензивой, она видит себя вынужденной теперь, когда обстановка требует офензивы, вести, по существу, оборонительную и выжидательную политику. Отсюда вырастает совершенно реальная перспектива: объективная обстановка может измениться к выгоде для буржуазии раньше, чем полустихийный прилив сил позволит компартии перейти в решительное наступление.

5. В Испании та же диспропорция. При исключительно планомерном и выгодном для пролетариата развитии революции Коминтерн упускает месяц за месяцем, обнаруживает свою слабость и несостоятельность, питает анархо-синдикализм, дает возможность буржуазии упрочиться и тем подготовляет исход революции не в русском, а в немецком стиле (1918–1919).

6. Я мало слежу сейчас за Китаем, но и там вопиющие ошибки последних лет (игнорирование реального положения в стране, отрицание революционно-демократических задач, игнорирование пролетариата, перенесение центра тяжести на крестьянскую войну) подготовили трагическую развязку. Чан Кайши приступает к разгрому крестьянских очагов при спокойствии в городах. Его победа в этом случае грозит ужасающим истреблением коммунистов и новым ослаблением революции на длительный период.

7. Экономическое развитие в СССР явно вступает сейчас в критический фазис. «Пестрая картина» в выполнении пятилетнего плана (по выражению Сталина) означает нарушение пропорций даже в формальных рамках плана. Между тем весь вопрос в том, удастся ли и в какой мере установить необходимые пропорции между элементами плана и стихийными или полустихийными процессами хозяйства. Мы с самого начала предупреждали, что накопляющиеся противоречия и диспропорции — при отсутствии постоянной и открытой регулировки — прорвутся наружу в третьем, четвертом или пятом году. Сейчас этот этап приблизился вплотную.

8. По объективным условиям мы вступили в период революций и революционных войн. Красная армия является в этих условиях историческим фактором громадной важности. На чаше исторических весов Красная армия могла бы далеко перевесить не только немецкий фашизм, но и польский в придачу. Общеевропейская обстановка вполне оправдывала бы революционную офензиву. Но здесь с особенной остротой встает вопрос о хлебе и мясе, о лошадях и об овсе и — за этим — о настроениях крестьянства да и самого рабочего класса. Негармоническое, бюрократическое планирование и регулирование приводит к тому, что в критический момент хозяйство, могущественное по своим абстрактным возможностям, является крайне слабым по своим реальным ресурсам.

9. В политике дальнего прицела надо предвидеть и худший вариант, особенно если вероятность его так велика, как в нынешних условиях. Каков же этот худший вариант? Германский пролетариат не овладеет властью в ближайший период. Испанская компартия не успевает вырасти своевременно до роли руководительницы рабочего класса. Капитализм получает политическую отсрочку. Под фашистскими или «демократическими» или комбинированными формами он выкарабкивается из кризиса. Разумеется, упадочный характер капитализма преодолен быть не может. Но уже одно временное умиротворение Китая может открыть плацдарм для операции большого стиля. Новый промышленный подъем вовсе нельзя считать теоретически заранее исключенным.

10. Истекающий период характеризовался тем, что капитализм все глубже забирался в трясину кризиса в то время, как Советский Союз давал все более грандиозные проценты роста. Опасность состоит в том, что мир может дать в открывающийся период картину до известной степени противоположного характера. Именно: капитализм будет выбираться из кризиса, а в Советском Союзе выйдут наружу все те диспропорции и противоречия, которые загнаны внутрь бюрократическим нажимом и отголоском которых является последняя речь Сталина[559].

Все сказанное выше имеет, разумеется, гипотетический характер. Как в хозяйственном планировании надо иметь и максимальные и минимальные варианты, так и в политическом прогнозе надо брать и лучший и худший варианты. Выше разобран худший из возможных вариантов. Действительность пройдет где-нибудь между лучшим и худшим вариантом, хотя, как можно опасаться, ближе к худшему, чем к лучшему. Что это означает с точки зрения развития самого коммунизма? Период глубокого внутреннего кризиса, критики, проверки прошлого опыта и прошлых дискуссий.

Что, собственно, сделала оппозиция до сих пор? Очень мало. Имеется известное количество критических и платформенных работ, которые пролетариат на Западе, даже авангард его, даже авангард этого авангарда, не усвоил и не проверил на собственном опыте. В разных странах существовали за последние годы оппозиционные группы, которые нередко не имели ничего общего с большевизмом и лишь компрометировали левую оппозицию своим сочувствием к ней. Работа наша за последний период сводилась в очень значительной степени к очищению рядов оппозиции от случайных, чужеродных и прямо-таки зловредных элементов. Сами мы делали при этом немало ошибок, которые совершенно неизбежны, являясь платой за учебу. Немудрено, если рабочие вовсе не поспешили броситься очертя голову на призыв левых оппозиционных групп в разных странах.

Нынешний революционный прибой сам по себе доставляет передовым рабочим естественное удовлетворение и позволяет не думать о стратегических проблемах. Все это, как сказано выше, вполне объясняет, почему левая оппозиция чувствует себя в ряде случаев оттертой от главного русла движения. Но это объясняется временным положением. Вопросы революционной стратегии будут уже в ближайшее время поставлены в ряде стран, прежде всего в Германии и Испании, с исключительной остротой. Очень многое из того, что оппозицией сказано в прошлом и что сейчас кажется забытым (что отчасти забыто и самой оппозицией), всплывет завтра наружу, получит снова чрезвычайно актуальный характер.

Мы защищаем безусловно правильные идеи и методы при помощи слабых, жалких кустарных средств. Коминтерн защищает ложные идеи при помощи «американской» техники. Но побеждают в конце концов правильные идеи.

Из этого следует и еще один вывод. Наша сила на данной стадии в правильной общей оценке, в марксистской концепции, в правильном революционном прогнозе. Эти свои качества мы и должны предъявить пролетарскому авангарду прежде всего. Мы выступаем в первую голову как пропагандисты. Мы слишком слабы для того, чтобы пытаться давать ответы на все вопросы, вмешиваться во все частные конфликты, везде и всюду формулировать ответы и лозунги левой оппозиции. Погоня за такой универсальностью при нашей слабости и при неопытности многих товарищей будет нередко приводить к слишком поспешным выводам, к неосторожным лозунгам, к ошибочным решениям. Частными ложными шагами мы будем компрометировать себя, мешая рабочим оценить основные качества левой оппозиции. Этим я вовсе не хочу сказать, что мы должны стоять в стороне от реальной борьбы рабочего класса. Меньше всего. Проверить революционные преимущества левой оппозиции передовые рабочие могут только на живом опыте. Но надо учиться выбирать наиболее яркие, ударные и принципиальные вопросы и на этих вопросах давать бой, не размениваясь на мелочи и частности. В этом, мне кажется, сейчас основное правило политики левой оппозиции.

Г. Гуров[560]

24 июля 1931 г.

В Секретариат интернациональной левой оппозиции

Дорогие товарищи!

Я предлагаю в возможно короткий срок выпустить Манифест от имени Интернациональной левой по поводу испанской революции. Манифест должен иметь программный характер, заключая в себе нашу оценку движущих сил революции и ее перспективы. В то же время Манифест должен иметь боевой политический характер, т. е. должен сформулировать важнейшие политические лозунги нынешнего периода и дать сжатую критику всех партий и группировок в рабочем классе.

Такого рода Манифест будет неизбежно довольно значительных размеров, скажем 10–16 печатных страниц.

Из этого же Манифеста можно будет извлечь наиболее боевые места и выпустить на испанском языке краткое издание Манифеста в виде воззвания к рабочим в очень большом количестве экземпляров.

Манифест должен быть подписан Секретариатом и всеми национальными секциями, как это было сделано с китайским манифестом[561].

Надо предложить испанским товарищам выработать проект или хотя бы тезисы, вернее сказать, конспект Манифеста, включив в него все те вопросы, мысли, лозунги, которые, по мысли испанских товарищей, должны войти в Манифест. На основании этого конспекта можно будет придать Манифесту окончательную форму. Готовый проект нужно будет как можно скорее разослать всем секциям, чтобы получить от них как можно скорее подпись.

Так как принципиальное согласие на этот счет у нас уже достигнуто было, то Секретариату следовало бы, мне кажется, приступить немедленно к практическому осуществлению этого дела.

Манифест должен составить в развитии испанской оппозиции серьезный этап. Я представляю себе дело так, что Манифест должен быть издан на испанском и каталонском языках не меньше чем в 15 000 — 20 000 экз[емпляров], а краткое издание Манифеста в виде листка — в сотне тысяч экземпляров.

Во избежание всяких возможных затруднений надо предоставить национальным секциям право подписывать под Манифестом одну фамилию, две или три, смотря по обстоятельствам.

27 июля 1931 г.

Интернациональному секретариату

Дорогие товарищи!

По сообщению тов. Нина, ЦК испанской компартии произвел решительный поворот в своей политике. Я, к сожалению, сейчас не имею никакой возможности разбираться в обширном циркуляре ЦК на испанском языке: это отняло бы у меня слишком много времени. Мне кажется, было бы совершенно необходимым перевести этот циркуляр и напечатать его в «Лютт де клясс». С другой стороны, испанским товарищам следовало бы целиком напечатать циркуляр в «Коммунизмо» с необходимыми комментариями.

Из слов тов. Нина вытекает, что испанский ЦК, сохраняя формальный лозунг «демократической диктатуры», решительно изменяет свою политику в двух пунктах: во-первых, он становится на путь борьбы за демократические лозунги; во-вторых, он готов применять политику единого фронта.

Мы имеем здесь ясную и несомненную победу левой оппозиции. Насколько глубок и серьезен поворот испанских сталинцев, вопрос особый, причем тот или другой ответ на него зависит в значительной степени от нашей собственной политики. Но, во всяком случае, самый факт поворота является непосредственным плодом критики левой оппозиции. «Скептикам» в наших собственных рядах следует хорошенько намотать себе этот факт на ус. Прогрессивной силой внутри коммунизма является только фракция левой оппозиции. От ее успехов зависят успехи коммунизма, и в частности успехи испанской революции.

Как же мы должны реагировать на поворот испанских сталинцев? На этот счет у нас есть уже серьезный опыт, правда главным образом опыт ошибок. Когда французские сталинцы, в значительной мере под влиянием нашей критики, решили отступить от фантастической политики «третьего периода», руководство Навилля — Росмера объявило заранее, что авантюризм сменился оппортунизмом и что левой оппозиции надо идти своей дорогой, как если бы ничего не произошло. В свое время мы критиковали эту формалистическую и безжизненную политику, которая имела своим последствием то, что французская Лига упустила в высшей степени благоприятную обстановку для сближения с пролетарским ядром партии. Надо надеяться, что эта ошибка не будет повторена в Испании.

В кратком письме тов. Нин подчеркивает два обстоятельства, имеющие исключительно важное значение для политики испанской левой в настоящий период: официальная партия сделала или, по крайней мере, провозгласила ряд шагов, направленных в сторону политики большевиков-ленинцев; наоборот, руководство каталонской Федерации все более и более погрязает в путанице оппортунизма и мелкобуржуазного национализма. Официальная партия делала до сих пор все для того, чтобы отождествить левую оппозицию с путаницей Маурина. Сейчас представляется исключительно благоприятная возможность, чтобы рассеять это недоразумение, порожденное отчасти известными фактическими обстоятельствами, а главным образом — злой волей сталинцев.

Левая оппозиция должна подвергнуть поворот испанского ЦК серьезному анализу — без наивной доверчивости, но и без сектантских предвзятостей. То, что нами завоевано, должно быть нами же ясно констатировано и учтено. Где разногласия остались, они должны быть охарактеризованы без смягчений и прикрас.

На основании такого анализа надо обратиться с открытым письмом к членам испанской компартии. В этом письме надо заявить и доказать при помощи ясных и точных цитат, что именно наша критика, наша оценка, наши предложения толкнули ЦК на тот поворот в сторону правильной политики. Не замалчивая наличия серьезных разногласий, надо, однако, сделать тот вывод, что польза нашего сотрудничества с партией доказана блестяще и что необходимо, следовательно, делать все для объединения коммунистических рядов. Можно и должно, мне кажется, отметить, что если наша критика принимает острые формы, то причиною этому — раскол; что в случае объединения партии внутрипартийная критика получит неизбежно более смягченный и товарищеский характер, причем левая оппозиция заранее обязуется подчиняться дисциплине партии.

В том же письме надо ясно указать на разногласия, отделяющие как официальную партию, так и левую оппозицию с нынешним руководством каталонской Федерации. Следовало бы сказать, что наши разногласия с Маурином во всяком случае не меньше, чем разногласия с ним официальной партии.

Чем скорее и решительнее левая оппозиция будет реагировать на поворот в направлении сближения с партией, тем выгоднее это будет для левой оппозиции, для партии, для испанской революции.

30 июля 1931 г.

В Интернациональный секретариат

Дорогие товарищи!

Цель настоящего письма — обменяться мнениями по поводу бурного стачечного движения в Испании. В своей второй брошюре об испанской революции[562] я подробно останавливался на одной из возможных перспектив: революционное массовое движение бурно развивается без правильного руководства и приводит ко взрыву, который силы контрреволюции могут использовать для разгрома пролетариата. Из такой перспективы, как указано уже в самой брошюре, вовсе не вытекает, разумеется, для коммунистов роль тормоза революционного движения. Я не сомневаюсь, что у нас на этот счет разногласий не будет. Но я хочу несколько подробнее остановиться на вопросе, так как он может получить большое практическое значение.

Прежде всего, необходимо отдать себе ясный отчет в том, что бурный стихийный стачечный разлив совершенно неизбежно вытекает из характера самой революции, являясь в известном смысле ее основой. Подавляющее большинство испанского пролетариата не знает организации. За время диктатуры выросло новое поколение рабочих, лишенное самостоятельного политического опыта. Революция пробуждает — и в этом ее сила — самые отсталые, самые забитые, самые угнетенные трудящиеся массы. Формой их пробуждения является стачка. Через посредство стачки разные слои и группы пролетариата заявляют о себе, перекликаются друг с другом, проверяют свою силу и силу своих врагов. Один слой заражает и пробуждает другой. Все это в совокупности делает абсолютно неизбежным нынешнее стачечное половодье. Коммунисты меньше всего могут пугаться его, ибо в нем-то и выражается творческая сила революции. Только через эти стачки, со всеми их ошибками, «излишествами», «эксцессами» — пролетариат поднимается на ноги, собирается воедино, начинает чувствовать и сознавать себя как класс, как живая историческая сила. Революции никогда еще не совершались под дирижерскую палочку. Эксцессы, ошибки, жертвы — все это неизбежно вытекает из природы самой революции.

Если бы коммунистическая партия сказала рабочим: «Я еще слишком слаба, чтобы руководить вами, поэтому подождите, не напирайте, не вступайте в стачечные бои, дайте мне окрепнуть», то партия сделала бы себя безнадежно смешной, пробуждающиеся массы перешагнули бы через нее, и вместо того, чтобы окрепнуть, партия ослабела бы.

Даже если вполне правильно предвидеть известную историческую опасность, это еще не значит, что ее можно устранить при помощи голого резонерства. Нет, устранить опасность можно только имея необходимую силу. А чтобы стать силой, коммунистическая партия должна полностью стать на почву развивающегося «стихийного» или полустихийного стачечного движения; не для того, чтобы тормозить его, а для того, чтобы учиться руководить им в процессе боевого руководства, приобретать авторитет и силу.

Было бы ошибочным считать, что нынешнее движение вызывается анархо-синдикалистами. Эти последние сами находятся под непреодолимым напором снизу. Руководящий слой синдикалистов изо всей силы хотел бы тормозить движение. Субъекты вроде Пестанья[563], вероятно, уже сегодня сговариваются за кулисами с предпринимателями и администрацией о том, как лучше ликвидировать стачки. Завтра многие из этих господ окажутся палачами рабочих, причем, расстреливая рабочих, они, как русские меньшевики, будут читать проповеди против «стачечного азарта» и пр.

Можно не сомневаться, что именно по этой линии пойдет дифференциация среди анархо-синдикалистов. Более революционное крыло будет приходить во все большее противоречие с синдикал-реформистами. Из среды этого левого крыла будут неизбежно выходить путчисты, героические авантюристы, индивидуальные террористы и проч.

Разумеется, мы ни одной из разновидностей авантюризма покровительствовать не можем. Но мы должны заранее себе отдать отчет в том, что приближаться к нам будет не правое крыло, борющееся против стачек, а левое, революционное синдикалистское крыло. Элементы авантюризма смогут быть тем легче преодолены, чем яснее и скорее революционные синдикалисты убедятся на деле, что коммунисты не резонеры, а борцы.

Официальную партию сейчас обвиняют в авантюристической политике в области стачек. Я лично не могу об этом судить за недостатком данных. Общая установка партии в предшествующий период делает, однако, это обвинение вполне вероятным. Но именно поэтому есть опасность того, что, обжегши пальцы, партия может круто повернуть вправо. Величайшим несчастьем было бы, если бы рабочие массы пришли к выводу, что коммунисты, как и синдикалисты типа Пестанья, хотят сверху вниз поучать массы, вместо того чтобы вместе с ними подниматься снизу вверх.

Резюмирую. Опасность «июньских дней» остается, несомненно, самой грозной опасностью в перспективе. Но более непосредственной опасностью для коммунизма может стать отвлеченное резонерство, «умничанье», абстрактное уговаривание, которое революционным рабочим будет казаться просто пессимистическим карканьем.

Левая оппозиция не должна ни на минуту забывать, что опасности, вырастающие из развития революции, побеждаются не выжидательной осторожностью, а смелостью, смелостью и еще раз смелостью.

2 августа 1931 г.

Боллак[564]

(Черновик незаконченной статьи)

Боллак, руководитель экономического и финансового агентства, давал комиссии чрезвычайно меткие показания, свидетельствующие о том, что наиболее прочно сделанные головы сидят не в парламенте, а на бирже. Во всяком случае, никто из членов комиссии — а там все сплошь люди с именами — не мог сравняться точностью и меткостью реплик с этим темным биржевым дельцом, посредником, спекулянтом, другом и наперсником Устрика[565].

Боллак объяснял невинным моралистам комиссии, что, когда какой-либо банк хочет выбросить на рынок новые бумаги, он не может не прибегать к рекламе (Ля публиситэ)[566]. В этот момент «он (банк) вынужден принять несколько сотен индивидуумов, которые являются не для того, чтобы просить рекламы, но чтобы требовать дара за их молчание». Вот почему «большие и маленькие банки вынуждены платить; агент публиситэ не может сказать, что нет секретной публиситэ; все банки вынуждены иметь свои секретные фонды, все без исключения; эта необходимость неотвратимая; Французский банк[567] — даже и он находится в этом положении. Между тем он не имеет надобности в защите. Правительство также. Министерство финансов также. Министерство финансов распределяет свой бюджет публиситэ в качестве секретного фонда. Этому нет оправдания. А почему? Потому что наиболее крупные политические люди кончали, к несчастью, тем, что склонялись перед шантажистами» («Тан»[568], 25 февраля).

Замечательные разъяснения. Биржевой делец разъясняет парламентариям, одни из которых были министрами, а другие стали министрами во время самой анкеты, — что они не в качестве строгих парламентских следователей, а в качестве министров сами распределяли секретные фонды, т. е. занимались подкупом печати. Мало того, «склонялись перед шантажистами». И члены комиссии молчат. Они глотают горькую пилюлю, преподнесенную им уверенным в себе финансовым дельцом, который сам переходит на выгодное амплуа моралиста, обвиняя все предшествовавшие правительства и все парламенты в том, что они не посмели издать закон о печати, ограждающий интересы общества от шантажа. Это звучит неотразимо в устах человека, который сам имеет непосредственное отношение к организации шантажа, по крайней мере в его наиболее высоких и в наименее уловимых формах.

Когда Устрику нужно добиться котирования на бирже акций «Сниа Вискоза», он требует в письме (от 16 апреля 1930 г.), чтобы Боллак «подготовил атмосферу»: «в интересах всех, чтобы ты продолжил твою столь полезную кампанию».

Правда, своей полезной кампанией Боллак помог разорить людей. Но разве у самого знаменитого хирурга нет известного процента неудачных операций? Это довод Боллака. Да, люди разорились. Но разве это свидетельствует о его нечистой совести? Разве во время войны мы все с вами не призывали французов подписываться на государственные займы? Выполните ваш долг. Вы можете быть спокойны за будущность ваших средств. А чем это кончилось? «Французы потеряли 1/5 своего капитала… Все мы ошиблись, но с чистой совестью. Разве так обстоит дело с подвигами шантажиста!» Несчастные члены парламентской комиссии должны были проглотить и эту пилюлю.

К тому же в деле Устрика и «Сниа Вискоза» Боллак действовал и как добрый патриот. Он был глубоко убежден, что введение итальянской бумаги на французском рынке будет содействовать сближению Рима с Парижем. Вы знаете, конечно, что господин Гуалино[569] был кассиром фашистов во время их похода на Рим[570]. Я сделал совершенно естественное сопоставление. Я сказал себе: «может быть, именно поэтому разрешение дано. Дело идет о любезном жесте по адресу фашистского режима».

Рауль Пере[571] ссылался на бывшего французского посла в Риме Бенара[572], который настаивал на введении итальянской бумаги по дипломатическим соображениям. Бенар это отрицал. Пере это утверждал. Оба они были министрами, один из них был послом, другой председателем палаты депутатов. Оба они были адвокатами Устрика, и оба получали от него суммы, обозначавшиеся таинственными инициалами. Эти джентльмены сочли необходимым в свое время требовать от комиссии, чтобы она установила, что имя Муссолини не было ими произнесено. При чем здесь Муссолини? — спрашивал себя неосведомленный читатель. Но финансовый агент Боллак освещает всю картину как молния.

Владелец «Сниа Вискоза», итальянский патрон Устрика, главная закулисная фигура всего дела, — есть, оказывается, бывший казначей фашистского переворота. Гуалино ли финансировал поход на Рим или он сам финансировался за счет этого похода — не важно. Гуалино, как и Муссолини, оказались от своего сотрудничества в явной выгоде. Муссолини стал во главе страны, Гуалино превратился в одну из главных фигур итальянской биржи. Теперь понятно, почему, помогая Гуалино обобрать французские сбережения, министры и дипломаты могли думать, что делают нечто приятное Муссолини, и могли с успехом ссылаться на это соображение. Отсюда же понятно, почему Муссолини после краха Устрика поспешил учинить административную расправу над Гуалино. Одного заявления парламентской комиссии, что имя Муссолини не было названо, было уже недостаточно. Понадобились более сильнодействующие средства.

Боллак является реактором газеты «Актуалитэ» («Злободневность»). При помощи этой газеты Боллак «подготовлял атмосферу» и вел ту кампанию, которую Устрик объявлял полезной для всех, т. е. прежде всего для него самого. Что это за газета? Она стоит выше подозрений. В ней сотрудничали депутаты, сенаторы, бывшие и будущие министры и посланники. Сотрудником ее был сам Гастон Думерг[573], прежде чем его избрали президентом в сенат. А Думерг сегодня, как известно, состоит президентом республики. Можно ли заподозривать «Актуалитэ» в службе темным интересам? Нет, газета президента республики, как и жена Цезаря, выше подозрений. Во всяком случае, Боллак ручается, что его газета никогда не требовала у своих высокопоставленных сотрудников какой бы то ни было помощи его финансовым операциям. Самое пикантное, пожалуй, в том, что это утверждение, может быть, не так уж и расходится с истиной. Боллаку не нужно было никаких специальных услуг от Думерга, который одним фактом своего сотрудничества целиком покрывал и освящал кампании Устрика с пользой для всех. Таков этот переплет людей и отношений.

[Лето 1931 г.]

Письмо Л.Л. Седову[574]

Милый мой!

Посылаю тебе копию моего письма Нину[575]. Прошу перевести его на французский язык и послать Лакруа для Центрального комитета. Надо написать Лакруа, что письмо это имеет чисто личный характер, в особенности во всем, что касается Р. М[олинье], но что оно посылается руководящим испанским товарищам для их осведомления (отнюдь, разумеется, не для распространения). Следовало бы копию послать также и Шахтману с такой же припиской.

Следовало бы также послать копию в Секретариат, но без той части, которая касается французских дел. В препроводительном письме отметь, что Секретариату посылаются выдержки из моего письма Нину. Эти же самые выдержки можно послать и Правлению Лиги.

Получился целый том политизоляторской литературы: действительно маленький томик, исписанный микроскопическими буквами[576]. Сейчас М.И. [Певзнер] приступает к его расшифровке. Там есть вводная корреспонденция и много теоретических и полемических работ. Переписка с неизбежными перерывами займет недели две. Таким образом, для следующего номера «Бюллетеня» у нас будет ценный, несомненно, материал. Примите это к сведению.

Обнимаю.

1 сентября 1931 г.

По поводу экспертизы профессора О.Э. Брауна[577]

Автор документа, представляющего обширный ответ на вопросы, поставленные лейпцигским судом, принадлежит к другому политическому направлению и к другой историко-философской школе, чем автор этих строк, являющийся одной из сторон судебного процесса. Эксперт сам подчеркивает свое глубоко отрицательное отношение к большевизму. Это чрезвычайно важное обстоятельство еще раз подтверждает, что в вопросах, которые делят мыслящее человечество на непримиримо враждебные лагери, нельзя ни ждать, ни требовать какой-либо абсолютной нейтральности.

Противопоставлять здесь исторической оценке большевизма и его противников, какая дана экспертизой, другую оценку значило бы выходить далеко за рамки процесса и без крайней надобности утруждать внимание суда. В своих книгах, отчасти и тех, на которые ссылается эксперт, автор этих строк не раз развивал свой взгляд на ход развития России, русской революции и большевизма. Здесь приходится ограничиться немногими краткими замечаниями по поводу тех пунктов заключения экспертизы, которые имеют непосредственное отношение к вопросам, поставленным судом.

Необходимо прежде всего подчеркнуть, что Керенский не был социалистом-революционером в собственном смысле слова, т. е. не принадлежал к той партии, которая, хотя и в антагонизме с большевиками, вела, однако, в течение многих лет революционную работу как нелегальная партия, подвергшаяся тяжким преследованиям. Керенский был легальным адвокатом, затем депутатом царских дум, возглавлявшим полулиберальную, полународническую фракцию. К социалистам-революционерам он примкнул лишь после Февральской революции, когда эта партия стала не только легальной, но и правящей. Только полная чуждость Керенского революционному прошлому и революционной психологии позволила ему, под внушением царских генералов и агентов контрразведки, усвоить и провозгласить от своего имени нелепое и чудовищное обвинение против большевиков. Ни один из действительных вождей партии социалистов-революционеров, прошедших, рядом с большевиками, через царские тюрьмы, ссылки, эмиграцию, не мог бы решиться выдвинуть подобное обвинение.

Чтобы дать представление о моей отрицательной оценке Керенского, экспертиза приводит из моей «Автобиографии» слова «Керенский вел свою преемственность от Гапона и Хрусталева» и прибавляет, что эта фраза отличается чрезвычайной остротой, ввиду «в высшей степени сомнительной моральной ценности» обоих названных лиц. На самом деле цитируемое место моей «Автобиографии», как видно из контекста, совершенно не занимается моральной оценкой, а имеет в виду исключительно историческую функцию Гапона, Хрусталева и Керенского: все трое были случайными фигурами и заняли большое место в событиях, будучи подхваченными первыми волнами революции. Искать в моих словах намека на позднейший моральный упадок Гапона и Хрусталева, остающийся уже по существу за пределами политики и истории, было бы совершенно неосновательно.

Не только односторонним, но и совершенно неправильным представляется все то, что экспертиза говорит об отношении Керенского к репрессиям, в особенности к смертной казни, и о степени той опасности, которой подверглись большевики в июле 1917 года, когда правительство Керенского официально выдвинуло против них — во время войны! — обвинение в службе германскому правительству в качестве немецких шпионов.

Чтобы дать представление об отрицательном отношении Керенского к смертной казни, экспертиза приводит ряд общегуманитарных фраз Керенского, относящихся к первому периоду революции или к периоду воспоминаний. С известным удивлением приходится ответить, что в этой тщательной работе имеется почти необъяснимый пробел: экспертиза проходит мимо того факта, что именно Керенский восстановил смертную казнь на фронте, после того как он навязал армии безнадежное июльское наступление и вызвал отпор солдат. И расстрелы по постановлению полевых судов, и обстрел из пулеметов частей, отказывавшихся выполнять приказы, применялись при правительстве Керенского не только с его ведома, но на основании им подписанных декретов и им одобренных военных приказов.

На государственном совещании в Москве 16 августа Керенский как министр-председатель в программной речи заявил, что отныне он будет расправляться с противниками существующего режима «железом и кровью». Что это не было голой фразой — подобно фразам гуманитарного характера — показывает тот факт, что он согласился с требованием Корнилова относительно введения смертной казни в тылу. Заседание правительства 27 августа должно было провести соответственный декрет. Опасаясь в связи с этим волнений в Петрограде, Керенский заранее вызвал с фронта 3-й конный корпус, причем Савинков, ближайший помощник Керенского, действовавший по его прямому поручению, требовал от Корнилова, чтобы расправа на этот раз была беспощадной, на что Корнилов ответил со своей стороны, что он другой расправы и не понимает. Все эти факты засвидетельствованы с полной точностью в протоколах ставки, в показаниях Корнилова, Савинкова, самого Керенского и в других документах, несомненно известных экспертизе. Правда, восстание Корнилова против Керенского, последовавшее как раз в день 27 августа, нарушило только что названный план, радикально изменив соотношение сил в пользу большевиков. Однако вызов с фронта казачьего корпуса под командой монархического генерала Краснова для обеспечения проведения смертной казни в тылу, после того как смертная казнь была уже введена на фронте, — все эти факты имеют, на наш взгляд, гораздо больше весу, чем те или другие патетические фразы. Не надо забывать к тому же, что соглашение Керенского с Корниловым и введение смертной казни в тылу происходило под аккомпанемент поистине ураганной агитации, представлявшей большевиков как изменников и предателей и доводившей ненависть к ним, особенно со стороны офицерства, до высшего напряжения. Считать, что при этих условиях жизни большевистским вождям не грозила опасность, значит подставлять более или менее интересные продукты красноречия на место реальной действительности.

Экспертиза ссылается на то, что при Керенском не было вынесено ни одного смертного приговора, даже по отношению к «худшим представителям ненавистного царизма». Помимо фактической ошибки: экспертиза забывает, как мы уже знаем, о казнях на фронте, — эта фраза заключает в себе явное нарушение политической перспективы. Нельзя упускать из виду, что Керенский стал министром Временного правительства, в котором преобладали представители национал-либеральной оппозиции, всем своим прошлым связанные с монархией. Не только Родзянко, председатель комитета Государственной Думы, но и князь Львов, председатель Временного правительства, Милюков, министр иностранных дел, Гучков, военный министр, и др. стремились во что бы то ни стало сохранить монархию. Самые преступные слуги царизма были им неизмеримо ближе большевиков. Керенский не задумывался ни на минуту стать членом этого правительства, ибо по всему его прошлому он ближе принадлежал к этим кругам, чем к кругам революционеров. Смертная казнь против царского министра вызвала бы в правящей среде чрезвычайное волнение; наоборот, расстрел солдата, рабочего и даже более или менее известного революционера не подавал в этой среде никакого повода для гуманитарных эмоций. К этому надо еще прибавить чрезвычайное сближение Керенского со Ставкой, которая вся состояла из ближайших сотрудников царя. У всего правящего слоя, демократическим рупором которого являлся Керенский, было два резко различных критерия: один — для своего круга, другой — для «демагогов», проповедников «анархии», и пр.

В доказательство того, что правительство охраняло жизнь большевистских вождей, экспертиза ссылается на мое собственное свидетельство: в дни наступления Корнилова на столицу военная охрана тюрьмы, в которой я находился вместе со многими другими большевиками, была сметена, причем новая охрана оказалась очень дружественной к большевикам. Здесь экспертиза впадает в явное недоразумение. В те критические дни власть в Петрограде сосредоточилась в руках советского Комитета обороны, в котором большевики, благодаря своей связи с гарнизоном и влиянию на рабочих, играли очень большую, в некоторых вопросах решающую роль. Смена тюремной охраны была не делом Керенского, а делом левых советских элементов, враждебных Керенскому. Самая необходимость этой смены показывает, какой опасности подвергались большевики.

Указанную только что ошибку политической перспективы в отношении Керенского экспертиза дополняет другой, так сказать, симметричной ошибкой в отношении большевиков. Справедливо иронизируя по поводу фразы Керенского относительно «творческого всемогущества любви», эксперт пишет: «Можно сомневаться, применил ли бы победоносный большевизм «творческое всемогущество любви» по отношению к Керенскому, если бы он его захватил». Речь идет о бегстве Керенского из Зимнего дворца в день Октябрьского переворота. Экспертиза как бы совершенно упускает из виду, что большевики захватили в тот день все правительство Керенского, кроме него самого, причем члены правительства освобождались из крепости один за другим.

Более того, в ближайшие после переворота дни Керенский, не рассчитывая на «творческое всемогущество любви», вел на Петроград казачий отряд во главе с тем же казачьим генералом Красновым. Не трудно понять, какой характер получила бы расправа над большевиками в случае победы Краснова. Но события пошли другим путем: большевики захватили Краснова в плен и — через 24 часа отпустили его под данное им честное слово не воевать больше против Советов. Это не помешало Краснову стать на Дону одним из организаторов Гражданской войны.

Внесенные поправки — их число можно бы значительно увеличить — вовсе не имеют в виду снять с большевиков ответственность за революционный террор. Революция имеет свои законы. Кто принимает ее цели, тот принимает ее методы. Кто принимает ее методы, тот несет последствия. Большевики никогда не прикрывались гуманитарными фразами. Свои цели и задачи они называли по имени. Между их словом и делом не было противоречия. Кто хочет осуждать большевиков, должен одинаково осуждать их слова и их дела. Но совершенно неправильно цитировать лишь те слова Керенского, при помощи которых он прикрывал свои собственные дела и своих союзников.

Когда представитель моих интересов перед судом называет Керенского «смертельным врагом» большевиков и Троцкого, то это, вопреки мнению экспертизы, вовсе не эвфемизм, а совершенно точное определение отношений, как они сложились в обстановке революции.

Можно бы привести ряд мелких односторонностей того же типа. Вряд ли, однако, необходимо и целесообразно загромождать судопроизводство историческими деталями. Позволю себе только высказать в заключение одно общее соображение. Если критика этих строк в той или другой степени способна ослабить чисто историческую ценность экспертизы, то она ни в каком случае не может ослабить судебно-юридическое ее значение, наоборот: ибо, если эксперт в своих морально-политических симпатиях оказывается гораздо ближе к Керенскому, чем к большевикам; более того, если он совершенно недвусмысленно ставит Керенскому в вину недостаточную решимость и твердость в борьбе с большевиками, то тем более убедительную силу приобретает его вывод, гласящий, что книга Керенского в решающем для данного процесса пункте заключает в себе «объективную неправду» относительно большевиков.

В порядке дополнения я позволю себе коснуться еще одного пункта, более отдаленно связанного с существом процесса, но представляющего большой политический интерес для нижеподписавшегося.

Экспертиза не права, когда утверждает, что я преуменьшаю или затушевываю свои старые разногласия с большевизмом. Исторические документы всем интересующимся известны, они воспроизведены в десятках и десятках книг: затушевывать или преуменьшать их у меня нет ни объективной возможности, ни субъективного интереса. Дело идет не об отрицании бесспорных фактов, а об общей научной и политической оценке прошлого в свете тех исторических событий, по отношению к которым старые разногласия были только ученической подготовкой. В моменты тактических и организационных конфликтов борьба между мною и Лениным на протяжении лет не раз вспыхивала с большой остротой. Можно подобрать немало цитат, в которых эти столкновения нашли свое отражение. Такая работа выполнена моими противниками. На эту работу и ссылается эксперт, подпавший в известном смысле под ее влияние. Но синтетическая оценка прошлого не исчерпывается коллекцией эпизодических и конъюнктурных документов. Она требует анализа исторического прошлого в целом. Политические линии, как и линии всякого живого развития, являются сложными кривыми. Своими тактическими изгибами две линии могут враждебно сталкиваться, совпадая по своему стратегическому направлению. Ленин дал свою оценку прошлым разногласиям, когда писал в 1919 году, что в период революции большевизм привлек к себе «все лучшее из близких ему течений социалистической мысли».

Экспертиза ссылается далее на приведенную в одной из моих работ фразу Ленина, сказанную им на заседании Петроградского комитета партии 1/14 ноября 1917 года: «…Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика», и прибавляет: «Мы не имеем никакого основания ему (Троцкому) не верить в этом»[578]. Считаю не лишним отметить, что в данном случае нет надобности ставить вопрос в плоскости доверия к моим личным утверждениям. В издаваемом мною русском «Бюллетене оппозиции», № 7, ноябрь — декабрь 1929 г., воспроизведено факсимиле корректурного оттиска протоколов 1 ноября 1917 года с собственноручными пометками и резолюциями лиц, задержавших печатание этого протокола[579].

Кодикьой, 12 сентября 1931 г.

Письмо единомышленнику за границей

Дорогой товарищ!

Вы возражаете против лозунга рабочего контроля вообще и против попытки его осуществления через завкомы. Главный Ваш довод в том, что «законные» завкомы на это не способны. Я нигде не говорил в своей статье о «законных» завкомах. Мало того: я совершенно точно указал, что завкомы могут стать органами рабочего контроля лишь при условии такого напора рабочих масс, который отчасти подготовляет, отчасти устанавливает двоевластие предприятий и в стране. Ясно, что это не может произойти в рамках существующего закона о завкомах, как и революция не может произойти в рамках Веймарской конституции.

Из этого, однако, только для анархиста может вытечь тот вывод, что не надо использовать ни Веймарскую конституцию, ни закон о завкомах. Использовать надо и то и другое. Но по-революционному. Завкомы — не то, чем их делает закон, а то, чем их делают рабочие. На известном этапе рабочие «раздвинут» рамки закона, или разорвут его, или просто переступят через него. В этом и состоит переход к чисто революционной ситуации. Но этот переход еще впереди, а не позади. Его нужно подготовить.

Что в завкомах сидят нередко карьеристы, фашисты, социал-демократические чиновники и пр., это не говорит против использования завкомов, а лишь доказывает слабость революционной партии. Те рабочие, которые терпят такие завкомы, и до тех пор, пока они их терпят, революции не сделают. Партия не может стать сильнее в стороне от рабочих. А главным местом деятельности рабочих является завод.

Но, возражаете Вы, в Германии ведь миллион безработных. Я этого не забываю. Но какой же отсюда вывод? Махнуть рукой на занятых рабочих и перенести все надежды только на безработных? Это было бы чисто анархической тактикой. Разумеется, безработные представляют, особенно в Германии, огромный революционный фактор. Но не как самостоятельная пролетарская армия, а лишь как ее левое крыло. Основное число рабочих нужно все же искать на заводах. Вопрос о завкомах тем самым остается во всей силе.

Далее. Для безработных совершенно не безразлично, что делается на предприятиях и в промышленности вообще. К контролю над производством совершенно необходимо привлечь и безработных. Организационные формы для этого можно найти. Они будут подсказаны самою практикой. Разумеется, все это произойдет не в рамках существующего закона. Но надо найти формы охвата как работающих, так и безработных, а не просто ссылаться на наличие безработных в оправдание своей слабости и пассивности.

Вы говорите, что брандлерианцы держатся за рабочий контроль и завкомы. Я, к сожалению, за неимением времени, давно перестал следить за их литературой. Я не знаю, как они ставят эти вопросы. Весьма вероятно, что они и сюда вносят дух оппортунизма и филистерства. Но разве позиция брандлерианцев может иметь для нас решающее значение, хотя бы и со знаком минус? Брандлерианцы кое-чему научились на III конгрессе Коминтерна. С оппортунистическими искажениями они пытаются применять или пропагандировать большевистские методы борьбы за массы. Неужели же нам из-за этого отказаться от самих методов?

Насколько понимаю из Вашего письма, Вы являетесь также противником работы в профсоюзах и участия в парламентаризме[580]. Но тогда нас разделяет пропасть. Я марксист, а не бакунист. Я стою на почве действительности буржуазного общества, чтобы в нем самом найти силы и рычаги для его низвержения.

Вы противопоставляете завкомам, профсоюзам, парламентаризму советскую систему. На этот счет у немцев есть прекрасное двустишие: «Великолепная вещь — шелковый цилиндр, нужно только иметь его». У Вас не только нет Советов, но нет и моста к ним. Нет дороги к этому мосту. Нет тропинки к этой дороге. «Акцион» превратила Советы в фетиш, в надсоциальный призрак, в религиозный миф. Всякая мифология служит людям для того, чтоб скрывать свою слабость или, по крайней мере, утешать себя в ней. «Так как мы убийственно бессильны, так как мы ничего не можем сделать на заводах, так как у нас ничего нет в профессиональных союзах, так как мы не можем выставить своих списков на выборах, то… то в награду за это мы сразу поднимемся на великую высоту, когда на помощь нам свалятся с неба Советы». Вот вся философия немецких ультралевых.

Нет, с этой политикой я не имею ничего общего. Разногласия у нас с Вами вовсе не насчет немецкого «закона» о завкомах, а насчет марксистских законов пролетарской революции.

13 сентября 1931 г.

Еще одна попытка объяснения

Товарищ Трэн!

Как я мог убедиться на основании переписки с Вами, а сейчас на основании бесед, Ваша мысль обращается все время не к вопросами программы и политики, а к отдельным эпизодам прошлого. Вы неутомимо и — простите — с пристрастием прокурора ищете чужие ошибки, думая таким образом уменьшить вес Ваших собственных. Раньше в переписке, а сейчас в беседе я несколько раз пытался перевести Вас с этого бесплодного, по-моему, пути на путь живых и актуальных вопросов революции, но Вы упорно настаиваете на своем. Продолжая традицию того периода, когда Вы стояли во главе французской партии, Вы продолжаете ото всех требовать признания своих ошибок. Я вынужден стать на ту почву, на которую Вы низводите наше политическое объяснение, чтобы раз навсегда подвести под некоторыми вопросами черту. Так как Вы оперируете в Ваших изысканиях отдельными мелкими эпизодами, датами, случайными разговорами и т. п. элементами, совершенно не поддающимися проверке, то я предпочитаю ответить Вам письменно.

Прежде всего я начну с «признания своих ошибок».

Да, в начале 1924 года я присоединил свою подпись, заочно, к тезисам Радека по поводу немецкой революции. Тезисы эти были ошибочны, правда, не так грубо ошибочны, как тезисы Коминтерна, — и оказались в противоречии со всем тем, что я писал и говорил до этих тезисов, во время их составления Радеком и после того. Я совершил несомненную ошибку. Но в этой ошибке не было ничего «принципиального». Пленум Исполкома Коминтерна[581] застиг меня больным, в деревне, в 40 километрах под Москвой. Радек сносился со мной по телефону, который в зимние дни действовал крайне плохо. На пленуме Радека травили. Он искал поддержки. Он заявил мне категорически, что в тезисах изложены те самые мысли, которые я развивал в своих речах и статьях, и что Пятаков уже подписал их. Он просил меня присоединить мою подпись, не настаивая на прочтении тезисов, так как у него остается всего полчаса до решающего заседания. Не без внутренних колебаний я согласился дать свою подпись. Да, я сделал ошибку, слишком доверившись суждению двух товарищей: Радека и Пятакова. На самом деле оба они, может быть и по соглашению с Брандлером, внесли в тезисы ряд формулировок, которые должны были смягчить вину Брандлера и оправдать поведение самих Радека и Пятакова, во многом поддержавших Брандлера.

После того как я ознакомился с тезисами Радека, я не скрывал ни от их автора, ни от других товарищей свое отрицательное мнение о тезисах. В статьях и речах, вышедших брошюрами, а позже и целыми книгами, я неоднократно формулировал свою оценку положения в Германии, не имевшую ничего общего с тезисами Радека. Эта оценка, сложившаяся у меня примерно с июля 1923 года, в основных чертах осталась неизменной до сегодняшнего дня. Сюда я включаю, разумеется, оценку политики Брандлера, зиновьевской фракции Коминтерна и пр.

Замечательно то, что ни один из членов зиновьевской клики не пользовался в России против меня моей подписью под тезисами Радека, ибо мое отношение к брандлерианцам было слишком хорошо известно: в течение сентября 1923 — января 1924 г. Зиновьев и Сталин даже защищали Брандлера от моих, будто бы несправедливых, нападок. Но гораздо важнее другая сторона, которая, по-видимому, улетучилась из Вашей памяти: при всей своей ошибочности относительно прошлого, резолюция Радека заключала в себе важнейшее предостережение относительно будущего: она устанавливала, что непосредственно революционная ситуация осталась позади, что наступает период оборонительных боев и подготовки к новой революционной ситуации. Это был в моих глазах центральный пункт. Между тем резолюция Коминтерна продолжала направлять курс на вооруженное восстание. Отсюда выросла злосчастная политика ультралевизны 1924–1925 гг. Если бы я присутствовал на пленуме и если бы от моего голоса зависело принятие той или другой из двух резолюций, я голосовал бы за резолюцию Радека, несмотря на всю ее ошибочность в отношении прошлого. Вы же, тов. Трэн, голосовали за резолюцию Коминтерна, причинившую величайшие бедствия и опустошения. Вот почему Вы вряд ли являетесь наиболее подходящим обвинителем даже по отношению к плохой резолюции Радека.

Вы, конечно, не могли знать в 1924 г. закулисной истории резолюции Радека. Вы имели право в тот момент придать преувеличенное значение моей подписи под тезисами Радека, не сопоставляя их с тем, что я лично говорил и писал по тому же вопросу. Но с того времени прошло почти восемь лет. Все важнейшие документы давно опубликованы на всех языках. В моей французской книге о Коминтерне[582] сказано все основное по поводу политики брандлерианцев в 1923 году.

Я спрашиваю Вас: что Вы хотите выжать теперь, осенью 1931 года, из случайного эпизода с моей подписью под тезисами Радека? Попробуйте самому себе ответить на этот вопрос ясно. Попробуйте Ваш ответ формулировать письменно.

Вы настойчиво ссылаетесь, далее, на мое заявление о том, что во всех основных вопросах, где у меня были разногласия с Лениным, Ленин был прав против меня. Такое заявление имеется в платформе оппозиционного блока 1926 года[583]. Вы, как и Зиновьев, пытаетесь, прямо или косвенно, сделать из этого заявления тот вывод, что в той критике, которую Вы и Ваша фракция направляли против меня в течение 1924–1927 гг., Вы были правы, если не полностью, то хоть отчасти.

И здесь, опять-таки, я начну с «признания своей ошибки». И на этот раз ошибка имела не принципиальный характер: она полностью и целиком остается в плоскости внутренней фракционной тактики.

В общей своей форме мое заявление о том, что Ленин был прав против меня, является безусловно правильным. Я его сделал без малейших насилий над своей политической совестью. Не Ленин пришел ко мне, а я пришел к Ленину. Я пришел к нему позже многих других. Но, смею думать, я понял его не хуже других. Если бы дело касалось только исторического прошлого, то я не сделал бы из своего заявления никаких изъятий. Недостойно было бы памяти Ленина и вместе с тем было бы ниже моего достоинства, если бы я пытался теперь, когда Ленина нет больше с нами, доказывать из простой амбиции, что в таких-то вопросах я был прав против Ленина.

Тем не менее я жестоко сопротивлялся той декларации, за которую Вы теперь так жадно хватаетесь. Почему? Именно потому, что я предвидел, что за мое заявление могут ухватиться те, которые были и остаются одинаково не правы, как против Ленина, так и против меня. По вопросу моих разногласий с Лениным зиновьевская фракция, и ее французская секция в том числе, написали множество теоретически вздорных, политически реакционных, в значительной мере клеветнических страниц. Моим признанием правоты Ленина Зиновьев хотел хоть отчасти прикрыть прошлую преступную «идеологическую» работу своей собственной фракции против меня.

Положение Зиновьева в это время было поистине трагично. Вчера еще признанный вождь антитроцкизма, он сегодня склонился перед знаменем оппозиции 1923 года. На заседаниях ЦК все ораторы по всем вопросам бросали ему в лицо его вчерашние заявления, на которые он ничего не мог ответить. То же делала изо дня в день «Правда». С другой стороны, передовые петроградские рабочие, зиновьевцы, которые приняли борьбу с «троцкизмом» честно и всерьез, никак не могли примириться с внезапным поворотом на 180°. Зиновьеву грозила опасность остаться без лучших элементов своей собственной фракции.

В этих условиях ряд товарищей из оппозиции 1923 года настаивал передо мной: «Дайте Зиновьеву какую-нибудь общую формулу, которая позволила бы ему хоть отчасти защититься от ударов сталинцев, с одной стороны, и напора его собственных питерских единомышленников, с другой». В принципе я [не] возражал против такого рода оборонительной формулы, но с условием: чтобы она не заключала в себе никаких принципиальных уступок с моей стороны. Борьба вокруг этого вопроса длилась в течение недель. В последний момент, когда нужно было уже подавать готовую платформу в ЦК, у нас с зиновьевцами произошел, именно на вопросе об интересующей нас формуле, прямой дипломатический разрыв.

Мы готовились подать платформу самостоятельно от имени фракции 1923 года. Нашлись, как всегда, посредники. Вносились изменения и поправки. В нашей собственной группе (1923) решено было сделать зиновьевцам уступку. Я голосовал в нашей группе против уступки, находя ее чрезмерной и двусмысленной. Но я не порвал на этом вопросе ни с центром своей группы, ни с зиновьевцами. Я предупредил, однако, моих друзей, что, пока дело будет касаться исторического прошлого, я вопроса поднимать не буду. Но как только он встанет как программный или политический вопрос, я, разумеется, буду отстаивать теорию перманентной революции. Так я позже и поступил.

Вот что было на самом деле. Теперь Вы это знаете. В свое время Вы не могли этого, разумеется, знать. Но после 1926 года много воды утекло. Прошел опыт китайской революции. Вскрылось со всей ясностью, что единственной антитезой теории национального социализма является теория перманентной революции. Тот же вопрос встал применительно к Индии и получил, в частности, проверку на теории «двухсоставных партий»[584]. Сейчас проблема перманентной революции развернулась перед нами на арене Пиренейского полуострова. В Германии теория перманентной революции, и только она, противостоит теории «народной революции». По всем этим вопросам левая оппозиция высказалась с полной категоричностью. Я, в частности, давно объяснил в печати ошибки русской платформы 1926 г., поскольку эта платформа заключала в себе уступки зиновьевцам.

Я спрашиваю Вас: что Вы хотите сегодня, осенью 1931 года, выжать из того обстоятельства, что осенью 1926 года я счел нужным — правильно или неправильно — протестовать открыто против той чисто формальной уступки, которую мои тогдашние политические друзья считали нужным сделать зиновьевцам? Попробуйте ответить на этот вопрос письменно!

Теперь я мог бы с полным правом поставить кое-какие вопросы относительно Вашего прошлого. Поняли ли Вы, что, каковы бы ни были те или другие частные ошибки или погрешности, основное ядро оппозиции 1923 года было и остается авангардом авангарда, вело и ведет борьбу за теорию марксизма, за стратегию Ленина, за Октябрьскую революцию; тогда как противоположная группировка, к которой Вы принадлежали, проделывала гибельную ревизию ленинизма, расшатывала диктатуру пролетариата и ослабляла Коминтерн? Поняли ли Вы, что в борьбе против «троцкизма» Вы были бессознательным орудием сил термидора? Да или нет?

Я не буду, однако, настаивать на Вашем ответе на этот вопрос, хотя он имеет неизменно большее значение, чем все те мелкие эпизоды, на которые Вы напрасно тратите свое и мое время.

Но если я готов оставить в стороне вопросы, касающиеся прошлого, то я не могу допустить никакой неясности и недоговоренности относительно принципиальных вопросов, касающихся настоящего и будущего.

Как Вы относитесь к теории перманентной революции, тов. Трэн? Поддерживаете ли Вы сегодня ту в корне реакционную, термидорианскую по своим социальным корням критику, которую Вы развивали в свое время вместе со всеми эпигонами и в полной солидарности с ними? В этом кардинальном вопросе нет и не может быть никаких уступок. Тут нет места никаким оговоркам и экивокам. Вопрос изложен со всей ясностью: в тезисах, статьях, книгах. Вопрос проверен на опыте гигантских событий. Все секции левой оппозиции — прежде всего русская секция — стоят полностью и целиком на почве теории перманентной революции. Ваш ясный и недвусмысленный ответ на этот вопрос является необходимым предварительным условием для разрешения вопроса о том, сможем ли мы работать в рамках одной и той же фракции.

Этот кардинальный программный вопрос, противопоставляющий большевиков-ленинцев центристам и правым, заключает в себе целый ряд вытекающих из него вопросов:

Как Вы относитесь к лозунгу демократической диктатуры рабочих и крестьян вообще, для колониальных стран в частности, для Индии в особенности?

Как Вы относитесь к идее рабоче-крестьянских партий?

Считаете ли Вы правильным создание Крестинтерна[585] и политику Антиимпериалистической Лиги?

Как Вы относитесь к лозунгу Соединенных Штатов Европы?

Все эти вопросы, получившие на V конгрессе Коминтерна антимарксистское решение, сохраняют огромную важность и сейчас.

Правильный ответ на эти вопросы, как уже сказано, является, с моей точки зрения, абсолютно необходимым для того, чтобы создать программные предпосылки для совместной работы. Но одних программных предпосылок недостаточно. Остаются вопросы тактики и организации.

В этой области у нас уже в переписке обнаружились очень серьезные и острые разногласия, которых первые мои беседы с Вами, к сожалению, отнюдь не смягчили. Чтобы не повторяться, я сошлюсь здесь на два документа: на мое письмо Вам от 23 мая 1929 г.[586] и на мою критику Вашего проекта заявления о вступлении в Лигу, от 23 мая 1931 г.[587] Прилагаю копии обоих документов.

В заключение я хотел бы высказать одно общее соображение, которое, может быть, лучше поможет понять оценку Вашей позиции. В рядах левой оппозиции, особенно французской, довольно сильно распространена духовная болезнь, которую я, не входя в исследование ее социальных корней, назвал бы по имени ее наиболее законченного представителя суваринизмом. Это есть — если брать вопрос в области политической психологии — болезнь паралича политической воли при гипертрофии резонерства. Комнатное умничанье, без корней, без стержня, без ясной цели, критика ради критики, цеплянье за мелочи, отцеживание комаров и проглатывание верблюдов — таковы черты этого типа, который больше всего на свете озабочен сохранением своей кружковой или личной «самостоятельности».

Подобного рода кружок, не решающийся примкнуть к социал-демократии, но и не способный на политику большевизма, не способный на активную политику вообще, больше всего склонен писать примечания на полях чужих действий или чужих книг. Ярче всего этот дух, повторяю, выражен у Суварина, который нашел, наконец, для своей тенденции адекватное ей выражение в виде библиографического журнала, в котором Суварин подвергает критике всех, вся и все, якобы от имени своей собственной «доктрины». Между тем секрет состоит в том, что никакой доктрины у Суварина нет и по самой его духовной природе не может быть. Оттого духовное творчество Суварина, не лишенное ни остроумия, ни находчивости, является по самому существу своему паразитическим. В нем сочетаются перегоревшие остатки коммунизма с недоразвернувшимися элементами меньшевизма. В этом и состоит сущность суваринизма, поскольку здесь можно вообще говорить о сути.

Я часто говорил тов. Навиллю, что он отравлен суваринизмом, и, боюсь, неисцелимо: во всяком случае, я за последний год не заметил у него никаких признаков улучшения. Вы, тов. Трэн, считаете себя, и не без основания, во многих вопросах противником как Суварина, так и Навилля. Но, несмотря на несомненные индивидуальные различия, вас объединяет общая черта. У Вас тоже нет доктрины, тов. Трэн: Вы ее растеряли. Все Ваши усилия сводятся к оговоркам, примечаниям и экивокам.

Вы ведете упорную борьбу не за известную систему идей и методов, а за свою «независимость», причем никак нельзя добиться изложения того, каково содержание этой независимости. Тов. Трэн, это и есть болезнь суваринизма. От всей души желаю Вам вылечиться от нее.

Этот в значительной мере личный вопрос имел бы гораздо меньше значения, если бы мы с вами были членами большой здоровой пролетарской партии. Но у нас пока дело идет о небольшой фракции, которая в условиях исключительно трудных отстаивает знамя Маркса и Ленина. Для такого рода боевой фракции бацилла суваринизма неизмеримо опаснее, чем для большой партии. Разумеется, преступно было бы легкомысленно рвать с отдельными группами или даже с отдельными лицами. Но еще более преступно допускать такой состав инициативной фракционной организации, при котором парализуется или ослабляется ее наступательный пропагандистский дух, ее политическая боеспособность. Вот почему могут быть такие условия, при которых приходится сказать: мы отстаиваем известную сумму идей; Вы же отстаиваете известную сумму примечаний к Вашим взглядам. Попробуем не мешать друг другу и будем действовать врозь. Может быть, опыт в более чистом виде кое-чему научит тех и других. Тогда мы встретимся с Вами на новом этапе, подведем итоги и, может быть, лучше сговоримся, чем сегодня. Я не говорю, что это единственно мыслимое решение и что оно наилучшее. Но я его никак не считаю исключенным.

Кадикей, 13 сентября 1931 г.

Письмо французским оппозиционерам

Дорогие товарищи!

Ваша национальная конференция[588], очень долго откладывающаяся по причинам внутреннего кризиса Лиги, все еще застает Лигу не вышедшей из состояния кризиса. Конференция не может совершать чудес. Было бы наивно ждать, что она одним ударом победит кризис и устранит внутреннюю борьбу. Но конференция может сделать крупный шаг в этом направлении.

Что для этого нужно?

Прежде всего, решительно, раз и навсегда отделить принципиальные политические вопросы от личных столкновений и трений. Революционная организация, которая хочет жить, не должна позволять отравлять себя склокой. Существует нормальный организационный путь для разрешения личных вопросов: путь контрольной комиссии. Кто избегает этого пути, кто заменяет организационное рассмотрение личных обвинений пусканием отравленных слухов, тот осуждает себя. Прогрессивное течение не нуждается в таких методах. Вся история революционного движения во всех странах свидетельствует, что к отравлению идейной борьбы личной склокой прибегают такие группы, которые пришли в противоречие с ходом развития своей организации и тащат ее назад вместо того, чтобы идти с ней вперед.

Со стороны трудно подавать советы по организационным вопросам. Но, может быть, Вы нашли бы целесообразным наряду с Исполнительной комиссией выбрать Контрольную комиссию из нескольких спокойных и объективных товарищей и поручить ей самыми суровыми мерами, вплоть до исключения из Лиги, преследовать всякого, кто попытается впредь подменить политическую борьбу личной склокой.

Отрицать принципиальный характер борьбы, которая развертывалась в Лиге, могли бы только слепцы. Несомненно, что все члены Лиги признают известные программные и тактические принципы, общие всем нам. Но опыт свидетельствует, что от формального признания до правильного понимания и особенно до правильного применения на практике остается еще большой шаг, а иногда два и три.

То обстоятельство, что оппозиция находится вне партии, приносит большой ущерб как партии, так и оппозиции. Это состояние раскола поддерживается искусственно, по приказу сталинского центра в Москве. Никогда бы французская коммунистическая партия не исключила бы левой оппозиции, если бы руководствовалась интересами французского и мирового рабочего движения. Но сталинская фракция в СССР не может уже держаться у власти иначе, как удушая партию.

Страх перед левой оппозицией тем больше преследует сталинскую бюрократию, чем больше событий подтверждают правильность нашей платформы. В СССР Сталин расправляется с большевиками-ленинцами с помощью ГПУ. Чтобы оппозиция не сделалась опасной через Коминтерн, сталинский аппарат приказывает центральным комитетам всех партий исключать левую оппозицию, травить ее, клеветать на нее. В Испании сейчас сталинцы подготовляют объединительный коммунистический съезд, куда допускают все группы — при одном условии: чтобы они отреклись от русской левой оппозиции. Маурин, в котором социал-демократ соединяется с тред-юнионистом и анархистом, может присутствовать на объединительном съезде; большевики-ленинцы — Нин, Лакруа и др. — не могут. Один этот факт лучше всего характеризует беспринципную борьбу аппарата Коминтерна против нас.

Надо признать, что разные французские оппозиционные группы своей политикой в прошлом очень сильно помогали сталинской бюрократии изображать левых оппозиционеров как оппортунистов, полусиндикалистов и врагов партии.

В этом, однако, основном вопросе — отношения к партии — «Веритэ» долго не могла найти правильной линии, несмотря на свои большие заслуги в других отношениях. Сектантское презрение к партии, чрезвычайное высокомерие кружка, который привык жить голой критикой и не хочет знать, что делается вне его, стремление к «независимости», т. е. к изолированности, — вот те черты, которые проскальзывали с самого начала в статьях «Веритэ» и позволяли вокруг нее группироваться довольно разношерстным элементам, уставшим от революционной политики и по существу нам чуждым: полусиндикалистам, полуреформистам, политическим дилетантам и пр. и пр.

Борьба за то, чтобы превратить «Веритэ» из газеты изолированного кружка в орудие воздействия на коммунистическую партию, была неизбежной и необходимой борьбой. Она привела к размежеванию в рядах первоначальных друзей «Веритэ». База левой оппозиции от этого сузилась. Это дало кое-кому повод кричать о крушении левой оппозиции во Франции. Насколько я могу судить, к такого рода крикам склонны больше всего те, которые с самого начала стремились изо всех сил придать «Веритэ» неправильную физиономию и которые несут ответственность за ослабление организации и за ее кризис. Если бы «Веритэ» с самого начала не кокетничала с синдикалистами и с идеей второй партии (открыто или под псевдонимом «независимой фракции»), то она не создала бы лишних предубеждений против себя, лишних препятствий на своем пути, не опиралась бы на мнимых друзей и не вынуждена была бы терять их.

Каждое идейное течение, каждую фракционную группу следует проверять не только национально, но и интернационально: только тогда ее физиономия выяснится вполне. Открывающаяся с этой точки зрения картина интернациональных связей в высшей степени ярка: факт таков, что те элементы французской оппозиции, которые тормозили прогрессивное развитие Лиги, одновременно поддерживали в Германии, в Австрии и в других странах организации и группы, по существу, чуждые левой оппозиции и оказавшиеся вне ее рядов. Этого нельзя забывать ни на одну минуту. Позволить после проделанного опыта тащить себя назад к старым ошибкам было бы прямым преступлением. Сохранение единства организации, разумеется, в высшей степени желательно. Но бывают такие положения, особенно в молодых и слабых организациях, когда две группы настолько явно тянут в разные стороны, что совершенно парализуют жизнь организации. Что остается делать? Прежде всего надо исчерпать все возможности честного соглашения. Но если попытки не приводят ни к чему, то остается сказать друг другу: попробуем работать врозь, а через полгода или позже посмотрим, кто из нас прав, — может быть, тогда мы уже серьезно сойдемся на общем пути. Такое действие называется расколом. Но иногда раскол является меньшим злом. Организация менее многочисленная, но более единодушная может при правильной политике добиться крупных успехов, тогда как организация, раздираемая внутренней борьбой, обречена на загнивание.

Хочу ли я этим сказать, что единственным выходом для Лиги в настоящих условиях является раскол? Нет, я бы не решился высказаться с такой категоричностью. Но нельзя закрывать глаза на то, что раскол может оказаться единственным выходом из положения. Многое, думается мне, может зависеть от того, как пройдет ваша конференция. Чудес, как уже сказано, она дать не может. Но конференция все же очень крупное событие в жизни Лиги. После нее возврата к прошлому уже не может быть.

Либо конференция учтет проделанный опыт работы и ошибок, наметит план работы, распределит силы, выберет дееспособный центр и примет меры к тому, чтобы снова превратить «Веритэ» в еженедельное издание, — тогда конференция окажется крупным шагом вперед и опасность раскола рассеется сама собой.

Либо же конференция пройдет под знаком обессиливающей и деморализующей внутренней борьбы, — тогда лучше не откладывать раскола.

Я высказываю свое мнение с полной откровенностью и резкостью, так как думаю, что революционеры не нуждаются во внутренней дипломатии, и так как опыт учит, что затяжные кризисы не излечиваются сладкими речами.

Нужно ли прибавлять, что если бы обе основные группы Лиги: та, которую я поддерживаю в основных вопросах, и та, против которой я боролся, достигли добросовестного соглашения для действительной совместной работы, я был бы счастлив и готов был бы воскликнуть: «Принкипский мир умер, да здравствует парижский мир!» Каждый из нас, и я в том числе, поставил бы в этом случае охотно крест на прошлых ошибках, недоразумениях и столкновениях, ибо жить надо не прошлым, а будущим.

От всей души желаю Вам, чтобы Ваша конференция прошла под знаком будущего, а не прошлого.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

25 сентября 1931 г.

Интервенция Японии в Маньчжурии[589] и Советский Союз[590]

Беспомощность Лиги Наций в японско-китайском вопросе превосходит все предвиденья наиболее непримиримых противников и критиков этого учреждения. Противоречивый характер Лиги Наций — я бы предпочел, с вашего разрешения, сказать: ее вероломный характер, — ярче всего представлен Францией. Ее официальный делегат, министр иностранных дел г. Бриан, руководит всей миротворческой акцией, в то время как вся правительственная пресса, и прежде всего «Тан», изо всех сил поддерживает японское вторжение, как бы дезавуируя свою официальную дипломатию. Читая изо дня в день передовые статьи «Тан», можно подумать, что имеешь перед собою орган генерального штаба в Токио, а не министерства иностранных дел в Париже. Ясно: различие между действительной политикой господина Бриана и военными операциями генерала Хонио[591] должно быть не так уже велико, если официозная французская печать может с успехом совмещать обе точки зрения. На этом примере мы еще раз видим, что Франция для поддержания своей «версальской» гегемонии — гегемонии неустойчивой, ибо не отвечающей действительному экономическому удельному весу страны, — вынуждена искать опоры во всех элементах европейской и мировой реакции, в поддержке везде и всюду военного насилия, колониальных захватов и пр.

Но, разумеется, японско-китайский конфликт, вернее сказать, военное нападение Японии на Китай, прежде чем найти опору в Париже, должно было найти ее в Токио, а в известном смысле и в Нанкине[592]. Нынешняя драматическая развязка в Маньчжурии непосредственно возникла из разгрома китайской революции и из надвигающейся революции в Японии.

Китайская революция 1925–1927 годов имела национально-освободительный характер и подняла на ноги грандиозные массы. Захватившая руководство движением партия Гоминьдан в конце концов военными мерами подавила революцию, не дала сложиться демократической нации, ослабила Китай, возродила борьбу генеральских клик и тем самым разожгла хищные аппетиты, прежде всего у Японии.

Военная интервенция Японии в Маньчжурии вовсе, однако, не является выражением силы нынешнего японского государства. Наоборот, она продиктована его возрастающей слабостью. Крайне поучительно провести аналогию между маньчжурской авантюрой царизма, приведшей к войне 1904–1905 годов, и авантюрой правительства Микадо[593], которая в своем развитии тоже неизбежно ведет к войне или, вернее, к ряду войн. Царское правительство бросилось в свое время на восток в поисках выхода из невыносимых внутренних противоречий между развивающимся капитализмом и архаической полуфеодальной сословно-аграрной структурой страны. Лекарство, однако, только ускорило развитие болезни и привело к первой русской революции 1905 года.

Аграрный и сословный слой Японии до сих пор остается полуфеодальным. В начале этого столетия противоречие между молодым японским капитализмом и его государственным режимом еще не успело развиться. Наоборот, капитализм с успехом использовал крепкие старые феодальные классы, учреждения и традиции для своих военных целей. Именно это сочетание и дало Японии ее грандиозную победу над царской Россией в 1904–1905 году.

Положение с того времени радикально изменилось. Капиталистическое развитие Японии за последнюю четверть столетия глубоко подкопало старые японские отношения и учреждения, увенчивающиеся фигурой Микадо. Правящие классы указывают японским крестьянам обильные запасы земли в Маньчжурии. Но крестьяне хотят предварительно разрешить аграрный вопрос у себя дома. Только на новой демократической основе может окончательно сформироваться Япония как современная нация. Властители судеб Японии чувствуют себя примерно так, как чувствовала себя царская монархия в начале этого столетия. И по зловещей иронии судьбы правящая Япония ищет выхода из своих невыносимых противоречий на полях той самой Маньчжурии, где царская монархия получила столь тяжкую предреволюционную рану.

Как повернется ход событий на Дальнем Востоке в ближайшие дни или недели, предсказать нелегко: за работой здесь слишком много противоречивых факторов, пересекающихся в разных направлениях. Подвести им конъюнктурный баланс тем труднее, что само японское правительство, именно как правительство предреволюционной эпохи, отличается чрезвычайной неустойчивостью и склонностью к неожиданностям. Но как бы ни сложились события в ближайшие недели, общий их ход можно предвидеть почти безошибочно. Если бы даже удалось сейчас приостановить развитие японских военных операций и тем предотвратить их непосредственное превращение в войну по широкому фронту, это значило бы все равно не более как передышку.

Правящая Япония увязла в Маньчжурии. Лига Наций пытается ликвидировать конфликт (поскольку она действительно стремится к этому) ценою новых уступок Японии за счет Китая. Это значит, что даже при самом благополучном исходе нынешних военных операций Япония увязнет в Маньчжурии еще более. Китай будет ощущать японские «права» в Маньчжурии как острую занозу в босой ноге. Правда, Китай обессилен хозяйничаньем военных гоминьда-новских клик. Но национальное пробуждение Китая остается фактором грандиозной исторической важности, и этот фактор будет расти. Чтоб удерживать свои позиции, Япония вынуждена будет неизбежно прибегать к новым и новым военным экспедициям. Необходимость посылки новых войск будет, в свою очередь, порождать стремление оправдать издержки путем расширения своих «прав», т. е. путем новых захватов и насилий. Этот процесс имеет свою автоматическую логику. Международное положение Японии будет становиться все более напряженным. Военные расходы будут непрерывно увеличиваться, первоначальные соображения экономической выгоды в ходе вещей подменятся соображениями военного престижа. В стране будет расти недовольство. Маньчжурия может при этих условиях стать для японской монархии тем, чем Марокко стало для испанской монархии, притом в более короткий срок.

Не может ли нынешняя завязка в Маньчжурии привести к войне между Японией и Советским Союзом? На этот вопрос, как и на предшествующий, я могу, разумеется, ответить только как наблюдатель, не посвященный в планы и намерения правительств и судящий исключительно на основании объективных признаков и логики вещей. Со стороны советского правительства можно во всяком случае считать абсолютно исключенным желание конфликта с Японией. В этом вопросе в высшей степени поучительно проследить совсем свежую эволюцию французской официозной печати. В первые недели японской интервенции «Тан» не успевал повторять: бояться надо не Японии, а СССР, который явно затевает агрессивные действия. Телеграммы о концентрации советских войск сыпались как из рога изобилия. Этим достигнуто было необходимое раздвоение внимания и выигрыш времени для японских военных властей. Когда бессилие Лиги Наций обнаружилось с достаточной убедительностью, французская официозная печать поставила себе задачей — вернее, ей поставлена была задача — примирить правительства великих держав с совершившимся фактом и побудить их пойти как можно дальше навстречу Японии. С этого момента «Тан» стал заверять, что не может быть и речи о вмешательстве СССР, дело идет о чисто местном конфликте, о провинциальном эпизоде, все будет урегулировано как нельзя лучше, не нужно волноваться и вмешиваться: Япония сама хорошо знает, что ей нужно в Маньчжурии.

Французская печать для своих успокоительных заверений ищет опоры в «слабости» СССР и Красной армии. Она при этом нередко пользуется упомянутой выше аналогией с русско-японской войной 1904–1905 годов. Аналогия эта очень поучительна, но при одном условии: если поставить плюс там, где раньше был минус, и наоборот. Ибо если нынешняя Япония совсем не похожа на Японию начала столетия, то нынешний Советский Союз еще меньше похож на царскую Россию. Разумеется, советская революция далеко не завершена. В экономическом развитии Союза имеется много противоречий, которые превращаются моментами в политические затруднения. Отрицать это значило бы заниматься политикой страуса. Но при больших исторических оценках нужно не терять из виду пропорций и не забывать основных фактов из-за второстепенных. Красная армия есть исторический продукт трех революций, пробудивших и воспитавших русскую нацию и рядом с ней несколько союзных и дружественных наций. В случае войны, неизбежность и необходимость которой будет понятна массам населения СССР, пробужденная тремя революциями энергия превратится в могущественную силу. Только слепцы могут не понимать этого!

Правда, дальневосточный театр военных действий далек, железнодорожная связь с ним представляет серьезные затруднения. Преимущества Японии в этом отношении несомненны. Но только в этом. Во всем остальном решающий перевес был бы на стороне СССР. Красная армия сама по себе обнаружила бы гигантское превосходство над нынешней предреволюционной японской армией, и это одно могло бы иметь решающее значение; но, сверх того, операции развертывались бы в стране, глубоко враждебной японцам и дружественной Советскому Союзу. Ибо если бы этот последний оказался вынужден к войне, то он мог бы ее вести и вел бы ее лишь как союзник китайского народа, борющегося за свое национальное освобождение.

Как ни ослаблен Китай режимом своих милитаристов, но грандиозные потрясения двух революций политически подготовили многочисленные элементы нового Китая. Сотни тысяч и миллионы китайцев умеют держать оружие в руках. Голод и пробужденное национальное чувство толкают их к оружию. Уже в качестве партизанских отрядов, постоянно висящих над японскими коммуникациями и угрожающих отдельным японским отрядам, импровизированные китайские войска и сейчас могут представлять для японцев грозную опасность, никак не меньшую, чем та, какой оказалась испанская герилья[594] для оккупационных войск Наполеона. Что же касается военного союза Советской республики и Китая, то он означал бы для Японии верную катастрофу.

Почему же в таком случае, спрашиваете вы, Советскому Союзу уклоняться от войны? И не являются ли мирные заявления Москвы одним лишь дипломатическим прикрытием совсем немирных намерений? Нет, я этого не думаю. Более того: я считаю это исключенным. Независимо от своих военных результатов, война принесла бы Советской республике огромные экономические тяготы, которые присоединились бы к экономическим осложнениям, существующим сейчас. Хозяйственное строительство оказалось бы приостановленным, политические затруднения были бы весьма вероятны. Пойти на войну в таких условиях можно было бы лишь в том случае, если бы она оказалась безусловно неизбежной. Но этого нет. Наоборот, даже и с чисто военной точки зрения у советского правительства нет ни малейших оснований торопиться и забегать вперед. Своим маньчжурским предприятием Япония будет только ослаблять себя. Условия Дальнего Востока — неизмеримость его пространства, общая экономическая отсталость и, в частности, слабость путей сообщения — таковы, что опасаться оттуда какой-либо непосредственной или даже более отдаленной опасности жизненным центрам Советского Союза, включая сюда, разумеется, и азиатские центры, совершенно не приходится.

Вопрос о Китайско-Восточной дороге, как он ни важен сам по себе, не может в этой связи иметь решающего значения для определения политики обеих сторон. Советское правительство не раз заявляло, что оно вполне готово передать дорогу действительно крепкому китайскому правительству, т. е. такому, которое будет опираться на пробужденный китайский народ. Передавать в прошлые годы дорогу Дзан Дзолину[595] или Дзян Суляну[596] значило бы прямо или косвенно передать ее Японии, которая направила бы ее против Китая и против Советского Союза. Истолковывать советскую политику в отношении Китайско-Восточной дороги как «империализм» — значит опрокидывать вещи на голову в интересах агрессивного японского милитаризма. Но во всяком случае вопрос о дороге не есть самостоятельный вопрос. Он войдет подчиненным элементом в великую проб лему Дальнего Востока. Последнее слово в этом вопросе скажет сам Китай. Что самые пламенные симпатии народов Советского Союза находятся на стороне китайского народа, говорить незачем.

Нелишним будет прибавить, что для мыслящего политика, в том числе и для противника, уже одно нынешнее положение в Европе должно сделать ясным, что Советский Союз не может хотеть и не хочет связывать себе руки на Дальнем Востоке. Что я имею в виду? — спрашиваете вы. Возможность прихода к власти национал-социалистов, т. е. фашистов в Германии. Если бы это осуществилось, то это означало бы, по глубочайшему моему убеждению, неизбежность войны между фашистской Германией и Советской республикой. Здесь вопрос шел бы действительно о жизни и смерти. Но это большая самостоятельная тема, к которой мы, может быть, вернемся в другой раз.

Кадикей, 30 сентября 1931 г.

Письмо Л.Л. Седову[597]

Милый Лева!

Только что получилось от тебя письмо с карточкой Гитлера (ну и рожа! — абсолютно неприличная!).

Посланные тобою цитаты из «Правительственного вестника»[598] поистине великолепны. Где ты их достал? Разумеется, мне это все пригодится как раз для тех глав, над которыми я сейчас работаю.

Ты жалуешься, что тебе не отвечено. М.И. [Певзнер] сообщит тебе, какие письма посланы тебе за последнее время.

Перевод в «Лютт де клясс» я до сих пор не смотрел. Непременно посмотрю его сегодня-завтра и тогда напишу. Обещаю в дальнейшем внимательно следить за этими переводами, — но я должен сбросить с себя несколько последних глав.

Поведение «Петрополиса»[599] совершенно неслыханное. Думаю, что из всех его изданий последнего времени только и расходятся мои книги, так что он моим гонораром покрывает свои издательские расходы.

Можешь ему смело сказать, что второго тома «Истории» он при таких условиях не получит: как я могу доверять книгу издателю, который не способен в срок заплатить 300 марок?

Все эти рассуждения, разумеется, не разрешают твоего личного финансового кризиса, который, правда, на фоне мирового финансового кризиса является ничтожной величиной, но тем не менее серьезно должен отравлять существование.

Сейчас получено из Парижа извещение, что небольшая сумма от Ридера выслана по телеграфу. Из Испании до сих пор ничего нет. Но я все же думаю (ни мамы, ни Франкеля дома нет), что можно будет временно содействие оказать отсюда. Если Шуман судебные издержки уплатит немедленно, то это разрешит твой кризис более серьезно. Причитается мне, кажись, судебных издержек 1600 марок. 200 марок передай Пфемферт[ам]: они их честно заработали, так как ухлопали на процесс очень много времени. Остальные марки оставь у себя.

Генеральный расчет с Бони должен быть произведен — принимая во внимание время на корреспонденцию с Америкой — в течение первой половины ноября. Деньги могут быть здесь только к концу ноября. До этого времени затруднения, по-видимому, останутся.

Привет.

Л. Т.

21 октября 1931 г.

Письмо единомышленнику в Англии[600]

Дорогой товарищ!

Ваше письмо я получил много недель тому назад. Простите, что не ответил сразу. Я совершенно перегружен крайне срочной работой. К тому же писать по-английски мне было бы очень трудно и отняло бы у меня много времени. А я не знал, можно ли писать по-немецки или французски. Сейчас у нас здесь проживает американский товарищ, который переведет это письмо на английский язык[601]. Всей этой совокупностью обстоятельств объясняется чрезвычайное запоздание моего ответа.

Та же спешная работа, которая продолжится еще месяц-полтора, совершенно лишает меня возможности внимательно следить за английскими событиями, имеющими неизмеримое историческое значение. Даже чтению английских газет я не могу посвящать достаточно времени. Я утешаю себя только тем, что второй том моей «Истории русской революции», который я заканчиваю, сможет принести известную пользу коммунистам разных стран, и прежде всего Англии, в надвигающуюся на Европу и на весь мир эпоху грандиозных потрясений.

Сказанное выше объяснит Вам, почему я затрудняюсь сегодня высказаться со всей необходимой определенностью о ближайших практических задачах британского коммунизма и левой оппозиции. Через месяц-два я обращусь к этим вопросам полностью. Сейчас я вынужден ограничиться лишь самыми общими соображениями.

Один из моих английских друзей писал мне 9 октября, следовательно, до парламентских выборов, о быстром росте коммунистической партии и об известном приближении к коммунизму рядовой массы Независимой рабочей партии [Великобритании]. Мой корреспондент упоминал также об оживлении меньшинства в тред-юнионах и о возрастающем руководстве со стороны этого меньшинства спорадическим стачечным движением. Эти отрывочные сведения на фоне общего мирового кризиса и великого национального кризиса, переживаемого Англией, позволяли предполагать, что за последние год-два произошло довольно значительное усиление коммунистической партии. Выборы принесли в этом отношении полное разочарование. Из многих сотен тысяч голосов, потерянных лейбористами, партия привлекла на свою сторону в лучшем случае 20 000, что при повышении общего числа голосующих является ничтожным конъюнктурным колебанием, а не сколько-нибудь серьезным политическим завоеванием. Где же влияние партии среди безработных? Среди углекопов? В молодом поколении рабочих, которое голосовало ныне в первый раз? Поистине, результат выборов является ужасающим приговором над политикой партии и Коминтерна.

Я мало следил за тактикой британской партии в течение последнего года и не берусь судить, чему она научилась и научилась ли чему-нибудь серьезно. Но для меня совершенно ясно, что, независимо от своих новых и новейших ошибок, коммунистическая партия расплачивается своим бессилием за несколько лет позорной и преступной политики Коминтерна, связанной с Англо-русским комитетом и затем с «третьим периодом». Ошибки эти были особенно гибельны именно в Англии.

Каждый раз снова поражаешься, какой страшный груз приниженности, консерватизма, благочестия, смирения, почтительности к верхам, к титулам, к богатству, к короне тащит в своем сознании английский рабочий класс, способный в то же время на великолепное революционное возмущение (чартизм; предвоенное движение 1911 года; движение после войны; стачечное движение 1926 года).

Английский пролетариат, самый старый, самый традиционный, самый эмпирический по методу мысли, как бы таит в своей груди две души; он как бы двумя разными физиономиями поворачивается к историческим событиям.

Презренная, продажная, сервильная бюрократия тред-юнионов и лейбористской партии дает выражение всему тому, что есть в английском рабочем классе ветхого, приниженного, во многом еще крепостнического, феодального. Наоборот, задача коммунистической партии состоит в том, чтобы дать выражение потенциальным революционным качествам английского пролетариата, которые очень велики и способны развить грандиозную взрывчатую силу. Между тем в крайне критический период английской истории 1925–1927 годов вся политика британской компартии и Коминтерна состояла в рабском приспособлении к тред-юнионистским вождям, в их идеализации, в замазывании их предательств и в укреплении доверия к ним со стороны рабочих. Молодая британская компартия была этим глубоко деморализована. Весь авторитет Октябрьской революции, СССР, большевизма пошел в те годы на поддержку и укрепление консервативных и сервильных тенденций в рабочем классе.

Когда лейбористы, использовав сталинцев до конца, оттолкнули их пинком ноги, полоса тред-юнионизма была механически сменена полосой ультралевых прыжков во славу «третьего периода». Лозунг «класс против класса» истолковывался теперь как лозунг борьбы горсти коммунистов против «социал-фашистского» пролетариата. Если вчера Персель[602] и Кук были друзьями, надежными союзниками СССР, то сегодня рабочие, голосующие за Перселя и Кука, превратились в классовых врагов. Такова политическая орбита британской компартии, вернее сказать, Коминтерна. Можно ли придумать другой, более верный путь для того, чтоб расшатать престиж коммунизма и подорвать доверие к партии со стороны пробуждающихся рабочих?

Московская бюрократия Коминтерна, упираясь каждый раз носом в новый тупик, командует поворот налево или направо. Это не трудно. Все эти Куусинены, Мануильские, Лозовские и др. чиновники свободны не только от серьезной марксистской подготовки и революционного кругозора, но и — это самое главное — от какого бы то ни было контроля масс. Их политика имеет чисто канцелярский характер. Тактический поворот есть для них только новый циркуляр. ЦК британской компартии по мере сил выполняет приказы. Но все эти циркуляры через соответственную политику переносятся затем в сознание рабочих.

Бюрократические банкроты думают, что можно механически навязать рабочему классу свое руководство, с одной стороны, при помощи кассы и репрессий, с другой — при помощи внезапных скачков, заметания следов, лжи и клеветы. Но это совсем не так. Английские рабочие думают медленно, ибо их сознание засорено мусором веков. Но они думают. Отдельные статьи, воззвания, лозунги проходят для них обычно незамеченными. Но целые периоды политики (Англо-русский комитет и «третий период») ни в каком случае не проходят бесследно, по крайней мере для наиболее передовой, подвижной, критической, революционной части рабочего класса. Если представить себе образно воспитание революционного сознания как нарезку на винте, то придется сказать, что руководство Коминтерна применяет каждый раз не ту нарезную доску, не тот калибр и не в том направлении, что нужно, и потому срывает резьбу, крошит ее, разрушает. Без малейшего преувеличения можно утверждать, что если бы с 1923, а для Англии особенно с 1925 года не существовало Коминтерна вообще, то мы имели бы сегодня в Англии несравненно более значительную революционную партию. Последние английские выборы показывают это с ужасающей убедительностью.

Здесь начинается задача левой оппозиции. Английские коммунисты, среди которых есть, разумеется, много преданных, честных и самоотверженных революционеров, не могут не быть обескуражены результатами десятилетней работы, притом в исключительно благоприятных исторических условиях. Пессимизм, индифферентизм могут овладеть и очень хорошими революционерами, если они не понимают причин собственной слабости и не находят путей выхода. Критически, т. е. светом марксизма, осветить прошлый путь партии, ее зигзаги, ее ошибки, вскрыть теоретические и социальные корни ее ошибок — это первое и необходимое условие для возрождения партии. Необходимо, в частности, если это не сделано до сих пор, начать с опубликования важнейших документов интернациональной левой оппозиции по вопросу об Англо-русском комитете. Это есть исходная позиция для английского левого крыла.

Левая оппозиция в Англии, как и коммунизм вообще, имеет право рассчитывать на большое будущее: английский капитализм явно для всех падает с грандиозных исторических высот в пропасть. Можно сказать с уверенностью, что нынешние выборы представляют собою последнюю гигантскую вспышку национального «величия» британской буржуазии. Но это вспышка потухающей лампы. За эти выборы официальной английской политике придется в ближайший период жестоко расплачиваться. Банкротство великих национальных нулей из трех партий, как и дальнейшее банкротство британского капитализма, совершенно неизбежны. Несмотря на все помехи руководства Коминтерна, крот британской революции роет слишком хорошо свои подземные ходы. Есть все основания надеяться на то, что эти выборы представляют последнюю вспышку надежд миллионов рабочих и служащих на капиталистов, лордов, умных, образованных и богатых людей, которые, объединившись вместе с Макдональдом, непременно найдут секрет спасения Великой Британии и воскресного пудинга. Никакого секрета эти господа не найдут. Ибо подлинный секрет один: пролетарская революция. Именно нынешние выборы подготовляют крушение консервативной и сервильной души английского пролетариата и, следовательно, мощный расцвет его революционной души.

Однако непосредственно победа консерваторов несет тяжкие испытания английскому пролетариату и усугубление международных опасностей. В особенности — опасностей для СССР. Здесь мы снова видим, как мало пользы приносит СССР непрерывный визг о его «защите». В течение двух-трех лет ждали этой защиты от Перселя, Хикса[603], Ситрина и Кука, затем защиту взяла в свои руки компартия против «социал-фашистского» пролетариата. И вот в защиту СССР она собрала всего-навсего 70 000 голосов. Когда левая оппозиция требовала разрыва позорного блока с Перселем, Сталин обвинял нас в том, что мы не озабочены защитой СССР от британского империализма. Теперь можно подвести итог: никто не оказал таких услуг издыхающему британскому империализму, как сталинская школа. Поистине, глава этой школы заслуживает двух орденов Подвязки[604]!

Британская левая оппозиция должна начать систематическую работу. Нужно создать свою штаб-квартиру, хотя бы самую маленькую, поставить свое издательство, хотя бы самое скромное… Нужна постоянная, непрерывная, преемственная работа анализа, критики и пропаганды. Нужно воспитывать свои кадры, хотя бы на первых порах и малочисленные. Основные силы истории работают на нас. Если в Англии более, чем где бы то ни было, коммунизм может в очень короткий срок овладеть сознанием широких масс пролетариата, то внутри коммунизма в столь же короткий срок могут получить преобладание идеи левой оппозиции, т. е. идеи Маркса и Ленина.

Искренно желаю британским друзьям успеха на этом пути.

Кодикей, 6 ноября 1931 г.

О задачах левой оппозиции в Англии и Индии (Несколько критических замечаний по поводу неудачных тезисов)

Два товарища, Ридлей[605] и Аггарвала[606], выработали тезисы, посвященные положению в Англии, левой оппозиции и ее отношению к Коминтерну. Авторы считают себя сторонниками левой оппозиции, с которой у них, однако, имеются серьезные разногласия. На протяжении своего документа они несколько раз отстаивают необходимость открытой и свободной внутренней критики. Это совершенно правильно. Свободную и откровенную критику мы применим поэтому к их собственным тезисам.

1. «Великобритания находится в настоящее время в промежуточной фазе между демократией и фашизмом». Демократия и фашизм берутся здесь как две абстракции, без всяких социальных определений. Очевидно, авторы хотят сказать: британский империализм готовится освободить свою диктатуру от разлагающейся парламентской оболочки и встать на путь открытого и голого насилия. В общем и целом это верно, но лишь в общем и целом. Нынешнее правительство не есть «антипарламентарное» правительство; наоборот, оно получило неслыханную парламентскую поддержку со стороны «нации». Заставить правительство стать на путь голого внепарламентского насилия мог бы только рост революционного движения в Англии. Это, несомненно, придет. Но в данное время этого нет.

Выдвигание сегодня на передний план вопроса о фашизме представляется поэтому немотивированным. Даже и с точки зрения более отдаленной перспективы можно сомневаться, в какой мере уместно говорить по отношению к Англии о фашизме. Марксисты должны, на наш взгляд, исходить из того, что фашизм представляет собою особую специфическую форму диктатуры финансового капитала, но вовсе не тождественен с империалистической диктатурой как таковой. Если «партия» Мосли[607] и «гильдия Св. Михаила»[608] представляют собою начала фашизма, как выражаются тезисы, то именно полное ничтожество обеих названных групп показывает, насколько неосторожно сводить уже сегодня всю перспективу к близящемуся пришествию фашизма. Между тем вопросом о фашизме авторы тезисов исчерпывают характеристику положения в Англии.

При анализе нынешнего положения в Англии нельзя исключать тот вариант, при котором господство консерваторов не прямо перейдет в диктатуру голого насилия, а сменится в результате резкого парламентского сдвига влево каким-либо блоком Ллойд Джорджа и Гендерсона[609], т. е. переходным режимом британской керенщины. Ллойд Джордж явно рассчитывает на неизбежность левого поворота «общественного мнения» и именно поэтому не боится оставаться сегодня в ничтожном меньшинстве. В какой мере вероятен период английской керенщины, какова будет его продолжительность и пр. — зависит от дальнейшего хода экономического кризиса, от темпа банкротства «национального» правительства и, главное, от быстроты радикализации масс. Во всяком случае, ориентироваться заранее только на фашизм, как на ближайший этап, было бы, по крайней мере, односторонним. Надо иметь в виду и другие возможные варианты, чтобы не быть застигнутым событиями врасплох.

Разумеется, период керенщины, если бы он наступил, должен был бы, в свою очередь, обнаружить свою несостоятельность и, следовательно, толкнуть буржуазию на путь открытого и голого насилия. В этом случае английские рабочие должны были бы убедиться, что их монархия совсем не только невинное декоративное учреждение: королевская власть неизбежно стала бы центром объединенной империалистической контрреволюции.

2. Глубоко ошибочным является второй параграф, направленный против обязательной для марксиста и большевика работы внутри тред-юнионов с целью их завоевания. По мысли тезисов, тред-юнионы представляют собою «империалистические организации» с самого своего происхождения. Они могли жить, поскольку пользовались сверхприбылью британского капитала; теперь, когда привилегированное положение последнего безвозвратно исчезло, тред-юнионы могут только разрушаться. Бороться за завоевание нынешних тред-юнионов — бессмыслица. Революционная диктатура создаст в свое время новые «экономические организации».

В этом рассуждении нет ничего общего [с действительностью]. Оно подогревает давно уже разъясненные и опровергнутые предрассудки. Тред-юнионы рассматриваются авторами тезисов не как историческая организация британского пролетариата, отражающая его судьбу, а как некоторое вечное начало, проникнутое со дня рождения грехом империализма. Между тем у тред-юнионов есть своя богатая и поучительная история. Они вели в свое время героическую борьбу за право коалиции. Они принимали славное участие в боях чартизма. Они вели борьбу за сокращение рабочего дня, и этой борьбе Маркс и Энгельс придавали большое историческое значение. Ряд тред-юнионов входил в Первый Интернационал. Увы, история не существует для наших авторов. Во всем их рассуждении нет и капли диалектики. Они ограничиваются метафизическими началами: «фашизм», «демократия», «империалистическая организация». Живому и реальному процессу они противопоставляют свое откровение.

Мы узнаем от них, что вожди тред-юнионов не предали генеральную стачку в 1926 году: признать их «предателями» значило бы признать, что раньше они были «революционерами». Вот в какие дебри заводит метафизика! Реформисты не всегда предавали рабочих. В известные периоды и в известных условиях реформисты производили прогрессивную работу, хотя и недостаточную. Эпоха капиталистического заката вырывает почву из-под ног реформизма. Вот почему реформисты, поскольку они вынуждаются примкнуть к движению масс, на известной стадии неизбежно предают его. Именно так воспринимают поведение реформистских вождей массы. Этому жизненному пониманию масс авторы противопоставляют теорию первородного греха тред-юнионов. Эта теория замечательна тем, что не позволяет предателя назвать предателем.

С 1920 года тред-юнионы потеряли более 40 % своих членов. Авторы предсказывают, что в течение ближайших двух лет они потеряют еще 40 %. Допустим. Если бы эти 80 % рабочих сами собою стали под знамя коммунизма, Ридлей и Аггарвала могли бы сказать: незачем пророку идти к горе, если гора идет к пророку. Но, насколько нам известно, это не так. Ридлей и Аггарвала вряд ли имеют десяток рабочих за собою. Тред-юнионы обнимают еще миллионы рабочих, которые, как показал 1926 год, способны вести революционную борьбу. Рабочих надо искать там, где они находятся сегодня, а не там, где они, может быть, будут находиться завтра, организованных, как и неорганизованных. Вопрос идет вовсе не о тех экономических организациях, какие создаст будущая революционная диктатура, а о завоевании нынешних английских рабочих, без чего говорить о диктатуре пролетариата — значит заниматься фразерством.

Могут ли, в самом деле, рабочие встать на путь восстания одним скачком, не углубляя в предшествующий период своей борьбы против капитала, не радикализируясь и не радикализируя свои методы борьбы и свои организации? Каким образом революционизирование рабочих масс может пройти мимо тред-юнионов, не отразиться на них, не изменить их физиономии, не вызвать подбора новых вождей? Если справедливо, что тред-юнионы возникли на основе капиталистической сверхприбыли Великобритании, — а это до известной степени справедливо, — то уничтожение сверхприбыли должно радикализировать тред-юнионы, разумеется, снизу, а не сверху, разумеется, в борьбе с вождями и с традициями. Эта борьба будет тем более успешной, чем более непосредственное и решительное участие примут в ней коммунисты.

Авторы тезисов заходят так далеко, что отождествляют борьбу за тред-юнионы с политикой Англо-русского комитета. Поразительный аргумент! Левая оппозиция обвиняла Сталина, Томского и Ко в том, что, ведя политическую дружбу с Ситриным, Перселем, Куком и Ко, они мешали коммунистам в тред-юнионах разоблачать предательства этих господ. Товарищи Ридлей и Аггарвала приносят теперь новое откровение: дружить с изменниками и разоблачать их перед массой — это одно и то же. Можно ли брать такие доводы всерьез?

Доказывая необходимость работать внутри профессиональных союзов для завоевания их, американский товарищ Глотцер вполне законно сослался на книгу Ленина «Детская болезнь левизны»[610]. На это товарищи Ридлей и Аггарвала отвечают четырьмя возражениями:

a) Они требуют аргументов, а не ссылки на авторитет. Это правильно. Но в книге Ленина заключается много аргументов, на которые тезисы не дают никакого ответа.

b) Авторы отрицают римско-католический догмат непогрешимости. Мы с ними согласны. Но мы советуем им начать с критики непогрешимости их собственного евангелия.

c) «Ленин не был ни богом, ни римским папой». Это есть повторение предшествующего довода. Не будучи папой, Ленин с успехом боролся против метафизики[611] и сектантства.

д) Ленин писал в 1920 году; обстановка с того времени сильно изменилась. Однако авторы воздерживаются от разъяснения, в чем же, собственно, это изменение состоит, если не считать ссылки на уменьшение числа членов в тред-юнионах, что не имеет решающего значения.

Мы видим, что аргументация наших авторов имеет крайне абстрактный, даже чисто официальный характер. Ссылка на 1920 год находится в прямом противоречии с основной мыслью тезисов. Если тред-юнионы с самого своего возникновения были и остаются до сего дня чисто империалистическими организациями, непригодными для революционных целей, то ссылка на 1920 год лишается всякого смысла. Нужно просто сказать, что отношение Маркса, Энгельса и Ленина к тред-юнионам было в корне ошибочным.

3. Третий параграф посвящен Коминтерну. Авторы стоят за создание IV Интернационала, проявляя и здесь основное качество своей мысли: ее полную метафизичность. Напомним, что Энгельс, вслед за Гегелем, под метафизикой понимал рассмотрение явлений, фактов, сил, тенденций и пр. в качестве неизменных сущностей, а не в качестве развивающихся процессов, притом развивающихся в постоянных противоречиях. Если тред-юнион есть порочная империалистическая субстанция, снизу доверху, во все эпохи и периоды, то Коминтерн является для наших новаторов порочной бюрократической субстанцией. Внутренние процессы в Коминтерне, неизбежные противоречия между массой членов и бюрократическим аппаратом, совершенно не приемлются в расчет. Авторы спрашивают нас: думаем ли мы, что бюрократия под влиянием наших тезисов пожертвует своими интересами? «Надо ли охарактеризовать такое предположение, как идеализм или как материализм?» — с неподражаемой иронией спрашивают далее Ридлей и Аггарвала, не догадываясь о том, что их собственную постановку вопроса надо охарактеризовать как безжизненную метафизику.

Бюрократия очень сильна, но вовсе не всемогуща, как думают Ридлей и Аггарвала. В СССР обостряющиеся противоречия экономического развития все больше и больше ставят перед миллионами членов партии и комсомола основные вопросы программы и тактики. Поскольку бюрократия не сможет разрешить эти противоречия, миллионы коммунистов и комсомольцев вынуждены будут самостоятельно размышлять над их разрешением. Этим массам мы говорим сегодня и скажем завтра: «Центристская бюрократия благодаря определенным историческим условиям завладела аппаратом партии; вы, рабочие коммунисты, держитесь за партию не во имя бюрократии, а во имя ее великого революционного прошлого и возможного революционного будущего; мы вас вполне понимаем; революционные пролетарии не прыгают из организации в организацию с такой легкостью, как отдельные студенты; мы, большевики-ленинцы, вполне готовы вам, рабочим коммунистам, помочь возродить партию».

За германской компартией идут миллионы рабочих. Катастрофический кризис в Германии ставит перед ними революционные проблемы как проблемы жизни и смерти. На этой почве внутри партии, несомненно, разовьется глубокая идейная борьба. Если бы несколько сот левых оппозиционеров оставались в стороне, они превратились бы в бессильную жалкую секту. Если же они примут участие во внутренней идейной борьбе партии, оставаясь, несмотря на всякие исключения, ее составной частью, они могут приобрести огромное влияние на пролетарское ядро партии.

Нет, левая оппозиция не имеет никакого основания становиться на путь, на который ее зовут товарищи Ридлей и Аггарвала. Внутри Коминтерна имеются — если даже не считать СССР — десятки тысяч рабочих, которые проделали серьезный опыт, потерпели ряд разочарований и которые вынуждены искать правильные ответы на все основные вопросы политики. Этим рабочим мы должны идти навстречу, а не поворачиваться к ним спиною. Было бы очень печально, если бы критические члены официальной британской компартии вообразили, что взгляды Ридлей и Аггарвала представляют собою взгляды оппозиции.

4. Авторы тезисов обвиняют левую оппозицию, в частности американскую Лигу, в «абсурдной переоценке» значения британской компартии. Нет, мы нисколько не переоцениваем ее значение. Последние выборы достаточно ярко обнаруживают слабость британской компартии[612]. Но ведь левая оппозиция в Британии сегодня во многие сотни раз слабее этой слабой партии. Ведь Ридлей и Аггарвала ничего не имеют. За ними никто не стоит, кроме единиц, не связанных с пролетарской борьбой. Подвергли ли они серьезной критике политику партии? Где их работа? Где их программные тезисы? Провели ли они дискуссию с рядовыми членами партии? Пытались ли их убедить и привлечь на свою сторону? Из 70 000 голосовавших за официальную партию завоевали ли Ридлей и Аггарвала 700 человек или хотя бы только 70? А между тем они уже торопятся строить IV Интернационал: пролетариат, очевидно, должен поверить им в кредит, что они действительно способны построить Интернационал и руководить им.

Вся эта постановка вопроса совершенно несерьезна. Надо к тому же еще прибавить, что если левая оппозиция совершила бы пагубную ошибку, решив создать сегодня IV Интернационал, то т[овари]щам Ридлей и Аггарвала, которые расходятся с нами во всех основных вопросах, пришлось бы, по-видимому, немедленно создавать V Интернационал.

5. Параграф, посвященный Индии, также страдает чрезвычайной абстрактностью. Совершенно бесспорно, что Индия может достигнуть полной национальной независимости только через подлинно великую революцию, которая поставит у власти молодой индийский пролетариат. Другой путь развития оказался бы мыслимым лишь в том случае, если бы пролетарская революция в Англии пришла к победе ранее победы революции в Индии. В этом последнем случае национальное освобождение Индии могло бы предшествовать — надо полагать, лишь на короткий срок — диктатуре индийского пролетариата, объединяющего вокруг себя крестьянскую бедноту. Но от этой перспективы, безусловно правильной, далеко до утверждения, будто Индия уже созрела для диктатуры пролетариата, будто индийский пролетариат уже изжил соглашательские иллюзии и пр. Нет, перед индийским коммунизмом еще почти непочатая задача. Большевики-ленинцы в Индии должны выполнить огромную, упорную, повседневную, черную работу. Надо проникать во все организации рабочего класса, прежде всего в реформистские, националистические профессиональные союзы. Надо воспитывать первые кадры рабочих коммунистов. Надо участвовать в обыденной «прозаической» жизни рабочих и их организаций. Надо изучать все связи, существующие между городом и деревней.

Для выполнения такой работы необходимы, разумеется, программные и тактические тезисы. Но было бы неправильно начать дело с созыва интернациональной конференции по вопросу об Индии, как предлагают наши авторы. Конференция без большой подготовительной работы ничего не даст. Если бы индусские левые оппозиционеры занялись подбором свежих материалов и их обработкой или хотя бы переводом на один из европейских языков (стачки, демонстрации, формы аграрного движения, партии и политические группировки в разных классах и особенно в пролетариате, деятельность Коминтерна, его воззвания и лозунги), то такая подготовительная работа чрезвычайно облегчила бы возможность коллективной выработки программы и тактики пролетарского авангарда в Индии.

Надо начать с создания серьезной ячейки левой оппозиции из товарищей индусов, действительно стоящих на точке зрения большевиков-ленинцев.

Кадикей, 7 ноября 1931 г.

Письмо национальным секциям Интернациональной левой оппозиции

1. Получил № 5 органа наших болгарских друзей «Освобождение». В этом номере имеются поистине потрясающие материалы относительно избиения наших единомышленников в тюрьмах сталинцами. Оказывается, что в нескольких болгарских тюрьмах среди заключенных сформировались группы сторонников левой оппозиции. Против них ведется бешеная и насквозь отравленная, т. е. чисто сталинская, травля, питаемая бюрократами извне. Можно не сомневаться, что среди заключенных сталинцев имеется немало честных и искренних революционеров. Но когда им от имени Коминтерна сообщают всякого рода гнусности про левую оппозицию, гнусности, которых они в тюрьме не могут проверить, они вымещают свое тюремное возмущение на левых оппозиционерах, т. е. идут по линии наименьшего сопротивления. Требования со стороны оппозиционеров: предъявить открыто и проверить обвинения — ведут к новым клеветам и к физическим столкновениям. В Пловдиве (Филиппополь) дело дошло до серьезных поранений нескольких товарищей, причем сталинцы обратились с жалобой к прокурору на наших единомышленников, которые в довершение всего были заключены в карцерах.

В «Освобождении» напечатано по этому поводу письмо товарища Д. Гачева[613] к прокурору от 16 октября 1931 г. Превосходный документ, свидетельствующий, как справедливо пишет редакция, о высокой пролетарской морали наших заключенных друзей. Письмо должно быть, по моему мнению, воспроизведено во всей интернациональной печати левой оппозиции: оно заслуживает этого во всех отношениях[614]. Заявление начинается с указания на то, что автор его принадлежит к интернациональной левой оппозиции. Дальше говорится:

«Господин прокурор! Я никогда не хотел и не позволил бы вашего вмешательства в нашу фракционную борьбу. Вы — представитель власти буржуазного класса, против которого мы боремся, стремясь заменить ее властью рабочего класса. Мы являемся фракцией в классовом рабочем движении, которая является врагом вашего правительства и класса, которому вы служите».

Но так как фракционные противники обратились к прокурору, то он, Гачев, считает необходимым восстановить истину. Дальше подробно излагается трагический эпизод столкновения. Цитируя статью Троцкого о недопустимости террористических методов во внутренней фракционной борьбе рабочего класса, тов. Гачев продолжает:

«Мы не можем пользоваться провокацией, террором, мошенничеством, убийствами и пр[очим] против наших товарищей. Но когда на нас нападают, не должны ли мы защищаться? Да, мы защищаемся, ибо мы не христиане».

Письмо заканчивается словами:

«Действительный приговор будет вынесен рабочим классом. Я апеллирую к нему».

Подобные же инциденты произошли и в других тюрьмах. Необходимо как можно шире оповестить об этих фактах общественное мнение рабочего класса. Нужно, чтобы наши болгарские единомышленники почувствовали, что они не одни, что с ними заодно сотни и тысячи единомышленников во всех странах и что число их друзей быстро растет.

Необходимо добавить, что тов. Гачев был приговорен в свое время к смертной казни.

2. Я получил коллективный снимок двадцати трех греческих товарищей, большевиков-ленинцев «архивомарксистов»[615], заключенных в тюрьме Сингрос в Афинах. Эта карточка дала мне живое и непосредственное представление о составе нашей греческой секции. Этих пролетариев, революционный дух которых написан на их открытых лицах, бесстыдные наемные чиновники осмеливаются называть фашистами. Там, где — как в Греции — фракция большевиков-ленинцев пустила глубокие корни в рабочем классе, подлинный большевизм, подлинный марксизм имеет обеспеченное будущее. Горячо приветствую наших заключенных единомышленников.

3. Какой-то американский гастролер, работавший одно время в России, делал в парижской Лиге доклад о русской оппозиции. Доклад имел настолько тенденциозный и прямо-таки возмутительный характер, что объяснить его можно только одним: Х. находился в СССР в близкой связи со сталинской бюрократией и не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит в рядах оппозиции. Достаточно привести один из его афоризмов: «Заключенные оппозиционеры только ждут сигнала со стороны Раковского, чтобы капитулировать».

Как раз два месяца тому назад мы получили документы и материалы, характеризующие теоретическую и политическую работу руководящих кадров левой оппозиции. Эти материалы составляют несколько сот маленьких листков, исписанных столь микроскопическими буквами[616], что разбирать рукопись пришлось около 6 недель с лупой в руках. Один внешний вид этих листков достаточно передает то высокое революционное напряжение, которое за ними скрывается. Полученные со значительным опозданием материалы мы начали публиковать в «Бюллетене русской оппозиции». В № 25–26 напечатана статья тов. Раковского[617] и программные тезисы трех ссыльных[618]. Всякий читатель без труда убедится, как далека русская оппозиция от мысли о капитуляции.

В то же время присланные материалы, заключающие в себе внутреннюю дискуссию в левой оппозиции, свидетельствуют, на каком высоком уровне развертывается теоретико-политическая работа русских большевиков-ленинцев. В их лице сформировалось новое поколение марксистов, которое не даст погаснуть теоретической мысли научного коммунизма. Чем меньше у наших русских товарищей возможности своевременно и громко заявить о себе, тем более решительно и непримиримо должны иностранные товарищи давать отпор всякого рода сплетням и инсинуациям, из каких бы источников они ни исходили.

4. Подготовка январской конференции ВКП[619] идет полностью и целиком под знаком борьбы с «троцкизмом». Давно ли сталинская бюрократия объявляла, что «троцкизм» ликвидирован (Молотов провозглашал: «гроб», «крышка» и пр.), давно ли считалось, что «правая оппозиция является отныне главной опасностью». Сейчас новый поворот. «Троцкизм» — «вот враг!» Обнаруживают, что «троцкизм» проник во все учебные заведения, в важнейшие учебники и даже в примечания к сочинениям Ленина. Центральный комитет сообщает организациям по радио, что, в то время как правая оппозиция ищет опоры в деревне, в колхозах и пр., «троцкисты» поднимают голову в промышленных районах. Каганович-Амстердамский[620] прочитал в институте Красной профессуры большой доклад, занимающий целую страницу «Правды»[621], о необходимости открыть по всей линии борьбу с «троцкизмом».

О политическом значении этой кампании придется поговорить в ближайшем будущем особо. Сейчас достаточно отметить некоторые наиболее ярко бросающиеся в глаза факты. Сталинская верхушка вынуждена все более и более сжимать кольцо вокруг себя.

Она все меньше и меньше может надеяться на тех, которые повторяют общеобязательные формулы верности. Она изобретает поэтому дополнительные формулы, все более чудовищные и сводящиеся в конце концов к догмату личной непогрешимости Сталина. Всякая попытка марксистского исследования в каком бы то ни было направлении неизбежно приходит в противоречие с идеологией сталинцев. Все большее и большее число людей, совершенно ничем не связанных с «троцкизмом», наоборот, даже враждебно к нему относящихся, подпадает под обвинение в «троцкизме». С другой стороны, обнаруживается, что важнейшие марксистские кафедры во всех высших учебных заведениях заняты капитулянтами-оппозиционерами. Этот факт свидетельствует косвенно, но очень убедительно о том, что серьезная теоретическая жизнь имеется только внутри левой оппозиции, так что сталинская бюрократия вынуждена прибегать к перебежчикам для занятия самых ответственных кафедр.

То обстоятельство, что столь могущественный государственный и партийный аппарат вынужден сейчас, после восьми лет непрерывной и ожесточенной борьбы против левой оппозиции, снова сосредоточивать все свои силы на борьбе с «троцкизмом», свидетельствует о несокрушимой жизненности наших идей. Русской левой оппозиции предстоит еще сказать большое историческое слово.

5. Мне пишут, что один иностранный товарищ, очевидно плохо умеющий наблюдать, очень высокомерно отозвался о немецкой левой оппозиции. Между тем именно в последнее время она серьезно растет и становится чрезвычайно важным фактором в политике немецкого рабочего класса. Главная причина, разумеется, в объективных условиях. Подлинно марксистская фракция может обнаруживать все свои преимущества с особенной силой именно в такой период, когда правые, центристские и эклектические фракции совершенно теряют голову — именно в период больших революционных задач, крупных поворотов политической обстановки и надвигающихся грандиозных столкновений. Только те кадры, которые пройдут через такой период и впитают его уроки в плоть и кровь, станут настоящими большевистскими кадрами.

Нынешнее положение в Германии особенно ярко показывает нам вместе с тем, как важно для интернациональной левой оппозиции своевременно освобождаться от чужеродных элементов и двусмысленных попутчиков. Если бы мы не порвали с самого начала с Урбансом, мы не имели бы сейчас возможности прокладывать себе дорогу в ряды коммунистической партии. Если бы мы не порвали в свое время с Ландау, внутренняя жизнь левой оппозиции была бы и сейчас парализована беспринципной интригой, склокой, дрязгой. Кое-какие критики нынешней немецкой оппозиции должны спросить себя: а не поддерживали ли они слишком долго интернациональные фракции Ландау — Навилля и не ослабляли ли они тем самым немецкую оппозицию?

6. Во Франции левая оппозиция, несомненно, топчется на месте, и именно поэтому в ней развиваются центробежные тенденции. И здесь есть объективные причины. Во Франции коммунистический отлив все еще не закончился. И партия, и унитарные синдикаты продолжают распадаться. Партия даже теряет голоса на выборах. Именно потому, что перед французским рабочим классом не стоят сейчас большие революционные задачи, левая оппозиция не имеет возможности проявить политически главные свои преимущества: способность ориентировки и смелость в решениях. В этих условиях общий политический отлив захватывает и левую оппозицию, ибо французские рабочие пока что в массе своей гораздо больше замечают то, что у оппозиции общего с партией, чем то, что отличает ее от партии.

Но, помимо указанных больших исторических причин слабости французской оппозиции, имеются и причины второго порядка. Лига с самого начала складывалась из крайне разнородных элементов. Многие из них в течение нескольких лет перед тем монотонно повторяли формулы русской оппозиции, чтобы придать себе значение и прикрыть свою несостоятельность. Достаточно напомнить, что такой консервативный, трусливый и ничтожный буржуа, как Паз, не на шутку вообразил себя представителем левой оппозиции. Сейчас этот субъект убрался в социалистическую партию. Там ему как раз и место. А ведь были в наших рядах товарищи, которые считали, что мы слишком поспешно и слишком резко порвали с Пазом.

Группа «Лютт де Клясс», которая в течение нескольких лет переезжала с одного идеологического курорта на другой, примкнула к левой оппозиции. Весьма вероятно, что при условии быстрого развития Лиги и пополнения ее рабочими кое-кто из интеллигентов «Лютт де Клясс» мог бы воспитаться, закалиться и стать неплохим революционером. Но в условиях застоя группа «Лютт де Клясс» обнаружила в конце концов только свои отрицательные качества. Большая часть ее членов покинула Лигу, для того чтобы самостоятельно учить и вести за собой французский пролетариат: у них для этого, конечно, все данные. Но, увы, и оставшиеся в составе Лиги члены группы «Лютт де Клясс», по-видимому, до сих пор не поняли уроков этих двух лет: они лавируют, маневрируют, выжидают, нюхают воздух, вместо того чтобы засучить рукава и заняться повседневной черной работой в низах.

Положение еще больше осложняется убийственными шатаниями и ошибками еврейской группы. При слабости Лиги эта группа, малочисленная сама по себе, играет не последнюю роль. При условии развития и роста Лиги еврейская группа должна была стать орудием Лиги для пропаганды среди еврейских рабочих. Но этой своей функции группа, в состав которой входят несомненно преданные делу рабочие, почти не выполняет. Зато она стала опорой для двух-трех товарищей, которые пытаются придать какое-то направление и Лиге, и Интернациональному секретариату, и всей интернациональной оппозиции. Об этом «направлении» никто ничего до сих пор не знает, ибо, кроме путаницы, авторы «направления» ничего до сих пор в жизнь оппозиции не внесли. Они были с Пазом против нас, меняли свою ориентировку внутри Лиги в зависимости от обстоятельств субъективного характера, поддерживали Молинье — Франка против Росмера — Навилля, блокировались с Навиллем, а затем и с Росмером, путали, путались, сбивали с пути еврейскую группу и ничего не вносили, кроме разложения.

Я несколько раз предлагал ввиду особых условий Франции внести в устав Лиги такой примерно параграф: каждый член Лиги, который в течение месяца не выполнял изо дня в день текущей работы, как: занятия с молодыми рабочими, уличная продажа газеты, сбор денег, посещение собраний и завязывание связей и пр., исключается из Лиги. Баласта Лиге не нужно. Доказано всем опытом рабочего движения, в частности и опытом Лиги, что именно те интеллигенты и полуинтеллигенты, которые творчески бесплодны и не любят засучивать рукава, очень охотно занимаются поисками и интригами, отравляя жизнь организации и препятствуя проникновению в нее рабочих.

7. Испанская секция сделала известные успехи и завязала связи, которые позволяют ей надеяться на новые успехи. Совершенно, однако, ясно, что, измеряемые масштабом грандиозного революционного движения испанских масс, успехи испанской оппозиции крайне малы. Объясняется это прежде всего тем, что накануне революции испанская оппозиция фактически не существовала. Она формировалась уже в огне событий, причем время отпускалось или расходовалось на эксперименты, безнадежность которых была ясна заранее (Каталония!). Именно крайняя слабость испанской оппозиции в начале революции выразилась в том, что, несмотря на исключительно благоприятную обстановку в стране, наши испанские товарищи до сего времени не завоевали возможности поставить еженедельник. Иностранной помощи оказалось недостаточно, или она пришла недостаточно своевременно. Барселонский «Совет»[622] пришлось приостановить. Нельзя не отметить, что те причины, на которые ссылается испанская оппозиция в объяснение приостановки «Совета», должны быть признаны принципиально совершенно неприемлемыми. Вместо того чтобы ясно и открыто сказать рабочим: «У нас нет средств, мы еще слабы, помогите», испанские товарищи заявляют, что они не желают подчиняться цензуре. Революционеры, если они не могут сбросить цензуры, должны уметь, с одной стороны, легально приспособиться к ней, а с другой стороны, досказать все необходимое в нелегальной печати. Сойти же с поля со ссылкой на цензуру и на свою революционную гордость — значит заниматься декоративной политикой, а не большевистской.

Испанская революция вошла сейчас в затяжной период, отделяющий буржуазную стадию от пролетарской. На какой срок этот период затянется, предсказать нельзя. Во всяком случае, испанская оппозиция получает возможность более систематической и планомерной подготовительной работы. Надо, не теряя времени, воспитывать кадры. Теоретический ежемесячник «Коммунизмо» является одним из важных для этого орудий. Необходимо поставить серьезный «Бюллетень» для внутренней дискуссии. Воспитание кадров немыслимо только на почве национальных интересов. Если в течение прошлого года испанские товарищи слишком мало времени отдавали интернациональным вопросам, то это вполне объяснялось молодостью оппозиции и размахом революционных событий. Этим, несомненно, объясняется, что выступления испанской оппозиции по интернациональным вопросам были крайне редки и носили эпизодический, притом не всегда счастливый, характер.

8. Американская Лига развивалась до сих пор медленно, с периодами отступления, но в общем достаточно органически. Большим преимуществом американской Лиги над французской явился тот факт, что первая, в противоположность второй, с самого начала представляла однородную группу, поставленную вне партии не в 1923–1924 гг., а в 1928 г. Медленность роста Лиги объясняется прежде всего отсутствием больших сдвигов в американском рабочем классе за последние годы. Как я писал в другом месте, можно предполагать, что кризис создаст в Америке впервые предпосылки для революционной работы широкого масштаба. Можно надеяться, что, благодаря предварительному систематическому воспитанию кадров, американская Лига встретит новый период более или менее подготовленной, хотя нельзя скрывать от себя того, что подлинное испытание кадров предстоит еще впереди.

В жизни интернациональной оппозиции американская Лига принимала меньшее участие, чем это было бы желательно. Объяснение, конечно, в отдаленности. Во всяком случае, крайне желательно, чтобы Центральный комитет Лиги в целом внимательно следил за внутренними вопросами Интернациональной левой, так как излишнее сосредоточение этих вопросов в руках одного товарища не дало до сих пор необходимых результатов.

9. Настоящее письмо ни в каком смысле не является систематическим обзором отдельных секций, ни систематическим изложением отдельных вопросов. Задача письма — поделиться с товарищами, хотя бы и в самой беглой форме, мыслями по поводу отдельных вопросов и явлений, которые кажутся мне особенно важными или интересными в жизни Интернациональной левой оппозиции. Так, например, я оставляю сейчас в стороне китайскую, чехословацкую, бельгийскую и др. секции, как за отсутствием необходимых сведений, так и потому, что многие вопросы, касающиеся этих секций, остаются недостаточно для меня ясными.

В заключение скажу лишь, что самая необходимость прибегнуть к этому письму вызывается тем, что нам не удалось создать до настоящего времени Интернациональный Секретариат. Факт этот объясняется как общими причинами: сравнительно медленным развитием национальных секций, так и частными причинами: личным составом Секретариата и той атмосферой, в которой он оказался и которую он сам, отчасти, вокруг себя создал в Париже. Нет надобности повторять здесь то, что я многие десятки раз писал самому Секретариату и прежде всего — перманентному секретарю. Я попрошу разослать всем секциям свое письмо от 6 октября этого года[623]. С того времени дело не улучшилось, а ухудшилось. Для меня совершенно ясно, что без организации Секретариата дело вперед не подвинется.

В каком направлении должна быть произведена реорганизация? На этот вопрос легче всего ответить, если вскрыть недостатки старой организации. Принцип ее был таков: создать секретариат на основе личного отбора, а не делегирования национальными секциями. Некоторым товарищам, и мне в том числе, казалось, что ядро товарищей, утвержденных в качестве личных кандидатур, будет иметь известную независимость по отношению к национальным секциям и возможность плодотворно воздействовать на них. К сожалению, этого результата не получилось, может быть, потому, что у нас еще недостаточно подготовлены кадры для столь ответственной работы. Во всяком случае, получился результат, когда направление Секретариата зависело от настроений отдельного товарища, не связанного ни с какой организацией и свободного от какой бы то ни было дисциплины[624].

Секретариат стал источником постоянных неожиданностей, а за последние месяцы — инструментом некоторой подфракции, ни платформа, ни цели которой никому не известны. Такое положение абсолютно нетерпимо. Очевидно, надо сделать Секретариат более зависимым от национальных секций. Секретариат должен быть постоянно действующим учреждением; члены его должны, следовательно, жить либо в одном городе, либо — в крайнем случае — в двух городах, связанных хорошим сообщением. В этом последнем случае необходимо, опять-таки, выделить постоянно действующее Бюро, находящееся в одном городе. Но все члены Секретариата должны быть официальными делегатами соответственных национальных секций, которые и должны за своих делегатов нести ответственность. Желательно, разумеется, привлечь к участию в Секретариате делегатов наиболее значительных секций, за практической невозможностью привлечь делегатов всех секций. Такая организация не обеспечит, разумеется, безошибочности Секретариата, но страхует его от самого опасного из всех факторов: личных настроений и шатаний. При составлении Секретариата желательно принимать во внимание как удельный вес соответственной страны и официальной компартии, так и размеры соответственной оппозиционной секции. Так, например, несмотря на небольшие размеры Греции, греческая секция является самой многочисленной после русской и самой пролетарской по составу. Участие ее официального представителя в Секретариате было бы поэтому в высшей степени желательно.

22 декабря 1931 г.

P. S. Если верно, что ключ к международному положению находится сейчас в Германии, то отсюда вытекает, что главным звеном международной оппозиции становится сейчас немецкая секция. Она крайне бедна денежными и техническими средствами. Если еженедельная газета где-нибудь особенно необходима, так это именно в Германии. Спрос на оппозиционную печать в кругах немецких рабочих быстро растет. Можно не сомневаться, что еженедельная газета находила бы широкий сбыт. Необходимо поставить пред всеми секциями задачу: помочь немецкой секции поставить еженедельное издание.

P. P. S. Закончив письмо, я заметил, что в нем имеются, с одной стороны, сведения, предназначенные для опубликования, с другой стороны, целые параграфы или части, которые предназначены исключительно для сведения членов организации. Я не сомневаюсь, что руководящие органы национальных секций без труда различат, какими частями данного письма можно воспользоваться для печати. Что касается меня, то я именно потому касаюсь с полной свободой весьма щекотливых вопросов, что письмо в целом рассчитано исключительно на внутреннее товарищеское обсуждение.

1932

Письмо М. Истмену

Дорогой друг!

Посылаю вам новую статью для американской печати[625]. Над этой статьей я изрядно повозился. Думаю, что умную редакцию (а должны же быть и такие) она должна заинтересовать.

Где вы ее напечатаете? В газете или в «Магазине»[626]? Очень хорошо было бы пробраться с этой статьей в «Нью-Йорк Таймс»[627] в воскресный номер: у них по воскресеньям бывают статьи, занимающие целую страницу, именно по вопросам мировой политики. Если бы оказалось необходимым сократить несколько статью, то в крайнем случае вы можете на это пойти. Хотя лучше было бы разбить ее на две статьи и напечатать в двух номерах.

Было бы хорошо, если бы вам удалось подсказать редакции примечание к статье — такого примерно рода: «В печатаемой статье большое место занимает борьба между фракциями Сталина и Троцкого. Незачем говорить, что они обе достаточно далеки от нас и что идеи автора этой статьи нам во всяком случае не ближе, чем идеи его противника. Но, принимая во внимание большой политический интерес…» и пр. и пр. Такое примечание давало бы выход колебаниям редакции, а для меня политически было бы очень выгодно.

Вопрос о плате (гонораре) занимает не последнее место в этом деле. Надеюсь, что вы заставите классовых врагов заплатить как следует за пропаганду идей левой оппозиции.

Если бы почему-либо статья не могла быть напечатана в Соединенных Штатах, ее можно было бы, на худой конец, напечатать в лондонском политическом трехмесячнике: редактор просил у меня дать статью. Но я надеюсь все же, что вы устроите статью в Нью-Йорке.

Гонорар за отчислением доли литературного «агента» прошу выслать сюда. Так как я твердо рассчитываю, что 4000 долларов будут уже высланы сюда к тому моменту, когда вы получите эту статью, то гонорар за нее вы можете выслать банковским переводом (в долларах!). Если же случилась какая-либо катастрофа и деньги не высланы до сих пор (что я считаю исключенным), то гонорар за эту статью придется послать по телеграфу.

Крепко жму руку.

Ваш Л.Д.

19 января 1932 г.

Ослабление Сталина или ослабление Советов? Новая кампания против «троцкизма»

С разных сторон к автору этих строк поступают то тревожные, то недоуменные, то злорадные вопросы: чем объяснить, что правящий слой Советского Союза кажется в настоящее время целиком ушедшим в исторические изыскания? В то время как японцы хозяйничают в Маньчжурии, а Гитлер готовится хозяйничать в Германии, Сталин пишет обширную статью, посвященную политике Троцкого в 1905 г.[628] и другим столь же незлободневным вопросам. Действительно, есть от чего прийти в изумление! Через три года после того, как Сталин и Молотов объявили «троцкизм» окончательно погребенным, на страницах советской печати открылась новая, пятая или шестая по счету, кампания против «троцкизма». Неожиданность этой кампании — какой смысл сражаться с мертвецами? — и ее исключительная свирепость вызвали известную сенсацию и в международной печати. Некоторые английские и французские газеты сообщали недавно по этому поводу, что в СССР обнаружен могущественный заговор «троцкистов», получавших из-за границы ежемесячно 60 000 рублей и успевших овладеть важнейшими командными постами в области хозяйства, администрации, учебного дела и пр. Подкупающий характер имеет точность, с какой определены размеры заграничной субсидии!

При всей своей нелепости такие сообщения, если не прямо, то косвенно, опираются на достаточно в своем роде авторитетный источник: заявления самого Сталина. Совсем недавно он провоз гласил, что «троцкизм» является не течением в коммунизме, как продолжают, несмотря на все, думать в партии большевиков, а «авангардом буржуазной контрреволюции»[629]. Из этих слов, если брать их всерьез, следует ряд выводов. Контрреволюция имеет своей целью восстановление в СССР капитализма, что может быть достигнуто не иначе, как низвержением большевистской власти. Если «троцкисты» — авангард контрреволюции, то это не может означать ничего иного, как то, что они подготовляют крушение советского режима. Отсюда уже рукой подать до заключения, что заинтересованные капиталистические круги Европы должны щедро финансировать такого рода работу. Скажем прямо: именно на такое толкование слова Сталина и рассчитаны. Как в 1917 г. Милюков и Керенский утверждали, что Ленин и Троцкий являются агентами немецкого милитаризма, так теперь Сталин пытается засвидетельствовать, что Троцкий и оппозиция являются агентурой контрреволюции.

Несколько месяцев тому назад распространенная польская газета напечатала за подписью автора этих строк поддельную статью, не первую по счету, о полном крушении пятилетнего плана и неизбежной гибели Советов. Несмотря на то что грубость подделки была ясна и не очень изощренному глазу, Ярославский, официальный историограф сталинской фракции, воспроизвел в московской «Правде» факсимиле статьи, выдавая ее за аутентичную, — с соответственными выводами относительно «троцкизма». Формальное заявление автора этих строк о том, что документ фальсифицирован с начала до конца, не было напечатано «Правдой». Сталинская фракция сочла более выгодным для себя поддерживать версию, согласно которой крупное течение большевиков, возглавляемое ближайшими сподвижниками Ленина, считает неизбежной гибель советской власти и подготовляет эту гибель.

Эта игра ведется уже не первый день. Правительственные круги Франции должны были четыре года тому назад с изумлением читать, что Раковский, с такой настойчивостью и с таким блеском защищавший интересы Советского Союза во время франко-советских переговоров[630], является на самом деле злейшим врагом советской власти. Они не могли не сказать себе при этом: «Плохо обстоят дела Советской республики, если и Раковский оказался в числе контрреволюционеров». При всей своей фактической ошибочности, такое заключение было логически законно. Если французское правительство колебалось за последние годы, развивать ли экономические отношения с Советами или, наоборот, рвать дипломатическую связь, то толчок этим колебаниям дала ссылка Раковского.

Нынешняя кампания против оппозиции, орудующая при помощи еще более грубых преувеличений, чем все предшествующие, снова дает орудие в руки наиболее непримиримых противников Советского Союза во всех странах: очевидно, говорят они, положение в стране крайне ухудшилось, если внутренняя борьба снова приняла такую ожесточенность. Именно тот факт, что борьба против «троцкизма» ведется средствами, глубоко противоречащими интересам СССР, и заставляет меня остановиться здесь на теме, которой при других условиях я предпочел бы не касаться.

Если «троцкисты» представляют собой «авангард буржуазной контрреволюции», — так не может не рассуждать «человек с улицы», как говорят в Америке, — то чем объясняется тот факт, что европейские правительства, в том числе и правительство совсем свеженькой Испанской республики, одно за другим отказывали и продолжали отказывать Троцкому в убежище? Столь негостеприимное отношение к собственному «авангарду» тем менее объяснимо, что у европейской буржуазии, надо думать, все же достаточно опыта, чтобы отличить друзей от врагов.

Так называемые «троцкисты», поскольку дело идет о старшем их поколении, принимали участие в революционной борьбе против царизма, затем в Октябрьском перевороте 1917 года, строили Советскую республику, создавали Красную армию, отстаивали страну Советов от многочисленных врагов в течение трех лет Гражданской войны, принимали ближайшее, нередко руководящее, участие в работе по хозяйственному возрождению страны. В течение последних лет под ударами репрессий они остаются полностью верны тем задачам, которые поставили перед собою задолго до 1917 года. Незачем пояснять, что в минуту опасности для Советов «троцкисты» оказались бы в передней линии обороны, которая им хорошо знакома по опыту прошлых лет.

Сталинская фракция знает и понимает это лучше, чем кто бы то ни было. Если она пускает в оборот обвинения, которые причиняют явный вред Советскому Союзу и в то же время компрометируют самих обвинителей, то объяснение этому надо искать в той политической обстановке, в какую оказалась поставлена фракция Сталина ходом обстоятельств, в том числе и собственной предшествующей политикой.

Сталинизм как политика консервативной бюрократии

Первая кампания против «троцкизма» открылась в 1923 году, во время предсмертной болезни Ленина и затяжной болезни Троцкого[631]. Вторая, более ожесточенная атака развернулась в 1924 году, вскоре после смерти Ленина. Эти даты говорят сами за себя. В состав старого Политбюро, т. е. того органа, который фактически руководит Советской республикой, входили: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин, Рыков и Томский; в качестве кандидата — Бухарин. В нынешнее Политбюро из всего старого состава входит один только Сталин, хотя, кроме Ленина, все члены его живы. Подбор руководства большой исторической партии происходит не случайно. Каким же образом могло случиться, что руководители партии в тяжкие годы, предшествующие революции, или в годы, когда закладывался фундамент Советов и строящееся здание защищалось с мечом в руках, оказались вдруг «внутренними врагами» в условиях, когда повседневная советская работа стала до известной степени делом бюрократической рутины?

Те сдвиги и изменения, которые бросаются в глаза при взгляде на Политбюро или на Совет народных комиссаров, происходили за последний период во всех этажах партийного здания, вплоть до деревенских ячеек. Нынешний состав Центрального исполнительного комитета Советов, кадры партийных секретарей в провинции, хозяйственных, военных и дипломатических органов — все это, за немногими изъятиями, люди новой формации. Большинство их не принимало никакого участия в Октябрьской революции. Очень значительная часть была в лагере ее прямых врагов. Правда, небольшое меньшинство нового правящего слоя входило в партию большевиков до октября; но все это революционные фигуры второго и третьего плана. Такая комбинация исторически в высшей степени закономерна. Новому бюрократическому слою необходимо «авторитетное» прикрытие. Его создают те из старых большевиков, которые в период бури и натиска оказались оттерты к стороне, чувствовали себя не вполне в своей тарелке, находились в глухой полуоппозиции к действительным руководителям переворота и смогли использовать свой авторитет «старых большевиков» только на втором этапе революции.

Никогда еще в истории не бывало, чтобы слой, совершивший революцию, руководивший ею и защищавший ее в труднейших условиях, оказался неожиданно, когда дело его рук окрепло, «контрреволюционным» слоем и чтобы через несколько лет после переворота пришел бы на смену новый, подлинно революционный слой. Зато в истории всех великих революций наблюдался прямо противоположный факт: когда победа упрочивалась и выдвигался новый правящий слой с собственными интересами и претензиями и когда этот более умеренный слой, отражающий потребность в «порядке», оттирал революционеров первого призыва, он всегда обвинял своих предшественников в недостатке революционности: самая умеренная консервативная бюрократия, вышедшая из революции, не может иначе оправдывать свои права на власть, как объявляя своих противников умеренными, половинчатыми или даже контрреволюционерами. Методы Сталина не представляют решительно ничего нового. Не нужно, однако, думать, что Сталин занимается сознательным плагиатом: для этого сам он слишком плохо знает историю. Он просто повинуется логике собственного положения.

Хозяйственные разногласия

Чтобы понять смысл нынешних политических затруднений Сталина, надо вкратце напомнить сущность разногласий, лежащих в основе борьбы между сталинской фракцией и нами. Оппозиция доказывала, что бюрократия недооценивает возможности индустриализации и коллективизации; что хозяйственная работа ведется эмпирически, со дня на день; что необходимо взять более широкие масштабы и более высокие темпы. Оппозиция требовала перехода от годовых планов к пятилетнему и утверждала, что ежегодный прирост промышленной продукции в 20 % не заключает в себе при централизованном руководстве ничего неосуществимого. Сталинская бюрократия обвиняла оппозицию в сверхиндустриализме и в утопизме. Преклонение перед индивидуальным крестьянским хозяйством; подготовка отказа от национализации земли; защита черепашьих темпов в промышленности и издевательство над плановым началом — такова была платформа сталинской фракции в течение 1923–1928 годов. Все без исключения члены нынешнего политбюро на требования ускорить темпы индустриализации отвечали стереотипным вопросом: где взять средства? Первый проект пятилетнего плана, к выработке которого государственные органы приступили в 1927 году под давлением преследуемых «троцкистов», был построен по методу потухающей кривой: прирост продукции намечался снижающимся от 9 % до 4 %. Этот проект оппозиция подвергла уничтожающей критике. Второй вариант пятилетнего плана, официально одобренный XVI конференцией партии[632], осудивший индустриальный романтизм оппозиции, намечал средний рост в 9 %.

Насколько далеко сам Сталин отстоял от масштабов нынешней пятилетки за год до ее утверждения, видно хотя бы из того, что еще в апреле 1927 года, возражая Троцкому, председателю комиссии по Днепрострою, Сталин заявил на заседании Центрального комитета: «Нам создавать Днепрострой (мощная гидростанция на Днепре) это то же, что мужику вместо коровы покупать граммофон». В стенографическом протоколе Центрального комитета слова эти запечатлены, как самое аутентичное выражение подлинных взглядов Сталина. Позднейшие попытки объяснить борьбу против индустриализации ссылками на «преждевременность» предложений оппозиции лишены смысла, так как дело шло не о частной задаче момента, а об общих перспективах хозяйства и о программе пятилетки. Процесс инженеров-заговорщиков[633], гласно поставленный год тому назад, показал, что фактическое руководство находилось в руках непримиримых противников социалистического хозяйства. Защищая выработанные ими планы «черепашьего темпа», Сталин вел борьбу с оппозицией при помощи репрессий.

С свойственным ей близоруким эмпиризмом сталинская бюрократия под влиянием успехов начала с 1928 года некритически повышать темпы индустриализации и коллективизации. Тут роли переменились. Левая оппозиция выступила с предупреждением: при слишком быстром разгоне, не проверенном предшествующим опытом, могут возникнуть диспропорции между городом и деревней, между разными частями промышленности и породить опасные кризисы. Наконец, — и это был главный аргумент оппозиции, — слишком быстрое вложение новых капиталов в промышленность чрезвычайно урезывает долю текущего потребления и не обеспечивает необходимого подъема жизненного уровня народа. Отрезанный от всего мира в своей ссылке в Барнауле, Х.Г. Раковский бил тревогу: необходимо, хотя бы ценою известного снижения темпов, повысить материальное положение рабочих масс. И здесь сталинская бюрократия оказалась в конце концов вынуждена внять голосу оппозиции. Совсем недавно из состава ВСНХ выделен комиссариат обрабатывающей промышленности. Его задачей является обслуживание текущих потребностей населения. На данной стадии реформа имеет еще чисто бюрократический характер. Но цель ее ясна: создать в правительственном механизме некоторые гарантии того, что повседневные потребности масс не будут слишком приноситься в жертву интересам тяжелой промышленности. И здесь, таким образом, сталинская фракция, лишенная перспективы и творчества, вынуждена сегодня благословить то, что вчера проклинала.

«Острые блюда»

В начале 1928 года произведен был массовый разгром левой оппозиции (исключения, аресты, ссылки). В течение 1928 года выработана была новая пятилетка, во всех существенных вопросах следовавшая платформе левой оппозиции. Поворот бюрократии был так резок, что она пришла в полное противоречие со всем тем, что защищала в течение первых четырех лет после смерти Ленина. Обвинения в сверхиндустриализаторстве потеряли всякий смысл, а тем более — репрессии против левой оппозиции.

Но тут на первое место выступили интересы самосохранения нового правящего слоя. Если оппозиция оказалась права в своих оценках и предположениях, тем хуже для оппозиции. Если вчерашние доводы против нее оказались негодными, нужны новые. Чтобы оправдать репрессии, нужны доводы исключительной остроты. Но именно в этой области Сталин особенно силен. Еще в 1921 году, когда Сталина выбирали впервые генеральным секретарем партии[634], Ленин предостерегающе говорил в узком кругу: «Этот повар будет готовить только острые блюда». Настаивая в своем предсмертном письме партии, которое обычно именуется «Завещанием», на снятии Сталина с поста генерального секретаря, Ленин указывал на грубость его приемов, его нелояльность и склонность злоупотреблять властью[635]. Все эти личные черты Сталина, получившие в дальнейшем чрезвычайное развитие, проявились особенно ярко в борьбе против оппозиции.

Но надо было выдвинуть фантастические обвинения. Нужно было, чтобы им поверили или, по крайней мере, чтобы против них не смели возражать. В борьбе за самосохранение сталинская бюрократия оказывалась вынуждена начать с подавления всякой критики. По этой линии открылась наиболее страстная борьба оппозиции — за демократический режим в партии, профессиональных союзах и Советах: дело шло о защите одной из основных традиций большевизма.

В самые тяжкие годы прошлого — в период подпольной борьбы при царизме, в 1917 году, когда страна прошла через две революции, в течение следующих трех лет, когда на фронте в 8000 километров стояло два десятка армий, большевистская партия жила кипучей внутренней жизнью: все вопросы свободно обсуждались сверху донизу, идейная борьба принимала нередко чрезвычайную остроту, свобода суждений внутри партии была безусловна[636]. На ликвидацию стеснявшей его партийной демократии сталинский аппарат направил главные свои усилия. Из партии исключены были десятки тысяч так называемых «троцкистов». Свыше десяти тысяч подверглись разным видам уголовной репрессии, несколько человек были расстреляны. Не один десяток тысяч боевых революционеров первого призыва удержался в партии только тем, что свернулся и замкнулся. Так в течение последних лет совершенно изменился не только состав руководящего слоя, но и внутренний режим большевистской партии.

Если Ленину, не говоря уже о его ближайших соратниках, приходилось десятки и сотни раз попадать под самые свирепые удары внутрипартийной критики, то в настоящее время каждый коммунист, усомнившийся в абсолютной правоте Сталина в любом вопросе, более того, не выразивший своего убеждения в его прирожденной непогрешимости, исключается из партии со всеми дальнейшими вытекающими отсюда последствиями. Разгром оппозиции стал вместе с тем разгромом партии Ленина.

Успеху этого разгрома содействовали хотя и преходящие, но глубокие причины. Годы революционных потрясений и Гражданской войны вызвали в массах острую потребность покоя. Придавленные нуждой и голодом рабочие хотели возрождения хозяйственной жизни какой угодно ценой. При наличии значительной безработицы удаление рабочего с завода за оппозиционные взгляды было страшным орудием в руках сталинской фракции. Политические интересы пали, рабочие готовы были предоставить бюрократии самые широкие полномочия, только бы она наладила порядок, дала возможность оживить заводы и доставить из деревни продовольствие и сырье. В этой реакции усталости, совершенно неизбежной после каждого великого революционного напряжения, надо видеть главную причину упрочения бюрократического режима и рост личной власти Сталина, в котором новая бюрократия нашла свою персонификацию.

«Троцкистская контрабанда»

Когда окончательно замолчали живые люди, то оказалось, что в библиотеках, в клубах, в советской книготорговле, на книжных полках студентов и рабочих стоят старые книги, которые продолжают говорить тем самым языком, каким они говорили в то время, когда имена Ленина и Троцкого назывались нераздельно. В эту баррикаду враждебных книг сталинская бюрократия уперлась сейчас.

После 9 лет непрерывной борьбы с оппозицией руководители внезапно обнаружили, что основные научные труды и учебники — по вопросам экономики, социологии, истории, прежде всего — истории партии, Октябрьской революции и Коммунистического Интернационала — сплошь заполнены «троцкистской контрабандой» и что важнейшие кафедры общественных наук во многих учебных заведениях заняты «троцкистами» или полутроцкистами. Хуже того: в покровительстве троцкизму оказались повинны те, которые до сих пор слыли главными его преследователями.

Чтобы показать, как далеко зашло дело, достаточно привести пример, касающийся истории большевизма. Сейчас же после смерти Ленина пущена была в оборот спешно написанная Зиновьевым история партии[637], единственным назначением которой было изобразить все прошлое как борьбу двух начал: добра и зла в лице Ленина и Троцкого. Но так как эта история отводила самому Зиновьеву место в лагере добра и, что еще ужаснее, ничего не говорила о провиденциальной роли Сталина, то уже в 1926 году, с момента открытого конфликта между Зиновьевым и Сталиным, история Зиновьева была включена в индекс[638].

Подлинную историю партии было поручено писать Ярославскому[639]. В порядке партийной иерархии Ярославский, член Президиума Центральной контрольной комиссии, руководил всей борьбой против левой оппозиции. Все обвинительные акты, ведшие к исключениям и арестам, как и большинство статей, освещавших репрессии против «троцкистов» в советской печати, принадлежали перу Ярославского. Он же перепечатал в «Правде» упомянутую выше поддельную статью польской газеты. Правда, научно-литературный ценз Ярославского был не вполне достаточен. Но он возмещался его полной готовностью переделать всю историю, включая и историю Древнего Египта, применительно к потребностям руководимого Сталиным бюрократического слоя. Более надежного историо графа сталинская бюрократия не могла, следовательно, и желать.

Тем не менее результат получился совершенно неожиданный. В ноябре прошлого года Сталин увидел себя вынужденным обрушиться суровой статьей на 4-й том истории Ярославского[640], тоже заполненный, как оказалось, «троцкистской контрабандой». Если бы президент Гувер[641] в одной из своих речей обвинил главу американской юстиции мистера Юза[642] в сочувствии большевизму, вряд ли это произвело бы в Соединенных Штатах большую сенсацию, чем в СССР — обвинение Сталиным Ярославского в покровительстве «троцкизму». Обличительная статья Сталина послужила введением в последнюю кампанию. Повинуясь сигналу, сотни и тысячи чиновников, профессоров и журналистов, ничем не замечательных, кроме рвения, бросились обшаривать все советские издания. О, ужас! троцкизм на каждом шагу, нет проходу от «контрабанды». Как же все-таки это могло случиться?

Каждый новый слой, поднявшийся к власти, имеет склонность приукрасить свое прошлое. Так как сталинская бюрократия не может, подобно другим правящим классам, искать подкрепления на высотах религии, то она создает свою историческую мифологию: прошлое всех тех, которые противостояли ей, она мажет в черный цвет; наоборот, собственное прошлое она окрашивает самыми яркими цветами спектра. Биографии руководящих деятелей революции переделываются из года в год, в зависимости от изменения состава правящего слоя и роста его претензий. Но историческая материя оказывает сопротивление. Как ни велико рвение официальных историков, но они связаны архивами, периодической печатью прошлых лет, старыми статьями, в том числе и статьями самого Сталина. Вот где корень зла!

Под руководством Ярославского над историей партии работало несколько молодых историков. Они делали все, что могли. Но, наталкиваясь на непокорные факты и документы, они, несмотря на все свое рвение, оказались бессильны как вытеснить Троцкого из Октябрьской революции, так и обеспечить в ней для Сталина достаточно внушительную роль. Именно по этой линии Ярославский и попал под обвинение в распространении «троцкистской контрабанды»: он не довел переделку истории до конца. Горе тому, кто делает лишь наполовину!

Во многих случаях обвинение в контрабанде имеет иной источник. Тысячи менее стойких сторонников оппозиции формально отреклись в течение последних лет от своих взглядов, были восстановлены в партии и допущены к работе. Уже очень скоро обнаружилось, что школа оппозиции была для них незаменимой школой научной мысли. Бывшие «троцкисты» заняли видное положение в области хозяйственной, научно-литературной и педагогической деятельности. Они покорны, как могут быть покорны испуганные чиновники. Но они знают факты. В мозговых извилинах у них застряло немало критических навыков. Агенты Сталина, подстерегающие их со всех сторон, без труда открывают в их лекциях и книгах яд «троцкистской контрабанды».

Есть и третий источник яда, не менее опасный. Серьезные молодые исследователи, ничем в прошлом не связанные с оппозицией, в значительной мере аполитичные, но и чуждые карьерных соображений, становятся нередко жертвой обрабатываемого научного материала и собственной добросовестности. В ряде вопросов они, не подозревая того, попадают в колею, проложенную левой оппозицией. Система взглядов, которую навязывает сталинская бюрократия, приходит во все большее противоречие не только с традициями партии, но и со всеми сколько-нибудь серьезными самостоятельными исследованиями в разных областях исторической и общественной науки, порождая тем самым оппозиционные настроения. В результате неожиданно раскрывается, что важнейшие отрасли общественной работы в Советском Союзе находятся в руках «авангарда буржуазной контрреволюции»!

Укрепление советского хозяйства ослабляет Сталина

Ожесточенный характер нынешней кампании против «троцкистов» вдохновил русскую эмигрантскую печать на новые пророчества о близком крушении советской власти; и эти голоса, несмотря на обескураживающий опыт прошлых 14 лет, находят отклик и в большой европейской, и в американской печати. Это не столь уж удивительно: не только сталинская бюрократия упорно отождествляет себя с советским режимом, но и враги его, ищущие утешительных иллюзий, становятся жертвой той же политической аберрации.

Между тем для разговоров о приближении долгожданного конца нет никаких оснований. Развитие производительных сил Советского Союза есть самое грандиозное явление современной истории. Великие преимущества планового руководства доказаны с такой силой, которой ничто более не опровергнет. Близорукость и зигзаги сталинской бюрократии только ярче подчеркивают могущество самих методов. Думать, что трудящиеся массы России захотят вернуться назад, в условия русского отсталого капитализма, могут только маньяки реставрации.

Но не менее ошибочно думать, будто экономические успехи, упрочивающие новый режим хозяйства, автоматически укрепляют тем самым политическое положение Сталина и его фракции. До известного момента так и было. Но сейчас развертывается процесс прямо противоположного порядка. Народ, совершивший величайшую революцию, мог временно, в трудных условиях, переуступить руководство своими судьбами бюрократии; но отказаться надолго от политики он уже не способен. Было бы слепотой не видеть, что именно упрочение экономического положения страны все более враждебно противопоставляет трудящихся всевластию бюрократии. Достигнутые успехи рабочие не без основания приписывают себе, а за бюрократией следят все более критическим взглядом. Ибо массы снизу видят не только успехи и вытекающие из них возможности, но и грубые ошибки руководства и постоянную тенденцию сваливать ответственность за эти ошибки с руководителей на исполнителей. Повысив самочувствие рабочих, успехи повысили вместе с тем и их политическую требовательность.

Уроки хозяйственных зигзагов, особенно ошеломляющие разоблачения процесса вредителей, прочно вошли в сознание широких кругов населения и чрезвычайно подорвали престиж Сталина. Вывод напрашивался сам собой: «Оказывается, что оппозиция была права!» Оппозиционная мысль, не обнаруживаясь на поверхности, долго пролагала себе скрытые пути. Сейчас открывается критический период. Рабочие хотят не только подчиняться, но и решать. Они собираются многое изменить. От них не более, чем когда-либо, требуют, чтобы они только одобряли решения, которые принимаются без них. Рабочие недовольны: не советским режимом, а тем, что бюрократия заменяет собой Советы. В разных рабочих ячейках «троцкисты» поднимают голос, иногда очень мужественно. Их исключают. Это начало новой главы в жизни правящей партии. Критические голоса более уже не смолкнут.

Если в прежних партийных кризисах отражались непосредственно трудности и противоречия развития Советской республики под бюрократическим руководством, то в нынешний период впервые выступают на передний план противоречия в положении сталинской фракции и прежде всего самого Сталина.

В те дни, когда эти строки увидят свет по ту сторону океана, в Москве уже закончится XVII конференция большевистской партии[643], представляющая не что иное, как съезд аппарата, т. е. централизованной сталинской фракции. Можно не сомневаться, что конференция пройдет достаточно благополучно для нынешнего руководства. Но как ни сильна сталинская фракция, решает не она. Решают в последнем счете хозяйственные процессы, с одной стороны, глубокие политические процессы, происходящие в сознании масс, — с другой.

Развертывающаяся ныне кампания против «троцкизма» знаменует сумерки всевластия сталинской бюрократии. Но вместе с тем она предсказывает не гибель большевистской власти, а, наоборот, новый подъем советского режима, не только его хозяйства, но и его политики и его культуры. То течение, к которому принадлежит автор этих строк, твердо рассчитывает в предстоящей гигантской работе найти свое место.

Принкипо, 19 января 1932 г.

Письмо М. Истмену

Дорогой друг!

1. Вчера послал телеграмму об уплате вам 1500 долларов (в возмещение высланной вам по телеграфу суммы).

Надеюсь, что вопрос с «Пост» уже окончательно урегулирован и что причитающиеся деньги получены и распределены. Об этом, впрочем, от вас, вероятно, будет скоро письмо.

2. Досадно, что статью о Гитлере ваши американские буржуа не приняли. Я так и опасался слегка. Ничего не поделаешь. Тем менее можно надеяться на принятие статьи о Сталине[644]. Я вам писал уже, что лондонский «Политикал Квартерли»[645] просил у меня настойчиво статью для ближайшего выпуска. Я им обещал. Вчера получил от редакции последний номер их издания и новое настойчивое письмо. Поэтому, в случае затруднений в Америке с помещением статьи о Сталине, перешлите ее, пожалуйста, в «Квартерли», указав им, что незачем посылать мне корректуры для контроля перевода. Кстати, они обещали в прошлом письме хорошо заплатить, но сумму не назвали.

3. Из посылаемых вам дополнительных глав вы можете, конечно, все, что более или менее подходит, предложить «Сатюрдэй Пост» (конечно, без особой доплаты, в счет общего гонорара).

4. У французских друзей возникла мысль снять мой доклад в виде звукового фильма. Они считают, что такой фильм можно было бы с успехом использовать как в агитационных, так и в денежных целях. В случае запрещения фильма соответственным правительством, можно показывать его в закрытых помещениях. Что вы на этот счет думаете?

Можно было бы выбрать сравнительно нейтральную тему, по крайней мере для одного доклада. Для второго можно было бы тему выбрать более политическую и агитационную (для закрытых помещений). Я бы мог приготовить доклад и на английском языке, т. е. написать его раньше по-русски, перевести с англичанином, усвоить хорошо текст и затем прочитать доклад не по бумаге, а на память. Мое произношение было бы не на высоте, но это придавало бы докладу некоторый экзотический оттенок. Что вы об этом думаете?

5. Считаете ли вы осуществимым план моего правильного сотрудничества в каком-либо видном американском издании: одна статья раз в месяц? Темы можно было бы выбирать на границе экономики, литературы, политики, личных характеристик и пр., так что «пропаганда» не была бы налицо. Если вы считаете этот план осуществимым, то я мог бы прислать пробную статью.

Кстати, я хотел бы написать статью: Ленин, Воровский и граф Сфорца. Этот поганенький либерально-сиятельный итальянский дипломат гнусно оклеветал Ленина и Воровского. Разоблачить и уличить его можно беспощадно. Книга Сфорца вышла на всех языках и широко рекламировалась в Америке. Как вы думаете, нашлось бы место для такой статьи?

6. Если моя статья о Сталине пойдет не в Америке, а в Англии, то не забудьте, пожалуйста, произвести в ней два-три маленьких изменения. В одном месте у меня говорится: «Когда эта статья появится по ту сторону океана в печати…» и пр. В другом месте говорится: «если бы Гувер обвинил Юза в сочувствии к большевикам…» пожалуй, лучше сказать: «если бы Болдуин[646] обвинил Уинстона Черчилля в сочувствии большевикам…» Как будто других поправок вносить не придется.

Крепкий привет.

Ваш Л. Тр.

25 января 1932 г.

Циркулярное письмо единомышленникам в СССР[647]

Дорогой друг!

В нынешнем положении СССР, помимо основных кризисных процессов в области хозяйственных и классовых отношений, есть множество дополнительных противоречий и путаницы, созданных и создаваемых аппаратом в борьбе за самосохранение. Если бы можно было сейчас чисто кабинетным путем выработать законченную систему мер для выхода из кризиса, эта система, сама по себе взятая, повисла бы в воздухе. Она походила бы на план второй пятилетки[648], который не находит непосредственной опоры в результатах первой пятилетки. Можно, правда, заранее сказать, что всей хозяйственной машине СССР придется на известный период дать задний ход — прежде чем можно будет снова направить ее вперед. Но весь вопрос в том, кто даст задний ход? Где партия? Вопрос о партии есть ключ ко всем остальным вопросам.

Ключом к партии является левая оппозиция. Ей нужно восстановить внутреннюю связь. Надо во что бы то ни стало объехать все пункты, где есть сохранившиеся и надежные оппозиционеры старых призывов. Надо подготовить и как можно скорее выпустить заявление от имени л[евой] о[ппозиции]. Оно может быть либо анонимным, либо (гораздо лучше) подписанным, в зависимости [от] степени ослабления аппаратного гнета (по этой части надо ждать больших и резких колебаний в ту или другую сторону).

Заявление, мне кажется, не должно задаваться неосуществимой задачей представить сразу практическую программу. Неотложная цель заявления — сказать партии: «Мы — здесь! Оставаясь на старых принципиальных позициях, мы находимся в распоряжении партии и рабочего класса, мы готовы всеми силами помочь партии исправить ошибки, победить затруднения и снова выйти на широкую дорогу».

Как ни велика растерянность в партии и аппарате (завтра она станет еще больше), но л[евая] о[ппозиция], ее знамя, ее «имена» являются, несомненно, и сегодня еще страшилищем не только для самых «свободомыслящих» бюрократов, но и в значительной мере и для партийцев-рабочих.

Оппозиция должна приучить партию к себе. Она должна показать, что ей чуждо чувство мести, стремление разгромить аппарат, покарать противников и пр. Чем скромнее и сдержаннее будет выступать оппозиция, тем это будет привлекательнее (с точки зрения обстановки и сегодняшнего соотношения сил) и политически целесообразнее. Оппозиция имеет сейчас одну цель: быть допущенной к общей работе в нынешних архитрудных условиях. Таковы должны быть, на мой взгляд, тон и дух первого заявления. Другими словами, оппозиция должна показать себя такою, как она есть. Появление подобного заявления сразу получит крупное политическое значение. К л[евой] о[ппозиции] потянутся с разных сторон. Восстановят связи, восстановится работа. Только таким образом можно будет приступить к коллективной выработке практической программы.

Над системой чисто хозяйственных мер стоит, как уже сказано, вопрос о партии. Какие результаты дал бы сейчас честно созванный съезд партии? На это очень трудно ответить, особенно отсюда. Ориентироваться в этом можно будет в меру ослабления аппаратного гнета и пробуждения политической активности низов: развитие, надо думать, пойдет именно в этом направлении. Несомненно, что партийные массы, по мере оттаивания, обнаружат много неожиданного, как положительного, так и отрицательного. Разобраться в переплете настроений и течений, отделить здоровое от больного и консолидировать все прогрессивное вокруг л[евой] о[ппозиции] можно будет лишь при условии, если она сама создаст крепкое центральное ядро.

Вопрос о партийном руководстве будет чрезвычайно волновать партийные круги, притом в чисто персональном смысле. Мы должны здесь проявить величайший такт, отнюдь не объявляя огульно нынешний руководящий персонал «никуда не годным». Лозунг «убрать Сталина» — не наш лозунг. Долой личный режим — это правильно. Не только Сталин с Молотовым, но и Зиновьев с Каменевым, и Рыков с Томским еще могут послужить партии, если возродить ее. Л[евая] о[ппозиция] заранее никого не исключает; она требует лишь, чтобы не исключали ее.

То же самое в общем относится и к Коминтерну. Здесь стратегические и тактические вопросы стоят гораздо конкретнее, ибо секции левой оппозиции имеют в большинстве стран свои периодические органы и ведут непрерывную работу. Организационная сторона дела сведется к подготовке и созыву в каждой стране партийного съезда, а затем конгресса Коминтерна. «Неожиданностей» на Западе будет, разумеется, меньше. «Темп» этой работы будет во многом зависеть от темпа реформы ВКП.

Программы экономических мероприятий в отношении СССР я в этом письме совершенно не касаюсь. Кратко об этом говорится в последнем номере «Бюллетеня» (№ 29–30)[649]. Подробно речь будет в ближайшем номере. Но сейчас более, чем когда бы то ни было, политика есть концентрированная экономика, а партия есть концентрированная политика.

P. S. Относительно правых. 1. Правые представляют сейчас, несомненно, огромное бесформенное пятно. К правым должны тяготеть все недовольные в партии и за ее пределами, в том числе и потенциальные сторонники л[евой] о[ппозиции], которым трудно понаслышке разобраться в диалектическом характере нашей тактики. Вопрос о дифференциации правых станет одним из серьезнейших вопросов нашей партийной политики. 2. Во время ближайшего поворота наши практические разногласия с правыми вряд ли обнаружатся, как, впрочем, и с большинством вчерашних центристов. «Задний ход» машины слишком повелительно вытекает из обстановки. Фактически на этот путь стали уже центристы, но бессистемно, противоречиво и потому безрезультатно. Разногласия с правыми неминуемо обнаружатся во второй стадии поворота. Тогда-то и пойдет настоящая дифференциация. Именно поэтому и в первой стадии — при полной лояльности к правым — недопустимо смешивать ряды и стирать границы. 3. При определении взаимоотношений не только с правыми и центристами, но и с разными группировками «левых» мы исходим, разумеется, не только из русских, но и из международных вопросов. Этого нельзя забывать ни на минуту.

Январь 1932 г.

Письмо Л. Клингу[650]

Дорогой товарищ Клинг!

Спасибо за присланные книги, одну из них я вам возвращаю, так как у меня есть второй экземпляр.

Мне очень трудно судить отсюда, достаточное ли внимание уделяет Лига работе среди не «чисто американских» рабочих, в том числе и евреев. Все зависит от наличных сил и средств и от правильного их распределения. Со стороны и издалека трудно составить себе об этом мнение.

Значение иностранных рабочих для американской революции будет огромным, в известном смысле — решающим. Несомненно, что оппозиция должна проникнуть в среду еврейских рабочих во что бы то ни стало.

Вы спрашиваете, каково мое отношение к еврейскому языку? Как и ко всякому другому языку. Если я действительно употребил в своей «Автобиографии» слово «жаргон», то это потому, что в годы моей юности еврейский язык назывался не «идиш», как теперь, а «жаргон»: так выражались сами евреи, по крайней мере в Одессе, и в это слово не вкладывали решительно ничего пренебрежительного. Слово «идиш» вошло во всеобщий оборот, также и во Франции, например, только за последние 15–20 лет.

Вы говорите, что меня называют «ассимилятором». Решительно не знаю, какой смысл может иметь это слово. Я, разумеется, противник сионизма и всех других видов самоизоляции еврейских рабочих. Евреев-рабочих во Франции я призываю к тому, чтобы они как можно лучше ознакомились с условиями французской жизни и французского рабочего класса, ибо без этого им трудно участвовать в рабочем движении той страны, где они подвергаются эксплуатации. Так как еврейский пролетариат рассеян в разных странах, то он, помимо еврейского языка, должен стремиться овладеть языками тех стран, как орудиями классовой борьбы. При чем тут «ассимиляторство»?

Мое отношение к пролетарской культуре изложено в моей книге «Литература и революция». Противопоставлять пролетарскую культуру буржуазной — неправильно или не вполне правильно. Буржуазный строй, а следовательно, и буржуазная культура развивались в течение многих столетий. Пролетарский строй есть только кратковременный переходный режим к социализму. В течение этого переходного режима (диктатура пролетариата) пролетариат не может создать сколько-нибудь законченную классовую культуру. Он может лишь подготовить элементы социалистической культуры. В этом и состоит задача пролетариата: в создании не пролетарской, а социалистической культуры на основе бесклассового общества.

Таков вкратце мой взгляд на вопрос о пролетарской культуре. Нетрудно было бы доказать, что так же смотрели на этот вопрос Маркс, Энгельс, Ленин, Меринг, Роза Люксембург и др.

Еще раз спасибо за книгу. С крепким товарищеским приветом

Ваш Л. Троцкий

9 февраля 1932 г.

Центральному комитету Коммунистической левой оппозиции в Испании

Дорогие товарищи!

За последнее время я получил из Испании несколько писем и документов, которые свидетельствуют, что между испанскими товарищами и большинством Интернациональной левой оппозиции накапливаются недоразумения. Самое лучшее в таких случаях попытаться своевременно разъяснить их, отделив случайное и мелкое от важного и принципиального.

1. У товарищей Лакруа и Нина вышел конфликт с французским товарищем М.[651] по чисто практическому вопросу. Я считал и считаю, что товарищи Лакруа и Нин, не будучи в курсе дел, выдвинули неправильное обвинение против т. М. в данном практическом вопросе. В свое время я поспешил разъяснить недоразумение. Этим я считал исчерпанным весь инцидент, так как никакого принципиального или политического содержания в нем не было.

Мнение товарищей Лакруа и Нина относительно т. М. есть их личное дело, и возвращаться к этому вопросу нет никакого основания.

2. Т[оварищ] Лакруа ошибается поэтому, когда думает, что у нас с ним разногласие относительно т. М. Нет, разногласие (если это не недоразумение) касается отношения испанской оппозиции ко всем спорным вопросам Интернациональной левой оппозиции, т. е. касается принципиальных основ левой оппозиции. Только этот вопрос меня и интересует.

3. Опыт показал, что в рядах левой оппозиции в отдельных странах имеются элементы, нам совершенно чуждые. Достаточно хотя бы напомнить Горкина[652]! Одного признания общих принципов левой оппозиции недостаточно. Организации и отдельные революционеры проверяются на работе, т. е. на применении принципов к делу. Иногда маленькие факты могут бросить яркий свет на то или другое лицо или группу, как маленький симптом свидетельствует иногда о тяжелой болезни.

Приведу пример. В Германии возникла, как вы знаете, левая политическая партия, САП[653]. Вожди ее признали диктатуру пролетариата и советскую систему. Урбанс, который был некогда с нами, подхватил это признание как доказательство коммунизма новой партии. Между тем в газете этой партии называют товарищами Отто Бауэра, Леона Блюма, подлого и продажного агента французского империализма, и других подобных же субъектов. Слово «товарищ», конечно, мелочь по сравнению с диктатурой пролетариата и советской системой, — так может возразить какой-нибудь мудрец. Я же считаю, что признание диктатуры и советов имеет у вождей САП чисто словесный характер. Маленькое же словечко «товарищ» по отношению к Леону Блюму выдает вполне их действительные чувства. В политике надо уметь ориентироваться по таким мелким признакам, пока не наступили большие события, которые дадут настоящую проверку.

4. Росмер, Навилль, Жерар и др. во Франции, Ландау в Германии, Оверстратен в Бельгии «в принципе» были согласны с левой оппозицией во всем, а практически — ни в чем. Росмер, Навилль и др. систематически искажали идеи левой оппозиции в подходе к партии, к профессиональным союзам, к интернациональной организации и тем мешали успехам левой оппозиции. Борьба с ними тянулась года полтора. Они поддерживали во всех странах чуждые и враждебные левой оппозиции элементы, создавая свою собственную фракцию и парализуя нашу работу. Разрыв с этой чуждой группой оказался неизбежен, и я ни на минуту не задумался пойти на этот разрыв, несмотря на то что связан с Росмером личной дружбой в течение более пятнадцати лет.

5. Известен ли испанским оппозиционерам ход борьбы с Оверстратеном, Урбансом, Ландау, Росмером, Навиллем и др.? Я имею в виду не только верхушку испанских оппозиционеров, но организацию в целом. Если эта борьба осталась неизвестна испанской оппозиции, то это большое упущение. Нельзя воспитать настоящих революционеров, если не давать молодым коммунистам возможности изо дня в день следить за выработкой большевистской политики не только в испанской секции, но и в других секциях Интернациональной оппозиции. Только так приобретается опыт, формируется и закаляется революционное сознание. В этом состоит важнейшая часть того режима партийной демократии, который мы стремимся установить.

6. В объяснение своего вопроса о том, осведомлены ли испанские оппозиционеры о ходе интернациональной идейной борьбы, я вынужден снова сослаться на «мелкий» факт, который в моих глазах имел, однако, важное симптоматическое значение. В то время как Ландау уже поставил себя вне наших рядов, а Росмер дезертировал из нашей организации, в вашем журнале «Коммунизмо» оба они были названы сотрудниками. Это меня поразило. Представьте себе на минуту, что немецкий или французский оппозиционный журнал помещает Горкина как своего сотрудника: это было бы враждебным актом против наших испанских друзей. Я запросил т. Лакруа и получил ответ, что все дело в техническом недоразумении. Разумеется, я ни на минуту не собирался преувеличивать значения совершенной ошибки. Но я не мог не сказать себе тогда же: «Наши испанские друзья пока что недостаточно внимательны к жизни Интернациональной левой оппозиции». Вы, конечно, согласны, что как нельзя строить социализм в отдельной стране, так нельзя и вести марксистскую политику в отдельной стране.

7. В дальнейшем, однако, обнаружились новые факты, которые позволяют опасаться, что дело обстоит серьезнее, чем казалось сначала. Это проявилось особенно ярко на вопросе о составе Интернационального Секретариата. Вопрос этот возник не со вчерашнего дня. Он имеет свою долгую историю. По этому вопросу имеется ряд документов, в частности написанных мною. Я снова вынужден спросить: известны ли эти документы испанским товарищам? Переведены ли они на испанский язык?

Правда, мне попадались даже в рядах левой оппозиции отдельные товарищи, которые по поводу внутренней идейной борьбы отзывались с пренебрежением: «склока, дрязги». Такого рода товарищи ничему не научились в школе Маркса и Ленина. Чтобы подготовиться к большим действиям, надо учиться проявлять выдержку и непримиримость во всех принципиальных вопросах, даже когда они имеют очень маленький масштаб. Чаще всего бывает так, что те товарищи, которые по поводу принципиальной борьбы говорят «склока», сами обнаруживают способность поднимать действительную склоку, если кто-нибудь чуть-чуть наступит им на мизинец левой ноги. Беззаботность в принципиальных вопросах и преувеличенная чувствительность в личных вопросах характеризуют многих из тех, которые случайно попали в ряды левой оппозиции.

8. Одним из таких случайных лиц является, несомненно, т. Милль. За отсутствием за границей товарищей, знающих русский язык, русская оппозиция вынуждена была остановиться на т. Милле, мало ей известном, как на своем неофициальном представителе в международном Секретариате. Т[оварищ] Милль принял на себя это представительство. Я находился с т. Миллем в самой напряженной переписке. Из моих писем к нему можно было бы составить большой том. Все ответы т. Милля показывали мне не только то, что ему не хватает элементарного революционного воспитания и понимания смысла и значения организации, но и то, что он не хочет и не способен учиться азбуке коммунистической политики. Милль очень легко повторяет общие фразы о социализме в отдельной стране, но, когда приходится отстаивать определенную политическую линию, он меняет свой курс под влиянием неуловимых настроений. В течение ряда месяцев т. Милль участвовал в борьбе против Ландау, Навилля и их «вождя» Росмера. Надо было думать, что Милль понимает все значение этой борьбы, которая привела к разрыву с рядом групп и лиц. Это не помешало Миллю предложить Росмеру письменно блок против Правления французской Лиги и против русской оппозиции. Такое действие при серьезном отношении к делу является низкой изменой. Человек, способный на такие политические сальто-мортале, не заслуживает революционного уважения. Согласны вы с этим, товарищи, или нет?

9. С Интернациональным Секретариатом я вел переписку через т. Милля, причем для экономии времени писал по-русски. Т[оварищ] Милль систематически скрывал от Секретариата те мои письма, предложения, критические замечания, которые были ему не по душе, и, наоборот, выдергивал из писем отдельные места, которые ему могли служить против других. Этим он систематически вводил в заблуждение Секретариат.

10. Русская оппозиция порвала с Миллем. Французская Лига сурово осудила его. Немецкая оппозиция признала его действия недопустимыми. Бельгийская оппозиция осудила Милля. Новая итальянская оппозиция в лице т. Сюзо, члена Интернационального Секретариата, осудила блок Милля с Росмером. Известны ли эти факты членам испанской левой оппозиции или нет? Я надеюсь, что известны. Чем же тогда объяснить, что ЦК испанской оппозиции выдвинул кандидатуру Милля, как своего представителя в Интернациональный Секретариат?

Такого рода шаг принимает характер враждебной политической демонстрации против русской, французской, немецкой, бельгийской и др. национальных секций, решения которых не заставят себя, вероятно, ждать. Разумеется, если у вас есть серьезные разногласия с нами, то вы не только вправе, но и обязаны выразить их и словом и делом. Но нужно в таком случае объясниться ясно и открыто.

11. Поддержка вами т. Милля представляется необъяснимой по следующим причинам: из Испании т. Милль написал две корреспонденции, в которых свалил левую и правую оппозицию в одну кучу и ввел в заблуждение всю Интернациональную левую оппозицию. Трудно представить себе более скандальную путаницу, особенно со стороны перманентного секретаря! На мой протест против его корреспонденции Милль ответил, что его ввел в заблуждение т. Нин. Не ясно ли, что Милль только подчеркнул этим свою полную неспособность самостоятельно разбираться в элементарных политических вопросах?

Я предложил выработать коллективно интернациональный Манифест по поводу испанской революции. Несмотря на мои многократные напоминания, Милль не ударил пальцем о палец в этом важном вопросе, так как все его внимание было поглощено закулисной фракционной борьбой и закулисными сделками против важнейших секций левой оппозиции.

Таковы факты. Чем же объясняется, товарищи, то обстоятельство, что вы столь демонстративно выразили ваше недоверие к французской, русской, немецкой, бельгийской и др. секциям левой оппозиции? Очевидно, у вас должны быть для этого какие-либо глубоко принципиальные причины. Наши принципиальные соображения я вам изложил выше, притом не в первый раз. Теперь я буду с большим интересом и вниманием ждать ваших принципиальных соображений.

12. Упомяну еще об одном эпизоде. Вы голосовали против вхождения представителя русской оппозиции т. Маркина в Секретариат на том основании, что он принадлежит к фракции «Молинье — Франка». Но т. Маркин принадлежит к той же фракции, к которой принадлежу я. Мы работаем с ним в полной солидарности. Чем же объясняется ваша попытка лишить русскую оппозицию представительства в Интернациональном Секретариате? Для этого у вас должны быть очень серьезные причины. Изложите их, пожалуйста. Мы отнесемся к ним с полным вниманием.

В своем последнем письме т. Лакруа просит меня не возвращаться к вопросу о французском товарище М., с которым у него вышел упомянутый в пункте 1 конфликт. Неужели же т. Лакруа считает, что дело идет все о том же незначительном эпизоде? Идейная борьба двух лет, расколы и отколы в ряде организаций, изменение их курса, перестройка Интернационального Секретариата — все это как бы проходит мимо внимания т. Лакруа. Ясно, нельзя дальше позволять недоразумениям накапливаться. Это побудило меня написать вам настоящее письмо, копию которого я рассылаю всем секциям Интернациональной оппозиции.

Я с этим совершенно согласен и думаю, что мы можем совершенно оставить в стороне мелкие личные эпизоды, не имеющие никакого принципиального или политического значения.

Т[оварищ] Лакруа говорит в своем письме, что спорные вопросы должна будет разрешить Интернациональная конференция. Это тоже совершенно правильно. Но Интернац[иональную] Конференцию необходимо подготовить путем обсуждения во всех секциях всех важных политических и организационных разногласий. Вот почему я и обращаюсь к вам, дорогие товарищи, с этим письмом, копию которого я посылаю Правлениям всех национальных секций.

Я не сомневаюсь, что общими силами мы устраним накопившиеся недоразумения и найдем с вами общий язык.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

9 февраля 1932 г.

Письмо американским издателям Саймону и Шустеру[654]

Многоуважаемые господа Саймон и Шустер![655]

Я постараюсь дать журналистам желательное Вам интервью в связи с выходом моей книги. Необходимые шаги в этом направлении я уже принял.

Вы спрашиваете, не могу ли я сообщить Вам какие-либо дополнительные данные о том, как и при каких условиях писалась и пишется «История русской революции». Попытаюсь набросать здесь наспех кое-какие обстоятельства, которые могут представить для Вас интерес.

В Константинополе нет никаких библиотек, если не считать книгохранилищ со связанными книгами Ислама и пр. Каждую справку мне приходилось наводить за границей, путем писем или телеграмм.

Нужные мне газеты посылались мне моими сотрудниками из Берлина. Я отмечал здесь то, что представляло для меня интерес, и возвращал в Берлин для переписки, так как постоянная моя сотрудница занята была текущей работой. Если в выписках оказывались сомнительные места, то проверку приходилось проводить по авиационной почте (к сожалению, она функционирует далеко не круглый год).

Если, таким образом, принять во внимание, что главная часть моего «штаба» (розыск необходимых материалов, выписка и покупка книг, наведение справок и пр.) находится в Берлине, отделенном от Константинополя четырьмя днями почтового сообщения, то не трудно себе представить, какие технические затруднения проходилось и приходится преодолевать в процессе работы.

Я надеюсь, однако, что эти препятствия и затруднения, вызываемые условиями моей высылки, не отразились неблагоприятно на точности работы. Мои сотрудники в Берлине и здесь относились к делу с исключительным вниманием и помогли мне в течение этих двух лет преодолеть невыгодные условия работы.

Большим подспорьем служили мне мои собственные старые работы, писавшиеся в разгаре событий и отражавшие разные этапы русской революции. Все эти работы, а также речи, написанные мною документы и пр. вошли в полное Собрание моих сочинений, выпускавшееся в свет Государственным издательством в Москве в течение нескольких лет[656]. Группа молодых историков, социологов и экономистов снабжала каждый том тщательно разработанными примечаниями исторического, критического и теоретического характера. Вся эта работа велась в свое время под общим моим руководством и чрезвычайно облегчила мне сейчас обработку исторического материала.

Замечу здесь же, что из общего плана издания, рассчитанного на 30 с лишним томов, вышло только 13 книг[657]. Сталинская бюрократия не только приостановила издание в 1927 году, но и полностью изъяла все вообще мои книги из книжного оборота, библиотек, читален, училищ и т. д. Упомянутые выше молодые ученые, помогавшие мне при издании книг, как и другие мои ближайшие сотрудники, находятся ныне в тюрьмах и в разных местах сибирской и среднеазиатской ссылки (Эльцин[658], Солнцев, […][659], Сермукс[660], Познанский[661] и др.).

Изданная Вами «Февральская революция» на русском языке вышла. Ко ввозу в СССР она, разумеется, строжайше запрещена. Причина запрета не в том, разумеется, что книга может принести ущерб интересам Советского Союза (об этом не может быть и речи), а в том, что книга написана мною. Надо, впрочем, прибавить, что «История» на основании аутентичных материалов беспощадно разрушает целый ряд легенд, создаваемых историками сталинской фракции. Так, например, я доказываю — и смею думать, совершенно неоспоримо, — что Сталин в начале Февральской революции, до приезда Ленина из-за границы в так называемом «пломбированном» вагоне, занимал политическую позицию, гораздо более близкую к меньшевикам, чем к Ленину. Этого одного достаточно, чтобы сделать мою работу невозможной в СССР.

Второй том, посвященный Октябрьской революции, близок к концу. Он занял у меня значительно больше времени, чем первый том. Не только потому, что он значительно превосходит первый том по размерам, но, главным образом, потому, что в области Октябрьской революции официальная сталинская историческая школа успела совершить поистине грандиозную работу […][662] и работа по сборке фактов и документов требовала особой тщательности.

Последние два года у меня ушли почти целиком на обработку двух томов «Истории». Если, как сказано выше, здешние условия создают чрезвычайные затруднения в отношении научного аппарата, то зато они чрезвычайно благоприятны для сосредоточенной и тщательной работы над материалами. Остров Принкипо зимой почти необитаем, летом здесь запрещена езда на автомобилях, вместо городских шумов — только шум моря. В климатическом и эстетическом отношении Принкипо имеет несомненные преимущества перед всеми теми местами ссылки, с которыми мне приходилось знакомиться.

В 1919 году Ллойд Джордж предлагал созвать на Принкипо международную конференцию с участием Советов. Ленин настаивал на том, чтобы я на этой конференции представлял Советский Союз. Конференция, однако, не состоялась из-за внутренних противоречий в Антанте. Но на Принкипо мне все же пришлось побывать: не для переговоров с европейской дипломатией, а для работы над «Историей русской революции». Должен признаться, что эта вторая работа мне гораздо симпатичнее первой.

Вот то, что я могу пока наспех сообщить. Вы сделаете из этих строк то употребление, какое найдете нужным.

С искренним приветом.

10 февраля 1932 г.

Замечания по поводу французского перевода «Истории Февральской революции»

1. Это не перевод, а вариации переводчика на тему автора. Переводчик систематически исправляет автора, заменяет образы, которые ему не нравятся, своими собственными, вставляет длиннейшие фразы для «популярности» и, наоборот, выбрасывает фразы или части фраз, если они ему не по вкусу.

2. Там, где у автора изложение ведется для живости в настоящем времени, переводчик везде применяет прошедшее время. Наоборот, там, где автор, резюмируя рассказ, переходит на формальный исторический тон, переводчик неожиданно прибегает к настоящему времени.

3. В «Предисловии» ясно и точно объяснено, почему автор пользуется старым календарным стилем, а не новым. Читателю указано, что, если ему понадобится перевести дату на новый стиль, он должен прибавить 13 дней. Это не останавливает переводчика от того, чтобы не оставлять в тексте рядом со старой датой новую дату. У читателя двоится в глазах. Он теряет способность следить за последовательностью событий. Педантское дублирование дат не облегчает, а затрудняет читателя. Какое право имеет переводчик навязывать автору свои вкусы? Автор не считает французских читателей менее интеллигентными, чем читатели всего остального мира. «История» уже вышла на многих языках. Ни одному переводчику не приходило в голову нарушать прямую и ясную волю автора, выраженную в его «Предисловии».

4. Мало того, дублирование дат проводится не систематично: очень многие даты показаны только по старому стилю. Таким образом, рядом с произволом переводчик проявляет недопустимую неряшливость.

5. Ни одно примечание внизу страницы от переводчика мною допущено не будет. Моя книга есть «История русской революции», а не маленький «Лярусс»[663]. Я пишу для взрослых людей, а не для школьников. Если один из 100 или из десяти читателей не знает того или другого факта или названия, он справляется в словаре. Но нельзя ради этого одного читателя мешать 9-ти или 99-ти следить спокойно за развитием мысли без ненужных вмешательств переводчика, превращающегося неожиданно в комментатора. Повторения того насилия, которое произведено над моей «Автобиографией», я на этот раз не допущу и в самом ослабленном виде. Ни в какой другой стране ни один из переводчиков не позволил себе такого вандализма.

6. Я просмотрел листы 15–21. В листах 15–19 я делал лишь редкие пометки, пытаясь уловить общий характер перевода. Более детальные указания сделаны на двух листах: 20 и 21. Считаю необходимым оговориться: там, где я вношу французские исправления, в них могут заключаться погрешности. Мое знание французского языка недостаточно для того, чтобы я мог судить о непригодности того или другого перевода.

7. Переводчик везде идет по линии наименьшего сопротивления. Он вставляет глаголы, прилагательные без конца. Вместо пяти моих слов у него получается 10, а иногда и 15. Каждая фраза как бы подбита ватой. Вызывается это отчасти капризностью переводчика (он всегда исправляет перевод, будто перед ним тетрадь школьника), отчасти неряшливостью. В общем, перевод несравненно ниже немецкого или английского.

8. Переводчик ясно не просматривал своей собственной рукописи. Прямые искажения смысла встречаются на каждой странице, нарушения оттенков мысли — в каждой фразе.

Я утверждаю, что из каждых 10-ти страниц этого перевода можно сделать 9, а может быть, и 8 страниц, не опуская ни одного слова из русского оригинала. Я берусь это доказать любой экспертизе. Это значит, что на том в 300 страниц приходится 30 страниц, не меньше, словесной ваты. Я тем меньше могу это допустить, что я потратил несколько месяцев на то, чтобы придать стилю как можно большую сжатость.

Вывод: в нынешнем виде перевод неприемлем.

11 февраля 1932 г.

Письмо министру иностранных дел Чехословакии

Госп[одину] мин[истру] ин[остранных] д[ел]

Г[осподину] Министру

(Такого-то) числа[664] я имел честь обратиться к Прав[ительству] Ч[ехо]сл[овацкой] Респ[ублики] с просьбой о предоставлении мне и семье моей визы для въезда в Ч[ехо]сл[овакию] с целью временного лечения.

(Так[ого]-то числа)[665] Ген[еральное] Консульство Ч[ехо]сл[овакии] в Константинополе предъявило мне определенные условия для въезда в Ч[ехо]сл[овакию] на 8 недель, в течение месяцев март — май.

Так как цель моей поездки была и остается исключительно лечебной, то я немедленно изъявил согласие на принятие поставленных мне ограничительных условий.

Спустя…[666] месяца, 9 июля, я получил от Ген[ерального] Консульства извещение, что «в принципе» мне въезд разрешен в течение месяцев сентябрь — декабрь, если, помимо выполнения уже упомянутых выше условий, я смогу представить паспорт, действительный не только на время моего пребывания в Ч[ехо]сл[овакии], но и в течение дальнейших шести месяцев.

В моем распоряжении имеется советский паспорт, выданный (такого-то числа). С того времени, как сообщали газеты, я лишен советского гражданства[667] (официально я никаких извещений об этом не получал). Г[осподи]ну Генеральному Консулу все эти обстоятельства известны. Во время беседы с ним я высказал уверенность, что вопрос о визе Ч[ехо]сл[овацкое] правительство разрешит под политическим, а не под паспортным углом зрения, так как сомнений в моей личности быть не может. Выданный мне паспорт сохраняет к тому же силу до декабря 1932 г.: на эту дату я особо обратил внимание г[осподи]на генерального консула.

В настоящее время срок моего въезда отодвинут к концу 1932 г.; в то же время от меня требуется паспорт, пригодный на дальнейшее полугодие.

Это новое условие, связь которого с моей поездкой на чехословацкий курорт мне неясна, имеет такой характер, как если бы оно имело целью то, что разрешено «в принципе», сделать неосуществимым на деле.

Так как я не сомневаюсь, что такого рода инструкции не могли исходить от Правительства Ч[ехо]сл[овацкой] Р[еспублики], то я позволяю себе довести до Вашего сведения, Г[осподин] Министр, о создавшемся положении и прошу принять, наряду с извинениями за беспокойство, выражение совершеннейшего уважения.

Л. Т.

[Февраль 1932 г.]

Письмо Натану[668]

Уважаемый товарищ!

Я с большим интересом прочитал ваше письмо. Сведения об эволюции вашей партии доходили до меня только из вторых рук. Сам я никогда не имел случая ближе заняться проблемой Палестины, и в частности ролью, какую там играет Поалей Цион[669], и главным затруднением для меня является тот факт, что я не читаю, к сожалению, ни на древнееврейском[670], ни на новоеврейском языке. Каким из этих двух языков пользуется ваша партия в Палестине? На каком языке написаны основные документы партии?

Имеются ли у вас какие-либо документы, которые в систематической форме излагают разногласия различных фракций и групп внутри рабочего движения Палестины, и в частности внутри вашей собственной партии? Если бы вы могли мне указать, тем более прислать такого рода документы и материалы, я был бы вам очень благодарен. Может быть, вы и ваши ближайшие товарищи могли бы перевести хотя бы краткие и важнейшие выдержки из программных и полемических работ? Если время вам этого не позволяет, я просил бы отметить в еврейском тексте карандашом наиболее важные моменты: я попытался бы перевод произвести уже здесь.

Я не могу сейчас обещать высказаться по спорным вопросам в ближайшем будущем. Сейчас я заканчиваю второй том «Истории русской революции». После этого я перейду к книге о мировом экономическом и политическом положении[671]. Разработка вопросов Ближнего Востока войдет, разумеется, в эту книгу. Сейчас для меня дело идет о подготовке и классификации важнейших материалов.

Высказаться сколько-нибудь определенно о политике пролетариата в Палестине можно, разумеется, не иначе, как на основе изучения экономики Палестины в сочетании с национальными группировками. Я сейчас безоружен и в этом отношении. Как обстоит в этом отношении дело в самой Палестине? На каком уровне стоит экономическая, социальная и национальная статистика? Если вы можете дать мне на этот счет необходимые сведения, я выпишу себе наиболее важные экономико-статистические издания.

Вы пишете, что вместе с группой товарищей давно и с интересом следите за работами левой оппозиции. Если вам нужны какие-либо из книг или журналов левой оппозиции, я готов вам, разумеется, оказать содействие. Во всяком случае, я попрошу товарищей в Берлине, чтобы вам немедленно выслали только что вышедшую книжку мою, посвященную положению в Германии[672].

Ваше письмо не ставит мне какие-либо определенные вопросы, оно заключает в себе пока лишь перечень целого ряда вопросов, которые возникают у каждого активного участника рабочего движения в Палестине. Как уже сказано выше, я и не мог бы дать вам сейчас ответа на наиболее конкретные и практически наиболее вас интересующие вопросы. К ним можно подойти только постепенно, шаг за шагом, исходя от общего к частному. Я подчеркиваю это еще раз, чтобы просить вас запастись терпением. Буду с интересом ждать вашего письма.

16 марта 1932 г.

Письмо М. Истмену с припиской, адресованной Е.В. Истмен[673]

Дорогой друг!

1. Относительно фильма. Я получил телеграмму от Саймона и Шустера по поводу неясного мне предложения Херста (в связи с моей поездкой в Прагу). Одновременно я получил из Парижа сообщение об условиях, которые предлагает «Фокс-Мовиетон»[674], фирма, связанная с газетами Херста. Их условия я считаю абсолютно неприемлемыми. На всякий случай сообщаю вам их. Я должен дать шесть статей для прессы Херста (статей небольшого размера). Кроме того, я должен дать для говорящего фильма речь на 3 минуты (в тексте сказано 3 секунды, но это, очевидно, описка). За это Фокс обязывается: бесплатно заснять две ленты любого моего доклада для левой оппозиции, каждая лента в 300 метров, итого 600 метров. Снимок передается в наше распоряжение. Сверх того Фокс платит 50 000 франков и оплачивает расходы по поездке и пр. Если бы дело шло только о фильме, то, может быть, эти условия были бы приемлемы. Но Херст включает 6 статей, за которые я с него потребовал бы значительно больше той суммы, которую Фокс предлагает за всю операцию в целом. Дать Херсту 6 статей можно было бы только при условии исключительно высокой оплаты, типа «Либерти»[675]. Так как Саймон и Шустер в этом деле замешаны, то я вас очень прошу поговорить с ними об этом немедленно, т. е. разъяснить им в дружественном тоне, что любезные американцы достаточно меня дурачили до сих пор, что я заплатил за выучку достаточную сумму, и больше они меня голыми руками не возьмут. Если Херст хочет иметь от меня статьи, то пусть изволит платить доллар за слово.

Вопрос о фильме надо отделить. Здесь я совершенно профан. В принципе предложение Фокса мне кажется заманчивым: дать фирме речь на три минуты и получить за это в обмен зафильмованный доклад значительного масштаба. На такую сделку я пошел бы. Но я не знаю цену. Может быть, зафильмовать получасовой доклад стоит при нынешней технике настолько дешево, что выгоднее отделить одну операцию от другой, т. е. потребовать за трехминутную речь определенный гонорар, а за зафильмованный революционный доклад заплатить особо.

Из Парижа меня очень торопят, так как хотят как можно скорее получить доклад. Я им ответа не дам, пока не получу от вас необходимых сведений.

2. Насчет турне по Америке с лекциями. Я не сомневаюсь, что при данном положении правительство откажет мне в визе и что было бы поэтому ошибочно поднимать сам вопрос. Мой план таков: возбудить вопрос о допущении меня на три месяца в Америку исключительно для работы в архивах по истории Гражданской войны в Соединенных Штатах. Меня эта тема давно интересует в связи с историей Гражданской войны в России. Можно будет установить поразительные аналогии, которые потрясут сердца ваших янки. Сообщение о том, что после второго тома «Истории» Троцкий вернется к работе над историей Красной армии и Гражданской войны, причем собирается дать широкую аналогию гражданской войны в С[оединенных] Штатах и России, — это сообщение надо по всякому поводу проталкивать в печать. Тут могут помочь Саймон и Шустер. Если второй том будет иметь успех и если нью-йоркская биржа хоть немножко воспрянет духом, а вместе с биржей и «администрация», то осенью можно будет возбудить вопрос о допущении меня на короткий срок для научных работ. Это может удаться. Вопрос о лекциях можно будет поднять уже во время моего пребывания в Америке. Такой путь может гораздо вернее привести к цели.

3. Что слышно с моей статьей о Сталине? Я не посылаю пока больше статей ввиду неопределенности «сбыта». Пока я не закончил второго тома (еще несколько недель), вопрос не имеет злободневного характера.

4. Вопрос с моей поездкой в Чехословакию до сих пор не решен. В Праге идет большая борьба, исхода которой я терпеливо выжидаю.

5. Я очень рад, что все американские издания так единодушно восторгаются вашим переводом. Лишь один из критиков отметил наличие «русицизмов», но это в моих глазах похвала: нельзя передать язык иностранного автора, не введя в собственный язык оттеночки варваризмов.

Пока я нашел только одну мелкую оплошность. В главе об Исполнительном комитете[676] я сравниваю Авксентьева[677] с учителем словесности женской гимназии в Орле. У вас переведено «учитель языка». Дело идет не о языке, а об изящной словесности, бэль-летр[678], — этот оттеночек исчезает.

6. Милая Елена Васильевна! Вы спрашивали, не нужно ли мне еще чего по рыболовной части. Мне нужна хорошая леса: знаете, бело-прозрачная шелковая нить для уды. Она бывает разной толщины. По почте посылать не стоит, так как сейчас сезон кончается. А к осеннему сезону вы успеете сами привезти. Пока пишу об этом для памяти: мне нужен будет ассортимент этой нити разной толщины, и в значительном количестве. Подробности со временем.

7. Я уже давно собирался написать вам, что заглавие второго тома кажется мне неудачным. «Триумф пролетариата» — это слишком похоже на коммунистическую прокламацию и, помимо всего прочего, может повредить сбыту книги, особенно в Америке. «Победа советов» или «Торжество советов» («Триумф советов») гораздо лучше. Можно также «победа большевизма», или, как французы говорят, «Авеньен де большевизм»[679]. Во всех этих случаях дело идет о конкретных для каждого американца исторических образах: советы, большевики. «Триумф пролетариата» — это слишком абстрактно и вместе с тем агитационно и прокламационно. Советую вам обдумать это и поговорить с издателем, пока еще не поздно.

8. А как вы думаете, не согласилась ли бы какая-либо фирма поставить чисто исторический фильм «Падение царизма» («Февральская революция»)? Какое богатое поле для картин, эффектов поучения и умиления! Вряд ли, впрочем, найдется охотник. С точки зрения цензуры Февральская революция неизмеримо более доступна, чем Октябрьская.

Крепко жму руку.

Ваш Л.Д.

22 марта 1932 г.

Письмо болгарским сторонникам

Дорогие товарищи!

Сообщение о том, что вы приступаете к изданию еженедельника[680], чрезвычайно обрадовало меня. В условиях нынешнего страшного кризиса и его необозримых политических последствий на левую оппозицию ложится поистине гигантская ответственность. Трагический опыт Германии показывает, как низко пало руководство Коминтерна. Под грузом непоправимых и неосужденных ошибок прошлого оно уже не способно сделать ни одного правильного шага. Интересы мировой революции приносятся в жертву скомпрометированному престижу бюрократической клики. Большевики-ленинцы призывают указать пролетарскому авангарду правильный путь. Воспитывать и перевоспитывать марксистские кадры можно только на почве живого опыта, как в национальном, так и в интернациональном масштабе. Еженедельная газета даст вам возможность освещать перед передовыми рабочими Болгарии важнейшие этапы пролетарской борьбы во всем мире. К счастью, уже в большинстве стран с развитым рабочим движением имеются организации левой оппозиции. Чем более тесна будет между ними связь, чем живее будет обмен опытом, тем вернее и скорее левая оппозиция освободит мировой пролетарский авангард от слепого и гибельного бюрократического командования.

Идейный и организационный рост левой оппозиции толкает сталинскую бюрократию в борьбе за самосохранение на путь не только все более ожесточенных репрессий, но и все более низкопробного обмана рабочих. Достаточно сослаться на то, что французский орган «Дефанс»[681] поместил в одном из последних номеров статью, в которой подробно излагается, будто Троцкий призывал во время германских президентских выборов[682] голосовать за Гинденбурга! Куда еще спускаться после этого? Революционный марксизм всегда гордился тем, что он рабочему классу говорит правду. Сталинская бюрократия уже не может шагу ступить без лжи, причем ложь эта становится все более грубой, нелепой, чудовищной. К таким приемам может прибегать лишь клика, осужденная историей и проматывающая остатки своего политического капитала.

Выход в свет вашего еженедельника встретит радостное сочувствие всех секций и групп международной «левой» оппозиции. Вы можете твердо рассчитывать на дружественную поддержку большевиков-ленинцев во всех странах.

Ваш Л. Троцкий

29 марта 1932 г.

Письмо М. Парижанину[683]

Надо условиться, что понимать под именем пролетарской литературы. Произведения из жизни рабочего класса составляют известную часть буржуазной литературы. Достаточно вспомнить «Жерминаль»[684]. Дело не меняется и в том случае, если такие произведения проникнуты социалистическими тенденциями и если авторами их являются выходцы из среды рабочего класса. Те, кто говорят о пролетарской литературе, противопоставляя ее буржуазной литературе, имеют, очевидно, в виду не отдельные произведения, а целую систему художественного творчества, составляющую элемент новой, «пролетарской» культуры. Это предполагает, что пролетариат способен в капиталистическом обществе создать новую пролетарскую культуру и новую пролетарскую литературу. Без грандиозного культурного подъема пролетариата нельзя говорить о пролетарской культуре и литературе, ибо культуру в последнем счете создают массы, а не одиночки. Если бы, однако, капитализм открывал пролетариату такие возможности, то он не был бы капитализмом, и его незачем было бы низвергать.

Рисовать картину новой, пролетарской культуры в рамках капитализма — значит быть утопическим реформистом, т. е. считать, что капитализм открывает перспективы безграничного совершенствования.

Задача пролетариата состоит не в том, чтобы создать новую культуру в капитализме, а в том, чтобы опрокинуть капитализм для новой культуры. Разумеется, отдельные художественные произведения могут способствовать революционному движению пролетариата. Талантливые рабочие могут выдвигаться в разряд выдающихся писателей. Но отсюда до «пролетарской литературы» еще очень далеко.

В условиях капитализма основной задачей пролетариата является революционная борьба за власть. После завоевания власти задачей является построение социалистического общества и социалистической культуры. Я помню короткую беседу с Лениным (одну из последних) на эти темы. Ленин настаивал, чтобы я выступил против Бухарина и других теоретиков «пролетарской культуры». В беседе он употребил примерно такую фразу: «Поскольку пролетарская, постольку еще не культура. Поскольку культура, постольку уже не пролетарская». Мысль совершенно ясна: чем выше пролетариат, завоевавший власть, поднимает свою собственную культуру, тем более она перестает быть пролетарской культурой, растворяясь в социалистической.

В СССР создание пролетарской литературы провозглашено официальной задачей. С другой стороны, нам говорят, что СССР в течение ближайшей пятилетки превратится в бесклассовое общество. Но в бесклассовом обществе может быть, очевидно, бесклассовая, а не пролетарская литература. Здесь явно концы не сведены с концами.

Переходному режиму СССР отвечает до известной степени руководящая роль «попутчиков»[685] в литературе. Перевес попутчиков облегчается еще тем, что бюрократический режим удушает самостоятельные творческие тенденции пролетариата. За образцы пролетарской литературы выдаются произведения менее даровитых попутчиков, отличающихся гибкостью спины. Среди попутчиков есть ряд подлинных талантов, хотя и не без червоточины. Единственным же талантом Серафимовичей[686] является талант мимикрии.

Ликвидация грубой механической опеки сталинской бюрократии над всеми видами духовного творчества является необходимым условием повышения литературного и культурного уровня пролетарского молодняка в СССР, на путях к социалистической культуре.

31 марта 1932 г.

Письмо М. Парижанину

Товарищу Парижанин

Во избежание недоразумений я хотел бы в вопросе о пролетарской литературе и культуре подчеркнуть один момент, в сущности само собой разумеющийся для каждого марксиста, но тщательно затемняемый сталинской и иной бюрократией. И при капиталистическом режиме мы должны, конечно, делать все для повышения культурного уровня рабочих масс. Сюда относится, в частности, и забота об их литературном уровне. Пролетарская партия должна с чрезвычайным вниманием относиться к художественным запросам рабочей молодежи, поддерживая и направляя их. Создание кружков начинающих рабочих писателей может при правильном отношении к делу дать вполне благотворные результаты. Но как ни важна эта область работы, она все же неизбежно останется заключенной в узкие пределы. Новая литература и новая культура не могут быть созданы одиночками, выходящими из угнетенного класса: они могут быть созданы лишь всем классом, всем народом, освободившимся от угнетения. Нарушение исторических пропорций, т. е. в данном случае переоценка возможностей пролетарской культуры и пролетарской литературы, ведет к перенесению внимания с революционных задач на культурнические, отрывает молодых рабочих писателей или «кандидатов» в писатели от «собственного класса», разлагает их морально, превращает их слишком часто во второстепенных подражателей с претензиями мнимой избранности. Против этого, и только против этого надо вести, на мой взгляд, непримиримую борьбу.

Принкипо, 2 апреля 1932 г.

Письмо М. Истмену[687]

Дорогой друг!

Я сейчас не имею, к сожалению, ни малейшей возможности отвлекаться от второго тома. Немецкий издатель хочет выпустить его как можно скорее, еще в течение весны. Политическая обстановка в Германии настоятельно требует этого. Я работаю над последними главами не отрываясь.

Поэтому я не могу вам дать сколько-нибудь серьезно разработанной канвы для вашей статьи для «Либерти». Могу лишь наспех напомнить несколько фактов, которые, впрочем, вам, вероятно, и без того известны, особенно если вы заглядывали в книгу «Сталинская школа фальсификации», издательство «Гранит», Берлин, 1932. Надеюсь, что вы ее в свое время получили.

Вопрос о политике по отношению к специалистам, прежде всего военным, был впервые поднят мною при формировании Красной армии. Мне пришлось выдерживать большую борьбу в ЦК. Ленин поддержал меня только после первых побед (взятие Казани).

Первая пятилетка была применена на железных дорогах в 1920–1921 [г]г., когда я был наркомпутем. Отзывы Ленина и Дзержинского напечатаны.

Борьба за плановое начало вам известна, как и признание Ленина, что в основном я был в этом вопросе прав (см. Письмо в Истпарт).

На XII-м съезде партии в феврале 1923 г., когда Ленин был уже болен, я сформулировал принципы социалистического планового хозяйства и провел на съезде первую программную резолюцию на эту тему. Растерянное Политбюро не заняло в этом вопросе позицию. Но вскоре после съезда началась бешеная борьба против планового начала: «Мы зависим от дождика, а не от плана». Это длилось, в сущности, до 1927 года. Только с этого времени начали работать над пятилеткой, необходимость которой я выдвигал практически с 1921 года (железные дороги), а теоретически с 1922 года.

Борьба оппозиции за индустриализацию связана с теми же датами. Борьба за коллективизацию развернута была нами более систематически с 1926 года.

История борьбы за пятилетку, за правильные коэффициенты роста, изложена в разных статьях русского «Бюллетеня оппозиции». Елена Васильевна вам может это без труда найти.

Циркулярными письмами в Россию я предупреждал против чрезмерного заскока сплошной коллективизации за несколько месяцев до того, как Сталин написал свое письмо «Головокружение от успехов». Приостановка сплошной коллективизации явилась в такой же мере результатом отпора снизу, как и нашей критики.

Нарушение пропорций между тяжелой и легкой промышленностью в ущерб легкой, т. е. в ущерб потреблению масс, составляло предмет многочисленных наших предупреждений. Последняя административная реформа: создание комиссариата легкой промышленности — явилась переводом мысли оппозиции на язык административного аппарата.

В области мировой политики можно было бы привести никак не меньшее число примеров, но вряд ли они подойдут для «Либерти». Вопрос о новой роли Америки после войны, о посадке Европы на паек никак не входил в сознание Политбюро. Лозунг Соединенных Штатов Европы в 1923 году был принят, затем был отвергнут, что политически разоружило Коминтерн в центральном вопросе европейской политики. Теория «третьего периода» была постепенно и воровато ликвидирована под ударами нашей критики. Опыт китайской революции, опыт Англии в 1926 году, проблема фашизма и социал-фашизма и пр., и пр., и пр.

Я очень жалею, что не могу сейчас уделить этому вопросу больше времени.

Об интервью для «Либерти». Я уже писал Саймону и Шустеру, что больше не буду давать интервью, так как это у меня отнимает много времени. Американские газетчики считают, очевидно, что я знатный иностранец, которому нужна трибуна для пророчествования. Они ошибаются. Я — журналист, и если им нужны мои статьи, пускай обращаются ко мне. Я готов ответить на вопросы «Либерти» лишь в том случае, если они будут рассматривать мои ответы как статью и, следовательно, соответственным образом оплатят ее. Они же должны оплатить и перевод. В случае получения вопросов от «Либерти» я не буду отвечать, пока не получу от них телеграфного подтверждения, что они будут рассматривать ответы как статью.

Посылаю вам сегодня главу о крестьянстве. Я очень рад, что вам понравилась национальная глава. Сейчас я работаю над повествовательной главой, которая должна завершить книгу, как вы совершенно правильно указываете.

Крепко жму руку.

Ваш Л.Д.

5 апреля 1932 г.

Только что получил чрезвычайно интересное письмо из Москвы через Берлин. Посылаю вам копию той его части, которая представит для вас большой интерес и которую вы немедленно сможете использовать для американской печати, прежде всего для вашей статьи в «Либерти». За достоверность письма можете взять на себя полную ответственность.

Одновременно с этим прилагаю свое «Открытое письмо ЦИКу»[688], хотя думаю, что оно уже дошло до вас и без того. Эти два документа (московская корреспонденция и мое «открытое письмо») придадут вашей статье полную актуальность. Если же статья будет достаточна и без этих документов, то вы можете их использовать отдельно, развернув, комментировав и литературно «размазав» содержание московской корреспонденции. Разумеется, надо принять все меры к тому, чтоб она не казалась направленной против Советского Союза, а исключительно против Сталина и его клики. В этом отношении вам может пригодиться моя последняя брошюра «Немецкая революция и сталинская бюрократия»[689], особенно глава «Противоречие между экономическими успехами СССР и бюрократизацией режима».

Интернациональному секретариату

Уважаемые товарищи!

Прилагаю для вашей информации два письма, полученные от группы Ландау. Первое письмо требует, чтобы с моих немецких брошюр снято было объявление о «Перманентной революции»[690]; при этом условии группа Ландау великодушно берется их распространять. С группой «Перманентной революции» эти господа не могут, видите ли, объединяться ввиду ее оппортунизма: «Ленин учил непримиримости» и пр.

Предложение имело настолько нелепый характер, что я на него, разумеется, не ответил. Спустя некоторое время я получил от той же группы второе письмо, в котором предлагается уже «блок» организаций левой оппозиции. Для создания «блока» предлагается конференция в Берлине: нам предоставляется назначить для этой конференции двух представителей; группа Ландау назначит двух со своей стороны.

Хотя мы достаточно хорошо знаем из двухлетней практики эту безыдейную и интриганскую группу, все же предложения ее не могут не вызывать изумления. Сперва они заявляют, что наша организация оппортунистична и поэтому они не могут с ней работать. Не получив ответа, они предлагают блок с оппортунистической организацией.

Что они понимают под «блоком», им, конечно, самим неясно. «Блок» можно заключить для каких-либо определенных практических действий. Они же имеют в виду не временный блок, а постоянную федерацию. Строить работу на принципе федерации — если бы дело даже шло о серьезной группе! — противоречит азбуке демократического централизма. По каждому вопросу договариваться с группой Ландау, как с великой державой! Если для совместной работы есть общая почва, то надо говорить об объединении. Однако же опыт совместной работы показал, что общей почвы нет. Несмотря на наше слишком терпеливое отношение к этим политически и морально разложившимся элементам, они сами поняли, что им не место в наших рядах. Теперь, убедившись, что наша организация растет, а они остаются в стороне бессильной группой, эти господа предлагают «блок», т. е. федерацию интернациональной левой оппозиции с их «направлением». Другими словами, они хотят, чтобы мы согласились присоединить к нашей организации аппарат деморализации и саботажа.

Я, разумеется, не ответил и не собираюсь отвечать им. Левая оппозиция не заслуживала бы никакого внимания, если бы она не училась на собственном опыте проверять группы и людей не на основании дешевых формул, а на основании действительной их работы. Не сомневаюсь, что в рядах Интернациональной левой оппозиции ни один серьезный революционер не подаст голоса за то, чтоб вступать в какие бы то ни было переговоры с обанкротившимися мелкими интриганами. Но так как у нас есть новые секции, мало знакомые с прошлым, то, может быть, небесполезно было бы разослать для информации всем секциям копии писем Ландау и мое настоящее письмо.

Принкипо, 6 мая 1932 г.

Редакции еврейской газеты «Наша борьба»[691] (орган Коммунистической Лиги С[оединенных] Ш[татов])

Дорогие товарищи!

Возникновение вашей газеты явилось само по себе уже важным шагом вперед. Первые успехи газеты подтверждают, что она нужна. Да и можно ли было хоть на минуту сомневаться в этом?

Еврейские рабочие составляют в С[оединенных] Ш[татах] крупную и важную часть всего пролетариата страны. Исторические условия сделали еврейских рабочих восприимчивыми к идеям научного коммунизма. Самый факт рассеяния еврейских рабочих в ряде стран должен внушать и внушает им идеи интернационализма. Уже ввиду этого одного левая коммунистическая оппозиция имеет все основания рассчитывать на большое влияние в среде еврейских пролетариев в С[оединенных] Ш[татах].

Что характеризует прежде всего левую оппозицию, это ее глубоко интернациональный характер. Именно поэтому она должна говорить на всех национальных языках. Существование самостоятельного еврейского издания служит не для того, чтобы обособить еврейских рабочих, а, наоборот, чтобы сделать им доступными те идеи, которые связывают всех рабочих в одну интернациональную революционную семью. Вы, разумеется, решительно и непримиримо отвергаете старый бундовский принцип федерации национальных организаций. Мы стоим полностью на почве демократического централизма. Завоеванные вашей газетой еврейские рабочие должны бороться в общих рядах коммунистической Лиги и массовых организаций американского пролетариата.

По мере того как ваше издание будет развиваться и крепнуть, оно может получить значение и за пределами С[оединенных] Ш[татов]: в Канаде, в Южной Америке, в Европе и в Палестине. В экономическом и правовом смысле еврейские рабочие составляют слабое звено пролетариата. Политика бюрократизированного Коминтерна пагубнее всего отражается как раз на наиболее угнетенных и бесправных частях пролетариата: в Польше, во Франции, по-видимому, и в Палестине. Рабочий класс не может идти к своему освобождению по команде. Революционное мужество и политическая воля могут укрепляться только при помощи творческих идей, которые рабочие должны самостоятельно усиливать путем критики, обсуждений и проверки на опыте. Без этого неизбежно высыхают самые источники движения. И мы действительно видим, как крупнейшие национальные секции Коминтерна, несмотря на исключительно благоприятные условия, терпят поражения за поражениями.

Рабочие способны преодолеть самые тяжкие политические удары, если они имеют возможность продумать причину неудачи и самостоятельно извлечь из нее все необходимые выводы для будущего. Но проклятие состоит в том, что бюрократия Коминтерна не только не способна вести рабочих к победам, но и не может позволить им обдумать причины поражений. После каждого нового удара врагов центристская бюрократия, со своей стороны, бьет рабочих по черепу, запрещая им думать, критиковать и учиться. Этот преступный режим становится главным источником разочарования и апатии. Первыми жертвами ударов, как со стороны классового врага, так и со стороны центристской бюрократии, падают, как уже сказано, наиболее слабые звенья рабочего класса.

Ваша газета является органом Коммунистической лиги. Ее непосредственная задача — собирать еврейских рабочих в С[оединенных] Ш[татах] Америки под знамя Маркса и Ленина. Чем успешнее будет выполняться эта работа, тем скорее она поднимется на интернациональную высоту, тем больше идеи левой оппозиции будут проникать в среду еврейских рабочих Старого света, в том числе и СССР.

От всей души приветствую ваше издание и постараюсь быть полезным вашей работе всем, чем смогу.

Ваш Л. Троцкий

9 мая 1932 г.

В Административный секретариат

Дорогие товарищи!

Некоторые из секций снова поднимают вопрос об интернациональной конференции. Несомненно, что созыв конференции чрезвычайно запоздал по сравнению с первоначальными общими нашими предположениями. Причины этого двоякого рода: общие, лежащие в условиях мирового рабочего движения, и частные, лежащие в условиях развития самой левой оппозиции.

Несмотря на исключительно благоприятные объективные условия, коммунизм во всем мире терпит поражения и отступает. Этот факт неизбежно захватывает на данной стадии, в той или другой степени, и левую оппозицию, в которой рабочие массы видят только часть коммунизма. В этом процессе наступит неизбежно свой критический момент поворота в сторону левой оппозиции, но сегодня он еще не наступил.

Что касается самой левой оппозиции, то ряды ее с самого начала были засорены элементами, совершенно чуждыми нашим идеям и методам. Никто не причинил и не причиняет оппозиции столько вреда, сколько субъекты типа Паза, Горкина, Ландау и пр. Не все они, к сожалению, еще удалены из наших рядов. Очищение от них является необходимым предварительным условием для самой возможности созыва международной конференции.

Надо отдать себе заранее совершенно ясный отчет в том, чего можно требовать от международной конференции и что она сможет дать. Мертвым и полумертвым группкам или отдельным деморализованным элементам типа Ландау международная конференция представляется ареной, где они смогут заниматься личными комбинациями, интригами, вообще имитировать политическую активность. Было бы самоубийственной глупостью предоставить им такую возможность.

Иногда, однако, и вполне честные сторонники левой оппозиции мечтают о такой интернациональной конференции, на которую должны получить доступ все без исключения группы, которые считают или объявляют себя стоящими на почве идей левой оппозиции. Этому ошибочному взгляду надо дать решительный отпор.

Только политические младенцы могут думать, что конференция сама по себе может что-то принципиально новое создать или, наоборот, сделать бывшее небывшим. На самом деле конференция может только записать и закрепить то, что уже фактически проведено и завоевано опытом. В этом, и только в этом значение конференции. Требовать от нее большего значило бы сеять организационные суеверия.

Ни одна серьезная секция, ни один серьезный революционер на конференцию, построенную по образцу Ноева ковчега, не пойдет, ибо это значило бы отбрасывать развитие левой оппозиции по меньшей мере на два года назад. Политический характер отдельных организаций и отдельных лиц узнается и проверяется не на конференциях, а в повседневной работе, в течение месяцев и лет. Кто не знает прошлого группы Ландау, австрийской группы «Манруф», греческой группы «Спартакос»[692], парижской группы Росмера и пр., тому конференция ничего не даст. А те национальные секции, которые, на основе долгого и дорого оплаченного опыта, порвали с названными выше и им подобными группами, не пойдут, разумеется, на общую с ними конференцию.

Нам нужна конференция действительных единомышленников, т. е. таких секций, солидарность которых во всех основных вопросах проверена опытом совместной борьбы. Конференция должна исходить из уже произведенного размежевания и очищения рядов левой оппозиции, а не начинать историю сначала.

Кто-нибудь может, пожалуй, возразить: но есть группы, которые не участвовали в предшествующей идейной борьбе, не следили за ней и не выработали себе мнения: как же быть с ними? Совершенно верно. Такие группы есть. Чаще всего именно они и выдвигают идею о созыве «универсальной» конференции, которая-де все разберет и все приведет в порядок. Такого рода группам можно подать только один совет: изучить на основании документов старые спорные вопросы, уже разрешенные левой оппозицией, и выработать по этим вопросам свое коллективное мнение. Другого пути быть не может.

Интернациональная конференция вообще может иметь значение лишь в том случае, если делегаты будут выражать не свое только личное мнение, а будут представлять мнение своих организаций. Но если эти последние не обсуждали спорных вопросов в рядах интернациональной левой, какое значение может иметь случайное голосование делегатов на конференции?

Каждая организация и группа, которая хочет принадлежать к интернациональной левой, обязана не только следить за внутренней борьбой в других секциях, но и открыто сделать свой выбор между основными секциями интернациональной левой и теми группами, которые оказались вынуждены порвать с большевиками-ленинцами или были извергнуты из их среды.

Австрийская оппозиция (группа Фрея) вышла из рядов интернациональной оппозиции около полутора года тому назад, ссылаясь на неправильные организационные методы интернациональной левой. На самом деле группа Фрея не желала терпеть критического отношения к своим собственным методам, во многом ошибочным. После длительного пребывания вне рядов интернациональной левой группа Фрея обратилась в Секретариат с просьбой о новом допущении ее в наши ряды. Значит ли это, что австрийская оппозиция отказалась от своих ошибочных методов? Будем надеяться, что именно так. Во всяком случае, мы не имеем права отказаться проделать опыт нового сотрудничества с австрийской оппозицией с самым искренним намерением добиться полного единения.

Аналогичным образом надо поступать и по отношению ко всякой другой группе, которая хотя и считает себя солидарной с левой оппозицией, но на практике вступает в конфликт с основными организациями левой оппозиции, с ее принципами и методами и по существу очень мало дорожит своей принадлежностью к нашей интернациональной организации. В сто раз лучше предоставить такую группу временно самой себе, чем позволить ей влиять на решения левой оппозиции и тормозить ее развитие. Для группы, которая поднимется и разовьется до солидарности с нашей фракцией, ворота всегда будут открыты.

Во Франции борьба шла по трем вопросам: а) одна или две партии (вторая партия выступала нередко под псевдонимом «независимой» (?) фракции); б) отношений между партией и синдикатами; в) отношений между национальными секциями и интернациональной организацией. По этим основным вопросам, а вовсе не по «личным» мотивам произошел откол группы Навилля — Росмера. Сам Навилль предпочел, правда, остаться внутри Лиги, но это нисколько не меняет характера его группы, как принципиально враждебной левой оппозиции.

В бельгийской секции внутренняя борьба шла по вопросу об отношении к партии, Коминтерну, Советскому Союзу, с одной стороны, к массовым организациям — с другой. Долго не встречая интернациональной поддержки, рабочая организация в Шарлеруа проявила замечательную выдержку и настойчивость в борьбе против группы Оверстратена, которая компрометировала дело левой оппозиции. Неужели же кто-нибудь предложит вернуться к Оверстратену? Между тем течение Росмера — Навилля представляет, лишь в слегка разжиженном виде, идеи и методы Оверстратена.

Группа Ландау представляет собою разложившиеся отбросы фракционной борьбы без какой бы то ни было принципиальной почвы под ногами. В Австрии группа «Манруф» в течение нескольких месяцев переменила несколько принципиально различных платформ. Берлинская группа Ландау находится в блоке с полусиндикалистской группой Росмера в Париже, хотя сама к синдикализму не имеет никакого отношения. Кто в рядах интернациональной левой незнаком с историей группы Ландау — «Манруф», того правление каждой национальной секции обязано познакомить по крайней мере с основными документами этого вопроса. Каждый серьезный рабочий без труда поймет, что с такими элементами, как Ландау и Ко, у нас не может быть ничего общего.

По всем данным, греческая группа «Спартакос» принадлежит к той же категории, что и группа Ландау. Развитие левой оппозиции в Греции совершается через фракцию «архивомарксистов».

Итальянская группа «Прометео» оставалась и остается внутри интернациональной левой в качестве инородного тела. Группа «Прометео» связана своей внутренней дисциплиной по отношению к интернациональной левой, не допуская в своих рядах пропаганды тех взглядов, которые являются для нас основными. В период борьбы с правоцентристским блоком, когда главным боевым вопросом являлась самостоятельность организации в по литике коммунизма (Гоминьдан, Англо-советский комитет, рабоче-крестьянские партии и пр.), бордигистов многое сближало с нами: ультралевые часто оказываются на стороне марксизма в его борьбе с реформистами. Но в период, когда бюрократический централизм вступил в ультралевый зигзаг, бордигисты фактически оказались гораздо ближе к сталинцам, чем к нам. В «Бюллетенях» новой итальянской оппозиции, в органе французской секции «Ля Лютт де Клясс» (статья тов. Сюзо), в интернациональном «Бюллетене», наконец, в изданиях самих бордигистов имеется достаточное число документов и статей, чтобы показать с полной несомненностью, что бордигисты ничего не забыли, ничему не научились и по основным своим взглядам не принадлежат к интернациональной левой. Участие их в интернациональной конференции означало бы возрождение бесконечных споров на тему о том, нужно ли или не нужно проводить политику единого фронта в отношении социал-демократии, и вообще [по] политическим вопросам. Нужно или не нужно в фашистской Италии, не говоря уже об Индии и Китае, мобилизовать массы также и под лозунгами демократии? Споры на эту тему означали бы возвращение оппозиции в приготовительный класс и превратили бы интернациональную конференцию в компрометирующую нас карикатуру.

Ввиду вышеизложенного я позволю себе поставить на голосование всех секций нижеследующие пункты:

1. Интернациональная левая оппозиция стоит на основе решений первых четырех конгрессов Коминтерна; в частности и в особенности, она считает безусловно правильной политику единого фронта, как ее формулировали III и IV конгрессы Коминтерна, и категорически отклоняет в корне ошибочные взгляды группы «Прометео» в этом вопросе, как и в вопросе о борьбе за демократические лозунги в конкретных исторических условиях.

2. В интернациональной конференции могут принимать участие только те секции, которые участвовали в жизни и работе интернациональной левой не менее года и солидарность которых с интернациональной левой проверена на совместной работе.

3. По всем вопросам, касающимся подготовки интернациональной конференции, необходимо не только решение правлений (центральных комитетов) национальных секций, но и всех без исключения членов организаций. С этой целью главные документы должны быть своевременно переведены на национальные языки и обсуждены всеми ячейками каждой национальной секции. Цифры голосований должны быть своевременно доведены до сведения интернационального секретариата.

Г. Гуров

20 мая 1932 г.

Письмо А. Вейсборду[693]

Тов. Вейсборд!

Ваша организация делегировала вас по собственной инициативе для обмена мнениями по вопросам, отделяющим вас от американской Лиги, которая является секцией интернациональной левой оппозиции (большевики-ленинцы). В течение нескольких совещаний вы подробно изложили взгляды вашей организации на основные спорные вопросы. Вы настаиваете на том, чтобы свои выводы из бесед с вами я изложил письменно. В нижеследующих строках я попытаюсь это сделать, отнюдь не претендуя исчерпать поднятые вами вопросы.

1. Важнейшим я склонен считать вопрос о «лейбор партии»[694]. Здесь дело идет об основном инструменте пролетарской революции. Всякая неясность или двусмысленность в этом вопросе гибельна. Развитые вами соображения в защиту лозунга лейбор партии я подверг критике в отдельном документе, который я вам вручил. Здесь я считаю необходимым прибавить лишь несколько слов.

В вопросе о лейбор партии ваша организация очень близка к организации Ловстона, заведомо оппортунистической. Группа Ловстона последовательна в своем отрицании самостоятельной исторической роли коммунистической партии. Эта группа до сих пор одобряет политику Коминтерна в отношении Гоминьдана и британских тред-юнионов, т. е. принципиальную капитуляцию коммунизма в одном случае перед буржуазией, в другом — перед лейтенантами буржуазии в рабочем классе.

Ваша группа, насколько я знаю, осуждает политику сталинцев в Китае и Великобритании, но в то же время принимает лозунг лейбор партии. Это значит: занимая или пытаясь занять марксистскую позицию по отношению к прошлому в других странах, вы занимаете оппортунистическую позицию по отношению к будущему в вашей собственной стране. Я считаю, что без радикального пересмотра позиции в центральном вопросе о партии не может быть действительного сближения между вашей организацией и интернациональной левой.

2. Ваша группа отвергала до сих пор принятое нами определение международной сталинской фракции как бюрократического центризма. Вы исходите из того, что именем центризма можно называть лишь те группировки, которые занимают место между официальным лагерем реформизма (социал-демократии) и официальным лагерем коммунизма. Под этим чисто формальным, схематическим, недиалектическим пониманием центризма скрывается на самом деле неясность политической позиции вашей собственной группы. Вы стараетесь стереть различие между официальной партией, правой фракцией (группа Ловстона) и даже американской Лигой: это облегчает вам возможность оставаться на эклектической позиции и отстаивать ваше право на блок с группой Ловстона.

Что группа Ловстона не представляет собою чисто реформистской организации, это бесспорно, но вопрос — в тенденции и в политической орбите. Группа Ловстона представляет собою разновидность правого центризма, эволюционизирующего от коммунизма к социал-демократии. Немецкая САП, оторвавшаяся от социал-демократии, заключает в себе более прогрессивные тенденции, чем брандлерианцы, хотя по теоретическим формулировкам эти последние как будто ближе к ним. Статически группа Ловстона, немецкие брандлерианцы, как и САП, представляют собою разновидности правого центризма. Но динамически они отличаются друг от друга, а решает динамика.

Разумеется, в ряде вопросов группа Ловстона занимает более правильную позицию, чем официальная партия, но заключать с группой Ловстона блок значило бы повышать ее общий авторитет и тем помогать ей выполнять ее реакционную историческую миссию.

Я не останавливаюсь здесь подробнее на вопросе о центризме и позволяю себе отослать вас к моей последней книжке, которая должна вскоре появиться в Америке[695].

Без ясности в этом важнейшем вопросе не может быть, на мой взгляд, сближения между вашей фракцией и интернациональной левой.

3. Ваша критика американской Лиги исходит в значительной мере из неправильных предпосылок (важнейшие из них указаны выше). В то же время вы придаете вашей критике такой громадный, преувеличенный и заумный характер, который заставляет видеть в вас не идейный оттенок в лагере левой оппозиции, а ее противников, если не прямых врагов.

На основании критериев, отчасти ложных, отчасти недостаточных и произвольных, вы отрицаете, как сказано, наличие принципиального различия между американской Лигой, группой Ловстона и официальной партией. Этим вы провозглашаете не только то, что руководство Лиги стоит на оппортунистической позиции, но и то, что интернациональная левая в целом совершенно не способна отличить марксизм от оппортунизма в самых основных вопросах. Можете ли вы удивляться после этого, если большевики-ленинцы спрашивают себя, что может связывать вашу группу с интернациональной левой?

4. Вы с особенной энергией настаиваете на необходимости активного участия левой оппозиции в целом и каждого оппозиционера в отдельности в движении и борьбе рабочих масс. Будучи на данной стадии в большинстве стран организацией по преимуществу пропагандистской, левая оппозиция пропаганду свою строит, однако, не сектантски, а марксистски, т. е. на основе участия во всей жизни пролетариата. Я не допускаю, чтобы кто-либо из руководителей или членов американской Лиги отрицал этот принцип. Вопрос здесь в значительной мере сводится к реальным возможностям, в число которых надо включить, разумеется, и умение, опыт, инициативу.

Допустим на минуту, что американская Лига упускает те или другие возможности массовой работы. Я готов допустить, что ваша группа могла бы дополнить в этом отношении работу американской Лиги. Но работа в массах должна совершаться на почве определенных принципов и методов. До тех пор, пока в ряде основных вопросов не достигнуто необходимое единодушие, споры о «массовой работе» по необходимости останутся безжизненными.

5. Выше я назвал позицию вашей группы эклектической. Этим я вовсе не хотел выразить какое-нибудь огульное осуждение, исключающее возможность дальнейшего сближения. Вопрос и здесь решается динамикой. Вам необходимо открыто, ясно и внимательно пересмотреть ваш багаж и постараться при этом вскрыть не только ваши явные политические ошибки, но также исторические и принципиальные корни этих ошибок. Я потому с такой горячей похвалой отозвался о тезисах второй конференции американской Лиги по поводу [о] лейбор партии, что в этих тезисах не только занята правильная позиция по существу вопроса, но и дана открытая и мужественная критика собственного прошлого. Только таким путем революционное течение может серьезно застраховать себя от плачевных рецидивов.

6. Ваша группа выдвигала лозунг интернациональной конференции с участием всех организаций и групп, причисляющих себя к левой. Этот путь представляется мне в корне ложным. Интернациональная левая существует не первый день. В борьбе за свои идеи и методы она очищала свои ряды от чужеродных элементов. Интернациональная конференция может и должна исходить из уже проделанной идеологической работы, закрепить ее результаты, систематизировать их. Встать на тот путь, который предлагала ваша группа, значило бы поставить крест на прошлом и вернуться в состояние первобытного хаоса. Об этом не может быть и речи.

Международная левая оппозиция не есть механическая сумма шатающихся групп, а интернациональная фракция, воздвигаемая на гранитной основе принципов марксизма. Сближения и слияния с международной левой нельзя достигнуть путем организационных манипуляций или авантюристских комбинаций, типа Ландау. Я был очень рад услышать от вас, что ваша группа с Ландау и его методами не имеет ничего общего. Именно поэтому необходимо раз навсегда отказаться от мысли превратить интернациональную левую в Ноев ковчег. Надо выбрать другой путь, менее скоропалительный, но более серьезный и надежный.

Прежде всего вы должны ясно отдать себе отчет в том, что путь к интернациональной левой ведет через американскую Лигу: другого пути не может быть. Объединение с американской Лигой возможно только на основе единства принципов и методов, теоретически сформулированных и проверенных на опыте.

Самым лучшим было бы, на мой личный взгляд, если бы вы посвятили ближайшие номера вашего органа критическому пересмотру вашего идейного багажа, в особенности в отношении спорных вопросов. Только характер этого пересмотра (прежде всего, конечно, его содержание, но отчасти и его форма) может показать, в какой мере действительно назрели практические шаги в сторону объединения.

Важнейшие выдержки из ваших статей могли бы быть напечатаны в интернациональном «Бюллетене», в качестве информационного материала. Вопрос, конечно, будет решаться американской Лигой. Но все наши секции хотят быть в курсе дела. Ни одна из них не потребует от американской Лиги каких-либо принципиальных уступок. Все они окажут, конечно, полное содействие делу сближения и слияния, если подтвердится наличие общей принципиальной основы.

Незачем говорить, что я буду очень рад, если ваша поездка сюда и наши объяснения окажут содействие переходу вашей группы в лагерь большевиков-ленинцев.

22 мая 1932 г.

Письмо Натану

Дорогой товарищ!

Спешная работа и целый ряд побочных обстоятельств помешали мне на этот раз немедленно ответить на ваше письмо от 14 апреля. В промежутке я послал вам несколько номеров еврейской газеты, издающейся американской Лигой (организацией левой оппозиции). Сегодня посылаю вам последние номера. Может быть, для вас представит интерес связаться с редакцией непосредственно. Буду очень рад узнать ваше мнение и мнение других палестинских товарищей об этой газете: я, к сожалению, лишен возможности составить себе самостоятельное мнение.

Вы спрашиваете о моем отношении к политике советского правительства в еврейском вопросе. В таком общем виде мне очень трудно ответить на этот вопрос, так как в еврейской политике, как и во всякой другой, пересекаются самые разнородные элементы: общие методы рабочего государства, зигзаги и половинчатость в центристской фракции, ужасающий бюрократизм и пр. Вам следовало бы просто сформулировать вашу оценку как можно конкретнее, так как весьма возможно, что именно в этой области я упустил многое, на что вы обратили внимание. Во всяком случае, я бы хотел, чтобы вы сформулировали более конкретно ваш вопрос.

В рамках общего загнивания капитализма происходят и будут еще происходить очень сложные и противоречивые процессы как экономического, так и политического характера. Я не знаю, имели ли вы случай ознакомиться с полемикой между Лениным и Бухариным при выработке программы партии (1918–1919 годы). Бухарин стоял на том, что раз наступила эпоха империализма и социальной революции, то лозунг должен быть один: диктатура пролетариата. На этой приблизительно позиции стоит сейчас итальянская группа «Прометео» (бордигисты). Ленин же доказывал, что империализм есть завершение и увенчание экономического процесса, который живет сегодня перед нами в разных странах, и даже в одной и той же стране в лице разных своих стадий. В последнем счете разрешение всех проблем сводится к диктатуре пролетариата. Именно поэтому не может быть другой концепции для нашей эпохи, как теория перманентной революции. Но путь к диктатуре пролетариата имеет в разных странах разные исходные позиции и разные этапы. В связи с этим приобретает большое значение вопрос о демократических лозунгах. Случайно я сегодня наткнулся на написанное мною полтора года тому назад письмо по вопросу о демократических лозунгах[696]. Прилагаю его при сем. Может быть, вы найдете в нем косвенный ответ на тот вопрос, который вы ставите мне в вашем письме.

Испанская оппозиция насчитывает свыше тысячи членов. Издает теоретический ежемесячник и политический еженедельник. Оппозиция могла бы быть гораздо сильнее, если бы в начале революции было сколько-нибудь серьезное ядро. Но начинать там приходилось отдельным лицам почти на пустом месте, при этом немало было сделано ошибок. О силе официальной партии затрудняюсь сказать. Советская печать называла чуть ли не десять тысяч членов. Более критические голоса говорят о двух-трех тысячах.

Я поручу товарищам в Берлине выслать вам последнюю мою брошюру «Немецкая революция и сталинская бюрократия» на русском языке (брошюра вышла также на других языках).

Письма можете писать по адресу:[697]

Ограничиваюсь пока этими строками. Надеюсь на то, что переписка на этом не оборвется.

23 мая 1932 г.

Письмо Л. Клингу

Дорогой товарищ Клинг!

Я оказался на этот раз неаккуратен по отношению к вам, в чем извиняюсь. У меня накопилось за последние недели много неотложной работы, я оказался вынужден сильно запустить корреспонденцию.

Во всяком случае, я успел за это время послать в «Унзер Камф» небольшое приветственное письмо. Надеюсь, что оно было получено.

Один экземпляр всех дошедших до меня номеров газеты я переслал в Палестину группе «Поалей Цион», один из членов их центрального комитета, подписывающийся Натан, вступил со мной в переписку. Судя по письмам, это серьезный товарищ, тяготеющий к левой оппозиции. Симпатии к левой оппозиции у них имеются. Может быть, в их среде найдется хороший корреспондент для «Унзер Камф».

Вы спрашиваете, удобно ли ставить в профессиональных союзах и других массовых организациях резолюции, протестующие против преследования левой оппозиции. Это зависит, на мой взгляд, от конкретных условий. В реакционном союзе, разумеется, нельзя ставить таких резолюций на голосование. Но если данная организация сочувствует СССР, то вполне можно попытаться провести резолюцию, в которой СССР обещается полная поддержка и в то же время выражается требование: прекратить репрессии против левой оппозиции.

То же самое я должен ответить на второй ваш вопрос: о борьбе против деморализованных и нечистоплотных деятелей компартии. Строить на этом основную кампанию, разумеется, недопустимо, ибо это создало бы атмосферу ужасающей склоки и облегчило бы сталинской бюрократии применение методов погромного характера. Но в тех случаях, когда почва политически достаточно подготовлена, можно нанести и дополнительный удар, разоблачив субъектов, стоящих на защите «генеральной линии». Но в такого рода ударах личного характера нужна величайшая точность, обоснованность и добросовестность. Руководствоваться слухами и непроверенными сведениями ни в каком случае, разумеется, нельзя.

Спасибо за книжки.

С ком[мунистическим] приветом

Л. Троцкий

23 мая 1932 г.

Дополнение к письму А. Вейсборду

P. S. В целях большей ясности я хочу прибавить еще, в качестве примечания:

1. Если я говорю о недопустимости прямо или косвенно поддерживать группу Ловстона и брандлерианцев вообще, то я этим вовсе не хочу сказать, что эти элементы ни при каких условиях не могли бы найти себе места в коммунистических рядах. Наоборот, при здоровом режиме Коминтерна большинство брандлерианцев выполняло бы, несомненно, ту или другую полезную работу. Одно из пагубных последствий режима сталинской бюрократии состоит в том, что она при каждом новом эмпирическом зигзаге вынуждена под страхом собственного крушения выталкивать из партии своих вчерашних союзников.

Зиновьев и Каменев представляют собою высококвалифицированные элементы. При режиме Ленина они выполняли очень ответственную работу, несмотря на свои недостатки, достаточно хорошо учитывавшиеся Лениным. Режим Сталина обрек Зиновьева и Каменева на политическую смерть. То же самое можно сказать о Бухарине и о многих других. Идейное и моральное разложение Радека свидетельствует не только о том, что Радек сделан не из первоклассного материала, но также о том, что сталинский режим может опираться либо на безличных чиновников, либо на людей, морально разложившихся.

Факты приходится брать такими, каковы они в действительности. Изгнанные из Коминтерна брандлерианцы, и в том числе худшая их часть, группа Ловстона, оказались обречены на политическое вырождение. Их идейные ресурсы равны нулю. Масс у них нет и быть не может. В качестве самостоятельной группы они способны вносить только путаницу и разложение. Чем скорее они будут ликвидированы, тем лучше. Какая часть из них при этом превратится в сталинских союзников, а какая — в социал-демократов, для нас совершенно безразлично.

2. Сделанное выше замечание в том смысле, что САП заключает в себе больше прогрессивных элементов, чем брандлерианцы, ни в коем случае не подлежит расширительному истолкованию. О политическом блоке между левой оппозицией и САП с ее нынешним явно центристским руководством не может быть и речи. Прогрессивные тенденции в САП могут вскрыться лишь при условии нашей непримиримой критики руководства САП, в том числе и тех бывших брандлерианцев, которые сейчас внутри САП играют явно реакционную роль.

Ваших американских левых социалистов ни в коем случае нельзя ставить на одну доску даже с центристскими вождями САП, которые все же порвали с социал-демократией. При правильной политике германской компартии САП, прежде чем она распадется, может стать ценным вспомогательным орудием разложения социал-демократии. Что касается американских левых социалистов, то у нас нет ни малейшего основания отличать их от Хилквита[698], т. е. видеть в них что-либо другое, кроме агентов буржуазии в рабочем классе.

3. В вопросе о лейбор партии вы ссылаетесь на решение IV-го Конгресса. Левая оппозиция целиком стоит на почве решений первых четырех конгрессов, но она отличает принципиальные и программные решения от тактических и эпизодических. Решение IV-го конгресса в этом вопросе могло быть только тактической гипотезой. Гипотеза после того подверглась гигантской проверке. Ошибка вашей группы в том и состоит, что вы в этом основном вопросе игнорируете работу левой оппозиции.

4. То же самое относится к вопросу о центризме. Вы ссылаетесь на Ленина. Но задача состоит не в том, чтобы ссылаться на те или другие цитаты Ленина, игнорируя и другое время, и другие условия, а в том, чтобы правильно применять метод Ленина. У Ленина вы ничего, конечно, не найдете о бюрократическом центризме, ибо сталинская фракция политически сложилась после смерти Ленина. На борьбе с этой фракцией выросла интернациональная левая оппозиция. Вы и в этом вопросе игнорируете ее критическую работу.

5. Я вовсе не хотел сказать, что ваша группа защищала в прошлом недостойные методы группы Ландау. Вы ошибались, однако, считая этот вопрос внутренним вопросом левой оппозиции. С группой Ландау левая оппозиция не имеет и не может иметь ничего общего, как и со всеми теми, которые поддерживают эту группу.

24 мая 1932 г.

Циркулярное письмо

Дорогие товарищи!

Вопрос о конгрессе против войны[699], по формальной инициативе Роллана[700] и Барбюса[701], получает, видимо, большее значение, чем мне казалось неделю тому назад на основании недостаточной информации. Статьи «Ля Ви Увриер»[702] (еженедельник Унитарной Конфедерации) не оставляют сомнения в том, что за спиною Роллана и Барбюса стоит Коминтерн.

Факт этот кажется с первого взгляда прямо-таки невероятным. Роллан — чистейший мелкобуржуазный радикал, честный пацифист, поклонник Ганди[703], романская разновидность Максима Горького с более высокой культурностью, но с еще меньшим революционным опытом. Барбюс есть Роллан младшего поколения и несравненно меньшего масштаба. В качестве издателя журнала «Монд»[704] Барбюс ведет пропаганду за объединение коммунистов с «социал-фашистами». Трудно представить себе лозунг более нелепый, реакционный и вредный. И вот по вопросу о защите Советского Союза Коминтерн считает нужным прятаться за спину двух мелкобуржуазных пацифистов. Отрицая политику единого фронта с массовыми рабочими организациями, сталинцы передают инициативу единого фронта в руки Барбюса, который стоит за полное слияние с социал-демократией. Трудно выдумать более вопиющее и отвратительное сочетание ультралевизны с оппортунизмом.

Если судить по симптомам, то готовится поворот вправо по всей линии. Наиболее важное значение имеет, разумеется, поворот хозяйственной политики СССР. Газеты еще продолжают трескотню о ликвидации кулачества как класса, а практические меры хозяйственной политики неизбежно подготавливают условия восстановления кулачества. Голова уже повернута резко вправо, а хвост еще торчит влево: таков внешний образ сталинской бюрократии. В Германии отказываются от единого фронта с профессиональными союзами, а через Барбюса и Роллана пытаются растворить пролетарский авангард в самой разношерстной международной братии.

Какой позор! Можно ли хоть на минуту представить себе, чтобы большевистская партия при Ленине «примкнула» к Горькому в деле созыва международного конгресса против войны. Ленин десятки раз говорил и писал: Горький, конечно, прекрасный писатель, но в политику лучше ему не соваться, ибо, кроме путаницы, из этого ничего не выйдет. Сталинцы же, несомненно, подбили Роллана и Барбюса взять на себя инициативу международной путаницы, чтобы попытаться скрыть в ней тупик своей политики.

Все это мы должны разъяснить коммунистам. Новый, чисто авантюрный, при всем своем оппортунизме, эксперимент центризма должен быть понят передовыми рабочими. От этого дело коммунизма только выигрывает. Но задачи левой оппозиции этим не могут ограничиться. Коминтерн уже примкнул к призыву Роллана-Барбюса. Примкнут, вероятно, все или большинство групп, складывающихся ныне в Интернационале № 2^1/2[705]. Весьма возможно, что при мкнут отдельные организации второго Интернационала, а также всякого рода пацифистские, интеллигентские общества по сю и по ту сторону океана. При этих условиях левая оппозиция не может остаться в стороне. Она должна принять участие в конгрессе, чтобы поставить вопрос о борьбе с опасностью войны по-марксистски, по-ленински. Мне думается, что мы можем при надлежащей инициативе обеспечить за собою достаточно активное и независимое участие в будущем конгрессе.

Нам необходимо сейчас уже начать подготовительную работу: как идеологическую, так и, особенно, организационную.

Идеологическая сторона не представляет для нас затруднений. Если война есть продолжение политики, то и борьба против войны есть продолжение революционной политики. Правильная политика единого фронта в Германии есть сейчас самое важное и действительное средство борьбы против войны. Мы должны будем напомнить, что опасность войны с Востока есть непосредственный результат гибели китайской революции вследствие ложной политики Коминтерна. Мы должны будем напомнить, как Коминтерн пытался «защищать» СССР при помощи Англо-русского комитета. Мы тем более напомним опыт Антиимпериалистской лиги, на конференции которой Мюнценберг[706] привозил, с одной стороны, делегатов Гоминьдана, а с другой — британских лейбористов. И мы сумеем, разумеется, вскрыть механику нового конгресса, как расширенное воспроизведение маскарада Антиимпериалистской лиги. Вся наша подготовительная работа должна закончиться Манифестом, который необходимо выпустить за подписями всех национальных секций к моменту конгресса, т. е. в конце июля. Принципиально эта политическая сторона, как уже сказано, не представит для нас затруднений. Задача лишь в том, чтобы каждая секция развернула как можно более широкую кампанию по хорошо разработанной программе.

Организационная сторона вопроса гораздо труднее как ввиду сравнительной слабости наших сил, так и ввиду того бешеного сопротивления, которое развернет сталинский аппарат против нашего участия в конгрессе. Эту сторону дела надо обдумать и подготовить с исключительной тщательностью. Успех для нас вполне возможен, так как конгресс по самому типу своему не может быть заключен в строгие организационные рамки.

Прежде всего нам необходимо найти доступ за кулисы подготовки. Надо совершенно точно узнать, из кого состоит Организационное бюро. Можно не сомневаться, что кухня целиком и полностью в руках сталинской бюрократии. Если в принципиальном отношении мы не можем сделать пацифистам и полупацифистам ни малейших уступок, то в вопросе чисто организационном, т. е. в вопросе о проникновении в подготовительные органы конгресса и на сам конгресс, мы должны, разумеется, умело использовать элементы типа Роллана — Барбюса в разных странах, чтобы при их помощи опрокинуть сталинских привратников: только так мы и сможем затем политически «опрокинуть» самих пацифистов на конгрессе.

Существуют ли какие-либо статуты конгресса? Каковы они? Надо их немедленно достать, размножить и разослать всем секциям. Насколько я понимаю, представительство будет допускаться весьма широкое и неоформленное, не только от политических и профессиональных организаций, но и от собраний и митингов. Необходимо в каждой стране провести ряд собраний, хотя бы и небольших, с выяснением физиономии конгресса и задач нашего участия в нем и заканчивать такие собрания выбором делегата с соответственным наказом.

В тех странах, где левая оппозиция имеет непосредственное влияние на профессиональные союзы, необходимо привлечь к участию эти последние: делегата профессионального союза сталинским при вратникам будет труднее всего не допустить на конгресс.

Мне думается, что каждая национальная секция должна была бы сейчас уже создать при Правлении специальную комиссию хотя бы из трех товарищей по подготовке к конгрессу. Времени остается совсем немного, терять нельзя ни одного дня. Секции должны тщательно обмениваться всеми материалами и сведениями о проделываемой работе. Каждая секция должна внимательно следить за подготовкой других организаций к конгрессу: для нас могут открыться разные каналы и неожиданные возможности. Надо уметь их использовать. При величайшей организационной гибкости надо не допустить ни одной фальшивой ноты. В то же время не надо и выскакивать слишком преждевременно: главный заряд надо сохранить для самого конгресса.

При намечании делегатов надо исходить из того, что вряд ли нашим товарищам удастся участвовать в свободной дискуссии: машина конгресса будет целиком в руках сталинцев. Правда, участие центристов и пацифистов может открыть некоторые возможности организационного маневрирования (хотя, по всей вероятности, пацифисты вместе со сталинцами будут зажимать нам рот). Во всяком случае, нужно надеяться не на большие, свободно произносимые речи, а на краткие декларации, заранее заготовленные письменно, на проекты резолюций, на проект Манифеста и пр. Это значит, что нам нужны не столько опытные парламентские ораторы, сколько боевики, революционеры, которые умеют за себя постоять, добиться слова у самого неподатливого председателя, не останавливаясь, если обстоятельства требуют, и перед парламентским скандалом. Разумеется, добиться чего-либо наши делегаты смогут лишь в том случае, если их будет хоть небольшая, но компактная группа. Очень важно при этом знание иностранных языков.

Так как инициатива исходит из Франции, то на нашу французскую секцию, естественно, ложится обязанность быстрой, но по возможности всесторонней предварительной разведки и информации всех других секций.

Весьма вероятно, что в этих предварительных замечаниях и предложениях есть большие пробелы или ошибки вследствие недостаточной информации. Но сам план, если он будет принят интернациональным Секретариатом и секциями, в процессе выполнения претерпит необходимые поправки, изменения и дополнения. Самое важное сейчас — приступить к делу, не теряя ни одной минуты.

Г. Гуров

9 июня 1932 г.

P. S. Письмо в целом не предназначено, разумеется, для печати. Отдельные его части, не представляющие «военной тайны», могут быть, конечно, использованы в случае надобности.

Г. Г[уров]

Редакции журнала молодежи левой коммунистической оппозиции в Испании[707]

Дорогие товарищи!

Я с радостью узнал о том, что вы приступаете к изданию собственного журнала. Революционное течение, не воспитывающее молодежь, отрицало бы себя. Коммунизм есть в современном мире единственно великая задача, полное осуществление которой рассчитано на ряд поколений. Пролетарская революция нуждается в преемственности. Обеспечить революционную преемственность призвана молодежь, т. е. вы. Как это сделать? Путь указывает марксизм.

Сила марксизма в соединении научной теории с революционной борьбой. По этим двум колеям должно идти воспитание коммунистической молодежи. Изучение марксизма вне связи с революционной борьбой может воспитать книжного червя, но не революционера. Участие в революционной борьбе без изучения марксизма будет по необходимости случайным, ненадежным, полуслепым. Изучать марксизм по-марксистски можно не иначе, как участвуя в жизни и борьбе своего класса: теория проверяется через практику, а практика основывается теорией. Только те истины марксизма входят в плоть и кровь, которые завоеваны в боях.

Полученное мною на днях письмо из Советского Союза свидетельствует, что, несмотря на чудовищные преследования, аресты и ссылки, во всех промышленных центрах сформировались новые организации и группы левой оппозиции (большевиков-ленинцев), преимущественно из состава рабочей молодежи. Никакие репрессии не прервут революционной преемственности, раз течение основано на фундаменте революционной теории.

От всей души желаю вашему журналу с успехом разрешить стоящую перед ним задачу: сочетание практики с теорией. Это дается не легко: вы будете ошибаться; и мы, старики, располагающие известным революционным опытом, ошибаемся нередко, гораздо чаще, чем следовало бы. На своих ошибках вы будете учиться. Второй и третий шаг будет тверже и увереннее первого.

Горячо приветствую коммунистическую пролетарскую молодежь Испании от имени многих и многих тысяч наших единомышленников, русских большевиков-ленинцев, ведущих работу на заводах и шахтах или разбросанных по тюрьмам и ссылкам сталинской бюрократии.

Ваш Л. Троцкий

Принкипо, 13 июня 1932 г.

Письмо Л. Клингу

Дорогой товарищ Клинг!

Меня очень радует сообщение о росте влияния газеты «Унзер Камф». Будем надеяться, что газета сможет превратиться в близком будущем в еженедельник.

Вы сообщаете о плане издания на еврейском языке в виде брошюр и книг ряда произведений левой оппозиции, в частности моих. Я, конечно, могу это только приветствовать.

Тов. Натан не является членом левой оппозиции; он нам только сочувствует и путем переписки старается выяснить ряд вопросов. Для меня его письма очень интересны, так как дают мне представление о положении в Палестине. Что касается т. Штейна, то он вполне определенный активный член левой оппозиции.

Насколько я могу судить по письмам т. Натана, левая оппозиция могла бы завоевать значительное влияние в левой Поалей Цион. Хорошо было бы, если бы американские товарищи приложили к этому делу необходимые усилия.

Вы интересуетесь моим мнением относительно организации в Нью-Йорке международного бюро еврейских рабочих. Мне кажется, что начинать с этого было бы рано. На данной стадии достаточно энергично распространять «Унзер Камф» во всех странах, где есть еврейские рабочие, завязывать связи, вести переписку и пр. Вся эта работа, естественно, очень расширится и примет более планомерный характер, когда газета станет еженедельной. Только на основании опыта можно будет затем судить, насколько целесообразно создание особого бюро.

По вопросу о событиях в Палестине я сейчас только собираю материалы. В частности, я жду прибытия одного американца, марксиста, из Палестины. Т[оварищ] Натан также посылает мне ценные материалы. Это даст мне возможность более определенно высказаться по поводу движения 1929 года[708] и уяснить себе, в какой мере и в каких пропорциях арабское национально-освободительное (антиимпериалистическое) движение было соединено с реакционно-исламистским и с еврейско-погромным. Думаю, что все эти элементы были налицо.

Книгу об Америке я надеюсь написать, но не сразу. Материалы для нее я собираю уже давно.

С товарищеским приветом

Л. Троцкий

Принкипо, 7 августа 1932 г.

Конъюнктурные перспективы и задачи Коминтерна (Краткое введение в дискуссию)

Конъюнктурные циклы в послевоенный период перестали быть нормальным механизмом капиталистического развития, поскольку капитализм в целом находится в периоде заката. Но это не значит, что конъюнктурные колебания отошли в прошлое. Правда, непосредственно после войны они утратили свой циклический и свой мировой характер. Но и тот и другой восстанавливаются — по крайней мере, до известной степени — на наших глазах.

Нынешний кризис имеет всемирный характер. Это значит, что мировое хозяйство, прекратившее свое существование в годы войны, проложило себе дорогу через все таможенные стены и — в крайне болезненной форме — показало, что ближайший перелом конъюнктуры в сторону оживления также получит — не в одни и те же сроки и не с одинаковой силой — мировой характер. Другими словами, цикличность капитализма снова восстанавливается нынешним кризисом.

Разумеется, нельзя ждать в будущем полнокровных циклов. Если в последние два десятилетия перед войной кризисы имели характер коротких и неглубоких заминок, а каждый новый подъем далеко оставлял под собою высшие точки предшествующего подъема, то теперь должно ждать обратного: глубоких, длительных, болезненных кризисов при слабых и кратковременных подъемах. Если старые циклы были механизмом движения вперед, то новые циклы могут быть лишь механизмом капиталистического упадка.

Однако влияние конъюнктурных изменений на жизнь народных масс остается огромным. В известном смысле оно теперь острее, чем когда бы то ни было.

Все нынешнее состояние капитализма является готовой, не только зрелой, но перезревшей, экономической предпосылкой пролетарской революции. Отстает сознание пролетариата, его организация, его руководство. Благодаря состоянию общей неустойчивости социального равновесия изменения конъюнктуры ведут к огромным политическим сдвигам, революционным и контрреволюционным потрясениям.

Буржуазный мир и с ним вместе социал-демократия ждут нового торгово-промышленного подъема, как спасителя. Теоретики Коминтерна боятся этой перспективы и отрицают самую возможность перелома конъюнктурной кривой вверх. Для нас, марксистов, совершенно ясно, что новое экономическое оживление не открыло бы широкого выхода, а уперлось бы в новый, еще более острый и болезненный кризис. С другой стороны, неизбежность более или менее близкого перелома конъюнктуры для нас совершенно очевидна. Надо теоретически заранее подготовиться к ближайшему периоду «после кризиса» и занять правильные исходные позиции.

Годы кризиса отбросили и продолжают отбрасывать международный пролетариат назад на целый исторический период. Недовольство, стремление вырваться из нищеты, вражда к эксплуататорам и к их режиму, все те чувства, которые сейчас придавлены и загнаны внутрь ужасающей безработицей и государственными репрессиями, будут стремиться с удвоенной силой проложить себе дорогу при первых реальных симптомах промышленного оживления.

При общем состоянии современного капитализма предприниматели и в условиях относительного оживления не смогут пойти навстречу рабочим в таких пределах, чтобы замкнуть борьбу в рамки тред-юнионизма. Можно с уверенностью предсказать, что промышленное оживление не откроет места для возврата хотя бы к тем условиям труда, какие существовали до нынешнего кризиса. Экономические конфликты будут не только принимать широкие размеры, но и неизбежно перерастать в политическое движение революционного характера.

Коминтерну надо отделаться от последних пережитков теории «третьего периода», начать конкретно исследовать экономическую и социальную почву борьбы, не командовать по произволу пролетарским авангардом, а руководить через его посредство реальным развитием классовой борьбы.

На первое место выдвигается работа в профессиональных союзах. «Третий период» Лозовского надо отбросить так же, как и третий период Мануильского. Прекратить политику самоизоляции. Ребром поставить вопрос о восстановлении единства германского профессионального движения путем включения всех членов РГО[709] в состав «свободных профсоюзов». Обязать каждого члена партии, которому это доступно, стать членом профсоюза.

Развитие экономической борьбы поставит перед реформистской бюрократией труднейшие задачи. Использовать затруднения реформистов можно лучше всего через гибкую и наступательную политику единого фронта.

Что левая оппозиция, будучи даже малочисленной, может занять достойное место в массовой борьбе, показывает опыт наших бельгийских товарищей. Во всяком случае, задача левой оппозиции — ставить ясно вопросы перед партией, намечать общую перспективу, выдвигать боевые лозунги. Левая оппозиция сейчас менее, чем когда-либо, может оставаться замкнутой пропагандистской группой, стоящей в стороне от реального развития классовой борьбы.

Каждый большевик-ленинец должен быть членом той или другой массовой организации, прежде всего профессионального союза. Только при этом условии наши организации смогут держать руку на пульсе пролетариата и выполнять свою роль: авангарда в авангарде.

Американский товарищ Филд[710], близко знакомый с проблемами мирового хозяйства, сделал по моей просьбе первый набросок оценки конъюнктурных тенденций мирового рынка. Выводы тов. Филда осторожны. Всякий отдающий себе отчет во множественности факторов, определяющих конъюнктурные изменения, вполне поймет и одобрит осторожность прогнозов. Задача не в том, чтобы гадать, а в том, чтобы правильно поставить вопрос, следить за фактами и своевременно делать выводы[711].

Прошу Интернациональный секретариат разослать настоящие строки и письмо тов. Филда всем нашим секциям в качестве дискуссионного материала. Совершенно очевидно, что нашей международной конференции придется высказаться по этому важнейшему вопросу.

Принкипо, 18 августа 1932 г.

Германская загадка (Бонапартизм a l’allemande[712])

Политическое положение в Германии не только тяжело, но и поучительно. Как перелом руки, так и перелом в жизни наций дает разрез всех тканей. Взаимоотношение между классами и партиями — между социальной анатомией и политической фразеологией — редко где вскрывалось с такой наглядностью, как в нынешней Германии. Социальный кризис сметает условности и обнажает реальности.

Люди, которые стоят сейчас у власти, могли еще не так давно казаться призраками. Разве в 1918 году не сметено господство монархии и аристократии? Но, очевидно, ноябрьская революция выполнила свою работу недостаточно основательно. Немецкое юнкерство меньше всего чувствует себя призраком. Наоборот, оно готовится превратить в призрак немецкую республику.

Нынешние властители стоят «над партиями». Немудрено: они представляют маленькое меньшинство. В действительности их школой и непосредственной опорой является Немецкая национальная партия[713], иерархический союз собственников, под традиционным руководством юнкеров, единственного класса, который в Германии привык командовать. Бароны хотели бы вычеркнуть из истории Европы последние 18 лет, чтобы… начать сначала. У этих людей есть характер.

Было бы несправедливо утверждать это о вождях немецкой буржуазии в собственном смысле слова. Бескрасочна была политическая история германского третьего сословия, бесславно его парламентское крушение. Закат британского либерализма, еще и сегодня собирающего миллионы избирателей, не идет ни в какое сравнение с разгромом традиционных партий немецкого бюргерства. Демократы[714] и национал-либералы[715], ведшие за собой некогда большинство народа, остались скомпрометированными штабами — без армий и без будущего.

Разношерстные массы мелкой буржуазии, оторвавшись от старых партий или впервые пробудившись к политической жизни, сомкнулись под знаменем со знаком свастики. Впервые за всю свою историю промежуточные классы — ремесленники, торговцы, «свободные» профессии, служащие, чиновники, крестьяне, — разобщенные условиями и привычками жизни, традициями и интересами, оказались объединены в одном походе, более причудливом, фантастическом и противоречивом, чем Крестовые походы Средних веков.

Французская мелкая буржуазия в силу экономического консерватизма страны продолжает и сейчас еще играть важную роль. Самостоятельной политики она, разумеется, не в состоянии вести. Но она заставляет приспособляться если не к своим интересам, то к своим предрассудкам официальную политику руководящих капиталистических кругов. Правящая сейчас радикальная партия[716] является наиболее непосредственным выражением этого приспособления.

Благодаря лихорадочному развитию немецкого капитализма, беспощадно отбросившего промежуточные классы назад, мелкая буржуазия Германии никогда не занимала того места в политической жизни, как ее старшая французская кузина. Начавшаяся в 1914 году эпоха потрясений произвела в среде промежуточных классов Германии неизмеримо большие опустошения, чем во Франции: франк упал до 1/5, старая марка скатилась до нуля. Нынешний промышленный и аграрный кризис далеко не получил того развития на запад от Рейна, что на восток от него. Недовольство французской мелкой буржуазии не вышло и на этот раз из старых каналов и доставило победу Эррио[717]. Не то в Германии. Отчаяние мелкой буржуазии должно было принять здесь характер белой горячки, чтобы поднять на головокружительную высоту Гитлера и его партию.

В национал-социализме все противоречиво и хаотично, как бред. Партия Гитлера называется социалистической и ведет террористическую борьбу против всех социалистических организаций. Она именуется рабочей, но в ее ряды входят все классы, кроме пролетариата. Она низвергает молнии на головы капиталистов и в то же время находится у них на содержании. Она клянется тевтонскими традициями и стремится к цезаризму[718], учреждению насквозь латинскому. Оглядываясь на Фридриха II, Гитлер подделывает жесты Муссолини… при усах Чарли Чаплина. Весь мир опрокинулся в головах мелких буржуа, окончательно выбитых из равновесия. От отчаяния, страха и ожесточения они так громко вопят, что сами себя заглушают и не связывают смысла собственных слов и жестов.

Подавляющая масса рабочих идет за социал-демократией и коммунизмом, двумя партиями, из которых первая прошла через свою героическую эпоху до войны, а вторая ведет свое непосредственное происхождение от Октябрьского переворота в России. Усилия национал-социалистов прорвать «марксистский фронт» не дали до сих пор ощутительных результатов. Почти четырнадцати миллионам мелкой буржуазии противостоят около тринадцати миллионов враждебных рабочих голосов.

Одна лишь партия центра[719] нарушает отчетливый рисунок классовых очертаний германских политических группировок. В рамках католического лагеря землевладельцы, промышленники, мелкие буржуа и рабочие все еще остаются связанными воедино. Пришлось бы перелистать всю историю Германии, чтобы объяснить, как и почему церковная связь оказалась способна до сего дня противостоять центробежным силам нового времени. Пример центра показывает во всяком случае, что политические отношения не суть математические формулы. Прошлое вклинивается в настоящее, видоизменяя его. Но общая тенденция процесса не нарушается. Тот факт, что фон Папен[720] и его ближайший помощник Брахт[721] вышли из правого крыла центра, чтоб вести политику, которая в развитии своем должна взорвать центр, получает в своем роде символическое значение. Если социальный кризис в Германии будет обостряться и дальше, центр не выдержит внутреннего и внешнего напора: клерикальная оболочка лопнет и составные элементы его распределятся сообразно социальному весу. Тогда можно будет говорить о предпоследнем акте в развязке немецкой драмы.

Формально Германия сегодня, в последние дни августа, еще числится парламентской республикой. Но уже несколько недель тому назад министр внутренних дел фон Кайл[722] превратил чествование веймарской конституции в панихиду по парламентаризму. Гораздо важнее, однако, тот факт, что оба крайних фланга рейхстага, представляющие большинство избирателей, считают демократию окончательно обанкротившейся. Национал-социалисты хотят заменить ее фашистской диктатурой итальянского образца. Коммунисты стремятся к диктатуре Советов. Буржуазные партии, пытавшиеся за последние 14 лет вести свои дела парламентским путем, потеряли всех своих избирателей. Социал-демократия, вводившая рабочее движение в рамки парламентской игры, не только упустила из рук власть, доставленную ей ноябрьским переворотом; не только уступила миллионы своих избирателей коммунизму, но и рискует потерять свои легальные позиции, как партия.

Не навязывается ли сам собою вывод, что пред лицом слишком больших трудностей и задач режим демократии пасует? Как и в отношениях между государствами, пока дело идет о второстепенных вопросах, правила и обрядности протокола более или менее соблюдаются. Но когда доходит до столкновения основных жизненных интересов, на сцену, вместо параграфов, выступают ружья и пушки. Внутренние и международные затруднения немецкой нации довели борьбу классов до такого напряжения, когда она уже не может и не хочет связывать себя условным протоколом парламентаризма. Об этом можно жалеть; можно сурово осуждать крайние партии за пристрастие к насилию; можно надеяться на лучшее будущее. Но факт остается фактом: провода демократии не выдерживают социальных токов слишком высокого напряжения. Между тем это токи нашей эпохи.

Когда-то почтенный готский альманах[723] испытывал затруднения, как охарактеризовать государственный строй России, включавший народное представительство при самодержавном царе. Определить нынешний строй Германии, пожалуй, еще труднее, если не выходить из категорий государственного права. Но, обратившись к истории, можно помочь готским альманахам всех стран: Германия управляется сейчас по системе бонапартизма.

Основную печать на политическую физиономию немецкого народа налагает тот факт, что фашизму удалось мобилизовать промежуточные классы против рабочих. Два огромных лагеря непримиримо противопоставлены друг другу. Победить парламентским путем ни один не может. Ни один из них к тому же не подчинился бы добровольно неблагоприятному для него решению. Такое расколотое состояние общества предвещает гражданскую войну. Первые ее молнии уже пронзили страну. Опасность гражданской войны порождает у правящих классов потребность в арбитре — повелителе, Цезаре. Это и есть функция бонапартизма.

Каждая государственная власть имеет претензию возвышаться над классами и ограждать интересы целого. Но определить равнодействующую в социологии совсем не так просто, как в механике. Государственная власть сама сделана из мяса и костей. Она связана с определенными классами и их интересами. В мирные будни демократический парламент кажется наилучшей машиной законодательной диагонали. Но наступает момент, когда основные силы тянут в противоположные стороны под углом в 180° друг к другу и разрушают парламентский механизм. Тогда открывается вакансия на бонапартистскую диктатуру.

В противоположность легитимизму, где лицо есть лишь звено династической цепи, понятие бонапартизма связывается с выдающимся или счастливым выскочкой. Такой образ, однако, плохо вяжется с тяжеловесной фигурой остэльбского юнкера[724] и гогенцоллернского фельдмаршала. И впрямь: Гинденбург не Наполеон, Познань не Корсика! Но чисто персональный, тем более эстетический подход к вопросу совершенно недостаточен, даже способен сбить с пути. Если для заячьего рагу, по французской пословице, необходим заяц, то для бонапартизма вовсе не обязателен Бонапарт. Достаточно наличия двух непримиримых лагерей: роль полномочного третейского судьи может выполнять не лицо, а клика.

Напомним, что Франция знала не только Первого Наполеона, действительного, но и Третьего, поддельного. Дядю и мнимого племянника объединяла миссия арбитра, который записывает свои вердикты концом шпаги. У Наполеона I была собственная шпага, и бока Европы до сих пор не вполне очистились от ее следов. Наполеону III достаточно оказалось тени шпаги мнимого дяди, чтобы попасть в фокус власти.

В Германии бонапартизм выглядит по-немецки. Не надо, однако, останавливаться перед различиями национальных интонаций. При переводе на чужой язык многие особенности оригинала пропадают. Создав в разных областях человеческого творчества величайшие образцы, немцы в политике, как и в скульптуре, почти не поднимались над посредственной подражательностью. Не будем углубляться в исторические причины этого факта: достаточно того, что он существует. Гинденбург — не Наполеон.

В консервативной фигуре президента нет и намека на авантюризм. Восьмидесятилетний Гинденбург в политике вообще ничего не искал. Зато другие искали и нашли Гинденбурга. И нашли не случайно: это люди одного и того же старопрусского, дворянско-консервативного потсдамско-остэльбского склада. Скрепляя своим именем чужие дела, Гинденбург не даст выбить себя из колеи, проведенной традициями его касты. Гинденбург не лицо, а учреждение. Таким он был во время войны. «Стратегия Гинденбурга» была стратегией людей, носивших совсем другие фамилии. Этот порядок оказался перенесен и в политику. Людендорфа и его помощников заменили новые лица. Но порядок остался тот же.

Консерваторы, националисты, монархисты, все враги ноябрьского переворота впервые выдвинули Гинденбурга в президенты в 1925 г. Не только рабочие, но и партии буржуазии голосовали тогда против гогенцоллернского маршала. Гинденбург, однако, победил: его поддержали массы мелкой буржуазии, на пути к Гитлеру. В качестве президента Гинденбург ничего не создал, но ничего и не разрушил. У его противников создалось представление, что свою верность солдата Гинденбург поставил на стражу Веймарской конституции. Оттесняемые реакцией по всей линии, чисто парламентские партии решили через семь лет поставить ставку на Гинденбурга.

Отдав монархическому маршалу свои голоса, социал-демократия и католическая демократия освободили его от каких бы то ни было обязательств по отношению к впавшей в прострацию республике. Выбранный в 1925 году голосами правых, Гинденбург не выходил за рамки конституции. Выбранный в 1932 году голосами левых, он немедленно наступил на конституцию сапогом. В этом парадоксе нет ничего таинственного. Наедине со своей «совестью» и «волей нации» — двумя неуловимыми инстанциями — Гинденбург неминуемо оказался орудием тех кругов, верность которым он пронес через всю свою жизнь. Политика президента есть политика верхов земельной аристократии, баронов промышленности и банковских князей, римско-католического лютеранства и, не в последнем счете, моисеева закона.

Через фон Папена, о котором накануне никто в стране не думал, политический штаб Гинденбурга сразу оборвал нити, связывавшие избрание президента с демократическими партиями. Немецкому бонапартизму в его первой стадии не хватало изюминки авантюризма. Своей карьерой во время войны и магическим порядком своего восхождения к власти Папен до известной степени восполнил этот недочет. По поводу остальных его данных, кроме иностранных языков и безупречных манер, отзывы разных направлений сходятся на том, что отныне историки не смогут уже писать о Михаэлисе[725] как о самом сером и безличном канцлере Германии.

А где же сабля? У Гинденбурга остался в руках лишь маршальский жезл, игрушка для стариков. Папен, после малообнадеживающего опыта во время войны, ушел в штатскую жизнь. Сабля нашлась, однако, в лице генерала Шлейхера[726]. Именно в нем приходится видеть сейчас ядро бонапартистской комбинации. И не случайно: поднимаясь над партиями и парламентом, правительство сужается до бюрократического аппарата. Наиболее действительную часть аппарата составляет, бесспорно, рейхсвер. Немудрено, если из-за спины Гинденбурга и Папена выдвинулся Шлейхер. Газеты много писали о том, что генерал в тиши своего штаба давно уже подготовлял события. Может быть. Но гораздо важнее, что ход событий подготовлял генерала.

Когда эти строки появятся в печати, первая встреча правительства Папена с рейхстагом останется позади. Будет уже, вероятно, известно, кто расшибся при столкновении: Папен или рейхстаг. Могут расшибиться оба, оставив наследником Шлейхера. Эпизодов мы не собираемся предугадывать. Эпизодов будет еще немало.

Автор стоит в стороне от театра событий, притом на значительном расстоянии. Это затрудняет наблюдение за конъюнктурой дня. Но автору хотелось бы думать, что неблагоприятные географические условия не мешают отдавать себе отчет в расположении основных сил, которые в конце концов и определяют общий ход событий.

Принкипо, 23 августа 1932 г.

Два чехословацких эпизода, малый и большой[727]

Сперва о малом: дело идет о визе. Этот совсем свежий эпизод интересен, однако, лишь постольку, поскольку ведет к историческому эпизоду: военной интервенции чехословаков против русской революции в 1918 году[728].

Газеты сообщали, что виза для въезда в Чехословакию мне дана: это было по существу правильно. Потом газеты сообщали, что в визе мне отказано. И это тоже было верно. Я очень далек от смешной мысли жаловаться на чехословацкое правительство, которое ни с какой стороны не обязано было предоставлять мне визу. Но я не могу не отметить, что для отказа в визе чехословацкое правительство прибегает к слишком кружным и сложным методам. Дело было так.

Некоторые из моих друзей или, вернее, благожелателей в Чехословакии настойчиво советовали мне полечиться на чешском курорте. Я ответил: «не пустят». Меня уверяли, что, по предварительным сведениям, вопрос в правительстве стоит вполне благоприятно. Я возразил: если бы даже правительство согласилось, не пустит полиция. Мои корреспонденты горели желанием не только дать мне возможность полечиться, но заодно и преподать мне урок демократии. У меня не было основания отказываться ни от лечения, ни от политического урока. Я обратился в чехословацкое консульство за визой. […][729]

Я получил список условий: я должен заранее иметь визы для возвращения в Турцию; могу оставаться на курорте не дольше восьми недель; должен в Чехословакии пить минеральные воды между апрелем и маем, но не оглядываться по сторонам, не заниматься политикой, не принимать журналистов и уехать по первому требованию даже и до истечения восьми недель. Вручивший мне условия генеральный консул любезно пояснил: если вы примете условия, это еще не дает мне права дать вам визу. Я подписал условия. Прошли все сроки, указанные в условиях, прошел летний сезон, — визы не было. Мои демократические благожелатели объяснили мне, что дело тем не менее стоит как нельзя более благоприятно. Я упорно повторял свой «парадокс»: полиция все равно не позволит правительству впустить меня.

[…] Генеральный консул передал мне новые условия: меня впустят на 8 недель между сентябрем и декабрем, если я добуду паспорт, пригодный на полгода после декабря. Последнее условие, явно продиктованное полицией, было для меня неосуществимо, а для Чехословакии ненужно. Я написал об этом в Прагу. Условие было отклонено: правительство одержало победу над полицией, демократия торжествовала, и с ней вместе мои благожелатели.

Оставался вопрос о транзитных визах, туда и обратно. Из Рима виза дана была по телеграфу в 24 часа. Из Вены пришлось ждать решения свыше недели. Теперь все условия были налицо. Мой скептицизм колебнулся. В доме стали готовиться к отъезду. После этого чехословацкое правительство отказало мне в визе. Это его право. Но на мой скромный взгляд [чехословацкое правительство] пользуется своим правом с излишними осложнениями.

Политической причиной отказа явились очень бурные, если судить по печати, протесты со стороны некоторых организаций. Главным мотивом протестов служила моя роль в отношении чехословацкого корпуса в России в 1918 году. События, происходившие более четырнадцати лет тому назад, снова ожили, вторглись в политику сегодняшнего дня. Если у меня нет причин обвинять чешское правительство за отказ в визе, то несравненно меньше у меня оснований оправдываться в моей политике по отношению к чехословацкому корпусу. Скорее уж я мог бы взять на себя роль обвинителя. Но и в этом нет надобности: вопрос был разрешен в свое время посредством оружия. Об этом историческом эпизоде я хочу здесь кратко напомнить.

Стояла весна 1918 года, тяжкая весна, за которой собиралось надвинуться еще более тяжкое лето. Напомним хронологию событий. […]

[Август 1932 г.]

Ответы на вопросы «Либерти»

В Соединенных Штатах сейчас широко обсуждается вопрос о признании Советского Союза. Дипломатическое признание не означает, разумеется, взаимного политического одобрения, как вежливое рукопожатие вовсе не равносильно обоюдной симпатии. Как уклониться от рукопожатий людям, которых связывают серьезные деловые интересы? Факт, однако, таков, что непризнание Советской республики чаще всего мотивировалось до сих пор ссылками на причины морального порядка. Вопросы, поставленные мне редакцией «Либерти», резюмируют эти ссылки в достаточно резкой форме. В этом я вижу не недостаток их, а преимущество. Отвечая с той же прямотой, с какой меня спрашивают, я заранее знаю, что не всех убежу[730]. Но если удастся рассеять наиболее отравленные предубеждения, и это будет уже несомненным плюсом.

1. «Превращает ли советское государство людей в роботов?» — гласит первый вопрос. Почему? — спрашиваю я с своей стороны. Идеологи патриархальности, вроде Льва Толстого или Джона Рескина[731], выдвигали против машинной цивилизации то обвинение, что она превращает свободных крестьян и ремесленников в безрадостных автоматов. Это обвинение за последние десятилетия направлялось чаще всего против индустриального режима Америки (тейлоризм[732], фордизм[733]).

Может быть, мы из Чикаго и Детройта услышим ныне призыв — отказаться от машин, убивающих душу? Слышали же мы недавно во Франции от запуганного кризисом радикального политика г. Кайо[734] разглагольствования о необходимости приостановить развитие машинизма! И газеты почтительно перепечатывали эти откровения! Почему бы в самом деле не вернуться вспять к свайным постройкам, к каменному топору и не попробовать обрасти шерстью? Нет, на это мы не согласны. В области машинизации Советская республика является пока что только ученицей Соединенных Штатов. И она не собирается останавливаться на полпути.

Может быть, однако, вопрос о роботе имеет в виду не машинное производство, а особенности социального строя? Не превращаются ли люди в автоматов потому, что машины составляют собственность государства, а не частных лиц? Достаточно ясно поставить этот вопрос, чтобы вскрыть его беспочвенность.

Остается, наконец, вопрос о политическом режиме, о суровой диктатуре, о величайшем напряжении всех сил и о низком жизненном уровне населения. Отрицать эти факты было бы неразумно. Но в них находит свое выражение не столько новый режим, сколько ужасающее наследство отсталости.

Политическая диктатура должна будет ослабевать и смягчаться по мере повышения экономического уровня благосостояния страны. Нынешнее командование людьми уступит свое место распоряжению вещами. Путь ведет не к роботу, а к человеку более высокого типа.

2. «Верно ли, что советское государство полностью подчинено узкой группе в Кремле, которая пользуется олигархической властью под видом диктатуры пролетариата?»

Нет, это не так. Один и тот же класс может в зависимости от условий господствовать при помощи разных политических систем и методов. Так, буржуазия на протяжении своего пути господствовала через абсолютную монархию, через бонапартизм, через парламентскую республику и через фашистскую диктатуру. Германская буржуазия господствует даже через господина фон Папена. Все эти формы господства, как они ни различны сами по себе, сохраняют капиталистический характер, поскольку в руках буржуазии остаются сосредоточенными главные богатства нации, управление средствами производства, школами и прессой и поскольку законы охраняют прежде всего буржуазную собственность.

Советский режим означает господство пролетариата, независимо от того, как широк слой, в руках которого непосредственно сосредоточена власть. Та политическая фракция, к которой я принадлежу, не одобряет режима, установленного сталинской бюрократией, и противопоставляет ему требование расширения советской демократии. Но поскольку государственный режим характеризуется в основе своей формами собственности, Советский Союз остается государством пролетариата.

3. «Не похитили ли Советы у детей радость и не превратили ли воспитание в систему большевистской пропаганды?»

Воспитание детей везде и всегда было связано с пропагандой: путем воспитания старшее поколение старается привить младшему уважение к тем учреждениям и идеям, поддерживать которые оно считает нужным. Пропаганда начинается с внушения преимуществ носового платка над пальцами и восходит к преимуществам республиканской платформы над демократической[735] или наоборот. Воспитание в духе религии есть пропаганда: вы не откажетесь, разумеется, признать, что апостол Павел был один из самых выдающихся пропагандистов.

Светское воспитание во французской республике насквозь проникнуто пропагандой, главная идея которой состоит в том, что вся добродетель вмещается во французской нации, точнее, в ее правящем классе и что французский милитаризм, в отличие от всех остальных, есть самый надежный инструмент мира и гуманности.

Меньше всего приходится оспаривать, что и советское воспитание есть пропаганда. Разница лишь та, что в буржуазных странах дело идет о прививке уважения к старым учреждениям и идеям, которые считаются сами собой разумеющимися. В СССР дело идет о новых идеях, поэтому пропаганда бросается в глаза. Позвольте предложить такое определение: «пропагандой» в одиозном смысле люди называют обычно защиту и распространение таких идей, которые им не нравятся. Наоборот, защиту близких им идей они называют обучением, воспитанием, богослужением или судопроизводством, в зависимости от того, к какому из этих родов оружия им приходится прибегать.

В эпохи консервативной устойчивости повседневная пропаганда не чувствуется, как и воздух, которым мы дышим. Придя в движение, воздух превращается в ветер, в ураган. В революционные эпохи пропаганда неизбежно принимает более воинственный и наступательный характер.

После моего возвращения с семьей в начале мая 1917 г. из Канады в Москву наши два мальчика посещали буржуазную по составу учащихся гимназию, в которой учились дети многих политических деятелей, в том числе некоторых министров Временного правительства. Во всей гимназии было только два «большевика», мои сыновья, которым вместе было 20 лет, и третий «сочувствующий», который, как полагается сочувствующим, в трудные минуты предпочитал оставаться в стороне. А трудных минут было немало. Несмотря на официальное правило «школа вне политики», старшего сына, которому шел двенадцатый год, нещадно били, как большевика. Когда я был выбран председателем Петроградского совета, сына стали называть не иначе как «председатель» и били вдвое. Это была пропаганда против большевизма.

Школа — одна из ячеек общества и не может, хотя бы в ослабленном виде, не отражать все те процессы, которые происходят в его основных тканях. Те родители и педагоги, которые преданы старому обществу, кричат о «пропаганде». По существу, они возмущены тем, что старую пропаганду заменили новой. Они возмущены социальным переворотом. Это их право. Но не меньшее право революционного режима: формировать подрастающее поколение в соответствии со своими целями. Если государство строит новое общество, может ли оно не начинать со школы?

Отнимает ли советская пропаганда у детей «радость»? Почему и как? Советские дети играют, поют, пляшут и плачут, как и все дети. Исключительная забота советского режима о детях признана даже и недоброжелательными наблюдателями. Достаточно напомнить, что по сравнению со старым режимом детская смертность сократилась вдвое.

Правда, советским детям ничего не говорят о первородном грехе и о потустороннем мире. В этом смысле можно сказать, что у детей отнимают радость загробного существования. Не будучи компетентным в этом вопросе, я не смею судить о размерах потери. Но из того факта, что даже римский наместник Христа обращается в случае болезни к врачам, я позволяю себе сделать тот вывод, что горести этого мира имеют известные преимущества пред радостями другого мира. Тем более это относится к детям. Когда они поглощают необходимое количество калорий, избыток жизненных сил находит себе достаточно поводов для радости.

Два года тому назад ко мне из Москвы приехал внук, пяти лет[736]. Несмотря на то что он совершенно ничего не знал о боге, я не замечал у него особо порочных наклонностей, если не считать того случая, когда он при помощи газетной бумаги с большим успехом забил наглухо водоотливную трубу умывальника. Чтобы доставить ему на Принкипо общество детей, пришлось послать его в детский сад, состоящий под руководством католических монахинь. Имея под своим наблюдением детей разных исповеданий, почтенные «сестры» с большой похвалой отзываются о морали моего ныне уже почти семилетнего атеиста.

Благодаря все тому же внуку я довольно близко ознакомился за последний год с русской детской литературой, как советской, так и эмигрантской. Пропаганда есть и здесь и там: белая книжка вращается вокруг принца в золотой одежде, красная предпочитает механика на тракторе. Неудачных книжек больше, чем удачных, как, впрочем, и в литературе для взрослых. Но советская книжка в общем несравненно активнее, свежее, жизнерадостнее. Маленький человечек, которого я близко наблюдаю, читает и слушает эти книжки с большим наслаждением. Нет, советская пропаганда не отнимает у детей радости!

4. «Стремится ли большевизм сознательно к разрушению семьи?»

5. «Опрокидывает ли большевизм все моральные нормы в области пола?»

6. «Верно ли, что полигамия и бигамия[737] ненаказуемы при советской системе?»

Если под семьей понимать принудительную связь, основанную на брачном договоре, церковном благословении, имущественных привилегиях и совместных паспортах, то большевизм основательно разрушил эту семейную полицейщину.

Если под семьей понимать произвол родителей над детьми и бесправие жены, состоящей на положении вьючного животного при домашнем очаге, то большевизм, к сожалению, далеко еще не до конца разрушил это наследие старого социального варварства.

Если под семьей понимать идеальную моногамию — не юридическую, а фактическую, — то большевики не могли разрушить того, что не существовало и не существует нигде в мире, если не считать счастливых исключений.

Решительно ни на чем не основаны утверждения, будто советское законодательство о браке дало толчок полигамии и полиандрии[738]. Статистики брачных отношений, действительных, а не только юридически оформленных, не существует и не может существовать, по самой сути дела, — если не считать, конечно, газетной статистики голливудских браков. Но и без цифровых колонок можно не сомневаться, что московские индексы брачных нарушений и потрясений немногим отличаются от соответственных индексов Нью-Йорка, Лондона или Парижа и — кто знает? — может быть, стоят ниже их.

Говоря о браке, семье и моногамии, нельзя обходить проституцию. Борьба с нею, притом напряженная и достаточно успешная, показывает, что Советы вовсе не склонны терпеть то беспорядочное смешение полов, которое наиболее гибельное и ядовитое выражение свое находит именно в проституции.

Длительный устойчивый брак, основанный на взаимной любви и сотрудничестве, — такова идеальная норма. В этом направлении идет воздействие школы, литературы, общественного мнения Советов. Освобожденный от полицейских, церковных, а затем и экономических оков союз мужчины и женщины проложит себе свои собственные пути, диктуемые физиологией, психологией и заботой о благополучии расы. Советский режим еще очень далек от разрешения проблемы брака, как и других основных проблем. Но он заложил серьезные предпосылки для их разрешения. Во всяком случае, проблема семьи перестала быть делом нерассуждающей традиции и слепой силы обстоятельств: она поставлена, как задача коллективного разума. Нужно полное презрение к умственным и нравственным качествам человека, чтобы не видеть в такой открытой постановке вопроса серьезный шаг вперед и вверх.

Каждый год рождается в Советском Союзе 5,5 миллиона младенцев. Перевес рождающихся над умирающими составляет свыше трех миллионов. Царская Россия не знала такого роста. Один уже этот факт исключает возможность говорить о нравственном разложении или о снижении жизненных сил населения страны.

7. «Верно ли, что кровосмешение не рассматривается как преступный акт?»

Должен признаться, что никогда не интересовался этим вопросом с точки зрения уголовной наказуемости и потому не мог бы ответить без справок насчет того, что говорит советское право о кровосмешении и говорит ли вообще что-нибудь. Думаю, однако, что вопрос в целом относится гораздо больше к области патологии, с одной стороны, воспитания — с другой, чем криминалистики. Кровосмешение понижает жизнеспособность и качества расы. Именно поэтому оно ощущается как нарушение нормы подавляющим большинством здоровых людей. Социализм имеет целью внести разум не только в экономические отношения, но по возможности и в биологические функции человека. Забота о расе должна составить одну из важнейших задач нового общества. Уже и сейчас советская школа делает многое, чтоб просветить детей относительно действительных интересов человеческого тела и человеческого духа. У меня, как, полагаю, и у авторов вопроса, нет никаких оснований думать, чтобы патологические случаи кровосмешения происходили в Советском Союзе чаще, чем в других странах. В то же время я склонен считать, что именно в этой области вмешательство суда способно причинить больше вреда, чем пользы. Сомневаюсь, напр[имер], что, если бы британская юстиция отправила в свое время Байрона на каторгу, человечество оказалось бы от этого в выигрыше…

8. «Верно ли, что развод можно получить по первому требованию?»

Разумеется, верно. Более уместен был бы другой вопрос: верно ли, что существуют еще страны, где нельзя получить развода по первому требованию одной из сторон?

9. «Верно ли, что Советы не питают уважения к целомудрию мужчины и женщины?»

Я думаю, что в этой области убавилось не «уважения», а лицемерия.

Можно ли сомневаться, например, в том, что спичечный король Ивар Крейгер[739], которого при жизни изображали угрюмым аскетом, не раз в качестве непримиримого врага Советского Союза бичевал безнравственность русских комсомольцев и комсомолок, которые для своих объятий не прибегают к благословению церкви? Если бы не финансовая авария, Крейгер сошел бы в могилу не только как праведник биржи, но и как столп морали. Теперь же печать сообщает любознательной публике, что число женщин, состоявших у Крейгера на содержании в разных частях света, превышало в несколько раз число труб его спичечных фабрик.

Французские, английские и американские романы изображают двойные и тройные семьи не как исключение, а как правило. Главным очагом, где формируются ныне приемы и критерии любовной морали и откуда они излучаются затем через экран на весь мир, является Голливуд. В области воздействия на половые отношения ни один церковный проповедник, ни один парламентарий, ни один судья не может соперничать со звездой кинематографа. Можно ли, однако, утверждать, что уроки экрана являются уроками целомудрия?

Очень хорошо осведомленный молодой немецкий наблюдатель K. Mehnert[740], выпустивший недавно книгу о советской молодежи, пишет: «Молодые русские отнюдь не образцы морали… Но они во всяком случае стоят морально не ниже, чем их немецкие сверстники». Я полагаю, что это верно.

Позвольте привести небольшое личное воспоминание. В Нью-Йорке в феврале 1917 года я наблюдал однажды ночью в вагоне подземной дороги десятка два студентов с их подругами. Они возвращались, надо полагать, из дансинга или мюзик-холла. Несмотря на то что в вагоне было несколько посторонних, поведение крайне оживленных пар было настолько кинематографично, что можно было сразу сказать: эти молодые люди не являются сторонниками платонизма и если даже в принципе стоят за моногамию, то практически подходят к ней весьма извилистыми путями.

Представим себе, что излишне оживленную пантомиму наблюдал бы католический священник: он наверное усмотрел бы в ней новое подтверждение тому, что порча нравов корнями своими восходит к реформации. По отношению к молодежи Советского Союза дело обстоит еще проще: если бы большевики не совершили покушения на собственность и на библию, русские граждане, особенно образованные классы, жили бы жизнью праведников.

Американцы сделали попытку прекратить пьянство путем запретительного декрета[741]. Сейчас они собираются, видимо, повернуть колесо назад. Отмена сухого закона вовсе не означала бы, что новая администрация стремится к насаждению пьянства. Не правда ли? Точно так же отмена советской властью ряда законов, призванных якобы ограждать семейный очаг, целомудрие и пр., не имеет ничего общего со стремлением разрушать устойчивость семьи или на саждать беспорядочное смешение полов. Дело идет попросту о том, чтобы путем повышения материального и культурного уровня достигнуть того, чего нельзя достигнуть формальным запретом или безжизненной проповедью.

10. «Не является ли высшей целью большевизма воспроизведение пчелиного улья или муравейника в человеческой жизни?»

Та же тема варьируется в следующем пункте (11):

«В каком отношении идеал большевизма отличается от того состояния цивилизации, которое получило бы господство на земле, если бы насекомые раньше человеческих существ установили бы контроль?»

Эти два вопроса несправедливы как по отношению к насекомым, так и по отношению к людям.

Ни муравьи, ни пчелы не могут отвечать за те гнусности, какими полна история человечества. С другой стороны, как ни плохи люди, но у них есть возможности, совершенно недоступные насекомым.

Аналогии с жизнью муравьев и пчел почти так же стары, как склонность людей к морализированию. Если становиться на этот путь, то нетрудно показать, что задача Советов состоит как раз в том, чтобы разрушить муравьиные черты человеческого общества. В самом деле: у пчел, как и у муравьев, есть классы: одни работают или воюют, функция других сводится к размножению. Возможно ли видеть в такой специализации социальных функций идеал большевизма? Скорее это уж доведенные до крайнего предела черты современной цивилизации. Известные породы муравьев обращают собратьев другого цвета в рабство, то есть имеют своих негров. На советскую систему это совсем не похоже. Муравьи не только не совершили своего большевистского переворота: они не имели еще ни своего Джона Брауна[742], ни своего Авраама Линкольна.

Не станем, однако, развивать тему, которая в XVIII веке доставила такой успех доктору Мандевилю[743]. В конце концов, аналогии с ульем и муравейником являются скорее словесной игрой, чем приемом научного анализа. Жизнь муравьев и пчел воспроизводит из поколения в поколение одни и те же застывшие формы. Жизнь человеческого общества представляет непрерывное изменение форм. Вениамин Франклин[744] охарактеризовал человека как «животное, делающее орудия». Это замечательное определение лежит, к слову сказать, в основе марксистского понимания истории. Искусственное орудие есть динамический фактор: оно выделило человека из животного царства; оно придало размах работе человеческого интеллекта; оно вызвало смены рабства, феодализма, капитализма и советской системы.

Если бы насекомые «раньше людей» пришли к сознательному и творческому контролю на основе динамического хозяйства, то они перестали бы быть насекомыми. Как выглядело бы при этом их общество, мы затрудняемся сказать. Оставим поэтому область энтомологии: дело идет о более близких нам социологических проблемах.

Мысль вопроса, очевидно, та, что универсальный всеохватывающий контроль должен убить индивидуальность, превратив живых людей в однородные социальные молекулы. Зло советской системы состоит, следовательно, в избытке контроля. Между тем ряд других вопросов обвиняет, как мы видели, Советы в том, что они отказываются подвергать государственному контролю наиболее интимную область личной жизни: любовь между мужчиной и женщиной, семью, половые отношения. Противоречие здесь совершенно очевидно!

Советы вовсе не ставят своей задачей держать под контролем умственные и нравственные силы человека. Наоборот, путем контроля над хозяйством они хотят освободить человеческую личность — не привилегированную, не аристократическую, а каждую человеческую личность — от контроля рынка и его слепых сил.

Форд организовал производство автомобилей по системе конвейера и достиг этим огромного производственного эффекта. Социализм, если выделить его производственно-технический принцип, имеет задачей организовать все национальное и мировое хозяйство по системе конвейера: на основе плана и строгой пропорциональности частей. Неужели же человек недостаточно превосходит муравья или дождевого червя, чтобы взять на себя разрешение такого рода задачи? Принцип конвейера, перенесенный с отдельных заводов на все заводы и фермы, должен дать такой производственный эффект, по отношению к которому нынешний опыт Форда будет выглядеть как жалкая ремесленная мастерская рядом с Детройтом. Победивший природу человек перестанет в поте лица своего добывать насущный хлеб свой: в этом и состоит первое условие для освобождения личности.

Если для щедрого удовлетворения всех материальных потребностей достаточно будет, скажем, 3–4 часов работы в день, то в распоряжении каждого и каждой останется 20 часов, свободных от всякого «контроля». Кто думает, что идейная борьба и соревнование исчезнут при этом, тот плохо понимает природу человека и природу нового общества. Вопросы воспитания, усовершенствования физического и духовного склада человека станут в центре общего внимания, как сейчас стоят вопросы питания и обогащения. Различные философские и научные школы, борющиеся направления в литературе, архитектуре, искусстве вообще впервые захватят за живое не только верхушку, но всю толщу народа. Освобожденная от давления слепых экономических сил борьба группировок, течений и школ получит глубоко идейный и бескорыстный характер. В этой атмосфере человеческая личность не зачахнет, а, наоборот, впервые расцветет полным цветом.

12. «Верно ли, что Советы учат детей не уважать своих родителей?»

Нет, в такой общей форме это утверждение карикатурно. Но верно то, что резкое движение вперед в области техники, идей или нравов ведет обычно к снижению авторитета старого поколения, в том числе и родителей. Верующие католики во Франции видели в устранении религии из школы злостный подрыв родительского авторитета. Когда профессора преподают теорию Дарвина, то авторитет родителей, верящих в происхождение Евы из Адамова ребра, не может не понизиться. В борьбе за свой авторитет родители штата Теннесси добились запрещения подобной пропаганды дарвинизма[745].

В Советском Союзе вследствие глубокого революционного переворота все конфликты несравненно острее и болезненнее. Нравы комсомола неизбежно сталкиваются с авторитетом тех родителей, которые все еще хотят по своему усмотрению женить сына или выдать замуж дочь. Красноармеец, научившийся управлять трактором и комбайном, не может признавать технический авторитет отца, применяющего деревянную соху.

Для поддержки своего достоинства отец не может уже просто указать рукой на икону в углу и подкрепить этот благочестивый жест пощечиной. Родителям приходится прибегать к духовному оружию. Дети, опирающиеся на официальный авторитет школы, оказываются, однако, лучше вооруженными. Ущемленное родительское самолюбие направляется нередко против государства. Так происходит обычно в тех семьях, которые враждебны новому режиму в основных его задачах. Большинство пролетарских родителей тем охотнее мирится с утратой части родительского авторитета, чем большую часть родительских забот государство берет на себя. Но конфликты поколений есть и в этой среде. В крестьянстве они особенно остры.

Хорошо ли это или плохо? Я думаю, что хорошо. Иначе не было бы движения вперед.

Позволю себе сослаться на личный жизненный опыт. Семнадцати лет я оказался вынужден порвать с родительской семьей. Отец пытался определить мой жизненный путь. Он заявил мне: «И через 300 лет не будет того, чего вы хотите». Речь шла при этом только о низвержении монархии. Впоследствии отец понял границы своего влияния, и связи с семьей восстановились. В последние годы жизни, после Октябрьского переворота, отец признался: «Твоя правда оказалась сильнее». Таких примеров были тысячи, затем сотни тысяч и миллионы. Они характеризуют критический перелом эпохи, когда рвется «связь времен». Путь прогресса — тяжкий путь.

13. «Верно ли, что большевизм преследует религию и ставит вне закона религиозное богослужение?»

Это заведомо ложное утверждение опровергалось тысячи раз совершенно бесспорными фактами, доводами и свидетельскими показаниями. Почему же оно каждый раз всплывает снова? Потому, что церковь считает себя преследуемой, когда ее не поддерживают средствами бюджета и силою полиции и когда ее противники не подвергаются репрессиям. Во многих государствах научная критика религиозных верований, в особенности прямая пропаганда атеизма, считается преступлением; в некоторых терпится. Советское государство поступает иначе: отнюдь не считая богослужение преступлением, оно терпит существование разных религий, но в то же время открыто поддерживает материалистическую пропаганду против религиозных верований. Именно такое состояние воспринимается церковью как преследование религии.

14. «Верно ли, что большевистское государство, будучи враждебно религии, тем не менее эксплуатирует предрассудки невежественных масс; в частности, не потому ли большевики искусственно сохраняют мумию Ленина, что русские считают святого лишь в том случае достойным небес, если тело его сопротивляется разложению?»

Нет, это совершенно неправильное толкование, продиктованное предвзятостью и враждебностью. Я могу тем свободнее утверждать это, что с самого начала был решительным противником бальзамирования, мавзолея и пр., как и вдова Ленина Н.К. Крупская. Можно не сомневаться, что, если бы больному Ленину на минуту пришла в голову мысль, что с его трупом поступят как с трупом фараона, он заранее с возмущением апеллировал бы к партии. Это соображение я и приводил, как главный довод: нельзя с телом Ленина поступать вопреки «духу» Ленина. Я ссылался также на то, что «нетленность» набальзамированного трупа может питать религиозные суеверия. Красин, сторонник и, кажется, инициатор бальзамирования, возражал: «Наоборот, то, что у попов было делом чуда, станет в наших руках делом техники. Миллионы и миллионы захотят представить себе, как выглядел человек, который внес такие большие изменения в жизнь страны; при помощи науки мы пойдем навстречу этому законному интересу масс; вместе с тем мы объясним им секрет нетленности».

Несомненно, что воздвижение мавзолея преследовало политические цели: внешне подкрепить авторитет учеников авторитетом учителя. Но видеть здесь эксплуатацию религиозных суеверий неосновательно: посетителям мавзолея разъясняют, что сохранение тела от разложения есть заслуга химии.

Наши ответы совершенно не преследуют задачи приукрасить нынешнее состояние Советского Союза, преувеличить экономические или культурные достижения, тем менее — изобразить социализм как уже достигнутую ступень. Режим Советов является и долго еще останется переходным: не гармоничным, противоречивым и крайне тяжким для живущего и борющегося ныне поколения. Но надо брать факты в их развитии. Советский Союз получил в наследство империю Романовых. Он живет пятнадцать лет во враждебном мировом окружении.

Состояние осажденной крепости придает диктатуре особенно суровые формы. Политика Японии меньше всего способствует развитию чувства безопасности. Но и тот факт, что Соединенные Штаты, ведшие войну против Советов на советской территории, до сих пор не установили с Москвой дипломатических отношений, имеет огромное — разумеется, отрицательное — влияние на внутренний режим в стране.

15 августа 1932 г.

15. «Верно ли, что большевизм наказывает индивидуальный успех?»

Наиболее свободной ареной индивидуального успеха является биржа. Этой арены в СССР нет. Большевизм противодействует достижению индивидуального успеха путем эксплуатации других. Я не думаю, напр[имер], чтобы Порция, помешавшая Шейлоку использовать свой «индивидуальный успех» для получения фунта мяса Антонио[746], заслуживала порицания. Большевизм стремится личную корысть заместить другими, более высокими стимулами, которые и в буржуазном режиме занимают уже заметное место: забота о личной репутации, уважение к общественному мнению, альтруизм, дух соревнования и пр. Однако прийти к такому новому экономическому и нравственному порядку можно лишь путем длительного социального перевоспитания. Пока еще большевизм вынужден не только не препятствовать огульно индивидуальному успеху, но в известных пределах опираться на него (сдельная плата рабочего, зависимость дохода колхозника от его работы и пр.). Эти неизбежные противоречия переходного режима будут еще длиться многие годы.

16. «Верно ли, что советское государство производит поддельную монету с целью уменьшить инфляцию?»

Прошу прощенья: этот вопрос относится к области уголовной беллетристики.

17. «Верно ли, что советское государство убивает без суда в подземных погребах всех тех, кого оно подозревает в контрреволюционных тенденциях?»

Вряд ли кто-либо серьезно допускает, что Советы «убивают всех тех, кого подозревают». Можно обвинять Советы в жестоких репрессиях, но не в бессмысленных. Верно то, что в советском государстве имеются для государственных преступлений, рядом с обычным трибуналом, исключительные, негласные суды. Верно также и то, что под высшей мерой наказания советское уголовное уложение понимает расстрел, а не повешение и не посадку на электрический стул. Производится ли расстрел в погребе, это не меняет его зловещего характера. Не только во время революций, но и во время контрреволюций все правительства прибегают к исключительным судам и к смертной казни. А сколько было расстреляно — не на поле сражения, а по постановлению военных судов — всеми воюющими государствами за четыре с лишним года войны? Эта статистика, насколько знаю, еще не подведена. Между тем перед ее цифрами побледнели бы самые страшные цифры революций.

18. «Верно ли, что советское государство превращает тысячи своих граждан в пленников, отказывая им в паспортах?»

В Советском Союзе, как уже сказано, все еще царит в значительной мере режим осажденной крепости. Правительства других государств, не задумывающиеся отказывать советским гражданам в визах, — только в августе Голландия не допустила на свою территорию советскую делегацию антивоенного конгресса, — принимают в то же время, а некоторые и активно поддерживают, контрреволюционную эмиграцию. Так, напр[имер], — чтобы не возвращаться к недавнему прошлому, — то обстоятельство, что Япония поддерживает и вооружает на Д[альнем] Востоке белогвардейцев, несомненно увеличит число репрессий со стороны Советов. Но не правильно ли будет, по крайней мере в этом случае, сказать, что главная ответственность падает на Японию?

19. «Верно ли, что советское государство убивает тысячи зажиточных крестьян, отнимая у них их собственность и ссылая их, вместе с семьями, в дикие места?»

Верно то, что богатые крестьяне, живущие эксплуатацией деревни и противодействующие социалистическим мерам, нередко встречают суровый отпор со стороны власти. Так было и при переходе к коллективизации. Ни одна большая социальная реформа (напр[имер], уничтожение рабства) не обошлась без больших жертв. Социальные реформы большевизма глубже и радикальнее, чем перемены всех предшествующих революций. Оттого так упорно сопротивление и так свирепа борьба. Можно отвергать советскую революцию в целом, а тем самым и ее репрессии. Но кто принимает революцию, вынужден принимать ее последствия. Я принадлежу к тем, которые стоят на почве Октябрьской революции, и готов нести ответственность за все ее последствия, за все ее жестокости и даже за ее ошибки.

20. «Верно ли, что советское государство более беспощадно в деле ссылки и смертной казни по отношению к своим противникам, чем самый кровавый из царей?»

Ответ по существу уже дан выше. Преступления царей вовсе не однородны. Жестокости Ивана Грозного сопутствовали борьбе с боярским феодализмом, жестокости Петра Великого вытекали из стремления вырваться из варварской отсталости. Преступления Николая II состояли не в карах и жестокостях самих по себе, а в исторической бессмысленности этих жестокостей и кар. Переживший себя царизм отстаивал строй, основанный на рабстве, темноте, невежестве. Нет жертв, которые можно было бы счесть слишком высокими, чтоб вырвать народ из такого унизительного состояния.

21. «Верно ли, что советское государство секретно субсидирует группы в чужих странах для раздувания революции?»

22. «Верно ли, что советское государство субсидирует все коммунистические газеты в С[оединенных] Штатах?»

Нет, не верно. Но верно, что коммунистическая партия и профессиональные союзы СССР оказывают поддержку своим единомышленникам в ряде стран. Когда мы боролись с царизмом, то родственные или сочувственные нам политические организации в С[оединенных] Штатах и других странах оказывали нашей борьбе щедрую помощь. Съезду нашей партии, происходившему в 1907 году в Лондоне, одна из радикальных религиозных сект уступила свою церковь в качестве помещения. Один из лондонских либералов, т. е. членов правящей партии, дал на покрытие расходов нашего съезда взаймы три тысячи фунтов стерлингов[747]. Таких примеров можно привести сотни.

Получает ли американская компартия в настоящее время помощь от русской компартии на свою прессу и велика ли эта помощь, я не знаю, но вполне допускаю такую возможность. С точки зрения принципов интернационализма было бы непостижимо, если бы богатая организация одной страны не помогала своим единомышленникам в другой стране.

23. «Верно ли, что русская коммунистическая партия присваивает себе право диктовать политику коммунистическим партиям во всех других странах, вмешиваясь таким образом во внутренние дела и в управление других суверенных наций?»

Русская коммунистическая партия имеет несомненно очень большое, во многих отношениях решающее, влияние на политику других коммунистических партий. Я лично не думаю, что это влияние всегда благотворно; наоборот, я не раз за последние годы открыто критиковал его. Но видеть в международном влиянии определенных идей вмешательство во внутренние дела других стран — значит давать фактам явно ошибочное толкование. Можно ли сказать, напр[имер], что энциклики римского папы, обязательные для всех верующих католиков, представляют вмешательство во внут ренние дела тех стран, которые числят католиков среди своих граждан? Не являются ли американские фильмы, разносящие по всему миру вкусы, привычки и моральные критерии янки, орудием крайне могущественного «вмешательства» во внутреннюю жизнь суверенных наций? Обильная пропагандистская литература, которой снабжают меня в моем уединении на Принкипо различные американские религиозные организации, явно стремится не только спасти мою душу, но и сделать ее медиумом определенных религиозных и политических влияний. Считать ли программу большевизма или программу римского престола благотворной или вредной — это вопрос политических убеждений. Но пытаться перевести этот вопрос на дипломатические рельсы — задача безнадежная.

24. «Верно ли, что, в то время как Сталин и др[угие] лидеры по лучают для показу только несколько долларов в неделю, они занимают дворцы, пользуются дорогими автомобилями, получают роскошные одежды за счет государства и командуют не меньшей свитой слуг, чем великие князья при старом режиме?»

Несомненно, что известным должностям, помимо скромного жалованья, присвоены большие привилегии: секретари, автомобили и пр. Поскольку это вызывается интересами дела, такие преимущества не встречают возражений со стороны общественного мнения трудящихся масс. Что касается роскошных одежд и штата слуг, то это явное измышление. Разумеется, и в Советском Союзе встречаются злоупотребления своим положением. Но дело идет об исключениях, а не о правиле. В частности, упомянутый в вопросе Сталин ведет совершенно скромный образ жизни, как и все старые революционеры, прошедшие определенную школу и не чувствующие потребности менять свои вкусы и привычки.

25. «Каким образом советское правительство сможет продолжать после этого года платить за импорт из Германии, Англии, С[оединенных] Штатов и др[угих] стран ввиду того факта, что его векселя учитываются уже из 30 и 40 %, а его импорт превосходит его экспорт на сумму свыше ста миллионов долларов?»

26. «Каким образом Советская Россия сможет заплатить свой коммерческий долг Германии, который поднимается до 400 миллионов долларов и значительная часть которого подлежит уплате в этом году?»

Факт таков, что Советский Союз до сих пор был и остается безупречным должником. Он не пользуется ни мораториями, ни замороженными кредитами. Ростовщические проценты учета советских векселей говорят не о некредитоспособности Советов, а о силе враждебного давления извне на советское хозяйство: это есть блокада, переведенная на язык черной биржи.

Что мировой кризис и его административная свита (рост таможенных ставок, контингентирование, борьба против мнимого демпинга[748] и пр.) создают для Советского Союза, как экспортера, серьезные затруднения, совершенно неоспоримо. Однако заинтересованные английские наблюдатели и эксперты пришли к выводу, что нет основания, по крайней мере в течение ближайших двух-трех лет, опасаться со стороны СССР приостановки уплаты платежей (см. «Финаншал Ньюс»[749], 6 июня 1932 г.). Это не значит, разумеется, что банкротство наступит через три года: при нынешнем положении мирового хозяйства самые дальнозоркие люди не решаются заглядывать дальше двух-трех лет вперед.

Несколько сот миллионов долларов иностранных обязательств Советского Союза представляют с точки зрения общего роста производительных сил страны более чем скромную величину. Практически вопрос сводится к тому, смогут ли богатейшие капиталистические государства поглотить на соответственную сумму советское зерно, нефть, лес и пр. Иначе сказать: будет ли мировое хозяйство в ближайшие годы подниматься или, наоборот, гнить и распадаться? При самом скромном повышении конъюнктуры мировой рынок без всяких затруднений покроет советские кредиты советским экспортом. В случае же дальнейшего углубления кризиса надо ждать таких гигантских мировых катастроф, на фоне которых вопрос о сотне-другой миллионов долларов советского долга потеряет всякое значение.

Если бы заводы Америки и Европы работали сегодня полным ходом, уклонение от больших сделок со страной «социалистических химер» было бы еще объяснимо. Но когда заводы стоят и разрушаются, а рабочая сила изнашивается в бездействии и нужде, чудовищной бессмыслицей является отказ от развития экономических отношений, риск которых не выше, а ниже всякого другого коммерческого риска в нынешнюю эпоху хаоса и потрясений. Ибо, как ни относиться к монополии внешней торговли, неоспоримо одно: она дает полную возможность заранее согласовывать экспорт и импорт и, следовательно, обеспечивать платежи. В то же время она ставит все международные операции Советов под стеклянный колпак и позволяет контрагентам внимательно следить за состоянием советского расчетного баланса.

27. «Какова предполагаемая продукция советского хлопка в этом году и предположено ли какое-нибудь количество для экспорта?»

Прошлогодний урожай дал 24,4 миллиона пудов хлопкового волокна. В нынешнем году предполагалось собрать 33,1 миллиона пудов. В какой мере эта цифра будет достигнута, сейчас еще сказать нельзя. Во всяком случае, она не будет превзойдена.

Правительственное постановление от 18 июня 1929 года гласило: «К концу пятилетки не только освободить текстильную промышленность Союза от ввозимого заграничного хлопка, но и иметь необходимый резерв для дальнейшего расширения текстильной промышленности». Экспорт хлопка, следовательно, не предполагался. Из внутренних потребностей советского хозяйства он, во всяком случае, не вытекает. Страна испытывает острый товарный голод. Повышение продукции текстильной промышленности должно явиться одним из важнейших условий для достижения правильных экономических взаимоотношений между городом и деревней. Только под давлением потребностей импорта Советы могли бы оказаться вынуждены прибегнуть к экспорту хлопка. Наоборот, урегулирование вопросов коммерческого кредита Советов на международном рынке позволило бы Советам расширить собственную текстильную продукцию и надолго сняло бы вопрос о вывозе хлопка.

28. «Почему спустя 15 лет после ликвидации капиталистов советское правительство не дерзает позволить свободу операций, свободу речи, печати и собраний и выборы путем тайного голосования?»

Вопрос производил бы несравненно более сильное впечатление, если бы остальной мир эволюционировал за этот период в сторону свободы, демократии и добрососедских отношений. На самом деле возрастающая часть Европы стоит под разными видами диктатуры. Азия сотрясается грандиозной национальной и социальной борьбой. Южная Америка не выходит из конвульсий. К 15-му году республики высокоцивилизованная Германия установила диктатуру остэльбских баронов, на смену которой собирается стать фашистская диктатура. Наконец, — позволим себе присовокупить и это — никто по сю сторону океана не считает, что С[оединенные] Штаты стали демократичнее, свободолюбивее и гостеприимнее, чем были до великой войны. Между тем капитализм, на основе которого происходят ныне все эти процессы упадка свободы и демократии, существует не 15, а многие сотни лет.

Почему, — мы подходим здесь к тому же вопросу с другой стороны, — несмотря на то, что Советы существуют уже 15 лет, некоторые государства не хотят их признать? Разве один этот факт не усугубляет того тяжкого международного давления, которое испытывает на себе Советский Союз? И разве не ясно, что это давление крайне неблагоприятно отражается на внутреннем режиме Советов? Принкипо, 17 сентября 1932 г.

Ответы на вопросы редакции New York Times[750]

1. Чтобы ответить на первый вопрос, я должен опять расчленить два понятия: советский режим, т. е. режим диктатуры пролетариата, и сталинский режим, представляющий бюрократическое извращение советского режима. Во имя упрочения и развития советской системы я веду борьбу против сталинского режима.

2. Я никогда не говорил, что нынешняя стадия революции является «термидорианской». Историческое понятие термидора имеет очень определенное содержание: оно означает завершенный первый этап победоносной контрреволюции. Термидор в СССР не мог бы означать ничего другого, как приход к власти, хотя бы на первых порах, в полузамаскированной форме, буржуазии и, следовательно, крушение октябрьской революции. Нигде и никогда я не говорил, что октябрьская революция потерпела крушение. Эту мысль мне упорно приписывает пресса Сталина в целях, не имеющих ничего общего с интересами партии.

На самом деле я утверждал и утверждаю, что на фундаменте октябрьской революции сформировался могущественный слой бюрократии, в котором очень сильны активные и пассивные термидорианские тенденции. Однако до победы их еще далеко. Противодействие этим тенденциям состоит в борьбе за самостоятельность коммунистической партии, профессиональных союзов и Советов и за их бдительный контроль над бюрократией.

Этот взгляд ни в коем случае не сложился у меня после моей высылки из СССР; наоборот, он послужил причиной высылки: бюрократия не выносит покушений на ее командную роль.

Опасность термидорианских тенденций бюрократии была совершенно ясна Ленину. Он предостерегал против этой опасности в своей последней речи на XI съезде партии в 1922 году. Последняя моя беседа с Лениным была посвящена тому же вопросу. Ленин предложил мне союз с ним против бюрократизма, центром которого он считал, как и я, руководимый Сталиным аппарат партии^1. Вторая болезнь Ленина оборвала выполнение этого плана.

3. Вопрос об индустриализации, в частности о пятилетнем плане, был одним из главных пунктов борьбы между сталинской фракцией и левой оппозицией, к которой я принадлежу. До февраля 1928 года сталинская фракция считала необходимым опираться на крепкого крестьянина и отказывалась возлагать на него жертву в интересах индустриализации. Плановое начало подвергалось бюрократией посмеянию: «Мы зависим от дождя, а не от плана». В 1925 году я выпустил книгу «К капитализму или к социализму»[751], в которой доказывал, что, при правильном руководстве, промышленность может давать 20 % и более годового прироста. Сталин и Молотов считали эти цифры фантастическими и обвиняли левую оппозицию в «сверхиндустриализаторстве». Уже эти беглые исторические намеки достаточны для того, чтобы объяснить мое отношение к пятилетнему плану: я считаю его, несмотря на грубые ошибки руководства, вытекающие из бюрократической непредусмотрительности, величайшим шагом вперед в развитии не только СССР, но и человечества.

4. Вы поднимаете вопрос о социализме в отдельной стране? Неизбежность социализма вырастает исторически из того, что нынешние производительные силы человечества стали несовместимы не только с частной собственностью на средства производства, но и с нынешними национальными границами, особенно в Европе. Как средневековый партикуляризм стеснял развитие молодого капитализма, так достигший наивысшего развития капитализм задыхается в рамках национальных государств. Социализм не может укладывать производительные силы в прокрустово ложе национальных государств. Социалистическое хозяйство будет развиваться на основе мирового разделения труда, могучие предпосылки которого созданы капитализмом.

Советское хозяйственное строительство является в моих глазах частью будущего европейского, азиатского и мирового социалистического здания, а не самостоятельным национальным целым.

5. «Компромисс» между советской системой и капиталистической есть вопрос не будущего, а настоящего. Он уже сегодня является фактом, хотя и не очень устойчивым. Как дальше будут развиваться взаимоотношения между изолированным Советским Союзом и капиталистическим миром? Конкретные предсказания не легки. Но в общем я бы поставил такой гороскоп: европейский капитализм гораздо ближе к социалистической революции, чем Советский Союз — к национальному социалистическому обществу.

6. Советское правительство заинтересовано в поддерживании мирных отношений. Свою волю к миру советское правительство доказало и доказывает всеми теми способами, какие только могут быть в распоряжении правительства. Правда, в Париже считают, что предложение Советами всеобщего разоружения есть доказательство воинственных намерений Москвы[752] и, наоборот, отказ Франции встать на путь разоружения есть выражение ее миролюбивых намерений. Сообразно той же логике официозная французская печать считает, что вторжение […][753] Бандитами именуются не те, которые вторгаются в чужой дом, а те, которые защищают свой собственный. Но с этим трудно согласиться.

7, 8, 9. Нынешний экономический кризис является несомненным выражением того, что мировой капитализм пережил себя как система. Вопрос об исторических сроках его смены другой системой решается, разумеется, неодинаково для разных стран и особенно для разных частей света. Нынешней Европе нет выхода. Если автоматическая работа законов рынка и приведет через год-два к смягчению кризиса в Европе, то через сравнительно короткий срок он вернется с удвоенной силой. Производительные силы задыхаются в национальных клетках Европы. Дилетантский план г. Бриана объединить Европу не вышел и никогда не выйдет из лаборатории канцелярий и редакций[754]. Правящие классы лечат кризис дальнейшим экономическим раздроблением Европы, усилением протекционизма и милитаризма. В этих условиях я не вижу никаких перспектив для действительной стабилизации европейского капитализма.

10. Этот вопрос тесно связан с первыми двумя. Экономические успехи чрезвычайно усилили, разумеется, Советский Союз. Вместе с тем они чрезвычайно ослабили позиции сталинского аппарата. В этом нет никакого противоречия. Прежде всего для всех сознательных элементов населения СССР совершенно ясно, что успехи в области индустриализации и коллективизации стали возможны только потому, что сталинская бюрократия, наткнувшись вплотную на противодействие […][755] протежированного ей кулака, отказавшего государству в хлебе, вынуждена была усвоить и применять программу левой оппозиции. Сталин поступил с нашей программой так, примерно, как Брит[анский] […][756] Макдональд — с протекционистской программой Жозефа Чемберлена[757], жестоко разбитого в свое время на выборах. Сегодня Чемберлен (отец, а не сыновья) во всяком случае популярнее в Англии, чем Макдональд. Правда, Чемберлен давно сошел в могилу. Но главные деятели русской оппозиции живы. Раковский из Барнаула внимательно следит за всеми процессами в наст[оящее] […][758]

Вторая, еще более важная причина ослабления позиций сталинской бюрократии состоит в том, что экономические успехи чрезвычайно повысили не только численность русских рабочих, но также их культурный уровень, уверенность в своих силах и чувство независимости. Все эти черты плохо мирятся с бюрократической опекой. Между тем сталинский аппарат в борьбе за свое господство доводит бюрократический режим […][759]

Я особенно подчеркиваю это обстоятельство: экономические успехи, как это не раз бывало в истории, не укрепили, а, наоборот, подорвали позиции правящего слоя. Серьезные перемены в методах советского режима я считаю совершенно неизбежными, притом в более или менее близком будущем. Эти перемены будут означать удар по диктатуре сталинской бюрократии и несомненно расчистят путь для расцвета советской демократии на основах, заложенных октябрьской революцией.

11 и 12. Я думаю, что эти изменения сделают возможным и неизбежным возвращение левой оппозиции к активной работе в Советском Союзе.

13. 14. Сообщение о том, будто я призывал немецких коммунистов к поддержке правительства Брюнинга[760], разумеется, ложно. Такого рода план приписан мне сталинской печатью и подхвачен затем плохо разбирающимися журналистами. Я предлагал германским коммунистам проводить политику так наз[ываемого] единого фронта. Социал-демократия находится в антагонизме с национал-социалистами. Коммунисты должны предложить социал-демократии и руководимым ею профессиональным союзам программу совместной практической борьбы против наступления фашистов. Социал-демократические массы вполне искренно хотят вести такую борьбу. Если вожди откажутся, они себя скомпрометируют в глазах собственных масс. Если вожди согласятся, массы на практике пойдут дальше вождей и поддержат коммунистов. Надо уметь использовать разногласия в лагере противников и врагов. Только при такой гибкой политике можно подниматься со ступеньки на ступеньку вверх. Стратегия знает не только штурм, но и маневр.

Я нисколько не сомневаюсь, что германская коммунистическая партия, несмотря на сопротивление сталинской бюрократии, усвоит себе ту стратегию, благодаря которой большевизм только и мог прийти к власти.

15. Я думаю, что в результате нынешнего кризиса перевес американского капитализма над европейским еще более возрастет: так в результате каждого кризиса возрастает перевес крупного предприятия над мелким, треста над изолированным предприятием.

Однако неизбежный рост мировой гегемонии Соединенных Штатов внесет дальнейшие глубокие противоречия как в экономику, так и в политику великой американской республики. […][761] успех?»

Наиболее свободной ареной индивидуального успеха является биржа. Этой арены в СССР нет. Большевизм противодействует достижению индивидуального успеха путем эксплуатации других. Я не думаю, напр[имер], чтобы Порция, помешавшая Шейлоку использовать свой «индивидуальный» успех для получения фунта мяса Антонио, заслуживала порицания. Большевизм стремится личную корысть заместить другими, более высокими стимулами, которые в буржуазном режиме занимают уже заметное место: забота о личной репутации, уважение к общественному мнению, альтруизм, дух соревнования и пр. Однако прийти к такому новому экономическому и нравственному порядку можно лишь путем длительного социального перевоспитания. Пока еще большевизм вынужден не только не препятствовать огульно индивидуальному успеху, но в известных пределах опираться на него (сдельная плата рабочего, зависимость дохода колхозника от его работы и пр.). Эти неизбежные противоречия переходного режима будут еще длиться многие годы.

16. «Верно ли, что советское государство производит поддельную монету с целью уменьшить инфляцию?»

Прошу прощенья: этот вопрос относится к области уголовной беллетристики.

17. «Верно ли, что советское государство убивает без суда в подземных погребах всех тех, кого оно подозревает в контрреволюционных тенденциях?»

Вряд ли кто-нибудь серьезно допускает, что советы «убивают всех тех, кого подозревают». Можно обвинять советы в жестоких репрессиях, но не в бессмысленных. Верно то, что в советском государстве имеются для государственных преступлений, рядом с обычным трибуналом, исключительные, негласные суды. Верно также и то, что под высшей мерой наказания советское уголовное уложение понимает расстрел, а не повешение и не посадку на электрический стул. Производится ли расстрел в подвале или на пустыре, это не меняет его зловещего характера. Не только во время революций, но и во время контрреволюций все правительства прибегают к исключительным судам и к смертной казни. А сколько было расстреляно — не на поле сражения, а по постановлению военных судов — всеми воюющими государствами за четыре с лишним года войны? Эта статистика, насколько знаю, еще не подведена. Между тем перед ее цифрами побледнели бы самые страшные цифры революций.

18. «Верно ли, что советское государство превращает тысячи своих граждан в пленников, отказывая им в паспортах?»

В Советском Союзе, как уже сказано, все еще царит в значительной мере режим осажденной крепости. Правительства других государств, не задумывающиеся отказывать советским гражданам в визах, — только в августе Голландия не допустила на свою территорию советскую делегацию антивоенного конгресса, — принимают в то же время, а некоторые и активно поддерживают контрреволюционную эмиграцию. Так, напр[имер], чтобы не возвращаться к недавнему прошлому, — то обстоятельство, что Япония поддерживает и вооружает на Д[альнем] Востоке белогвардейцев, несомненно увеличит число репрессий со стороны Советов. Но не правильно ли будет, по крайней мере, в этом случае, сказать, что главная ответственность падает на Японию?

19. «Верно ли, что советское государство убивает тысячи зажиточных крестьян, отнимая у них их собственность и ссылая их, вместе с их семьями, в дикие места?»

Верно то, что богатые крестьяне, живущие эксплуатацией деревни и противодействующие социалистическим мерам, нередко встречают суровый отпор со стороны власти. Так было и при переходе к коллективизации. Ни одна большая социальная реформа (напр[имер], уничтожение рабства) не обошлась без больших жертв. Социальные реформы большевизма глубже и радикальнее, чем перемены всех предшествующих революций. Оттого так упорно сопротивление и так свирепа борьба. Можно отвергать советскую революцию в целом, а тем самым и ее репрессии. Но кто принимает революцию, вынужден принимать ее последствия. Я принадлежу к тем, которые стоят на почве октябрьской революции, и готов нести ответственность за все ее последствия, за все ее жестокости и даже за ее ошибки.

20. «Верно ли, что советское государство более беспощадно в деле ссылки и смертной казни по отношению к своим противникам, чем самый кровавый из царей?»

Ответ, по существу, уже дан выше. Преступления царей вовсе не однородны. Жестокости Иоанна Грозного сопутствовали борьбе с боярским феодализмом, жестокости Петра Великого вытекали из стремления вырваться из варварской отсталости. Преступления Николая II-го состояли не в карах и жестокостях самих по себе, а в исторической бессмысленности этих жестокостей и кар. Переживший себя царизм отстаивал строй, основанный на рабстве, темноте, невежестве. Нет жертв, которые можно было бы счесть слишком высокими, чтоб вырвать народ из такого унизительного состояния.

21. «Верно ли, что советское государство секретно субсидирует группы в чужих странах для раздувания революции?»

22. «Верно ли, что советское государство субсидирует все коммунистические газеты в С[оединенных] Штатах?»

Нет, не верно. Но верно, что коммунистическая партия и профессиональные союзы СССР оказывают поддержку своим единомышленникам в ряде стран. Когда мы боролись с царизмом, то родственные или сочувственные нам политические организации в С[оединенных] Штатах и других странах оказывали нашей борьбе щедрую помощь. Съезду нашей партии, происходившему в 1907 году в Лондоне, одна из радикальных религиозных сект уступила свою церковь в качестве помещения. Один из лондонских либералов, т. е. членов правящей партии, дал на покрытие расходов нашего съезда взаймы три тысячи фунтов стерлингов. Таких примеров можно привести сотни.

Получает ли американская компартия в настоящее время помощь от русской компартии на свою прессу и велика ли эта помощь, я не знаю, но вполне допускаю такую возможность. С точки зрения принципов интернационализма было бы непостижимо, если бы богатая организация одной страны не помогала своим единомышленникам в другой стране.

23. «Верно ли, что русская коммунистическая партия присваивает себе право диктовать политику коммунистическим партиям во всех других странах, вмешиваясь, таким образом, во внутренние дела и в управление других суверенных наций?»

Русская коммунистическая партия имеет, несомненно, очень большое, во многих отношениях решающее влияние на политику других коммунистических партий. Я лично не думаю, что это влияние всегда благотворно; наоборот, я не раз за последние годы открыто критиковал его. Но видеть в международном влиянии определенных идей вмешательство во внутренние дела других стран — значит давать фактам явно ошибочное толкование. Можно ли сказать, напр[имер], что энциклики римского папы, обязательные для всех верующих католиков, представляют вмешательство во внутренние дела тех стран, которые числят католиков среди своих граждан? Не являются ли американские фильмы, разносящие по всему миру вкусы, привычки и моральные критерии янки, орудием крайне могущественного «вмешательства» во внутреннюю жизнь суверенных наций? Обильная и пропагандистская литература, которою снабжают меня в моем уединении на Принкипо различные американские религиозные организации, явно стремится не только спасти мою душу, но и сделать ее медиумом определенных религиозных и политических влияний. Считать ли программу большевизма или программу римского престола благотворной или вредной — это вопрос политических убеждений; но пытаться перевести этот вопрос на дипломатические рельсы — задача безнадежная.

24. «Верно ли, что в то время, как Сталин и др[угие] лидеры получают для показу только несколько долларов в неделю, они занимают дворцы, пользуются дорогими автомобилями, получают роскошные одежды за счет государства и командуют не меньшей свитой слуг, чем великие князья при старом режиме?»

Несомненно, что известным должностям, помимо скромного жалованья, присвоены большие привилегии: секретари, автомобили и пр. Поскольку это вызывается интересами дела, такие преимущества не встречают протеста со стороны общественного мнения трудящихся масс. Что касается роскошных одежд и штата слуг, то это явное измышление. Разумеется, в Советском Союзе встречаются злоупотребления своим положением. Но дело идет об исключениях, а не о правиле. В частности, упомянутый в вопросе Сталин ведет совершенно скромный образ жизни, как и все старые революционеры, прошедшие определенную школу и не чувствующие никакой потребности менять свои вкусы и привычки.

25. «Каким образом советское правительство сможет продолжать после этого года платить за импорт из Германии, Англии, С[оединеных] Штатов и др[угих] стран ввиду того факта, что его векселя учитываются уже из 30 и 40 %, а его импорт превосходит его экспорт на свыше ста миллионов долларов?»

26. «Каким образом Советская Россия сможет заплатить свой коммерческий долг Германии, который поднимается до 400 миллионов долларов и значительная часть которого подлежит уплате в этом году?»

Факт таков, что Советский Союз до сих пор был и остается безупречным должником. Он не пользуется ни мораториями, ни замороженными кредитами. Ростовщические проценты учета советских векселей говорят не о некредитоспособности советов, а о силе враждебного давления извне на советское хозяйство: это есть блокада, переведенная на язык учета.

Что мировой кризис и его административная свита (рост таможенных ставок, контингентирование, борьба против мнимого демпинга и пр.) создают для Советского Союза, как экспортера, серьезные затруднения, совершенно неоспоримо. Однако заинтересованные английские наблюдатели и эксперты пришли к выводу, что нет основания, по крайней мере в течение ближайших двух-трех лет, опасаться со стороны СССР приостановки уплаты платежей (см. «Финаншал Ньюс», 6 июня 1932 г.). Это не значит, разумеется, что банкротство наступит через три года: при нынешнем положении мирового хозяйства самые дальнозоркие люди не решаются заглядывать дальше двух-трех лет вперед.

Несколько сот миллионов долларов иностранных обязательств Советского Союза представляют с точки зрения общего роста производительных сил страны более чем скромную величину. Практически вопрос сводится к тому, смогут ли богатейшие капиталистические государства поглотить на соответственную сумму советское зерно, нефть, лес и пр. Иначе сказать: будет ли мировое хозяйство в ближайшие годы подниматься или, наоборот, гнить и распадаться? При самом скромном повышении конъюнктуры мировой рынок без всяких затруднений покроет советские кредиты советским экспортом. В случае же дальнейшего углубления кризиса надо ждать таких гигантских мировых катастроф, на фоне которых вопрос о сотне миллионов долларов советского долга потеряет всякое значение.

Если бы заводы Америки и Европы работали сегодня полным ходом, уклонение от больших сделок со страной «социалистических химер» было бы еще объяснимо. Но когда заводы стоят и разрушаются, а рабочая сила изнашивается в бездействии и нужде, чудовищной бессмыслицей является отказ от развития экономических отношений, риск которых не выше, а ниже всякого другого коммерческого риска в нынешнюю эпоху хаоса и потрясений. Ибо, как ни относиться к монополии внешней торговли, неоспоримо одно: она дает полную возможность заранее обеспечивать платежи. В то же время она ставит все международные операции советов под стеклянный колпак и позволяет контрагентам внимательно следить за состоянием советского расчетного баланса.

27. «Какова предполагаемая продукция советского хлопка в этом году и предположено ли какое-нибудь количество для экспорта?»

Прошлогодний урожай дал 24,4 миллиона пудов хлопкового волокна. В нынешнем году предполагалось собрать 33,4 миллиона пудов. В какой мере эта цифра будет достигнута, сейчас еще сказать нельзя. Во всяком случае, она не будет превзойдена.

Правительственное постановление от 18 июня 1929 года гласило: «К концу пятилетки не только освободить текстильную промышленность Союза от ввозного заграничного хлопка, но и иметь необходимый резерв для дальнейшего расширения текстильной промышленности». Экспорт хлопка, следовательно, не предполагается. Из внутренних потребностей советского хозяйства он, во всяком случае, не вытекает. Страна испытывает острый товарный голод. Повышение продукции текстильной промышленности должно явиться одним из важнейших условий для достижения правильных экономических взаимоотношений между городом и деревней. Только под давлением потребностей импорта советы могли бы оказаться вынуждены прибегнуть к экспорту хлопка. Наоборот, урегулирование вопросов коммерческого кредита советов на международном рынке позволило бы советам расширить собственную текстильную продукцию и надолго сняло бы вопрос о вывозе хлопка.

28. «Почему спустя 15 лет после ликвидации капиталистов Советское правительство не дерзает позволить свободу операций, свободу речи, печати и собраний и выборы путем тайного голосования?»

Вопрос производил бы несравненно более сильное впечатление, если бы остальной мир эволюционировал за этот период в сторону свободы, демократии и добрососедских отношений. На самом деле возрастающая часть Европы стоит под разными видами диктатуры. Азия сотрясается грандиозной национальной и социальной борьбой. Южная Америка не выходит из конвульсий. К 15-му году республики высококвалифицированная Германия установила диктатуру остэльбских баронов, на смену которой собирается стать фашистская диктатура. Наконец, — позволим себе присовокупить и это, — никто по сю сторону океана не считает, что С[оединенные] Штаты стали демократичнее, свободолюбивее и гостеприимнее, чем были до великой войны. Между тем капитализм, на основе которого происходят ныне все эти процессы упадка свободы и демократии, существует не 15, а многие сотни лет.

Почему, — мы подходим здесь к тому же вопросу с другой стороны, — несмотря на то, что Советы существуют уже 15 лет, некоторые государства не хотят их признать? Разве один этот факт не усугубляет того тяжкого международного давления, которое испытывает на себе Советский Союз? И разве не ясно, что это давление крайне неблагополучно отражается на внутреннем режиме Советов.

Принкипо, 17 сентября 1932 г.

Письмо А.Д. Кауну

Дорогой Александр Давыдович!

Спасибо за весточку. Перспектива поездки в Чехословакию потерпела, как вы знаете из газет, крушение. У меня нет ни малейшего основания считать правительство Чехословацкой республики обязанным предоставить мне визу. Но я должен сказать, что у этих господ странная система отказывать в визе. Обратился я к ним по инициативе одного из министров. Я долго сопротивлялся, считая обращение безнадежным. Но меня уверяли, что в правительстве дело обстоит очень благоприятно. Я написал надлежащую бумажку. Через несколько месяцев они мне поставили определенные и точные условия. Я их столь же определенно и точно принял. Это было еще в феврале или в марте этого года. После того прошло опять несколько месяцев, занятых всякими формальными пустяками. Все канцелярские затруднения были по существу улажены. Визы Турции, Италии и Австрии были обеспечены — туда и обратно. После всех этих работ и хлопот, поисков и телеграфных расходов они заявили, что визы дать не могут. Огорчен я весьма мало и просто регистрирую все это, как политический эпизод.

Как показали выборы в штате Мэн[762], шансы демократов очень высоки. Республиканцы действуют биржевым ажиотажем. Этот ажиотаж в общем и целом подготавливает положительный перелом конъюнктуры. Но срок перелома нигде еще не написан. А главное, по пути к действительному промышленному торговому оживлению биржевой ажиотаж, чересчур забежавший вперед, должен непременно дать осечку. Сейчас многое зависит от того, произойдет ли эта осечка до президентских выборов или после них. Если до, то она сломит Гуверу позвоночник. Но даже и при затяжке повышательного движения биржи не исключена, хотя и менее обеспечена, победа демократов.

Луис Фишер[763] принадлежит к группе тех интернациональных журналистов, которые не участвуют в прямой травле против меня, наоборот, всячески обнаруживают свое «беспристрастие», но только для того, чтобы иметь возможность оказать тем большую услугу сталинской бюрократии. Эта последняя поняла, наконец, что грубиянские писания чиновников не производят впечатления на широкие круги читателей, и решила поэтому привлечь к делу беспристрастных и популярных писателей. С этой целью Эмиль Людвиг[764] был приглашен в Москву. Его новая книга есть, по существу, попытка ответа на мою автобиографию. Все эти «беспристрастные» пользуются самыми разнообразными «услугами» сталинской бюрократии. Помните, у Золя в его «Деньгах»[765] финансовая печать делится на две группы: продажную и честную; «честная стоит дороже». «Беспристрастные» тоже обходятся дороже. Но я не сомневаюсь, что истина проложит себе дорогу.

Крайне тревожный характер имеет экономическое и политическое положение в СССР. Что пятилетний план не выполнен в четыре года (фактически в четыре года и три месяца), это сейчас уже признается открыто в советской печати. Но суть не в сроке, ибо дело идет не о спорте. Суть — в страшно выросших и обострившихся диспропорциях, которые на всех участках приводят к прорывам и взрывам. Как ухватятся за надвинувшийся кризис буржуазные экономисты, либералы и пр., особенно если советский кризис совпадет с началом известного оживления на капиталистическом рынке?

Посылаю вам свежий номер «Бюллетеня».

Сердечный привет вашей жене и вам от всех нас.

21 сентября 1932 г.

Ответы на вопросы А. Филда по поводу статьи Л. Фишера

1. Что существование Советского Союза имеет международное революционное значение есть общее место, одинаково признаваемое и друзьями и врагами. Однако, несмотря на существование Советского Союза, пролетарская революция за 15 лет не победила ни в какой другой стране. В самой России пролетариат победил, несмотря на то что нигде не было советского государства. Для победы нужны не только известные объективные условия, внутренние и международные, но и определенный субъективный фактор: партия, руководство, стратегия. Разногласия наши со Сталиным имеют целиком стратегический характер. Достаточно сказать: если бы мы проводили в 1917 году политику Сталина, советского государства не было бы на свете.

2. Это утверждение Л. Фишера, как, впрочем, и ряд других, обнаруживает незнакомство его с теорией и историей большевизма. В 1917 году не было ни одного большевика, который считал бы возможным осуществление социалистического общества в отдельной стране, особенно в России. В Приложении к своей «Истории Октябрьской революции» (она должна выйти в ближайшем месяце у Саймона и Шустера) я даю подробный и строго документальный очерк взглядов большевистской партии на Октябрьскую революцию. Этот очерк, как я надеюсь, сделает раз навсегда невозможным приписывать Ленину теорию социализма в отдельной стране. Здесь ограничусь одной только ссылкой, имеющей, по-моему, решающий характер. Ленин умер в январе 1924 года. Через три месяца Сталин излагал в печати взгляды Ленина на пролетарскую революцию. Цитирую дословно: «…Свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма — организация социалистического производства — остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, — об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, — для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран…» Изложение этих мыслей Сталин заканчивает словами: «Таковы, в общем, характерные черты ленинской теории пролетарской революции» («Вопросы ленинизма», переведенные на многие языки).

Только к осени 1924 года Сталин обнаружил, что именно Россия, в отличие от других стран, может собственными силами построить социалистическое общество. «…Упрочив свою власть и поведя за собою крестьянство, — писал он в новом издании той же работы, — пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество». Может и должен! Провозглашение этой новой концепции заканчивается все теми же словами: «…Таковы, в общем, характерные черты ленинской теории пролетарской революции». На протяжении года Сталин приписал Ленину два прямо противоположных воззрения по основному вопросу социализма. Первая версия действительно являлась традицией партии. Вторая версия сложилась у Сталина лишь после смерти Ленина, в процессе борьбы с «троцкизмом».

3. Что называть непосредственной возможностью? В 1923 году положение в Германии было глубоко революционным. Но для победоносной революции не хватало правильной стратегии. На эту тему мною в свое время написана была работа «Уроки Октября», послужившая поводом к моему устранению из правительства. В 1925–1927 гг. революция в Китае была загублена ложной революционной стратегией сталинской фракции. Этому последнему вопросу посвящена моя книга «Проблемы китайской революции» («Пионир Паблишер», Нью-Йорк, 1932 г.)[766]. Совершенно ясно, что германская и китайская революции в случае победы изменили бы лицо Европы и Азии, а может быть, и всего мира. Еще раз: кто игнорирует проблемы революционной стратегии, тому лучше вообще не говорить о революции.

4 и 5. Такое утверждение возможно лишь при незнакомстве с историей борьбы между сталинской фракцией и левой оппозицией. Инициатива пятилетнего плана и ускоренной коллективизации принадлежала целиком левой оппозиции в непрестанной и острой борьбе со сталинизмом. Не имея возможности заниматься здесь обширными историческими справками, ограничусь одной иллюстрацией. Днепрострой по праву считается высшим достижением советской индустриализации. Между тем Сталин и его единомышленники (Ворошилов, Молотов и др.) за несколько месяцев до приступа к работам были решительными противниками Днепростроя. Цитирую по стенографическому отчету слова, сказанные Сталиным в апреле 1927 года на пленуме ЦК партии против меня, как председателя Комиссии по Днепрострою. «Речь идет… о том, чтобы поставить Днепрострой на свои собственные средства. А средства требуются тут большие, несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и… прогорел (смех)… Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наши промышленные планы должны сообразоваться с нашими ресурсами? А между тем тов. Троцкий явно не считается с этим решением съезда» (Стенограмма пленума, стр. 110).

Параллельно левая оппозиция в течение нескольких лет вела против сталинцев борьбу за коллективизацию. Только когда кулак отказал государству в хлебе, Сталин под давлением левой оппозиции совершил крутой поворот. В качестве эмпирика он дошел на новом пути до противоположной крайности, поставив задачей коллективизацию всего крестьянства и ликвидацию кулачества как класса в течение двух-трех лет и сократив вместе с тем пятилетний срок плана до 4-х лет. Левая оппозиция объявила новые темпы индустриализации непосильными, а ликвидацию кулачества как класса в течение трех лет — фантастической задачей. Если угодно, мы оказались на этот раз «менее радикальными», чем сталинцы. Революционный реализм стремится из каждой данной обстановки извлечь максимум, — в этом его революционность, — но в то же время он не позволяет ставить перед собой фантастические цели, — в этом его реализм.

6. Если коллективизация чрезмерно обгоняет техническое и культурное преобразование крестьянского хозяйства, то она неизбежно принимает административный характер. В этом случае она не искореняет частный капитализм в деревне, а включает его в свои рамки. Левая оппозиция требовала и требует приведения темпа коллективизации в соответствие с наличными техническими, экономическими и культурными ресурсами страны.

7. Это утверждение по меньшей мере запоздало. Внутренняя политика сталинской фракции совершает как раз сейчас новый поворот. Легализация частной торговли есть, во всяком случае, решительный шаг вправо.

8. Нынешние колхозы являются ареной борьбы капиталистических и социалистических тенденций. Легализация торговли, как и ряд других мер последнего времени, означают вынужденную уступку капиталистическим тенденциям. Видеть в этом поворот на путь капитализма было бы в корне неправильно. Но не менее легкомысленно говорить о полном искоренении капитализма. Борьба враждебных начал займет еще многие годы и разрешится в зависимости от того, как разрешится судьба мирового капитализма.

Если бы в России вообще не было больше опасности возврата назад, к капитализму, то ничем не был бы оправдан, замечу в частности, режим диктатуры. Фишер, по-видимому, об этом совсем не подумал.

9. Аутаркия[767] — идеал Гитлера, а не Маркса и Ленина. Социалистическое хозяйство не может отказаться от гигантских выгод мирового разделения труда: наоборот, оно доведет их до высшего развития. Однако речь идет сейчас не о будущем социалистическом обществе, уже достигшем внутреннего равновесия, а о данной, технически и культурно отсталой стране, которая в интересах индустриализации и коллективизации вынуждена как можно больше вывозить, чтобы как можно более ввозить.

10. Эта мысль явно противоречит мысли первого пункта. Не верно, что одно лишь существование Советского Союза способно обеспечить победу революции в других странах. Но столь же неверно, что революция назревает и разрешается только на национальной почве. К чему тогда вообще Коммунистический Интернационал?

11. Непонятное недоразумение! Сталин осенью 1923 года удерживал германскую компартию от наступательной стратегии. Я, наоборот, в речах, статьях и на совещаниях Коминтерна доказывал своевременность смелого революционного наступления. И Сталин, и я «вмешивались», таким образом, в немецкие дела, но наше вмешательство шло по прямо противоположным направлениям. А мои слова Кингу[768]? Отвечая на вопрос американского сенатора, я подчеркнул, что как правительство мы, разумеется, не вмешиваемся в гражданскую войну в Германии. Я считал тогда и считаю теперь, что нельзя отождествлять Коминтерн с советским правительством, как нельзя, например, отождествлять Таммани Холл[769] с нью-йоркским муниципалитетом. К вопросу о моих стратегических разногласиях со Сталиным в 1923 году мой ответ сенатору Кингу не имеет ни малейшего отношения.

Попытка противопоставить «ответственное» заявление члена правительства безответственным заявлениям писателя есть филистерство. Занятия с рабочим кружком из десяти человек я считаю таким же ответственным делом, как руководство революционной армией в 5 300 000 душ.

12. Видеть в так называемой политике единого фронта «меньшевизм» можно, только если не знать азбуки вопроса. В 1905 и в 1917 году большевики вместе с меньшевиками и эсерами — и в то же время в борьбе против них — строили Советы. В конце августа 1917 г. мы заключили с меньшевиками и эсерами соглашение против Корнилова: дело шло о единстве боевых действий в строго определенных границах, для строго определенных целей, при полной политической независимости каждого из временных союзников. Эта тактика, которую я вместе с Лениным проводил на III и IV конгрессах Коминтерна и которая закреплена в соответственных резолюциях, остается, по моему убеждению, обязательной и сегодня.

13. Теория перманентной революции — в противовес теории социализма в отдельной стране — признавалась всей большевистской партией в 1917—19 гг. Только поражение пролетариата в Германии в 1923 году послужило решительным толчком к созданию сталинской теории национального социализма. Теория перманентной революции, впервые сформулированная мною в 1905 году, вовсе не связана с определенными сроками революционных событий: она вскрывает лишь мировую обусловленность революционного процесса.

14. Советское государство не нуждается ни в иллюзиях, ни в подкрашивании. Оно может иметь лишь тот мировой авторитет, который подтверждается фактами. Чем яснее и глубже мировое общественное мнение, прежде всего мнение трудящихся масс, будет понимать противоречия и трудности социалистического развития изолированной страны, тем выше оно будет ценить достигнутые результаты. Чем меньше оно будет отождествлять основные методы социализма с зигзагами и ошибками советской бюрократии, тем меньше будет опасности того, что при неизбежном обнаружении ошибок и их последствий падет авторитет не только данной правящей группы, но и рабочего государства в целом. Советскому Союзу нужны мыслящие и критические друзья, т. е. такие, которые не только способны петь гимны в период успехов, но и не дрогнут в час неудач и опасностей. Журналисты типа Фишера выполняют прогрессивную работу, защищая Советский Союз от клевет, злобных вымыслов и предрассудков. Но эти господа выходят за пределы своей миссии, когда пытаются преподавать нам уроки преданности советскому государству. Если бы революционеры так почтительно склонялись перед тем, что уже создано, завоевано и существует, на свете не было бы революций. Если бы мы боялись говорить об опасностях, мы никогда не одержали бы над ними победы. Если бы мы закрывали глаза на темные стороны созданного нами рабочего государства, мы никогда не пришли бы к социализму.

Принкипо, 30 сентября 1932 г.

Письмо болгарским сторонникам

Дорогие товарищи!

Пишу не для печати. № 27 «Освобождения», несомненно, обнаруживает расширение редакционного штаба — к выгоде для газеты. С интересом читал передовицу «Тежката и сериозна задача»[770]. Разумеется, я с содержанием статьи вполне согласен. Мне кажется лишь, что необходимо было бы в заключение статьи указать на интернациональные перспективы и на политику Коминтерна в целом. Завоевание власти пролетариатом в Болгарии может быть только этапом балканской революции, которая, в свою очередь, чрезвычайно зависит от того, что сейчас делается в Германии и во Франции. В Германии Коминтерн изо всех сил облегчает дело реакции. Во Франции компартия слабеет и распадается. Это значит: политика Коминтерна создает для болгарской революции крайне неблагоприятную международную обстановку. Именно поэтому наша борьба против тесняцко-бюрократического руководства Работнической партии в Болгарии неразрывно связана с нашей борьбой против политики руководящей фракции Коминтерна.

Я не сомневаюсь, что у нас на этот счет нет ни малейшего разногласия. Мне казалось лишь, что в тех случаях, когда мы ставим теоретически проблему завоевания власти, нам важно показать, что перманентный характер революции не есть абстракция, а весьма реальный исторический факт.

Посылаю вам при сем свое Предисловие к польскому изданию ленинской работы о «детской болезни левизны»[771]. Может быть, в том или другом виде вам статья пригодится (если не вся, то в той части, которая говорит об амстердамском конгрессе).

Сведения из СССР говорят о чрезвычайном росте недовольства, об оживлении всех видов оппозиции в ВКП и об усилении сталинских репрессий.

6 октября 1932 г.

Письмо А. Филду

Дорогой Филд!

Вы предприняли попытку внести немного ясности в вопрос о борьбе между фракцией Сталина и той фракцией большевизма, к которой я принадлежу. Это нелегкая задача. СССР имеет, к счастью, на свете много друзей. Немало друзей имеет также и сталинская фракция. Одни дружат с нею, как с представительницей советского государства, несмотря на ее бюрократический характер. Другие дружат с нею, как с правящей бюрократией, несмотря на революционный характер советского государства. Ясно, что те и другие друзья имеют очень различную политическую и моральную ценность, и в трудные дни они могут оказаться по разные стороны баррикады. Есть, наконец, категория и таких друзей, которые сочувствуют всему хорошему и даже революционному при условии, чтобы оно уже сегодня располагало силой. По всем этим дружественным каналам сталинская бюрократия ввела в мировой обиход относительно «троцкизма» неисчислимое количество легенд, которые гораздо меньше вредят оппозиции, чем самому советскому государству. Революция не нуждается в фикциях, вымыслах и мифах. Правда бывает иногда горьковата на вкус. Но в конце концов она всегда идет угнетенным классам на пользу.

Ваша статья, написанная с полным знанием литературы вопроса, несомненно, может послужить устранению сознательной и бессознательной путаницы. Именно поэтому я с полной готовностью ответил на поставленные вами вопросы. Я не сомневаюсь, что в Америке найдется журнал с достаточно широкими политическими интересами, чтобы дать место вашей статье. Со своей стороны буду с величайшим интересом ждать, что скажут противники по поводу опровергнутых вами вымыслов и установленных фактов.

7 октября 1932 г.

Письмо болгарским сторонникам

Дорогие товарищи!

В дополнение к своему последнему письму я хотел в двух словах высказаться по поводу лозунга «Рабоче-крестьянское правительство». Разумеется, это не научный термин, и он очень легко может стать орудием политического шарлатанства. Но в известном смысле, в известных странах, при известных обстоятельствах этот термин вполне законен, как популярный псевдоним диктатуры пролетариата. Марксисты не раз писали, что диктатура пролетариата есть подлинно народное или подлинно национальное правительство. В странах, где подавляющее большинство населения — крестьяне, можно с полным правом сказать, что диктатура пролетариата есть подлинное и притом единственно возможное «рабоче-крестьянское правительство».

На другой день после переворота Ленин предложил назвать большевистское правительство «рабоче-крестьянским». Он при этом сам отмечал, что в таком названии, на первый взгляд, как будто есть эсеровский оттенок; но суть в том, пояснял он, что у эсеров рабоче-крестьянское правительство означало какое-то туманное демократическое пятно, а у нас оно означает диктатуру пролетариата, ведущего за собою крестьянство.

Преступление эпигонов не в том, конечно, что они употребляют термин «рабоче-крестьянское правительство», а в том, что они создают фикцию особой рабоче-крестьянской диктатуры, социально и политически отличающейся от диктатуры пролетариата.

Сведения о болгарских эмигрантах в СССР я постараюсь получить, хотя это совсем нелегко.

Вы, конечно, знаете уже об исключении Зиновьева и Каменева из партии. Тот факт, что капитулянтские группировки не выдержали и поднялись с протестом[772], имеет очень большое симптоматическое значение: он свидетельствует об остроте кризиса.

Вы знаете, конечно, что Раковскому прибавили три года ссылки и что вообще репрессии против левой оппозиции снова приняли бешеный характер.

Как только выйдет «Октябрьская революция» на русском языке (в двух частях), вы ее немедленно получите.

Ваша организационная слабость вполне объясняется обстановкой. Острота кризиса, объективная безвыходность положения дали сильный толчок в сторону крайней левой партии, т. е. Р[абочей] п[артии]. Число подаваемых за нее голосов бурно растет[773]. Этот факт сам по себе должен давать политическое удовлетворение революционным элементам и делать их внимательными к вопросам революционной стратегии и тактики. Но от этих вопросов нельзя все же отделаться словами. Поверхностное удовлетворение чисто избирательными успехами продержится недолго. Сам рост партии ставит перед ней стратегические проблемы и требует от партийной мысли углубленной работы.

Будущее левой оппозиции еще целиком впереди.

С крепким товарищеским приветом.

13 октября 1932 г.

P. S. Посылаю маленькую заметку к 15-летнему юбилею СССР[774] и циркулярное письмо Гурова по поводу Милля[775]. Последнее не для печати, а для внутреннего употребления.

Редакции «Милитант»

Дорогие друзья!

Я опасаюсь, что мой привет к четырехлетию «Милитант» прибудет с некоторым запозданием. От этого привет не будет менее горяч. Все ваши друзья по сю сторону океана высоко ценят ту работу, которую вы выполнили за этот долгий и в то же время короткий срок.

Можем ли мы считать себя удовлетворенными результатами произведенной работы? Вопрос этот касается, разумеется, не только С[оединенных] Штатов, но и всех других стран, где живут и борются наши единомышленники. Ответить на этот вопрос не так просто. Левая оппозиция нигде еще не стала массовым движением. Но она везде сплотила революционное ядро, которое знает, чего хочет. Именно в этой области заслуги «Милитант» очень высоки.

Еще не так давно правая оппозиция казалась в ряде стран гораздо более крепкой и внушительной, чем левая. Мы исходили с самого начала из того, что правая группировка должна будет эволюционировать в сторону социал-демократии, отдавая часть своих элементов нам или официальному центризму. Развитие последнего года окончательно подтвердило этот прогноз. В Германии брандлерианцы раскололись, отдав внушительное меньшинство САП, т. е. левой социал-демократии. В Чехословакии правая оппозиция перешла к социал-демократии; меньшинство революционных элементов, под руководством т. Нойрата[776], примкнуло к нам. В Швеции правая оппозиция сближается с социал-демократией в то время, как среди лучшей части рабочих крепнут симпатии к левой оппозиции. Насколько можно судить отсюда, группа ловстонистов в Америке вряд ли может похвалиться успехами. Их официальный орган характеризуется прежде всего растерянностью. Эти люди не знают, чего хотят, и вряд ли способны предвидеть, к какому берегу прибьет их первая сильная волна.

В лагере официального коммунизма не меньшая растерянность. Резолюции XII пленума ИККИ[777] представляют ужасающее свидетельство о бедности, выданное руководством Коминтерна себе самому. Несмотря на исключительные условия экономического кризиса и полной международной безвыходности империализма, коммунизм почти не движется вперед. В некоторых странах (Германия, Болгария) он регистрирует известные чисто парламентские успехи, которые не находятся, однако, ни в каком соответствии с размахом социального кризиса. В других странах коммунизм отступает перед социал-демократией во всех областях рабочего движения (Франция, Чехословакия). Во всех странах без исключения кадры официального коммунизма крайне неудовлетворены, дезориентированы, разбиты на отдельные враждующие клики.

Наиболее угрожающий характер имеет состояние официального партийного аппарата в СССР. Никто по существу не верит там более руководству, которое само окончательно утратило доверие к себе. Все, что есть в партии мыслящего и революционного, поворачивает голову в сторону левой оппозиции. Те силы, на которые Сталин опирался против нас, все больше поворачивают в сторону термидора. Положение в Советской республике страшно трудное и ответственное. В политическом хаосе, в который центристская бюрократия ввергнула партию, одна лишь левая оппозиция знает, чего хочет.

Политическая жизнь С[оединенных] Штатов явно подошла к поворотному пункту. В ближайшие годы обнаружится, что, когда Гераклит Темный говорил: «Все течет, все меняется», он имел в виду также и республику Гувера — Рузвельта. Старые традиции, понятия, предрассудки пойдут на слом. Через период буржуазной идейной смуты классы американского общества создадут себе новую, более современную идеологию. Крепкое революционное ядро, спаянное единством доктрины и политического метода, окажется призванным в такой период сыграть крупную роль. Заслуга «Милитанта» в создании такого ядра. Тем горячее мой привет!

Ваш Л. Троцкий

Принкипо, 1 ноября 1932 г.

Что такое Октябрьская революция?[778]

Вступление

Уважаемые слушатели!

Позвольте с самого начала выразить искреннее сожаление по поводу того, что перед копенгагенской аудиторией я не имею возможности выступить на датском языке. Не знаю, потеряют ли от этого что-либо слушатели. Что касается докладчика, то незнание датского языка лишает его, во всяком случае, возможности следить непосредственно, по первоисточникам и в оригинале за скандинавской жизнью и скандинавской литературой. А это большая потеря!

Немецкий язык, к которому я вынужден прибегнуть, силен и богат. Но мой немецкий язык достаточно ограничен. Изъясняться с необходимой свободой по сложным вопросам можно лишь на родном языке. Я вынужден поэтому заранее просить снисхождения аудитории.

В первый раз я был в Копенгагене на международном социалистическом конгрессе[779] и увез с собою лучшие воспоминания о вашем городе. Это было почти четверть века тому назад. В Бельте[780] и фиордах с того времени много раз сменялась вода. Не только вода. Война перебила позвоночник старому европейскому континенту. Реки и моря Европы унесли с собой немало людской крови. Все человечество, особенно европейское, прошло через тяжкие испытания, стало суровее и угрюмее. Все виды борьбы стали ожесточеннее. Мир вступил в эпоху великого поворота. Его крайними выражениями являются войны и революции.

Прежде чем перейти к теме доклада — революции, — я считаю своим долгом выразить благодарность устроителям этого собрания, копенгагенской организации социал-демократического студенчества. Я выражаю эту благодарность как политический противник. Мой доклад преследует, правда, научно-исторические задачи, а не политические. Но невозможно говорить о революции, из которой вышла советская республика, не занимая политической позиции. В качестве докладчика я остаюсь под тем самым знаменем, под которым стоял как участник революционных событий.

До войны большевистская партия принадлежала к международной социал-демократии. 4 августа 1914 года голосование германской социал-демократии за военный бюджет[781] положило раз навсегда конец этой связи и открыло эру непрерывной и непримиримой борьбы большевизма с социал-демократией. Значит ли это, что организаторы настоящего собрания, приглашая меня в качестве докладчика, совершили ошибку? Судить об этом аудитория сможет лишь после доклада. В оправдание того, что я принял приглашение сделать сообщение о русской революции, позволю себе сослаться на то, что в течение 35 лет моей политической жизни тема революции составляла практический и теоретический стержень моих интересов и моих действий. Четыре года моего проживания в Турции были посвящены главным образом исторической разработке проблем русской революции. Может быть, это дает мне некоторое право надеяться, что не только друзьям и единомышленникам, но и противникам мне удастся хоть отчасти помочь лучше понять некоторые стороны революции, ранее ускользавшие от их внимания. Во всяком случае, задача моего доклада: помочь понять. Я не собираюсь ни проповедовать революцию, ни призывать к ней. Я хочу объяснить ее. Не знаю, имелась ли на скандинавском Олимпе особая богиня мятежа. Вряд ли! Во всяком случае, мы не будем сегодня обращаться к ее покровительству. Мы поставим наш доклад под знак Снотры[782], старой богини познания. Невзирая на страстную драматичность революции как живого процесса, мы постараемся подойти к ней с бесстрастием анатомов. Если в результате доклад станет более пресным, слушателям придется с этим так или иначе примириться.

Объективные и субъективные факторы революции

Начнем с нескольких элементарных социологических положений, которые всем вам, несомненно, известны, но которые нам необходимо освежить в нашей памяти при подходе к такому сложному явлению, как революция.

Человеческое общество есть исторически вырастающая кооперация в борьбе за существование и за обеспеченность преемственности поколений. Характер общества определяется характером его хозяйства. Характер хозяйства определяется орудиями труда.

Каждой большой эпохе в развитии производительных сил отвечает определенный социальный режим. Каждый социальный режим обеспечивал до сих пор огромные преимущества господствующему классу.

Уже из сказанного ясно, что социальные режимы не вечны. Они возникают исторически, чтобы стать затем оковами прогресса. «Alles was entsteht ist wert dass es zu Grunde geht» (Все, что возникает, достойно гибели… Гете)[783].

Но ни один правящий класс не выходил еще в отставку добровольно и мирно. В вопросах жизни и смерти доводы разума еще никогда не заменяли доводов силы. Может быть, это печально, но это так. Не мы строили этот мир. Приходится брать его таким, как он есть.

Революция означает, следовательно, смену социальных режимов. Она передает власть из рук одного класса, исчерпавшего себя, в руки другого класса, восходящего. Восстание представляет наиболее критический и острый момент в борьбе двух классов за власть. Восстание может лишь в том случае привести к действительной победе революции и установлению нового режима, если оно опирается на прогрессивный класс, способный объединить вокруг себя подавляющее большинство народа.

В отличие от естественно-исторических процессов революция совершается людьми и через людей. Но и в революции люди действуют под влиянием социальных условий, не ими свободно избранных, а перешедших к ним от прошлого и властно определяющих их путь. Именно поэтому, и только поэтому революции закономерны.

Человеческое сознание не пассивно отражает объективные условия, а активно реагирует на них. В известные моменты эта реакция принимает массовый, напряженный, страстный характер. Опрокидываются барьеры права и барьеры силы. Активное вмешательство масс в события составляет необходимейший элемент революции.

Но и самая бурная активность может остаться в стадии демонстрации, мятежа, не поднявшись до уровня революции. Восстание должно привести к низвержению господства одного класса и замене его другим. Только тогда мы имеем завершенную революцию.

Массовое восстание не есть, таким образом, изолированное предприятие, которое можно вызвать по произволу. Оно представляет объективно обусловленный момент в развитии революции, как и революция есть объективно обусловленный процесс в развитии общества. Но когда условия восстания налицо, нельзя пассивно дожидаться с раскрытым ртом: «в делах людских, — как знал Шекспир, — есть свой прилив и свой отлив»[784].

Чтобы смести переживший себя режим, прогрессивный класс должен понимать, что его час пробил, и должен поставить себе целью завладение властью. Здесь открывается поле сознательной революционной деятельности, в которой предвиденье и расчет соединяются с волей и дерзанием. Другими словами: здесь открывается поле деятельности партии.

Революционная партия сосредоточивает в себе отбор прогрессивного класса. Без партии, способной правильно ориентироваться в обстановке, оценивать ход и ритм событий и своевременно завоевать доверие масс, победа пролетарской революции невозможна. Таково взаимоотношение объективных и субъективных факторов революции и восстания.

Замечание в сторону

В диспутах, как вы знаете, противники, особенно теологи, нередко пытаются скомпрометировать научную истину, сознательно доводя ее до абсурда. Этот прием так и называется в логике: reductio ad absurdum[785]. Мы попробуем противоположный путь, т. е. примем за точку исхода абсурд, чтобы тем вернее подойти к истине. Когда речь идет о революции, на недостаток в абсурдах жаловаться, во всяком случае, не приходится. Возьмем наиболее яркий и свежий.

Итальянский писатель Малапарте[786], нечто вроде фашистского теоретика — существуют и такие, — выпустил не так давно книгу о «Технике государственного переворота»[787]. Автор отводит, разумеется, немалое число страниц своего «исследования» Октябрьскому перевороту.

В отличие от «стратегии Ленина», которая связана с социальными и политическими условиями России 1917 года, «тактика Троцкого, — по словам Малапарте, — напротив, не связана с общими условиями страны». Это главная идея труда! Малапарте заставляет Ленина и Троцкого вести на протяжении своей книги многочисленные диалоги, в которых оба собеседника вместе обнаруживают ровно столько глубокомыслия, сколько природа отпустила самому Малапарте. На соображения Ленина о социальных и политических предпосылках переворота Малапарте поручает воображаемому Троцкому отвечать буквально: «Ваша стратегия требует слишком много благоприятных обстоятельств: инсуррекция[788] не нуждается ни в чем. Она довлеет самой себе». Вы слышали: «инсуррекция не нуждается ни в чем!» Это и есть, уважаемые слушатели, тот самый абсурд, который должен нам помочь подойти к истине. Автор настойчиво повторяет, что в октябре победила не стратегия Ленина, а тактика Троцкого. Эта тактика и сейчас угрожает, по его словам, спокойствию европейских государств. «Стратегия Ленина, — я цитирую дословно, — не составляет непосредственной опасности для правительств Европы. Актуальной и притом перманентной опасностью для них является тактика Троцкого». Еще конкретнее: «поставьте Пуанкаре на место Керенского, — и большевистский государственный переворот октября 1917 года удастся так же хорошо». Трудно поверить, что подобная книга переведена на многие языки и принимается всерьез!

Тщетно стали бы мы допытываться, для чего вообще нужна «стратегия Ленина», зависящая от исторических условий, если «тактика Троцкого» разрешает ту же задачу при всякой обстановке. И почему так редки счастливые революции, если для совершения их достаточно нескольких технических рецептов?

Приводимый фашистским писателем диалог между Лениным и Троцким есть, по смыслу, как и по форме, нелепый вымысел — с начала до конца. Таких вымыслов гуляет по свету вообще немало. В Мадриде, например, печатается сейчас под моим именем книга «Жизнь Ленина», за которую я так же мало ответственен, как и за тактические рецепты Маларпате. Мадридский еженедельник Estampa перепечатал из мнимой книги Троцкого о Ленине целые главы, заключающие отвратительные оскорбления памяти человека, которого я ценил и ценю неизмеримо выше, чем кого-либо из своих современников.

Но предоставим фальсификаторов их участи. Старик Вильгельм Либкнехт[789], отец незабвенного борца и героя Карла Либкнехта, любил говаривать: революционному политику нужно запастись толстой кожей. Доктор Штокман[790] еще выразительнее рекомендовал всякому, кто намерен идти вразрез с общественным мнением, не надевать новых штанов. Примем к сведению оба благих совета и вернемся к теме доклада.

Постановка проблемы Октябрьской революции

Какие вопросы возбуждает Октябрьский переворот у мыслящего человека?

1. Почему и как эта революция произошла? Конкретнее: почему пролетарская революция победила в одной из наиболее отсталых стран Европы?

2. Что дала Октябрьская революция?

И наконец:

3. Оправдала ли она себя?

На первый вопрос — о причинах — можно ответить более или менее исчерпывающе уже теперь. Я попытался это сделать в своей «Истории революции». Здесь я могу формулировать только главные выводы.

Тот факт, что пролетариат пришел впервые к власти в столь отсталой стране, как бывшая царская Россия, лишь на первый взгляд выглядит загадочным; на самом деле он вполне закономерен. Его можно было предвидеть, и он был предвиден. Более того: на предвидении этого факта революционеры-марксисты задолго до решающих событий строили свою стратегию.

Первое и самое общее объяснение: отсталая Россия — только часть мирового хозяйства, только элемент мировой капиталистической системы. В этом смысле Ленин исчерпывал загадку русской революции лапидарной формулой: «цепь порвалась в слабейшем звене».

Яркая иллюстрация: великая война, выросшая из противоречий мирового империализма, втянула в свой водоворот страны разного уровня, но предъявляла одинаковые требования всем участникам. Ясно: тяготы войны должны были оказаться особенно непосильными для наиболее отсталых. Россия вынуждена была первой сойти с поля. Но для того чтобы вырваться из войны, русский народ должен был опрокинуть господствующие классы. Так военная цепь порвалась на слабейшем звене.

Однако война — не внешняя катастрофа, как землетрясение, а продолжение политики другими средствами. В войне лишь ярче проявились основные тенденции империалистской системы «мирного» времени. Чем выше мировые производительные силы, чем напряженнее мировая конкуренция, чем острее антагонизмы, чем бешенее гонка вооружений, тем труднее слабым участникам. Именно поэтому слабые занимают первые места в очереди крушений. Цепь мирового капитализма всегда имеет тенденцию порваться на слабейшем звене.

Если бы в результате каких-либо чрезвычайных и чрезвычайно неблагоприятных условий — скажем, победоносной военной интервенции извне или непоправимых ошибок самой советской власти — на необъятной территории Советов воскрес русский капитализм, с ним вместе неизбежно воскресла бы его историческая несостоятельность, и он снова стал бы вскоре жертвой тех самых противоречий, которые взорвали его в 1917 году.

Никакие тактические рецепты не вызвали бы к жизни Октябрьскую революцию, если бы Россия не несла ее во чреве своем. Революционная партия может, в конце концов, претендовать только на роль акушера, которому приходится прибегнуть к кесареву сечению.

Понятие исторической отсталости

Мне могут возразить: ваши общие соображения удовлетворительно объясняют, почему потерпела крушение старая Россия, в которой отсталый капитализм при нищем крестьянстве возглавлялся паразитическим дворянством и прогнившей монархией. Но в притче о цепи и слабейшем звене нет все же ключа к главной загадке: каким образом могла в отсталой стране победить социалистическая революция?

Крушение старой России должно было, на первый взгляд, скорее превратить страну в капиталистическую колонию, чем социалистическое государство. История знает немало примеров упадка стран и культур вместе с крушением старых классов, для которых своевременно не оказалось прогрессивной смены.

Возражение очень интересно; оно подводит нас к центральному узлу всей проблемы. Однако возражение все же ошибочно; я сказал бы, что оно внутренне диспропорционально. Оно происходит, с одной стороны, из крайне преувеличенного представления об отсталости России; с другой стороны, из теоретически ложного представления о самом явлении исторической отсталости.

В противовес анатомии и физиологии психология, индивидуальная и коллективная, отличается чрезвычайной гибкостью и эластичностью: в этом и состоит аристократическое преимущество человека над его ближайшими зоологическими сородичами, вроде обезьян. Емкая и глубокая психика, как необходимое условие исторического прогресса, придает так называемым социальным «организмам», в отличие от действительных, т. е. биологических организмов, чрезвычайную неустойчивость внутренней структуры. В развитии наций и государств, особенно капиталистических, нет ни однородности, ни равномерности. Разные этапы культуры, даже полюсы ее, сближаются и сочетаются нередко в жизни одной и той же страны.

Будем помнить, уважаемые слушатели, что историческая отсталость есть понятие относительное. Раз есть отсталые страны и страны передовые, значит, есть и взаимодействие между ними, есть давление передовых стран на отсталые, есть необходимость для отсталой страны подражать передовым, заимствовать у них — технику, науку и пр. Так создается комбинированный тип развития; черты отсталости сочетаются с последним словом мировой техники и мировой мысли. Наконец, чтобы вырваться из отсталости, исторически запоздалые страны вынуждены иногда забегать вперед.

В этом смысле можно сказать, что Октябрьская революция явилась для народов России героическим средством преодолеть свое экономическое и культурное варварство.

Социальная структура дореволюционной России

Но перейдем от этих историко-философских, может быть, слишком абстрактных обобщений к более конкретной постановке того же вопроса в разрезе живых экономических фактов. Отсталость России начала XX века бесспорнее всего выражалась в том, что индустрия занимала в ней мало места по сравнению с сельским хозяйством, город — по сравнению с деревней; пролетариат — по сравнению с крестьянством. В целом это означало низкую производительность национального труда. Достаточно сказать, что накануне войны, когда царская Россия достигла высшей точки своего благосостояния, народный доход на душу населения был в 8—10 раз ниже, чем в С[оединенных] Штатах. Таков выраженный числом размах отсталости, если применительно к отсталости допустимо слово «размах».

Но в то же время закон комбинированного развития выступает в области хозяйства на каждом шагу, в самых простых и в наиболее сложных проявлениях. Почти не имея шоссейных дорог, Россия оказалась вынуждена строить железные пути. Не пройдя через европейское ремесло и мануфактуру, она прямо приступила к механизированным заводам. Перепрыгивать через промежуточные ступени — такова судьба запоздалых стран.

В то время как крестьянское земледелие оставалось зачастую на уровне XVII столетия, промышленность России стояла, если не по объему, то по типу, на уровне передовых стран, а в некоторых отношениях даже опережала их. Достаточно сказать, что предприятия-гиганты, свыше 1000 рабочих каждое, занимали в С[оединенных] Штатах менее 18 % общего числа промышленных рабочих, а в России — свыше 41 %. Этот факт трудно укладывается в банальное представление об экономической отсталости. А между тем он не опровергает, а лишь диалектически дополняет ее.

Столь же противоречивый характер получила классовая структура страны. Финансовый капитал Европы форсированным темпом индустриализировал русское хозяйство. Промышленная буржуазия принимала сразу крупно-капиталистический характер и антинародный характер. Иностранные владельцы акций проживали к тому же за границей. Рабочие же были, конечно, русские. Так немногочисленной русской буржуазии компрадорского типа[791] противостоял относительно сильный пролетариат с глубокими корнями в толщах народа.

Революционному характеру рабочего класса способствовал тот факт, что Россия, именно как запоздалая страна, вынужденная догонять соперников, не успела выработать своего консерватизма, ни социального, ни политического. Самой консервативной страной в Европе, да и во всем мире, считается по справедливости самая старая капиталистическая страна — Англия. Наиболее свободной от консерватизма страной в Европе является, пожалуй, Россия.

Молодой, свежий, решительный пролетариат составлял все же лишь незначительное меньшинство нации. Резервы революционной силы лежали вне самого пролетариата: в полукрепостном крестьянстве и в угнетенных нациях.

Крестьянство

Подпочву революции составлял аграрный вопрос. Старая сословно-монархическая кабала стала вдвойне невыносимой в условиях новой, капиталистической эксплуатации. Общинно-крестьянские земли составляли около 140 миллионов десятин. На долю 30 тыс. крупных помещиков, из которых каждый владел в среднем свыше 2000 десятин, приходилось в общем примерно 70 миллионов десятин, т. е. такое же количество, какое принадлежало примерно десяти миллионам крестьянских семей, или 50 млн крестьянских душ; с той разницей, что лучшая земля была у помещиков. Эта земельная статистика составляла готовую программу крестьянского восстания.

Дворянин Боборыкин[792] писал в 1917 г. камергеру Родзянко, председателю последней Государственной думы: «Я — помещик, и в моей голове не укладывается, чтобы я лишился моей земли, да еще для самой невероятной цели: для опыта социалистических учений». Но революция и имеет задачей совершить то, что не укладывается в головах у господствующего класса.

К осени 1917 г. территорией крестьянского восстания становится почти вся страна. Из 624 уездов старой России движением захвачено 482 уезда, или 77 %! Зарева деревенских пожаров освещают арену восстаний в городах.

Но ведь крестьянская война против помещиков, — возразите вы мне, — есть один из классических элементов буржуазной, отнюдь не пролетарской революции!

Совершенно правильно, — отвечу я, — так было в прошлом. Но в том и выразилась, в частности, нежизнеспособность капиталистического общества в исторически запоздалой стране, что крестьянская война не толкнула буржуазные классы вперед, а, наоборот, окончательно отбросила их в лагерь реакции. Чтобы не погибнуть, крестьянству не оставалось ничего иного, как сомкнуться с промышленным пролетариатом. Ленин гениально предвидел и задолго подготовлял революционную кооперацию рабочих и крестьян.

Если бы аграрный вопрос был смело разрешен буржуазией, то, конечно, русский пролетариат не мог бы ни в каком случае прийти к власти в 1917 году. Но поздно появившаяся, до срока одряхлевшая, жадная и трусливая русская буржуазия не смела поднять руку на феодальную собственность. Тем самым она сдала пролетариату власть, а вместе с нею и право решать судьбу буржуазного общества.

Чтобы осуществилось советское государство, понадобилось, таким образом, сочетание двух факторов разной исторической природы: крестьянской войны, т. е. движения, характерного для зари буржуазного развития, с пролетарским восстанием, т. е. движением, знаменующим закат буржуазного общества. В этом и состоит комбинированный характер русской революции.

Поднявшись на задние лапы, крестьянский медведь бывает страшен в своем гневе. Но дать своему возмущению сознательное выражение он не способен. Ему нужен руководитель. Впервые в мировой истории восставшее крестьянство нашло верного вождя в лице пролетариата.

4 миллиона промышленных и транспортных рабочих руководили сотней миллионов крестьян. Таково естественное и неизбежное взаимоотношение пролетариата и крестьянства в революции.

Национальный вопрос

Вторым революционным резервом являлись угнетенные нации, тоже, впрочем, преимущественно крестьянские по составу. С исторической запоздалостью страны тесно связан экстенсивный характер развития государства, которое, как масляное пятно, расползалось от московского центра к периферии. На востоке оно подчинило себе еще более отсталые народности, чтобы, опираясь на них, душить затем более развитые национальности на западе. К 70 миллионам великороссов, составивших главный массив населения, прибавилось постепенно около 90 миллионов «инородцев».

Так сложилась империя, в составе которой господствующая национальность составляла только 43 % населения, а 57 % падали на национальности различных степеней культуры и бесправия. Национальный гнет в России был несравненно грубее, чем в соседних государствах, не только по западную, но и по восточную границу. Это сообщало национальной проблеме огромную взрывчатую силу.

Либеральная русская буржуазия в национальном вопросе, как и в аграрном, не хотела идти дальше поправок к режиму гнета и насилия. «Демократические» правительства Милюкова и Керенского, отражавшие интересы великорусской буржуазии и бюрократии, как бы торопились в течение 8 месяцев своего существования внушить недовольным нациям: вы получите только то, что вырвете.

Неизбежность развития центробежных национальных движений в России Ленин учел заблаговременно. Большевистская партия в течение ряда лет упорно боролась за право наций на самоопределение, т. е. на полное государственное отделение. Только при такой смелой постановке национального вопроса русский пролетариат мог постепенно завоевать доверие угнетенных народностей.

Национально-освободительное движение, как и аграрное, направлялось по необходимости против официальной демократии, усиливая пролетариат и вливаясь в русло октябрьского переворота.

Перманентная революция

Так раскрывается перед нами постепенно загадка пролетарского переворота в исторически запоздалой стране. Марксистские революционеры задолго до событий предвидели общий ход революции и будущую роль русского пролетариата. Может быть, мне будет позволено привести здесь короткие выдержки из моей собственной работы 1905 года[793].

«В стране экономически более отсталой пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой…

Русская революция создает… такие условия, при которых власть может (при победе революции должна) перейти в руки пролетариата, прежде чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть свой государственный гений.

…Судьба самых элементарных революционных интересов крестьянства… связывается с судьбой всей революции, т. е. с судьбой пролетариата. Пролетариат у власти предстанет пред крестьянством как класс-освободитель.

Пролетариат вступит в правительство как революционный представитель нации, как признанный народный вождь в борьбе с абсолютизмом и крепостным варварством…

Пролетарский режим на первых же порах должен будет приняться за разрешение аграрного вопроса, с которым связан вопрос о судьбе огромных масс населения России».

Я счел необходимым привести эту цитату как свидетельство того, что излагаемая мною сегодня теория октябрьского переворота не есть беглая импровизация и не построена задним числом под напором событий; нет, в виде политического прогноза она предшествовала задолго самому перевороту. Вы согласитесь, что теория вообще ценна постольку, поскольку помогает предвидеть ход развития и целесообразно воздействовать на него. В этом и состоит, вообще говоря, неизмеримое значение марксизма как орудия общественной и исторической ориентировки.

Я жалею, что рамки доклада не позволяют мне значительно расширить приведенную цитату; ограничусь поэтому кратким резюме работы 1905 года в целом.

Русская революция по непосредственным задачам — буржуазная революция. Но русская буржуазия антиреволюционна. Победа революции мыслима лишь как победа пролетариата. Но победоносный пролетариат не остановится на программе буржуазной демократии, а перейдет к программе социализма. Русская революция явится первым этапом мировой социалистической революции.

Такова теория перманентной революции, выдвинутая мною в 1905 году и подвергавшаяся жестокой критике под именем «троцкизма». Вернее, такова одна часть этой теории. Другая ее часть, особенно актуальная в наше время, гласит:

Современные производительные силы давно переросли национальные рамки. Социалистическое общество в национальных границах неосуществимо. Как бы ни были значительны экономические успехи изолированного рабочего государства, программа «социализма в одной стране» представляет собою международную утопию. Только европейская, а затем и мировая федерация социалистических республик может стать действительной ареной гармонического социалистического общества.

Сегодня, после проверки событий, я вижу меньше, чем когда-либо, основания отказываться от этой теории.

Большевизм

Нужно ли после всего сказанного еще раз вспоминать о фашистском писателе Малапарте, который приписывает мне тактику, независимую от стратегии и сводящуюся к техническим рецептам инсуррекции, пригодным всегда и под всеми меридианами? Хорошо, по крайней мере, что фамилия злополучного теоретика государственных переворотов позволяет без труда отличить его от победоносного практика государственных переворотов: никто не рискует смешать Малапарте с Бонапарте!

Без вооруженного восстания 7 ноября 1917 года советское государство не существовало бы. Но само восстание не свалилось с неба. Для Октябрьской революции нужен был ряд исторических предпосылок:

1. гниение старых господствующих классов, дворянства, монархии и бюрократии;

2. политическая слабость буржуазии, отсутствие у нее корней в народных массах;

3. революционный характер крестьянского вопроса;

4. революционный характер проблемы угнетенных наций;

5. значительный социальный вес пролетариата.

К этим органическим предпосылкам надо присоединить два крайне важных конъюнктурных условия:

6. революция 1905 года явилась великой школой, или, по выражению Ленина, генеральной репетицией революции 1917 года; достаточно сказать, что Советы как незаменимая организационная форма единого пролетарского фронта в революции были впервые созданы в 1905 г.;

7. империалистская война обострила все противоречия, выбила из неподвижности самые отсталые массы и тем подготовила грандиозный размах катастрофы.

Однако все эти условия, вполне достаточные для взрыва революции, не были достаточны для того чтобы обеспечить победу революции. Для завоевания власти пролетариату необходима была

8. пролетарская партия. Я называю это условие последним по счету только потому, что это соответствует логической последовательности, а не потому, что отвожу партии последнее место по значению. Нет, я далек от этой мысли. Либеральная буржуазия, — та может захватывать и не раз захватывала власть в результате боев, в которых сама она не участвовала: на то у нее и великолепно развиты все хватательные органы. Но трудящиеся классы в ином положении: они приучены отдавать, а не брать. Они работают, терпят, пока могут, надеются, теряют терпение, восстают, сражаются, умирают, доставляют другим победу, бывают обмануты, впадают в уныние и снова сгибают спины… Такова история народных масс под всеми режимами. Чтобы крепко и надежно взять в свои руки власть, русскому пролетариату нужна была партия, превосходящая все другие партии ясностью мысли и революционной решимостью.

Партия большевиков, которую не раз определяли как самую революционную партию в истории человечества, явилась живым сгустком новейшей истории России, всего, что было в ней динамического. Более того, революционные тенденции европейского и мирового развития временно нашли в русском большевизме наиболее законченное выражение.

Условием подъема народов России давно уже являлось низвержение царизма. Но для разрешения этой исторической задачи не хватало сил. Русская буржуазия боялась революции. Интеллигенция пробовала поднять крестьянство. Неспособный к обобщению собственных бедствий и задач мужик не отвечал на зов. Интеллигенция вооружилась динамитом. Целое поколение сгорело в этой борьбе.

Первого мая 1887 года Александр Ульянов совершил последнее из больших террористических покушений той эпохи. Замысел взорвать Александра III не удался. Ульянов и его сообщники были повешены. Попытка заменить революционный класс химическим препаратом потерпела крушение. Даже самая героическая интеллигенция без масс — ничто.

Под непосредственным впечатлением этих фактов и этого вывода вырос и сложился младший брат Александра Ульянова, Владимир, впоследствии Ленин, самая большая фигура русской истории. Уже в юности он стал на почву марксизма и повернулся лицом к пролетариату. Ни на минуту не упуская из виду деревню, он путь к крестьянству искал через рабочих. Унаследовав от революционных предшественников решимость, самоотвержение, готовность идти до конца, Ленин с молодых лет стал воспитателем нового поколения революционной интеллигенции и передовых рабочих.

В 1883 [году] возникла в эмиграции первая марксистская группа (Плеханов). В 1898 г. формально провозглашена на тайном съезде Российская социал-демократическая рабочая партия (мы все назывались в те времена социал-демократами). В 1903 году начался раскол между большевиками и меньшевиками. В 1912 г. большевистская фракция окончательно становится самостоятельной партией[794].

Классовую механику общества она изучила в боях, на грандиозных событиях двенадцати лет (1905–1917). Она воспитала кадры, одинаково способные и на инициативу и на подчинение. Дисциплина революционного действия опиралась на единство доктрины, на традиции совместных боев, на доверие к испытанному руководству.

Такою стояла партия в 1917 году. Пренебрегая официальным «общественным мнением» и бумажными громами интеллигентской печати, она равнялась по движению тяжелых масс. Заводы, как и полки, она твердо держала на учете. Крестьянские миллионы все больше тяготели к ней. Если под «нацией» понимать не привилегированную верхушку, а большинство народа, т. е. рабочих и крестьян, то большевизм становится в течение 1917 г. подлинно национальной, т. е. народной партией.

В сентябре [1917 года] Ленин, вынужденный скрываться в подполье, подал сигнал. «Кризис назрел, — час восстания близок!» Он был прав. Правящие классы уперлись в тупик перед военной, земельной и национальной проблемами. Буржуазия окончательно потеряла голову. Демократические партии, меньшевики и так называемые «социалисты-революционеры» оттолкнули от себя массы поддержкой империалистской войны, политикой бессильных компромиссов, уступками буржуазным и феодальным собственникам. Пробужденная армия не хотела более воевать во имя чуждых ей целей. Не слушая демократических поучений, крестьяне выкуривали помещиков из поместий. Угнетенная национальная периферия империи поднималась против петроградской бюрократии. В важнейших рабочих и солдатских Советах господствовали большевики. Рабочие и солдаты требовали действий. Нарыв созрел. Нужен был удар ланцетом.

Только в этих социальных и политических условиях восстание оказалось возможно. Тем самым оно стало необходимо. Но с восстанием не шутят. Горе хирургу, который небрежно действует ланцетом! Восстание есть искусство. У него есть свои законы и правила.

Партия провела Октябрьское восстание с холодным расчетом и пламенной решимостью. Именно благодаря этому она победила почти без жертв. Через победоносные Советы большевизм стал во главе страны, занимающей одну шестую часть земной поверхности.

(Аплодисменты.)

Пятнадцать лет

Большинство моих сегодняшних слушателей, надо думать, еще вовсе не занимались политикой в 1917 году. Тем лучше: молодому поколению предстоит несомненно много интересного, хотя и нелегкого впереди. Но представители старшего поколения в этом зале прекрасно помнят, разумеется, как встречено было пришествие большевиков к власти: как курьез, как скандал или, чаще всего, как кошмар, который рассеется с первым утренним лучом. Большевики продержатся 24 часа! Неделю! Месяц! Год! Сроки пришлось, однако, отодвигать все дальше… Правящие всего мира ополчились против первого рабочего государства. Разжигание гражданской войны, новые и новые интервенции, блокада. Так проходили год за годом. История успела уже отсчитать 15 лет существования советской власти.

Да, скажет иной противник, октябрьская авантюра оказалась гораздо прочнее, чем многие из нас думали. Пожалуй даже, это и не была вполне «авантюра». Но сохраняет все же свою силу вопрос: что достигнуто столь дорогой ценой? Осуществлены ли те ослепительные задачи, которые провозглашались большевиками накануне переворота?

Прежде чем ответить предполагаемому противнику, замечу, что самый вопрос не нов; наоборот, он следует за Октябрьской революцией по пятам, со дня ее рождения.

Французский журналист Клод Анэ[795], находившийся во время революции в Петрограде, писал уже 27 октября 1917 г.: «Максималисты (так французы называли в те дни большевиков) взяли власть, — и великий день настал. Наконец-то, — говорю я себе, — я увижу осуществление социалистического рая, который нам обещают уже столько лет… Великолепное приключение! Привилегированная позиция!» И т. д. Какая искренняя ненависть под ироническими приветствиями! Уже на следующее утро после взятия Зимнего дворца реакционный журналист поспешил предъявить свою карточку на право входа в Эдем. С тем большей бесцеремонностью противники злорадствуют по поводу того, что страна Советов и сегодня, пятнадцать лет спустя после переворота, еще очень мало походит на царство всеобщего благополучия. К чему же революция? К чему ее жертвы?

Уважаемые слушатели! Я позволю себе думать, что противоречия, трудности, ошибки и бедствия советского режима знакомы мне не меньше, чем кому бы то ни было. Я лично никогда не скрывал их, ни в речах, ни в печати. Я считал и считаю, что революционная политика, в отличие от консервативной, не может быть основана на маскировке. «Высказывать то, что есть» — таков должен быть высший принцип рабочего государства.

Но в критике, как и в творчестве, нужны правильные пропорции. Субъективизм — плохой советчик, особенно в больших вопросах. Сроки нужно сопоставлять с задачами, а не с индивидуальными настроениями. Пятнадцать лет? Как много для личной жизни! За этот срок немало в нашем поколении сошло в могилу, у остальных прибавилось без счета седых волос. Но те же пятнадцать лет — какой ничтожный срок в жизни народа! Только минута на часах истории.

Капитализму понадобились столетия, чтобы отстоять себя в борьбе со средневековьем, поднять науку и технику, провести железные дороги, натянуть электрические провода. А затем? А затем — человечество оказалось ввергнуто капитализмом в ад войн и кризисов! Социализму же его противники, т. е. сторонники капитализма, отпускают лишь полтора десятилетия на то, чтобы построить земной рай со всеми удобствами. Нет, таких обязательств мы на себя не брали. Таких сроков никогда не назначали. Процессы великих преобразований надо мерять адекватными им масштабами.

Я не знаю, будет ли социалистическое общество похоже на библейский рай. Весьма сомневаюсь в этом. Но в Советском Союзе еще нет социализма. Там господствует переходный строй, полный противоречий, отягощенный тяжелым наследием прошлого, к тому же находящийся под враждебным давлением капиталистических государств. Октябрьская революция возвестила принцип нового общества. Советская республика показала лишь первую стадию его осуществления. Первая лампочка Эдисона была очень плоха. Под ошибками и промахами первого социалистического строительства надо уметь различать будущее!

Жертвы революции

Но бедствия, обрушивающиеся на живых людей! Оправдываются ли последствия революции, вызываемые ею жертвы? Бесплодный, чисто риторический вопрос! Как будто процессы истории допускают бухгалтерский баланс. С таким же правом можно пред лицом трудностей и горестей личного существования спросить: стоит ли вообще родиться на свет? Гейне писал на этот счет: «И дурак ждет ответа…»[796] Меланхолические размышления не мешали до сих пор людям ни рождать, ни рождаться. Самоубийцы, даже в дни небывалого мирового кризиса, составляют, к счастью, незначительный процент. Народы же вообще не кончают самоубийством. Из невыносимых тягот они ищут выхода в революции.

Кто возмущается по поводу жертв социальных переворотов? Чаще всего те, которые подготовляли и прославляли жертвы империалистской войны или, по крайней мере, легко мирились с ними. Наша очередь спросить: оправдала ли себя война? что дала? чему научила? (Аплодисменты.)

Реакционный историк Ипполит Тэн в своем одиннадцатитомном пасквиле на Великую французскую революцию не без злорадства изображает страдания французского народа в годы диктатуры якобинцев и после того. Особенно тяжко приходилось городским низам, плебеям, тем самым, которые в качестве санкюлотов[797] отдали революции лучшую часть своей души. Они или их жены стояли теперь холодные ночи напролет в хвостах, чтобы утром вернуться с пустыми руками к семейному очагу без огня. На десятом году революции Париж был беднее, чем накануне ее.

Тщательно подобранные, отчасти искусственно подтасованные факты служат Тэну для того, чтобы обосновать обвинительный приговор: плебеи хотели-де быть диктаторами — и довели себя до нищеты. Трудно представить более плоское морализирование! Великая французская революция вовсе не исчерпывается голодными хвостами у булочных. Вся современная Франция, в некоторых отношениях вся современная цивилизация вышла из купели французской революции!

Во время гражданской войны в С[оединеных] Штатах в 60-х годах прошлого столетия погибло 50 000 душ. Оправданны ли эти жертвы? С точки зрения американских рабовладельцев и шедших заодно с ними господствующих классов Великобритании — нет. С точки зрения прогрессивных сил американского общества, с точки зрения негров и британских рабочих — полностью. А с точки зрения развития человечества в целом? На этот счет не может быть сомнений. Из гражданской войны 60-х годов вышли нынешние С[оединенные] Штаты с их неистовой деловой инициативой, рационализованной техникой, экономическим размахом. На эти завоевания американизма человечество будет опираться, строя новое общество.

Октябрьская революция глубже всех предшествующих вторглась в святая святых общества: отношения собственности. Тем более длительные нужны сроки, чтобы творческие последствия революции обнаружились во всех областях жизни. Но общее направление преобразований ясно уже и сейчас. Перед своими капиталистическими обвинителями у Советской республики во всяком случае нет основания опускать голову и говорить языком извинений.

Рост производительности труда

Наиболее объективным и бесспорным критерием прогресса является рост производительности общественного труда. Оценка Октябрьской революции под этим углом зрения уже произведена на опыте. Принцип социалистической организации впервые в истории доказал свою способность давать в короткий срок небывалые производительные эффекты.

Кривая промышленного развития России в грубых показателях такова: 1913 — последний год перед войною, примем за 100; 1920 г. — высшая точка гражданской войны есть низшая точка промышленности — 25, четверть довоенного производства; 1925 — подъем до 75, три четверти довоенного производства; 1929 — около 200; 1932 — 300, т. е. в три раза выше, чем накануне войны.

Картина становится еще ярче в свете международных показателей. С 1925 г. по 1932 г. промышленное производство в Германии уменьшилось на треть, в С[оединенных] Штатах почти наполовину, в СССР увеличилось в 4 с лишним раза. Эти цифры говорят сами за себя.

Я совсем не собираюсь отрицать или скрывать теневые стороны советского хозяйства. Эффект индустриальных показателей чрезвычайно снижается неблагоприятным развитием сельского хозяйства, т. е. той отрасли, которая, по существу, еще не поднялась до социалистических методов и в то же время сразу переведена на путь коллективизации без достаточной подготовки, скорее бюрократически, чем технически и экономически. Это очень большой вопрос, который выходит, однако, за рамки моего доклада.

Приведенные индексы требуют и еще одной существенной оговорки. Бесспорные и в своем роде ослепительные успехи советской индустриализации нуждаются в дальнейшей экономической проверке с точки зрения взаимного соответствия разных элементов хозяйства, их динамического развития и, следовательно, их полезного действия. Здесь неизбежны еще великие трудности и даже попятные толчки. Социализм не выходит в готовом виде из пятилетки, как Минерва из головы Юпитера или Венера из пены морской. Предстоят еще десятилетия упорного труда, ошибок, поправок и перестроек. Не забудем, сверх того, что социалистическое строительство по самому существу своему может найти завершение только на международной арене.

Но даже и самый неблагоприятный экономический баланс достигнутых ныне результатов мог бы обнаружить лишь неправильность предварительных расчетов, ошибки плана и промахи руководства; но не мог бы ни в каком случае опровергнуть эмпирически установленный факт: способность рабочего государства поднять производительность коллективного труда на небывалую высоту. Этого завоевания, имеющего всемирно-исторический характер, уж никто и ничто не отнимет.

Две культуры

Вряд ли стоит после сказанного останавливаться на жалобах, будто Октябрьская революция привела в России к снижению культуры. Это голос потревоженных гостиных и салонов. Опрокинутая пролетарским переворотом дворянски-буржуазная «культура» представляла лишь сусальную позолоту варварства. Оставаясь недоступной русскому народу, она внесла мало нового в сокровищницу человечества.

Но и относительно этой культуры, столь оплакиваемой белой эмиграцией, надо еще уточнить вопрос: в каком смысле она разрушена? В одном-единственном: опрокинута монополия ничтожного меньшинства на блага культуры. Но все, что было действительно культурного в старой русской культуре, осталось неприкосновенным. Гунны[798] большевизма не растоптали ни завоеваний мысли, ни произведений искусства. Наоборот, тщательно собрали памятники человеческого творчества и привели их в образцовый порядок. Культура монархии, дворянства и буржуазии стала ныне культурой исторических музеев.

Народ усердно посещает эти музеи. Но он не живет в них. Он учится. Он строит. Один тот факт, что Октябрьская революция научила русский народ, десятки народов царской России читать и писать, стоит неизмеримо выше всей прошлой оранжерейной русской культуры. (Аплодисменты.)

Октябрьская революция заложила основы новой культуры, рассчитанной не на избранных, а на всех. Это чувствуют народные массы всего мира. Отсюда симпатии к Советскому Союзу, столь же горячие, сколь горяча была ранее ненависть к царской России.

Уважаемые слушатели! Вы знаете, что человеческий язык является незаменимым орудием не только для наименования явлений, но и для их оценки. Отбрасывая случайное, эпизодическое, искусственное, язык впитывает в себя все коренное, характерное, полновесное. Обратите внимание, с какой чуткостью языки цивилизованных наций отметили две эпохи в развитии России. Дворянская культура внесла в мировой обиход такие варваризмы, как царь, казак, погром, нагайка. Вы знаете эти слова и что они означают. Октябрь ввел во все языки мира такие слова, как большевик, Совет, колхоз, госплан, пятилетка. Здесь практическая лингвистика произносит свой высший исторический суд! (Аплодисменты.)

Революция и национальный характер

Самое глубокое значение каждой великой революции, труднее всего поддающееся непосредственному измерению, состоит в том, что она оформляет и закаляет национальный характер. Представление о русском народе как о народе медлительном, пассивном, мечтательно-мистическом широко распространено, и не случайно: оно имеет свои корни в прошлом. Но до сих пор еще на Западе не оценены достаточно те глубокие изменения, которые внесла в народный характер революция. Да и могло ли быть иначе?

Каждый человек с жизненным опытом может вызвать в своей памяти образ знакомого юноши, впечатлительного, лирического, излишне чувствительного, который затем под действием сильного нравственного толчка сразу окреп, закалился, стал неузнаваем. В развитии целой нации подобные нравственные превращения совершает революция.

Февральское восстание против самодержавия, борьба против дворянства, против империалистской войны, — за мир, за землю, за национальное равноправие; Октябрьское восстание, низвержение буржуазии и тех партий, которые хотели соглашения с буржуазией; три года гражданской войны на кольцевом фронте в 8000 километров; годы блокады, нужды, голода, эпидемий; годы напряженного хозяйственного строительства, среди новых трудностей и лишений, — это суровая, но великая школа. Тяжелый молот дробит стекло, но кует сталь, — молот революции кует сталь народного характера. (Аплодисменты.)

«Кто же поверит, — с возмущением писал вскоре после переворота один из русских генералов, Залесский[799], — чтобы дворник или сторож сделался бы вдруг председателем суда; больничный служитель — заведующим лазаретом; цирюльник — большим чиновником; прапорщик — главнокомандующим; чернорабочий — градоначальником; слесарь — начальником мастерской».

«Кто же поверит?» Пришлось поверить. Нельзя было не поверить, когда прапорщик разбил генералов; градоначальник из чернорабочих смирил сопротивление старой бюрократии; смазчик вагонов наладил транспорт; слесаря в качестве директоров подняли промышленность… Кто же поверит? Пусть попробуют теперь этому не верить!

В объяснение исключительной выносливости, которую проявляют народные массы Советского Союза за годы революции, некоторые иностранные наблюдатели ссылаются, по старой памяти, на пассивность русского характера. Грубый анахронизм! Революционные массы переносят лишения терпеливо, но не пассивно: они строят своими руками лучшее будущее и хотят построить его во что бы то ни стало! Но пусть классовый враг попробует извне навязать этим терпеливым массам свою волю… нет, лучше пусть уж не пробует! (Аплодисменты.)

Подчинить разуму хозяйство

Попытаемся, в заключение, установить место Октябрьского переворота не только в истории России, но в истории человечества.

В 1917 году на протяжении 8 месяцев сходятся две исторические кривые. Февральский переворот, запоздалый отголосок великих боев, разыгрывавшихся в предшествующие столетия на территории Нидерландов, Англии, Франции, почти всей континентальной Европы, примыкает к серии буржуазных революций. Октябрьский переворот возвещает и открывает господство пролетариата. На территории России первое свое большое поражение потерпел мировой капитализм. Цепь порвалась на слабейшем звене. Но порвалась цепь, а не только звено.

Капитализм исторически пережил себя как мировая система. Он перестал выполнять свою основную миссию — подъем человеческого могущества и богатства. Остановиться на достигнутой ступени человечество не может. Только новое повышение производительных сил при помощи плановой, т. е. социалистической организации производства и распределения может обеспечить людям — всем людям — достойный уровень существования и в то же время дать им драгоценное чувство свободы по отношению к их собственному хозяйству. Свободы в двух отношениях: во-первых, человек не вынужден будет отдавать физическому труду главную часть своей жизни; во-вторых, человек перестанет зависеть от законов рынка, от слепых и темных сил, которые складываются за его спиною. Он будет строить свое хозяйство свободно, по плану, с циркулем в руках. Дело идет на этот раз о том, чтобы просветить насквозь, рентгенизировать анатомию общества, обнаружить все его тайны и подчинить все его функции разуму и воле коллективного человека.

В этом смысле социализм должен стать новой ступенью в историческом восхождении человечества. Для нашего первобытного предка, который впервые вооружился каменным топором, вся природа представляла заговор таинственных и враждебных сил. Естественные науки рука об руку с практической технологией осветили с того времени природу до самых ее глубин. При помощи электрической энергии физик учиняет ныне расправу над ядром атома. Не далек уже час, когда наука играя разрешит задачу алхимии и станет превращать навоз в золото, а золото в навоз. Там, где неистовствовали демоны и фурии природы, ныне все смелее повелевает индустриальная воля человека.

Но, победоносно борясь с природой, человек строил свои отношения к другим людям слепо, почти как пчелы и муравьи. С запозданием и крайне неуверенно он подходил к проблемам человеческого общества. Он начал с религии, чтоб затем перейти к политике. Реформация явилась первым успехом критического разума в той области, где царила мертвая традиция. (Неожиданные крики «Браво!», очевидно, со стороны группы студентов-теологов.)

От церкви критическая мысль перешла к государству. В борьбе с абсолютизмом и средневековыми сословиями родилась и окрепла доктрина народного суверенитета и прав человека и гражданина; сложилась система парламентаризма. Критическая мысль проникла в область государственного управления. Политический рационализм демократии означал высшее достижение революционной буржуазии.

Но между природой и государством стоит хозяйство. От тирании старых стихий, земли, воды, огня и воздуха человека освободила техника, но только затем, чтобы подчинить его себе. Человек перестал быть рабом природы, чтобы стать рабом машины и еще хуже: рабом спроса и предложения. Нынешний мировой кризис особенно трагически свидетельствует о том, в какой мере человек, спускающийся на дно океана, поднимающийся в стратосферу, разговаривающий с антиподами на невидимых волнах, — в какой мере этот гордый и дерзкий повелитель природы является рабом слепых сил своего собственного хозяйства! Историческая задача нашей эпохи состоит в том, чтоб заменить разнузданную игру рынка разумным планом, дисциплинировать производительные силы, заставить их работать в гармонии друг с другом, покорно служа потребностям человека. Только на этой новой социальной основе человек выпрямит усталую спину и станет — каждый и каждая, не только избранные — полноправным гражданином в царстве мысли! (Аплодисменты.)

Поднять человеческую расу

Но это не конец пути. Нет, это только его начало. Человек называет себя венцом создания. Он имеет на это некоторые права. Но кто сказал, что нынешний человек является последним и высшим представителем рода?

Нет, он физически, как и духовно, очень далек от совершенства, этот биологический недоносок, заболевший мыслью и не нашедший для себя органического равновесия.

Человечество не раз давало, правда, гигантов мысли и дела, которые поднимаются над современниками, как вершины над горной цепью. Людской род вправе гордиться своим Аристотелем, Шекспиром, Дарвином, Бетховеном, Лапласом, Гете, Марксом, Эдисоном, Лениным. Но почему они так редки? Прежде всего потому, что они выходили почти исключительно из высших и средних классов; за редкими исключениями, проблески гениальности в угнетенных толщах народа погибали без расцвета. Но также и потому, что самый процесс зачатия, развития и воспитания человека оставался и остается в основном делом случайности, не освещен насквозь, не рентгенизирован теорией и практикой, не подчинен сознанию и воле.

Антропология, биология, физиология, психология накопили горы материалов, чтобы поставить перед человеком во всем объеме задачу его собственного физического и духовного совершенствования и роста. Психоанализ приподнял гениальной рукой Зигмунда Фрейда крышку над тем колодцем, который называется поэтически «душой» человека. Оказалось, что наша сознательная мысль составляет только частицу в работе темных психических сил. Ученые-водолазы спускаются на дно океана и фотографируют таинственных рыб. Мысль человека, спустившись на дно его собственного душевного колодца, должна осветить наиболее таинственные движущие силы психики и подчинить их разуму и воле.

Совладав с анархическими силами собственного общества, человек возьмет самого себя в обработку, в ступу, в реторту химика. Человечество впервые взглянет на себя как на сырой материал или в лучшем случае на физический и психический полуфабрикат. Социализм будет означать прыжок из царства необходимости в царство свободы также и в том смысле, что нынешний противоречивый, негармоничный человек расчистит дорогу новой, более высокой и более счастливой расе.

(Аплодисменты. Часть аудитории поет «Интернационал».)

27 ноября 1932 г.

Постановление совещания большевиков-ленинцев по поводу поездки тов. Троцкого[800]

Не для публикации

1. Враждебные коммунизму политики и журналисты пытаются выдвинуть против левой оппозиции то обстоятельство, что Троцкий воспользовался визами буржуазных или с[оциал]-д[емократических] правительств. Почти с таким же правом можно поставить коммунистам в укор, что они ездят в капиталистических пароходах.

2. Коммунизм не отрицает демократии ни как «принцип», ни тем более как факт. Коммунизм указывает лишь на ограниченную историческую роль буржуазной демократии. Она облегчила в известную эпоху формирование пролетарских организаций. Но она не способна разрешить социальную проблему. Пример сегодняшней Германии исчерпывает этот вопрос.

3. Буржуазная демократия во всех старых парламентских странах проживает остатки своего старого капитала. Это относится, в частности, и к праву убежища. Оно существует в Европе только для контрреволюционных беженцев, не для революционеров.

Свежий пример с визой тов. Троцкого в Дании обнаруживает это с новой силой.

Социал-демократическое правительство, т. е. наиболее левое крыло буржуазной демократии, допустило въезд Троцкого в Данию, потому что считало для себя неудобным отказать в этом собственной студенческой и рабочей молодежи и слишком грубо обнаружить на частном вопросе свой не только антисоциалистический, но и антидемократический характер. Но как только вопрос встал о простом продлении срока визы, «демократия» показала, что между ней и белой русской эмиграцией, требовавшей отказа в визе, разногласие измеряется всего-навсего восьмью днями.

4. Каждый режим должен быть судим прежде всего по своим собственным законам. Режим диктатуры не может и не хочет останавливаться перед нарушением принципов и правил формальной демократии. Он должен быть судим с точки зрения того, способен ли он обеспечить переход к новому обществу.

Демократический режим должен быть судим с точки зрения того, в какой мере он способен ввести борьбу классов в рамки демократии. Пример датской визы ярко иллюстрирует полную несостоятельность современной демократии даже во второстепенных и частных вопросах. Под давлением мировой империалистической реакции мелкобуржуазная демократия даже в сравнительно спокойной и «мирной» Дании не способна поддержать свой «престиж», предоставив революционеру убежище, хотя бы на несколько недель. Можно ли хоть на минуту поверить, что демократия способна при помощи своих опустошенных принципов и формул предотвратить гражданскую войну?

5. Позорное место в борьбе классовых сил вокруг вопроса о визе заняла сталинская бюрократия. Она противодействовала предоставлению Троцкому визы через свою дипломатию. Кобецкий[801] в Дании, Коллонтай в Швеции грозили экономическими и иными репрессиями. Поскольку с[оциал]-д[емократы] еще колебалась, сталинская агентура заключала союзы с буржуазной частью коалиции против социал-демократов. Сталинская бюрократия помогла империалистской буржуазии ломать остатки права убежища. Сталинцы закончили прямым и открытым доносом капиталистическим правительствам и капиталистической полиции на мнимую «конференцию троцкистов» в Копенгагене.

Бешеная травля со стороны русской белой эмиграции и империалистской печати, с плохо замаскированными призывами к террористической расправе над Троцким, вероломство социал-демократических верхов по отношению к собственным низам, наконец, сталинский донос полиции смыкаются в одно неразрывное целое. Перед мировым рабочим классом снова со всей яркостью обнаруживается, что большевики-ленинцы, авангард авангарда, ставятся правящими всего мира вне закона.

6. Донос сталинской бюрократии (через ТАСС) не только политически позорен, но и ложен с фактической стороны. Никакой конференции большевиков-ленинцев в Копенгагене не было. Кто следит за печатью левой оппозиции и за ходом подготовительной работы, тому известно, что конференция может состояться не ранее как через два-три месяца. Верно лишь то, что встревоженные бешеной травлей мировой реакции, друзья и единомышленники Троцкого, несмотря на материальные трудности и лишения, поспешили в Копенгаген из ближайших к Дании стран. Факт в крепкой внутренней связи международных большевиков-ленинцев проявился с замечательной силой. Но интернациональная конференция остается по-прежнему задачей ближайшего будущего.

7. Левая оппозиция извлекла из данной обстановки максимум того, что можно было извлечь.

Большевики-ленинцы, застигнутые датской визой врасплох, обнаружили инициативу и способность к быстрой мобилизации. Свидание и беседы свыше двадцати товарищей из семи стран создали тесную спайку.

Речи по радио помогут национальным секциям бороться против клеветы сталинской бюрократии. Той же цели послужат и говорящие фильмы.

Большевики-ленинцы разъезжаются после случайного и короткого слета с новым запасом сил и несокрушимой уверенностью в правоте своего дела.

[Ноябрь 1932 г.]

О состоянии левой оппозиции (Письмо секциям)

Самым важным результатом копенгагенской поездки явилась, несомненно, встреча оппозиционеров нескольких стран. Первоначальная мысль состояла в том, чтобы вызвать десяток товарищей из ближайших к Дании пунктов для принятия необходимых мер предосторожности. Прибыло на самом деле 24 товарища (два с запозданием), в том числе наиболее ответственные работники нескольких секций, а с сочувствующими всего около 30 человек.

Когда Сталин по радио сообщил капиталистической полиции о собирающейся в Копенгагене «конференции троцкистов», то это была ложь. Возникнув случайно, копенгагенская поездка не могла не застигнуть левую оппозицию врасплох. Подготовительные работы к конференции находились еще в первой стадии. Не могло быть и речи о принятии в Копенгагене платформы или программных тезисов. Далеко не все даже из европейских секций были представлены, и далеко не все прибывшие товарищи имели полномочия. Конференции, к сожалению, не было и по ходу обстоятельств быть не могло.

Незачем, однако, говорить, что съехавшиеся товарищи широко использовали возможность познакомиться друг с другом и обсудить на частных совещаниях наиболее неотложные и острые вопросы. Результаты получились самые благоприятные. Непредвиденная, спешно импровизированная встреча двух десятков большевиков-ленинцев из семи европейских стран войдет, несомненно, очень важной датой в историю нашей международной фракции.

Левая оппозиция сильно выросла. Кадровые работники знают историю левой оппозиции в разных странах, свободно ориентируются в теоретических и политических вопросах и представляют собою, все вместе и каждый в отдельности, большой политический опыт. Длившиеся несколько дней совещания внесли в среду съехавшихся крепкую спайку, которая плодотворно отразится на всей дальнейшей работе. Нисколько не впадая в официальный оптимизм, можно с уверенностью сказать, что все участники совещания увозили с собой новый запас сил и уверенности.

Испанская оппозиция

Один вопрос омрачал совещание: это положение в испанской секции. Если раньше в среде интернациональной левой наблюдались известные оттенки в отношении к болезням и ошибкам испанской оппозиции, то на совещании эти оттенки совершенно исчезли перед настроением общей тревоги. Все участники были совершенно единодушны в том, что с испанскими товарищами надо объясниться открыто и начистоту и что объяснение ни в каком случае не должно на сей раз ограничиваться верхами оппозиции: только доведение спорных вопросов до сведения всех без исключения членов секции может вывести испанскую оппозицию на правильную дорогу.

Было бы преступно закрывать далее глаза на действительное положение или прикрашивать его: если нам не удастся своевременно добиться полной ясности путем открытого объяснения по всем спорным вопросам, — а их накопилось слишком много, — то толчок событий может развести нас в разные лагери.

Испанская секция, к сожалению, не была представлена на совещании. В последний момент помешали, по-видимому, случайные обстоятельства. Но я позволю себе выразить уверенность в том, что, если бы руководящие испанские товарищи меньше замыкались в своей среде и проявляли больше интереса к своей интернациональной организации, они без труда нашли бы дорогу на копенгагенское совещание.

Но главное несчастье испанской оппозиции в том именно и состоит, что руководители ее все время отгораживали свою организацию от внутренней жизни и внутренней борьбы других секций и тем лишали ее доступа к незаменимому интернациональному опыту. Поскольку же испанской секции приходилось все же в силу официального положения вмешиваться в интернациональные вопросы, вожди ее, совершенно не связанные ни опытом других секций, ни общественным мнением собственной организации, руководствовались личными симпатиями, связями или антипатиями. Марксистский анализ обстановки и разногласий они слишком часто заменяли — надо сказать откровенно — мелкобуржуазным психологизмом и сентиментализмом. Так было в вопросе о Каталонской федерации (Маурин), где надежда отдельных барселонских товарищей на «личные дружественные отношения» долго заменяла принципиальную борьбу с мелкобуржуазным национализмом и этим затормозила развитие левой оппозиции в самый острый период. Так было в вопросе о Ландау, которого Comunismo неожиданно объявлял своим сотрудником, после того как Ландау, обнаружив свою полную несостоятельность и оказавшись в меньшинстве, покинул левую оппозицию. Так было в вопросе о разногласиях во французской секции, где испанские товарищи в частном порядке соглашались, что и идеи и методы Росмера никуда не годятся, а публично поддерживали Росмера, если не прямо, то косвенно, на том основании, что Росмер лично им более «симпатичен», чем противники его. Так было в вопросе о Милле, которого руководящие испанские товарищи сочли возможным выбрать своим представителем в Интернациональный Секретариат, после того как политическое ничтожество Милля оказалось совершенно разоблачено. Во всех этих случаях мы ни из Мадрида, ни из Барселоны не слышали и звука принципиального обоснования или политического объяснения.

Не менее резко и болезненно те же черты обнаружились во внутренней жизни испанской оппозиции. Кризис, разразившийся на ее верхах, застиг не только интернациональную оппозицию, но и испанскую секцию врасплох. Один за другим члены ЦК подавали в отставку. Все руководство сосредоточилось фактически в руках одного Лакруа. Затем с такой же внезапностью тов. Лакруа оказался вне ЦК, временно даже вне оппозиции, а руководство перешло в Барселону. Почему? В чем разногласия? Каковы причины кризиса? Никто этого не знает, по крайней мере за пределами узкого кружка посвященных. Такой режим абсолютно недопустим в революционной организации и ничего, кроме поражений, принести ей не может. Воздерживаясь от участия в борьбе по принципиальным вопросам, подменяя политические разногласия личными оценками, руководящие испанские товарищи сами становятся неизбежно жертвой личных конфликтов и дворцовых переворотов.

Подобный субъективный произвол в политике был бы совершенно невозможным, если бы ЦК испанской секции действовал под контролем собственной организации. Но этого нет. В свое оправдание отдельные руководители испанской оппозиции не раз ссылались на недостаточно высокий теоретический и политический уровень испанских оппозиционеров. Довод явно негодный! Уровень революционной организации поднимается тем быстрее, чем непосредственнее она вовлекается во все вопросы, чем меньше руководители пытаются думать и действовать за организацию и педагогически опекать ее.

Первым условием партийной демократии является всесторонняя информация. Нужно начать с интернациональных документов, касающихся самой испанской оппозиции; нужно, чтобы испанский ЦК обязался довести эти документы до всех членов организации; нужно, чтобы каждый испанский большевик-ленинец изучил, обдумал и обсудил как опыт с Миллем, так и существо кризиса в самом испанском ЦК: это научит всех испанских оппозиционеров гораздо большему, чем десяток абстрактных статей о демократическом централизме и о правильном отношении к «людям».

Бордигисты

Внимательному обсуждению на совещании подвергся вопрос об итальянской группе «Прометео» (бордигисты). Дело шло не о принципиальной оценке этой фракции. Опыт нескольких лет показал совершенную непримиримость разногласий между группой «Прометео» и интернациональной левой оппозицией. По таким вопросам, как революционное применение демократических лозунгов или политики единого фронта, бордигисты солидарны не с нами, а со сталинцами (поскольку сталинцы проходят через ультралевую, а не оппортунистическую стадию). Брать на себя хоть тень ответственности за тактические взгляды бордигистов означало бы для интернациональной левой оппозиции, прежде всего для нашей немецкой секции, собственными руками надевать себе камень на шею. Единство вовсе не является каким-либо абсолютным благом. При известных условиях раскол, открытый и честный, т. е. на серьезной принципиальной основе, оказывается необходимым не только для того, чтобы развязать руки обеим сторонам, но и для того, чтобы подготовить возможность будущего реального, а не фиктивного объединения.

Никто на совещании не отрицал, что бордигисты представляют серьезную революционную группу, которую нельзя ставить на одну доску с гнилыми кликами Ландау и Ко. Но факт таков, что условия эмигрантского существования позволяют этой группе сохранять в неприкосновенности такие взгляды, которые мы, на основании нашего коллективного интернационального опыта, считаем сектантскими и глубоко вредными. Совместное существование с бордигистами в течение трех лет совершенно не дало положительных результатов. Большевикам-ленинцам в лице новой итальянской оппозиции не удалось проникнуть в среду бордигистов, несмотря на многократные попытки. С другой стороны, и бордигистам не удалось никого завоевать на свою сторону в среде интернациональной левой оппозиции. Этот факт чрезвычайно поучителен. Раз между двумя фракциями, несмотря на их постоянные соприкосновения, не устанавливается никакой идейной диффузии, т. е. взаимопроникновения и взаимовоздействия, то остается сделать вывод, что перед нами две разнородные и резко размежеванные группировки. При совместной работе они могут только парализовать друг друга.

Тот факт, что бордигисты совершенно не находят сторонников за пределами Италии и, таким образом, представляют собою чисто национальную секцию, дает этой группе с точки зрения марксизма наиболее уничтожающую оценку. Политику интернациональной революции нельзя вести «в отдельной стране». Бордигисты это сами чувствуют. Именно поэтому они цепляются за фирму интернациональной левой оппозиции, фиктивная принадлежность к которой помогает им маскировать их национальную изолированность. Но у нас не может быть ни малейших оснований помогать этой маскировке. Наоборот, здесь, как и в других случаях, надо открыто сказать то, что есть. Этого требуют также и правильно понятые интересы самой бордигистской фракции.

Где не помогает критика идей, нужна критика событий. Вместо того чтобы мешать друг другу, парализовать друг друга и осложнять глубокие разногласия повседневными трениями и организационными дрязгами, несравненно лучше своевременно разойтись, мирно и без вражды, и предоставить таким образом проверку двух линий дальнейшему ходу революционной борьбы.

Дожидаться официальной конференции для того, чтобы окончательно разойтись с бордигистами, было бы излишним и вредным формализмом. При тех исключительных трудностях, в какие поставлена интернациональная левая оппозиция, мы не можем с уверенностью утверждать, что конференция сможет собраться в ближайшее время. Серьезные события могут развернуться в Германии, прежде чем нам удастся созвать конференцию. Было бы непростительным оставлять висящим в воздухе столь ясный для всех и столь зрелый вопрос.

Совещание было достаточно авторитетным в смысле отражения действительных взглядов интернациональной левой. Оно высказалось за немедленную ликвидацию фиктивной связи между бордигистами и большевиками-ленинцами. Надо надеяться, что национальные секции присоединятся к мысли совещания и тем превратят ее в окончательное решение.

Французская секция

Главная подготовительная работа по совещанию легла, как обычно, на французскую Лигу, широко представленную в Копенгагене. Если во Втором и Третьем Интернационалах французская секция проявляла неизменно черты национальной замкнутости, то французская секция левой оппозиции, наоборот, отличается очень большой интернациональной инициативой. Лига принимала активное участие в завязывании связей почти со всеми другими секциями и помогала их развитию, освещая на страницах своих органов все вопросы интернациональной левой.

Внутреннее развитие самой Лиги совершалось, однако, до последнего времени с большими затруднениями. Все попытки ассимилировать старые разрозненные группы, особенно многочисленные во Франции, не привели ни к чему. Последняя попытка такого рода разбилась о сопротивление Трэна. Можно, конечно, пожалеть, что Трэн снова обнаружил отсутствие политической перспективы, т. е. умения отличать важное от неважного, эпизодическое от постоянного, как и недостаток выдержки, необходимой, чтобы сработаться с организацией и занять в ней место, отвечающее несомненным положительным качествам Трэна. Только дальнейший рост самой Лиги, прежде всего расширение и упрочение ее рабочего базиса, может создать условия для использования и ассимиляции таких свое нравных и недисциплинированных элементов, как Трэн. Что касается нынешней группы Трэна, то она так же бесплодна и безнадежна, как и группа Росмера, Суварина, Ландау, «Спартакоса», Вейсборда и пр. и пр. Все такого рода случайные образования, без самостоятельной принципиальной основы под ногами, осуждены самым существом своим оставаться вне рабочего движения. К революционной политике они относятся так же, как домашние спектакли — к искусству, т. е. служат исключительно для развлечения самих участников и их ближайших родственников.

Сама Лига, во всяком случае, вышла из периода непрерывной внутренней борьбы и выработала необходимое единство взглядов и методов. Нимало не преуменьшая этого завоевания, надо, однако, помнить, что при узости рабочей базы политическое единство не может отличаться большой устойчивостью. Застраховать себя от рецидива изнурительной внутренней болезни Лига может только одним путем: направив все свое внимание, все свои усилия вниз, в сторону рабочих — в партии, в профессиональных союзах и на заводах.

Руководящие товарищи Лиги сами хорошо сознают, что в ближайший период им необходимо сосредоточиться на вопросах французской общественной жизни и французского рабочего движения. Это относится как к теоретической, так и к практической работе. Под Лигу, сплотившую ценные кадры, надо во что бы то ни стало подвести прочный пролетарский фундамент.

Еще раз о «фракции» и «второй партии»

В британской секции стоит в порядке дискуссии вопрос о том, нужно ли ограничиваться внутренней работой в компартии или же создавать самостоятельные связи с рабочими за пределами партии. В этом вопросе, который в разные периоды возникал пред всеми секциями, нет ничего принципиального. Пытаться чисто абстрактно выводить объем и характер нашей деятельности из понятия «фракции» было бы чистейшим доктринерством. Переход от «пропаганды», т. е. воспитания кадров, к «агитации», т. е. к воздействию на массы через кадры, всегда вызывал трудности и разногласия в среде молодых революционных организаций, которые совершенно не стояли перед дилеммой: «фракция или партия»? Вопрос должен решаться в зависимости от реальных сил и обстановки. А так как все наши секции, в том числе и наиболее молодая британская, получили от партии очень ценные кадры, то надо стремиться как можно скорее создавать собственные опорные базы в рабочих организациях, ни на минуту не отказываясь, разумеется, от борьбы за единство коммунистических рядов.

Склонность отдельных товарищей (во Франции, например) истолковывать роль фракции в том смысле, что оппозиция вообще не должна предпринимать никаких самостоятельных шагов за пределами партии, совершенно неправильна. Наше действительное отношение к Коминтерну выражается не в воздержании от самостоятельных действий, а в содержании и направлении этих действий. Смешно было бы пытаться держать себя так, как если бы мы на самом деле входили в официальные организации Коминтерна. Нам надо вести такую политику, которая открыла бы нам ворота Коминтерна. Для этого надо стать сильнее, чего нельзя достигнуть, связывая себе руки искусственной и фальшивой дисциплиной по отношению к сталинской бюрократии. Надо обращаться к рабочим, где они есть, надо идти к молодежи, обучать ее азбуке коммунизма, строить ячейки на заводах и в профессиональных союзах. Но выполнять эту работу надо таким образом, чтобы рядовые коммунисты видели, что дело идет для нас не о второй партии, а о возрождении Коммунистического Интернационала.

Урбанс в Германии все время провозглашает новую партию, чтобы в момент выборов призывать голосовать за «окончательно сгнившую», по его словам, коммунистическую партию. Кто это поймет? Противоречие тем более вопиющее, что в предшествующие годы, когда Урбанс еще не порвал с интернациональной левой и не провозглашал второй партии, он выставлял самостоятельные списки при всякого рода выборах. Таким поразительным «маневрированием» Урбанс умудряется одновременно закрывать себе путь и к существующей компартии, и к новой, неведомой. Немудрено, если он в течение нескольких лет окончательно разложил свою организацию, лучшие элементы которой перешли в ряды нашей немецкой секции. Но ничто не действует на этого стратега, который тем решительнее кричит о собственной партии, чем меньше у него остается почвы под ногами.

Наши бельгийские товарищи, продолжающие систематически упрочивать свои позиции, предложили накануне последних парламентских выборов официальной партии совместные списки кандидатов, причем заранее соглашались занять в этих списках безнадежные места. Политическая цель предложения состояла, следовательно, в том, чтобы поддержать официальные коммунистические кандидатуры голосами также и тех рабочих, которые доверяют только оппозиции. Это был абсолютно правильный тактический шаг, смысл которого можно без труда разъяснить каждому коммунисту. Несмотря на то что партия отклонила предложение, бельгийская оппозиция призвала рабочих голосовать за официальных кандидатов. Незачем говорить, что этот второй шаг был так же правилен, как и первый. Если официальная партия недополучила голоса многих и многих рабочих, которые доверяют Лезуалю[802], но не доверяют Жакмотту[803], то это вина не оппозиции, а официальной партии.

Наши испанские товарищи и в этой области не использовали уроков интернациональной левой. На последней своей конференции они совершенно неожиданно высказались за самостоятельное участие в выборах. Из сказанного выше достаточно ясно, что мы и в этом вопросе не склонны к фетишизму. При известных условиях левая оппозиция может и должна выставлять своих собственных кандидатов. Но это должно вытекать не из погони за мнимой «самостоятельностью», а из реального соотношения сил и получать соответственное освещение в агитации: дело идет не о том, чтобы перехватить мандат у официальной партии, а о том, чтобы поднять знамя коммунизма там, где партия не в силах это сделать. Ясно, что при нынешнем соотношении сил самостоятельные оппозиционные кандидатуры могут иметь характер исключения, а не правила.

Но, может быть, специальные условия Испании оправдывают специальную тактику испанской оппозиции, т. е. фактический курс на вторую партию? Допустим. Почему же испанские товарищи не пытаются объяснить нам эти условия и обогатить нас своим опытом? Не думают же они в самом деле, что своеобразные испанские условия не могут быть поняты за пределами Испании? Ибо в этом последнем случае пришлось бы поставить вопрос: к чему нам вообще интернациональная организация?

Немецкая секция

При обсуждении доклада немецкой секции центральное место занял вопрос об отношении к РГО (профсоюзной организации партии). По существу этого исключительно важного вопроса мы надеемся высказаться в ближайшее время в особой статье. Разногласие в правлении немецкой секции возникло или, по крайней мере, обнаружилось в связи со стачкой рабочих городского транспорта в Берлине. Имеет ли спор чисто эпизодический характер или же под ним скрываются более глубокие расхождения, об этом судить еще трудно. Во всяком случае, все участники совещания склонны были считать, что руководящие немецкие товарищи слишком поспешили перенести вопрос на страницы «Перманентной революции» и придали дискуссии излишне обостренный характер.

Разумеется, при наличии серьезных и длительных разногласий открытая дискуссия неизбежна и необходима. Несмотря на то что она временно ослабляет организацию, она все же неизмеримо плодотворнее закулисной организационной борьбы или полузамаскированных «намеков» в печати, которые никому ничего не дают, а только отравляют атмосферу. Но все же надо считать совершенно недопустимым становиться на путь открытой дискуссии без действительной политической необходимости. «Перманентная революция» есть орган, предназначенный прежде всего для воздействия на внешнюю среду. Дискуссию можно и должно начинать в органе, предназначенном исключительно для внутреннего употребления (бюллетень, дискуссионный листок и пр.). Интересы внутренней демократии этим нисколько не нарушаются. В то же время противникам и врагам не дается в руки лишнее оружие. Нельзя ни на минуту забывать те исключительные, можно смело сказать, небывалые в истории трудности, в которых работает левая оппозиция. Достаточно напомнить, что сталинский штаб по радио донес капиталистической полиции на «конференцию троцкистов» в Копенгагене. Такая обстановка налагает на руководителей оппозиции двойную и тройную ответственность. Опыт прежней внутренней борьбы, которая слишком часто принимала характер личной склоки, сильно подорвал авторитет немецкой левой оппозиции, и это тяжелое наследство не изжито полностью до сего дня. Тем обязательнее заботиться об ограждении единства организации и о сплоченности руководства, всемерно избегая таких методов дискуссии, которые искусственно обостряют разногласия и способны отравить атмосферу.

Доклады немецких товарищей, как и состав самой делегации, показали с несомненностью, что в рядах немецкой секции имеется серьезный кадр рабочих-коммунистов, достаточно квалифицированных политически и в то же время связанных с массовыми организациями. Это величайшее завоевание, от которого надо исходить и на котором надо строить. В первую голову надо обеспечить более пролетарский, более связанный с массами состав самого правления.

В силу особых условий своего возникновения левая оппозиция в течение известного периода (периода ее упадка) существовала в Европе в виде одиночек и мелких групп, преимущественно интеллигентского или полуинтеллигентского характера, без ясных политических взглядов и без корней в рабочем классе. Не привыкшие ни к серьезной работе, ни к ответственности, ни с чем и ни с кем глубоко не связанные, политические кочевники без багажа, переносящие из города в город, из страны в страну несколько дешевых формул, несколько хлестких критических фраз и навык к интриге, такого рода «оппозиционеры» — Ландау является их наиболее законченным представителем — надолго затормозили развитие оппозиции, скомпрометировав ее в глазах мыслящих рабочих. Очищение оппозиции от «ландауизма» отняло немало времени за последние четыре года, и успехи в этой области, как и в других, совершенно неоспоримы. Но действительное преодоление духа интриги и склоки мыслимо только путем создания руководства из стойких пролетариев, связанных с массами и чувствующих себя хозяевами собственной организации. Наша немецкая секция вполне созрела для такой серьезной внутренней реформы. Остается пожелать, чтоб под этим знаком была созвана и провела свои работы ближайшая конференция немецкой оппозиции.

Левая оппозиция в СССР

В положении русской оппозиции произошли за последний год очень серьезные изменения. Общее их направление характеризуется словом «подъем».

Многие сотни, может быть, и тысячи прежних капитулянтов, особенно рабочих, вернулись на путь оппозиции: это те элементы, которые весною 1928 года искренно, но слишком поспешно поверили в принципиальную перемену официального курса. Места ссылки и заключения продолжают заполняться такого рода «рецидивистами». Незачем говорить, насколько этот факт упрочивает авторитет оппозиционеров, не покидавших ни на час своего знамени.

Среди старшего поколения большевиков, в том числе и вчерашних яростных сталинистов, наблюдается, наряду с полным упадком авторитета Сталина и его ближайшей группы, решительный поворот внимания и уважения в сторону левой оппозиции. В высшей степени знаменательно, что именно старые большевики, активно участвовавшие в партийной жизни при Ленине, но позволившие себя затем запугать призраком «троцкизма», теперь, после опыта чисто сталинского режима, начинают открывать, где правда. Это очень важный симптом!

Но несравненно важнее процесс, происходящий в рабочей среде, прежде всего среди молодежи. Как царская бюрократия в свое время каждого недовольного рабочего, протестанта, стачечника объявляла социалистом и отправляла в тюрьму и в Сибирь, давая ему возможность попасть там в школу к настоящим социалистам, так сталинская бюрократия все в большем числе арестует и ссылает теперь недовольных или протестующих рабочих, объявляя их «троцкистами» и тем толкая на путь левой оппозиции.

Что касается нелегальной организации большевиков-ленинцев в СССР, то восстановление ее делает только первые шаги. В то время как на Западе большинство оппозиционных секций имеет значительные и достаточно спаянные кадры, которые еще не завоевали для себя необходимой массовой базы, в СССР, наоборот, при очень внушительной базе, кадры левой оппозиции продолжают беспощадно громиться аппаратом, что крайне затрудняет создание централизованного руководства. Но явный и бесспорный рост влияния левой оппозиции, расширение круга ее сторонников в рабочем классе, прилив симпатий к ней даже в аппарате являются лучшей гарантией того, что восстановление централизованной организации — дело близкого будущего.

Все иностранные секции имеют возможность оказывать прямое и косвенное содействие возрождению и укреплению организации русских большевиков-ленинцев. Надо завязывать связи с находящимися за границей советскими гражданами, особенно с учащейся молодежью; пользоваться всякими оказиями и возможностями для пересылки в СССР оппозиционной литературы, особенно русского «Бюллетеня»; завязывать связи с уезжающими в СССР или находящимися там иностранными рабочими; пользоваться иностранными туристами для пересылки литературы, для установления письменных сношений, для собирания политической информации; завязывать связи с русскими моряками в портовых городах как для непосредственного политического воздействия на них, так и для пересылки литературы. Все эти виды работы требуют, разумеется, чрезвычайного внимания и осторожности: надо строго отбирать посредников, чтобы в их среду не затесались агенты полиции, классовые враги или сталинские провокаторы. Систематическая работа в указанных выше направлениях может оказать неизмеримые услуги нашим товарищам в СССР. Вряд ли есть надобность пояснять, какое значение получит для всех секций левой оппозиции быстрый рост организации большевиков-ленинцев в СССР!

Историческая роль левой оппозиции

В одном из предшествующих писем высказана была та мысль, что в известных исторических условиях пролетариат может победить и под левоцентристским руководством. Некоторые товарищи, как мне сообщают, склонны истолковывать эту мысль в духе преуменьшения роли левой оппозиции и смягчения ошибок и пороков бюрократического централизма. Незачем говорить, насколько такое толкование далеко от меня.

Партийная стратегия является крайне важным элементом пролетарской революции. Но это все же не единственный фактор. При исключительно благоприятном соотношении сил пролетариат может оказаться у власти даже и при немарксистском руководстве.

Так, напр[имер], было в Парижской коммуне, а в более близкое к нам время — в Венгрии[804]. Глубина разложения вражеского лагеря, его политическая деморализация, ничтожество его вождей могут на известное время обеспечить пролетариату решающий перевес даже при слабости его собственного руководства.

Но, во-первых, столь «счастливое» стечение обстоятельств ничем не гарантировано; оно представляет скорее исключение, чем правило. Во-вторых, одержанная в таких условиях победа остается, как показывают те же два примера, Париж и Венгрия, крайне неустойчивой. Ослаблять борьбу со сталинизмом на том основании, что при известных условиях даже и сталинское руководство может оказаться бессильным помешать победе пролетариата (как руководство Тельмана не смогло помешать росту коммунистических избирателей), — значило бы опрокидывать на голову все элементы марксистской политики.

Теоретическую возможность победы при центристском руководстве надо к тому же понимать не механически, а диалектически. Не только официальная партия в целом, но даже и ее аппарат не есть нечто неподвижное и неизменное. Если бы первоначальная позиция Неймана[805]—Реммеле[806]—Тельмана «сначала фашисты, а потом мы» сохранила и дальше свою силу, то весьма возможно, что фашисты сегодня уже стояли бы у власти. Как ни слабо развернулось в дальнейшем сопротивление компартии, но оно создало перспективу гражданской войны, испугало крупную буржуазию и вынудило Гитлера перейти на «конституционный» путь, который явно ослабил его. Между тем совершенно бесспорно, что в перемене позиции партии левая оппозиция сыграла решающую роль уже одним тем, что резко и отчетливо поставила перед рабочим классом проблему фашизма. Менять этот курс, приспособляться к предрассудкам сталинцев, вместо того чтобы апеллировать к рассудку коммунистов, значило бы подражать отчаявшимся центристам из САП, которые от Розенфельда перебегают к Тельману, чтобы затем, с обожженными пальцами, перебежать еще куда-нибудь…

Если сказанное правильно в отношении Германии, где исключительный напор обстоятельств временно преодолевает пораженческую политику сталинцев, что же сказать о таких странах, где официальная компартия находится в состоянии непрерывного упадка, как Франция или Великобритания (британская компартия за 10 месяцев спустилась с 15 000 до 3000 платящих членов)?

Мы все согласны в том, что противопоставлять существующей партии авантюристский лозунг второй партии, навязываемый нам сталинской бюрократией, — значит баррикадировать самим себе дорогу к коммунистическим рабочим. Но смазывать разногласия с центризмом во имя облегчения «единства» значило бы не только совершать политическое самоубийство, но и прикрывать, усиливать, питать все отрицательные черты бюрократического центризма, помогая тем самым реакционным тенденциям в его среде против революционных тенденций.

Если последние годы что обнаружили, так это принципиальную правоту левой оппозиции, ее жизнеспособность, ее право на большую историческую роль. Случайное, неподготовленное совещание в Копенгагене показало, что кадры оппозиции вполне сознают свою миссию и ясно видят свой путь. Можно твердо надеяться на то, что совещание даст серьезный толчок дальнейшему развитию всех секций.

Г. Гуров

P. S. Наша греческая секция не могла за дальностью расстояния принять участие в совещании. Но в пути следования некоторые товарищи успели повидаться со значительным числом афинских большевиков-ленинцев и вынесли очень благоприятное впечатление. Достаточно сказать, что греческая организация поставила своей задачей в ближайшее время превратить свою газету Pali ton Taxeon[807] в ежедневную. Как далеки еще от этого, к сожалению, другие секции!

По тем же причинам: дальность расстояния, а для некоторых также материальные и полицейские затруднения — на совещании не присутствовали представители американской Лиги, чехословацкой секции, болгарской, швейцарской, польских оппозиционеров и других групп.

Созыв действительной конференции, представляющей все секции Интернациональной левой оппозиции, остается, таким образом, делом будущего.

Г. Г[уров]

16 декабря 1932 г.

Меморандум

1. Я не сомневаюсь, что испанская фальсификация, так называемая «Жизнь Ленина», на русском языке никогда не появлялась. Если бы существовало на свете три экземпляра, один должен был бы дойти до меня. Русская эмигрантская печать, несомненно, писала бы о такой сенсации. На самом деле за пределами Испании никто об этой книге ничего не знает. Ее не существует на свете. Она никогда и нигде не печаталась. Фальсификаторы подделали только титульный лист.

2. Этот единственный лист является сам по себе убийственной уликой против фальсификаторов:

а) в небольшом тексте заглавия две грубейшие ошибки против русской орфографии как старой, так и новой. Первое слово «Жизнь» напечатано как «Жизн» без мягкого знака. Фальсификаторы слышали, очевидно, что советская власть отменила «твердый знак», и решили по этому поводу отменить «мягкий знак». Это безграмотно: мягкий знак играет большую роль в произношении. Такая же точно ошибка сделана и в последнем слове «Константинопол».

Если бы книга печаталась на русском языке, всякий наборщик любой русской типографии непременно указал бы на безграмотность заголовка.

б) Я никогда не ставил на своих книгах своего имени-отчества. Этого вообще никто не делает. Это противоречит всем литературным нравам, особенно революционным.

в) Я никогда не ставил своей гражданской фамилии «Бронштейн» ни на одной из своих книг или статей. За последние 30 лет я подписывался не иначе, как Троцкий.

Чтобы показать, очевидно, свою осведомленность, фальсификаторы нагромоздили на титульный лист все свои познания: имя-отчество, гражданскую фамилию и литературную. Этим они только подчеркнули грубый характер подделки.

3. Краткая биография Ленина была мною написана только однажды, в 1926 г. для Британской энциклопедии[808]. Всякий интересующийся может прочесть в последнем издании энциклопедии эту статью. Она определяет мое действительное отношение к Ленину. Может быть, следовало бы предложить эту статью вниманию суда?

4. Моя связь с Лениным скреплена Октябрьской революцией, строительством советского государства и Красной армии, годами гражданской войны, работой по созданию Коммунистического Интернационала и пр. На испанский язык переведен ряд моих книг, которые определяют мое отношение к Ленину с исчерпывающей полнотой. Издатель «Дедало»[809] или его редактора не могли не знать этих фактов. При малейшем внимании к своим обязанностям, при малейшей добросовестности, хотя и при отсутствии всякой литературной проницательности, издатель не мог не усомниться, по крайней мере, в подлинности рукописи и обязан был обратиться ко мне за справкой. На самом деле издатель «Дедало», в интересах сенсации и сбыта, явно покровительствовал фальсификации.

Суд, надеюсь, разъяснит, что общественная функция издателя не может совпадать с ролью отравителя колодцев общественного мнения.

5. Я представляю в своих книгах и статьях определенное теоретическое и политическое направление. Хороши или дурны мои идеи, но они мои, и я борюсь за них в течение свыше трети столетия моей политической жизни.

Книга, изданная «Дедало» под моим именем, не есть простая литературная фальсификация, способная лишь причинить автору определенный материальный убыток. Нет, дело обстоит несравненно хуже, эта книга не подделывается под мои взгляды и оценки [а выдвигает тезисы], прямо противоположные тем, которые я защищаю. Коммерческая фальсификация осложняется здесь политической клеветой, клеветой на мое прошлое и настоящее, клеветой тем более отвратительной, что клеветники заставляют меня покрывать клевету на самого себя моим собственным именем.

Моральный и политический ущерб подлога не поддается измерению. Не будет, однако, преувеличением сказать, что это наиболее отравленная, наиболее бесчестная форма литературного подлога из всех, какие вообще возможны.

6. Я предупредил издателя письмом от 24 декабря 1932 г. о том, что он вводит в заблуждение испанское общественное мнение, торгуя подлогом. Что же сделал издатель? Мое предупреждение он превратил в рекламу для своего отравленного товара. Чтоб повысить интерес читателей и покупателей, он внушает им ту мысль, будто я вынужден, по каким-то недостойным мотивам, отказаться от своего собственного произведения. Преступная игра моральными и материальными интересами писателя и политического деятеля приобретает здесь особо злонамеренный характер.

Я надеюсь, что суд испанской республики, независимо от своего отношения к моим взглядам и целям, обрушит надлежащий приговор на головы тех, которые вносят в область литературы и издательского дела приемы чикагских гангстеров.

Принкипо, 19 декабря 1932 г.

Редакции бельгийского еженедельника «Коммунистический голос»[810]

Дорогие товарищи!

Совсем недавно только вы превратили ваше издание в еженедельное. Сейчас вы увеличиваете его формат. Это прекрасный успех. Он должен радовать нас тем более, что ваше издание опирается не на случайные пожертвования, а исключительно на пролетарскую организацию.

В этом отношении бельгийская секция может и должна стать образцом для многих других. Бельгийская оппозиция после периода упадка стала систематически подниматься, после того как очистилась от интеллигентского дилетантизма. Этим я, разумеется, совершенно не хочу сказать, что нашему движению не нужны академики, интеллигенты. Такая точка зрения была бы вредной узостью. Революционные интеллигенты, которые полностью поставили себя в распоряжение пролетарской организации, могут приносить ей большую пользу своими специальными знаниями. Но те любители, которые занимаются революционным движением «между прочим», милостиво соглашаясь в свободные часы руководить рабочим классом, — такие «вожди» ничего, кроме вреда, принести не могут.

Ваша организация тесно связана с рабочими массами. Она снова доказала это во время последней стачки. Идеи оппозиции и ее методы проверяются вами на опыте классовой борьбы и потому прочно укладываются в сознании. Таково вообще необходимое условие жизненности революционного течения и его систематического роста.

Вы следите, я надеюсь, за той дискуссией, которая развертывается сейчас в немецкой левой оппозиции. Несмотря на свои несомненные успехи за последний год, наша немецкая секция явно не освободилась еще до конца от методов интеллигентского дилетантизма, который вносит в ее руководство недопустимые колебания. Задача состоит в том, чтобы руководство нашей немецкой секции твердо взяли в свои руки революционные рабочие, связанные с массовыми организациями. Своим примером и советом бельгийские товарищи могут оказать им в этом отношении большую помощь.

Наша пресса не может опираться в своем распространении на капиталистический аппарат. Преданность рабочих своему делу, своей организации и своей печати — таков наш аппарат. Ваш опыт показывает, что только этот путь способен обеспечить серьезный успех.

Примите мои лучшие пожелания.

С коммунистическим приветом

Л. Троцкий

Принкипо, 20 декабря 1932 г.

Хозяйственные затруднения СССР и оппозиция (Беседа)

Печать много говорит сейчас о хозяйственных затруднениях советской власти. Верно ли это?

— Да, верно. Отрицать наличие затруднений или преуменьшать их остроту было бы неразумно. Они выражаются не в том, что не достигнуты рекорды пятилетки: этому я не придаю никакого значения. Неизмеримо важнее острый недостаток продовольствия и сырья, с одной, промышленных товаров широкого потребления, с другой стороны, а также нарушение внутренних соответствий между работой важнейших отраслей индустрии и транспорта. Факты более или менее общеизвестны. Нужно, однако, ясно понять их природу и их место в развитии социалистического хозяйства. Принципиальные противники Советов пытаются выводить нынешний кризис из основных условий режима, т. е. национализации средств производства и планового хозяйства. С этим я никак не могу согласиться. Плановое начало вовсе не разрешает хозяйственных задач автоматически. Государственное руководство при национализированном хозяйстве получает решающее значение. Как микрофон усиливает во много раз каждый звук, так централизованное управление хозяйством не только повышает во много раз положительные результаты правильной инициативы, но и многократно увеличивает последствия каждой ошибки. Нынешний кризис в СССР имеет функциональный, а не органический характер. Его источники были подвергнуты анализу давно, и его специфический характер был предвиден заранее.

Свыше трех лет тому назад левая оппозиция, к которой я принадлежу, предупреждала нынешнее советское правительство: «После долгого упущения времени вами взяты сразу слишком высокие темпы индустриализации и коллективизации». Ярче и лучше всех формулировал это предостережение Х.Г. Раковский, бывший председатель Совета народных комиссаров Украины, затем советский посол в Париже и Лондоне, ныне находящийся в ссылке в Барнауле (Алтай). Те затруднения, которые не могли не наступить в результате неправильной плановой установки, наступили в действительности и пока что продолжают обостряться.

В чем же вы видите главные ошибки руководства?

— Самая тяжелая по последствиям ошибка сделана в области сельского хозяйства. Я имею в виду так называемую сплошную коллективизацию. Разница между социальной структурой промышленности и сельского хозяйства та, что в промышленности производство имело уже до революции коллективный характер и лишь собственность на средства производства оставалась индивидуальной; в земледелии же и само производство имело крайне распыленный характер. Через это глубокое различие, в котором суммировались века экономического и культурного расхождения города и деревни, нельзя перенестись бюрократическим прыжком. Личная заинтересованность отдельного крестьянина в плодах его труда может быть вытеснена коллективной заинтересованностью не иначе, как на основе новых технических, экономических и культурных предпосылок. Расширять коллективный сектор земледелия за счет индивидуального допустимо лишь на основе бесспорных показаний хозяйственного опыта, осознанных самими крестьянами. Дальнозоркая осторожность не значит, разумеется, робость и нерешительность. В процессе коллективизации должен наступить момент смелых и решительных шагов: при наличии устойчивых колхозов, успевших охватить, скажем, 10–20 % крестьян и доказавших свой неоспоримый перевес над индивидуальным хозяйством, можно и должно было бы сразу шагнуть к 50 % и более. Но скачок от дроби процента в 1928 г. к 60 % в ближайшие два года был недопустимой авантюрой, за которую сейчас приходится расплачиваться продовольственным и сырьевым кризисом[811].

Ошибка в области индустриализации, вытекшая из того же бюрократического невнимания к живой ткани хозяйства, хоть и не имеет столь глубокого принципиального характера, как ошибка сплошной коллективизации, но практическими своими последствиями чрезвычайно обострила хозяйственные трудности. Темпы пятилетки имели с самого начала очень напряженный характер. С этим обстоятельством можно было мириться, — при условии: не относиться к директивным коэффициентам роста догматически, как к непререкаемой заповеди. В процессе выполнения плана необходимо внимательно следить за взаимосоответствием основных элементов хозяйства и прежде всего за положением рабочих масс, изменяя самый план, согласно указаниям опыта. Дело идет ведь не о спортивной, а об экономической задаче. Между тем первые крупные успехи индустриализации, доказавшие творческую мощь плановых методов, породили побочный продукт в виде административного головокружения. Решение осуществить пятилетку в четыре года было явно ошибочным, и я против него тогда же решительно протестовал. Увы, тщетно! Вместо гибкого руководства, считающегося с самой хозяйственной материей, открылся период нещадной гонки с закрытыми глазами. Ажиотаж темпов не мог не привести к кризису.

Ликвидировать старые диспропорции и ограждать растущее хозяйство от новых диспропорций нельзя в порядке одной лишь априорной плановой гипотезы. Я говорю о сегодняшнем дне. Идеальное регулирование будет достигнуто, когда социалистическое хозяйство на основе долгого опыта и высокой техники выработает свой динамический автоматизм. До этого еще далеко. Нынешнее советское хозяйство есть переходное хозяйство. Оно направляется планом, но контролируется рынком. Проверка хозяйства рублем имеет в этих условиях большое значение. Между тем азартная погоня за темпами не могла не привести к кредитной инфляции. Таков дополнительный элемент кризиса.

Чем же объясняется, что предостерегающие голоса не были совершенно приняты во внимание?

— Этим вопросом вы переводите беседу уже в область чистой политики. Скажу кратко: советское хозяйство нуждается в советской демократии. Только коллективный хозяйственный опыт, проверяемый, обсуждаемый и критикуемый повседневно самими трудящимися, может создать основу реального планового руководства.

В области индустриализации и еще более в области коллективизации бюрократия попыталась заменить сознание и волю масс своей непогрешимой командой. Такова главная политическая причина совершенных ошибок.

Считаете ли вы положение безнадежным?

— Ни в малейшей степени! Если нужен пример безнадежного положения, его пришлось бы искать где-либо вне пределов СССР.

Опасным?

— Лишь в том случае, если бюрократия будет упорствовать на путях голого командования и если правящая партия не сумеет подчинить себе свою собственную бюрократию. Но в такой вариант я не верю ни на минуту. Голос хозяйства слишком императивен.

Не думаете ли вы, что кризис в вашей стране может ослабить интерес С[оединенных] Штатов к признанию Советов и усилить во всех странах осторожность в области кредитования советского хозяйства?

— Близорукости на свете немало, и самые деловые капиталистические круги отнюдь не свободны от этого порока. Достаточно напомнить, что некоторые правительства 15 лет оттягивают признание Советского Союза. Но я думаю все же, что истекший срок не прошел бесследно. Кроме русской белой эмиграции, да и то лишь одной ее небольшой части, сейчас вряд ли кто уже ждет, что завтра-послезавтра пробьет «последний» час советского режима. Природа его нынешних затруднений настолько прозрачна, что понимание их преходящего характера доступно самому консервативному рассудку. Прибавьте к этому еще то соображение, что задачи преодоления кризиса в СССР неизбежно заставят правящую группу отказаться от столь сильных в последний период тенденций к автаркии, которые также во многом повинны в нынешних затруднениях: в ближайшие годы курс будет взят несомненно на более широкое развитие отношений с мировым рынком.

Но если командование советской бюрократии ведет к хозяйственным затруднениям и даже кризисам, не уместно ли поставить вопрос о возвращении к демократии?

— Вы считаете доказанным, что парламентская демократия является надежным средством против экономических затруднений? Мировой капиталистический кризис имеет между тем неизмеримо более глубокий характер, чем все советские затруднения, возведенные в третью степень. К тому же происходящая на наших глазах «эволюция» немецкой демократии… Но, может быть, мы не будем касаться этой щекотливой темы?

Как вам угодно. Мне казалось, что вы сами апеллировали от бюрократии к демократии.

— Я имел в виду советскую демократию.

В чем вы видите принципиальное отличие советской демократии от парламентской?

— В характере господствующего класса. При системе парламентаризма вопрос о том, где должны проходить пределы демократии, решает буржуазия. При советской системе границы демократии проводит пролетариат. В первом случае критерием являются интересы капитализма. Во втором — интересы социализма.

Что же нужно предпринять в области советского хозяйства, чтоб преодолеть нынешние острые затруднения?

— Il faut reculer pour mieux sauter[812]. Надо исправить сделанные ошибки. Надо помочь крестьянам укрепить и развить жизнеспособные, устойчивые, проверенные на опыте колхозы. Тем крестьянам, которые разочарованы в колхозах, надо как можно скорее открыть выход к индивидуальному хозяйству. Это болезненная операция, но она неизбежна. Если на первое время в колхозах останется лишь 20 % крестьянских семей, то и это будет гигантским плацдармом для дальнейшего систематического развертывания коллективизации. Напомню, кстати, что пятилетка первоначально и не шла дальше этой цифры.

Что касается промышленности и транспорта, то надо на год отодвинуть введение второй пятилетки. 1933 год должен быть посвящен не спортивной погоне за темпами, а борьбе за улучшение качества продукции, за большую пропорциональность разных отраслей индустрии и транспорта, за их приспособление к жизненным нуждам рабочих и крестьян, наконец, за восстановление устойчивости червонца. Только так будет подготовлена более здоровая исходная позиция для второй пятилетки. На основании переписки с друзьями в СССР у меня есть все данные думать, что названные неотложные меры находят полное признание как со стороны передовых рабочих, так и со стороны всех прогрессивных руководителей советского хозяйства.

Верны ли сведения об усилении репрессий по отношению к оппо зиции?

— К сожалению, верны. Разочарование партии в нынешнем руководстве неизбежно ведет к оживлению оппозиции как левой, так и правой. Фракция Сталина, т. е. бюрократия, отвечает на это градом новых репрессий против партии. Идут исключения, аресты, высылки. Обвинение неизменно гласит: подготовка к низвержению советской власти и восстановлению капитализма. Я приглашаю вас не верить этому. Сторонниками капитализма объявляются попросту все те, которые критикуют вопиющие ошибки Сталина, все равно, идет ли критика слева или справа. Такого рода характеристика внутренних разногласий приносит величайший вред международным интересам СССР, ибо создает у недальновидных друзей и легковерных врагов впечатление, будто в большевистской партии, притом в старых ее кадрах, проделавших борьбу с царизмом, Октябрьскую революцию и гражданскую войну, возникают теперь, во втором десятилетии существования советской власти, тенденции капиталистической реставрации. Нет, эти обвинения в корне ложны. Если бы враги Советского Союза на Д[альнем] Востоке или другом месте, соблазненные временными хозяйственными трудностями СССР и раскольнической политикой правящей фракции, вздумали перейти в наступление, они убедились бы, что в борьбе за Советскую республику преследуемая ныне оппозиция займет наиболее боевые участки.

Вы ждете, следовательно, смены руководства в СССР?

— Если понимать это в парламентском смысле, т. е. как замещение одной группы политиков другой, то я отвечу на ваш вопрос отрицательно. Дело идет не о том, чтобы заменить Сталина, Молотова, Кагановича и их сторонников другими лицами, а о том, чтобы вернуть партии, профессиональным союзам и Советам контроль над всеми исполнительными органами и чтобы открыть возможность рабочим свободно разобраться в причинах неудач и путях выхода, как это всегда делалось в прошлом.

Но разве это не должно в конце концов привести к замене у власти сталинской фракции вашей фракцией?

— Покажет будущее. Решать будет партия. Мы требуем лишь восстановления левой оппозиции в составе партии. Мы готовы сейчас, как и во все прошлые годы, оказать правящей ныне фракции наше содействие полностью и целиком на любой работе.

Вы согласны, следовательно, если я вас правильно понимаю, на сотрудничество со Сталиным, даже на подчиненном положении, несмотря на то что Сталин выслал вас из СССР и лишил даже прав советского гражданина?

— Безусловно. Речь идет, конечно, не обо мне одном. Мы, как фракция, не раз уже делали на этот счет совершенно точные заявления. Смотрите, я раскрываю «Бюллетень» русской оппозиции, номер от октября 1929 г. и читаю: «Оппозиция ставит существо дела выше формы, интересы революции выше личных или кружковых амбиций. Она готова занять в партии самое скромное место. Но она согласна занять его, лишь оставаясь самой собою»[813]. Дело идет совсем не о Сталине, а о чем-то превосходящем по значению личную судьбу каждого из нас. Политика не знает мести, — я говорю, конечно, о политике, преследующей большие исторические задачи.

Позвольте задать вам два-три вопроса в связи с вашим последним путешествием. Какие впечатления вы вывезли из Европы?

— Вопрос звучит немножко слишком обще. Во всяком случае, ни на воде, ни на суше я не нашел повода для перемены своих политических взглядов. Весьма возможно, что в этом виновата не Европа, а консерватизм моей собственной мысли. Но все же… Во время войны, значительную часть которой я провел во Франции, я слышал изо дня в день, что страшные жертвы приносятся во имя свободы народов и демократии. Между тем послевоенная Европа изо всех сил стремится показать, что полицейский режим старой гогенцоллернской Пруссии стал для нее высшим образцом. В датском королевстве, где у власти стоят социал-демократы, дело обстоит не многим иначе, чем в германской республике, где правят монархические генералы. Францией радикала Эррио, как и Францией реакционера Тардье[814], управляют чиновник, полицейский и сыщик.

Но все же демократические правительства Франции и Дании выдали вам визу?

— Как и правительство Италии, которое никем не причисляется к демократии. Меры контроля имели во Франции, во всяком случае, несравненно более назойливый и вызывающий характер. Несмотря на то что я с полной лояльностью выполнял свое обещание о невмешательстве во внутреннюю политику, французская полиция обращалась со мной, как если бы я представлял собою самовоспламеняющийся груз необыкновенной взрывчатой силы.

Некоторые газеты писали, будто визу вам дали в надежде на то, что вы выступите против Советов?

— Если бы я начал опровергать все то, что газеты сообщали в связи с моей поездкой, мне пришлось бы отказаться от всякой другой работы. Вряд ли, однако, в Европе имеются столь наивные, мягко говоря, правительства, чтоб искать во мне союзника против советской республики. Правда, сталинская фракция распространяет такого рода версию для оправдывания своих репрессий против моих единомышленников, но ее утверждениям на этот счет не верит ни один серьезный человек, ни в Европе, ни в СССР. Если допустить все же, что в среде врагов советского государства были какие-нибудь иллюзии на мой счет и если мой доклад эти иллюзии рассеял, то я, во всяком случае, не вижу основания жалеть об этом.

Принкипо, 27 декабря 1932 г.

О позабывших азбуку (Против Р. Веля и других)

Протест нескольких немецких товарищей против статьи «Обеими руками»[815] может быть истолкован двояко: во-первых, как поиски удобного повода для капитуляции; во-вторых, как принципиальная ошибка запутавшегося искреннего оппозиционера. Первый вариант я оставляю в стороне: он не представляет теоретического интереса. Второй случай заслуживает рассмотрения.

Статья «Обеими руками» предупреждает о том, что политика Сталина в важнейших вопросах приблизилась к таким решениям, которые могут получить бесповоротный характер. Статья напоминает, что сталинская фракция присоединилась к пакту Келлога[816] и к американской программе разоружения[817]. Насчет оценки этих исключительно важных действий у нас никогда не было разногласий. Статья приводит скандальную беседу Сталина с Кэмпбеллом[818], которая очень ярко освещает тот путь, на который стал Сталин.

«Но неужели же вы думаете, что Сталин действительно способен на предательство?» — раздается возражение. Удивительный довод, который показывает, что некоторые товарищи, несмотря на молодой возраст, успели забыть марксистскую азбуку. Разве мы оцениваем политику в зависимости от априорного доверия или недоверия к тому или иному лицу? Политическая линия вырабатывается давлением классовых сил и объективных обстоятельств и развивает свою собственную логику.

В 1922 году советская страна проходила через тяжелый экономический кризис. На ноябрьском пленуме ЦК Сталин и другие приняли решение, отменяющее по существу монополию внешней торговли. Как назвать такое решение: предательством или не предательством? Субъективно Сталин, конечно, не хотел предавать социалистическое будущее. Но отмена монополии по своим неизбежным, и притом ближайшим последствиям ничем не отличается от отмены национализации средств производства. Недаром весь капиталистический мир в первые годы советского режима из всех сил добивался «смягчения» монополии внешней торговли. Объективно ноябрьское решение 1922 года было актом измены социализму. Субъективно оно оказалось возможным потому, что у Сталина и других не нашлось достаточной силы теоретического и политического сопротивления против напора хозяйственного кризиса.

Исторический пример с монополией внешней торговли как нельзя лучше освещает сегодняшний спорный вопрос. Мы наблюдали после того политику Сталина на целом ряде важнейших исторических этапов. Как назвать его политику в Китае, т. е. его союза с Чан Кайши против пролетариата? В этом случае правый зигзаг бюрократического централизма был доведен до последних логических выводов. Или, может быть, найдется оппозиционер, который станет отрицать, что политика Сталина в Китае служила буржуазии против пролетариата? Дополним, что Сталин дополнял эту политику разгромом тех русских большевиков, которые хотели помочь китайскому пролетариату против буржуазии. Что ж это такое, как не предательство?

С ноября 1922 года прошло более 10 лет. Экономическое положение СССР вступило в полосу исключительно острого кризиса. В мировой обстановке также немало опасностей, которые могут сразу обрушиться в случае дальнейшего обострения внутренних трудностей.

Преступная политика сплошной коллективизации и авантюристских темпов индустриализации окончательно уперлась в тупик. Если оставаться в рамках бюрократического централизма, то выхода нет. Возможны лишь поиски паллиативов и оттяжек. Иностранные кредиты могли бы, несомненно, внести смягчение во внутренний кризис. Америка говорит, что она не согласна отказываться от военных долгов без «эквивалента». Она потребует эквивалента и за новые кредиты. Программа ее требований нам достаточно известна по прошлому: признание довоенных и военных долгов; «смягчение» монополии внешней торговли; фактический разрыв с Коммунистическим Интернационалом; поддержка американской политики на Д[альнем] Востоке и пр.

Известные уступки (в отношении долгов, напр[имер]) вполне допустимы. Но как раз этот эквивалент наименее интересует С[оединенные] Штаты. А как обстоит дело, напр[имер], с Коминтерном? Пятый год не созывается конгресс. Что ж это, случайность, что ли? Одним из мотивов Сталина является, несомненно, мысль: не стоит дразнить Гувера, мировой пролетарский авангард обойдется как-нибудь и без конгресса. Что же остается от Коминтерна в Москве? Жалкие пленумы, руководимые Мануильским, цену которому Сталин очень хорошо знает. Так ли трудно отказаться от этих «остатков»?

Монополия внешней торговли в качестве «эквивалента» представляет больше препятствий. Но и здесь о каких-либо абсолютных гарантиях не может быть и речи. Если десять лет тому назад, когда советская промышленность находилась в состоянии полного распада, Сталин шел в этом вопросе на величайшие уступки иностранному капиталу, то тем более можно опасаться сдачи позиций теперь, когда промышленность значительно выросла. «Мы настолько сильны, — скажет аппарат рабочим, — что можем позволить себе смягчение монополии внешней торговли». Капитулянтская слабость по отношению к мировому капитализму будет в этом случае, как и во многих других, прикрываться видимостью силы.

На чем, собственно, основаны возражения запутавшихся протестантов? На вере в добрые намерения Сталина. Только, больше ни на чем. «А все же, — думают или говорят они, — Сталин не продал до сих пор советской республики». Замечательное глубокомыслие! Во-первых, отвечаем мы, одной из причин, заставлявших политику Сталина останавливаться на полдороге, являлись решительные действия оппозиции, которая не распускала слюны блаженного доверия, а, наоборот, призывала рабочих во все критические моменты к решительной бдительности; во-вторых, в Китае политика Сталина развернулась все же до конца и привела к полному крушению второй китайской революции.

Тут безнадежно запутавшийся протестант, отступая, займет новую позицию. «Это все ваши предположения, — скажет он, — вы не можете их доказать». Это верно: чтобы доказать, надо подождать результатов, т. е. крушения советской власти в результате доведенной до конца политики бюрократического централизма.

Если бы аппарат находился под контролем партии; если бы передовые рабочие обсуждали вопросы политики и проверяли свои исполнительные органы, мы имели бы серьезные гарантии последовательного развития политики. Но ведь этого-то именно и нет.

Никто не знает за пределами тесного и все более сужающегося сталинского кружка, какие меры подготовляются для выхода из кризиса. Можно ли серьезно относиться к тому «революционеру», который в подобной обстановке, где действуют могущественные исторические факторы, строит свои перспективы на психологических догадках или на моральных оценках того или другого лица? Когда Устрялов выражал надежду на то, что НЭП собственной логикой приведет большевистскую партию к буржуазному режиму, Ленин говорил: «Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны. История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества, это — вещь в политике совсем не серьезная». Ленин говорил это о партии 1922 года. Что же сказать теперь?

Некоторые из протестантов вызывают по поводу нашей статьи призрак Урбанса: мы будто бы придвинулись к его оценке сталинизма. Неловко даже разбирать такой довод в конце декабря 1932 года. С Урбансом у нас шел спор о природе советского государства. Урбанс не мог понять и не понял до сих пор, что центристская политика на основе пролетарского государства еще вовсе не меняет автоматически характер государства. Все зависит от степени, от соотношения борющихся сил, от этапа, которого достигло противоречивое развитие. Демократический централизм ослабляет пролетарскую диктатуру, задерживает ее развитие, подтачивает, как болезнь, ее костяк, пролетариат. Но болезнь еще не значит смерть. От болезни можно вылечиться. Урбанс объявлял попросту диктатуру ликвидированной, тогда как мы боремся за возрождение и упрочение еще живой, еще существующей диктатуры, хотя и сильно подточенной сталинским центризмом.

Но что сказать по поводу тех горе-оппозиционеров, которые из факта существования пролетарской диктатуры делают вывод о необходимости доверия к бюрократическому центризму, подтачивающему эту диктатуру? Что сказать о таких «медиках», которые неожиданно приходят к откровению, что для благополучия больного лучше всего не замечать симптомов болезни, прикрашивать положение и вместо систематического лечения ограничиться надеждой на то, что больной с божьей помощью и сам выздоровеет?

Наши протестанты обнаруживают столь же глубокое непонимание взаимоотношения между советским государством и бюрократическим центризмом, как и Урбанс. Только свое непонимание они окрашивают в контрастную краску.

Лишь ужасающе низкий уровень, в котором сталинская бюрократия держит коммунистическое движение в целом, объясняет тот в высшей степени прискорбный факт, что товарищи, в течение нескольких лет учившиеся в школе оппозиции, могут впадать в такие плачевные и компрометирующие ошибки. Ничего не поделаешь! Потратим несколько часов на повторение азбуки; если не поможет, перешагнем через упорно отстающих и пойдем вперед.

Принкипо, 29 декабря 1932 г.

Долой Сталина!

Все полученные нами за последнее время письма свидетельствуют, что наиболее популярной поговоркой в партийных кругах, особенно в Москве, является «Долой Сталина». Понять происхождение этого узенького и коротенького лозунга не трудно. Но он все же явно несостоятелен. Персонально Сталин не существует: он не пишет, не говорит, не появляется даже на пленуме Коминтерна. Он живет как объединяющий миф бюрократии. Сталина мог бы с успехом заменить Молотов и даже Каганович: когда-то австрийского наместника Гайсслера[819] в Швейцарии заменяла для известных целей шляпа Гайсслера.

Недовольства и критики в партии очень много. Число оппозиционных группировок и оттенков непрерывно растет, оживают старые, казалось, совсем ликвидированные или совсем ликвидировавшие себя политические группы. Так всегда бывает на первых шагах политического кризиса. Эти явления оппозиционного характера будут в течение известного времени неизбежно расти. Левая оппозиция может оказаться даже на известное время отодвинута на второй план. Этого не надо пугаться. Политическая правота прокладывает себе дорогу в эпоху кризиса скорее, чем когда-либо. Необходимым условием для этого является организованное выступление самой левой оппозиции. Она должна поднять голос.

«Насквозь прогнившие осколки разбитых оппозиционных группировок», по выражению «Правды», «пытаются кое-где поднять голову». Ответ на это: бить вдвое по голове.

Самым тяжелым последствием иллюзий и разочарований первой пятилетки является пониженное настроение в рабочем классе. На «пессимизм» и «упадок духа» ссылаются все письма.

«В работе партийной организации, — пишет «Правда» по поводу Сталинградского тракторного завода, — нет сейчас такого большевистского огонька, той энергии, которая является обязательным условием успеха».

Откуда же ей быть? Было бы противно человеческой природе, если бы рабочие, встречающие вторую пятилетку среди тяжелых лишений, сохранили те чувства подъема, которые сопутствовали первым двум годам первой пятилетки. В политических настроениях пролетариата, наиболее закаленного и стойкого класса, тоже есть свои приливы и отливы. Но было бы в корне ложно рассматривать дело так, что русский пролетариат надолго, если не навсегда, израсходовал свой революционный исторический заряд, подобно тому как это происходило с буржуазией в буржуазных революциях. Буржуазия достигала своей цели. Продолжение революций могло направляться только против нее. Пролетариат не достиг своих целей. Перенапряжение сил и разочарование, несомненно, входят разлагающим элементом в его нынешнее состояние. Но можно сказать с уверенностью даже издалека, что тяжелее всего бьет по сознанию пролетариата чувство растерянности. В течение последних 9-ти лет он присутствовал все больше и больше в качестве зрителя при разгроме старого руководства, при сосредоточении всей власти в руках аппарата, при постепенной передвижке власти в верхние звенья аппарата, при сосредоточении всех познаний, качеств, авторитета, наконец, абсолютной непогрешимости, сперва в «ленинском ЦК», затем в одном Сталине. Последствия сталинского руководства налицо. Сам Сталин политически исчез. Все, кто еще говорят, говорят пока еще именем Сталина. Но они говорят только для того, чтобы ничего не сказать. Авангард пролетариата растерян; ко всяким новым планам и рецептам он склонен относиться с предвзятым недоверием.

Крупные факты, ясно поставленные задачи, конкретная и непосредственная опасность сразу показали бы, насколько велики силы советского пролетариата.

Крупнейшим фактом явилась бы, конечно, революция на Западе. Германия явно стоит на очереди. Саботаж сталинской бюрократии по отношению к германской революции является сейчас самым страшным из исторических преступлений. Ход немецких событий повелительно внушает нам ту мысль, что нельзя делать революционную политику в одной стране. Возрождение ВКП неразрывно связано с возрождением Коминтерна.

Но и наоборот, укрепление реакции в Германии и связанная с этим опасность империалистской войны против СССР может послужить непосредственным толчком к новому политическому подъему советского пролетариата. Наконец, фактически такое же действие могут оказать и итоги первой пятилетки, когда пробьет час окончательного подсчета.

Чтобы открыть в себе источники подспудной энергии, рабочим нужно разобраться, понять, проверить то, что произошло, уяснить себе причины и открыть просвет к будущему.

Именно здесь открывается историческая функция левой оппозиции.

В сущности, эта программа была достаточно конкретно намечена за последние два года в работах левой оппозиции, особенно в замечательной статье Х.Г. Раковского[820]. Он предупреждал против гонки и требовал продления плановых сроков. Результат известен: самому Раковскому срок ссылки во всяком случае продлили на три года.

Идет ли дело о разногласиях по существу или лишь о формулировке лозунга? Это определится тем скорее, чем точнее мы попытаемся схватить сущность вопроса.

В партии живут и борются три основные группировки: левая, центристская и правая. Между ними и вокруг них располагаются подфракции и оттенки. Имя Сталина является именем аппаратной фракции, которая сегодня еще господствует. Считаем ли мы нужным организованный разрыв с этой фракцией? И далее: считаем ли мы возможным призвать ее низвержение вооруженной рукой?

Политические лозунги надо сейчас ставить не в узких пределах «внутрипартийной дискуссии», а в широких рамках классовых группировок в стране. Для термидорианских сил лозунг «долой Сталина» есть только персональное выражение лозунга «долой большевиков».

Если бы левая оппозиция была сегодня так сильна, чтобы могла бы прямым натиском пролетарского авангарда ликвидировать диктатуру бюрократии, лозунг «долой Сталина» имел бы вполне определенное значение: реформа партийного режима под руководством большевиков-ленинцев. Именно в этом «пропагандистском» смысле мы писали в открытом письме ЦИКу, что пора выполнить завет Ленина и «убрать Сталина»[821].

Но оппозиция сегодня не может непосредственно претендовать сменить собою сталинскую фракцию и обеспечить реформу партии и Советов. Впереди возможны разные варианты. Напор термидорианских сил уже в близком будущем может принять такой характер, что мы окажемся в общем фронте со сталинцами и даже со значительной частью правого крыла партии. В этих условиях мыслит, например, коалиционный ЦК как временное орудие для возрождения партии.

Совсем не исключена возможность того, что сталинская верхушка, и Сталин в том числе, не захотят или не сумеют в нужный момент отделиться от термидорианских сил, наоборот, временно возглавят их в интересах самосохранения. В этих условиях лозунг «долой Сталина» означал бы лозунг прямой борьбы против сил термидора.

/На прошлом мы не ставим креста. Мы ничего не забыли и кое-чему научились. Но мы всегда готовы открыть кредит будущему. Мы всегда готовы идти на соглашения во имя вполне определенных задач, если такое соглашение способно ускорить радикальную реформу и снизить ее накладные расходы./[822]

Лозунг «долой Сталина», который выдвинут будто бы новой оппозицией, мы считаем неправильным, ибо двусмысленным[823]. С одной стороны, он может быть истолкован в духе французской поговорки: «Встань-ка, чтобы я сел на твое место». С другой стороны, он может быть истолкован как лозунг разгрома сталинской фракции, изгнания ее членов из партии и пр. Ни то ни другое не составляет нашей цели. Нам нужно изменение партийного режима в качестве предпосылки капитальной реформы рабочего государства. Мы меньше всего зарекаемся от сотрудничества со сталинской группировкой. Мы не сомневаемся, что и правые выделят из своей среды немало элементов, которые займут свое место, встанут по нашу сторону баррикады. Нынешние группировки, благодаря характеру режима, имеют в смысле личного состава зачаточный, черновой и притом крайне узкий характер. Подлинная политическая дифференциация целиком впереди.

Левая оппозиция не связывает себе рук воспоминаниями о вчерашнем дне и старыми кондуитными списками[824]. Ничего не забывая, она открывает пути к будущему.

Как быстро развернутся ближайшие события, мы отсюда, издалека, предсказывать не будем. Да вряд ли и вблизи возможны такие предсказания. Они вообще чрезвычайно затруднены, если не исключены самым характером кризиса, который политически все больше принимает форму открытого конфликта между бюрократией и тем классом, который ее выдвинул.

Не будем сейчас гадать, какой из вариантов более вероятен и более близок. На одних гаданиях, как бы они ни были сами по себе обоснованны, нельзя построить политику. Нужно иметь в виду разные тактические варианты.

Верно, что лозунг «долой Сталина» сейчас очень популярен не только в партии, но и далеко за ее пределами. В этом можно видеть выгоду лозунга, но в этом же, несомненно, и его опасность. Принимать покровительственную окраску, политически растворяться во всеобщем недовольстве сталинским режимом мы не можем, не хотим и не должны.

1932 г.

Письмо А. де Монзи[825]

Господин министр!

Со слов моего друга Анри Молинье я достаточно хорошо осведомлен о той исключительной настойчивости, которую вы столь любезно проявили в вопросе о предоставлении мне транзитной визы. Для меня не было также тайной ваше внимание к Раковскому, с которым я связан годами неразрывной дружбы[826]. Инцидент в Марселе не мог, разумеется, ослабить моих чувств благодарности лично по отношению к вам. Но, если позволено мне будет это сказать, не покушаясь на принципы министерской солидарности, я никак не мог и не могу распространить мои чувства /благодарности/[827] на того из ваших коллег, который ведал в те дни полицией. Не скрою от вас, что я откладывал писание этого письма до падения министерства Эррио, предпочитая благодарить министра в отставке. Но дальнейший опыт убедил меня, что министерство падает, а министр национального воспитания остается. Принося свою благодарность активному министру, я искренно извиняюсь за запоздание.

Инцидент в Марселе я ни прямо, ни косвенно не могу поставить себе в вину. Предоставление мне транзитной визы не означает предоставления французской полиции права третировать меня как арестанта. /Разумеется/[828], сам по себе этот эпизод слишком незначителен, чтобы на нем останавливаться. Но я очень жалел бы, если бы у вас осталось впечатление, будто я косвенно злоупотребил вашим любезным содействием. Позвольте поэтому изложить /всю/[829] суть в нескольких словах.

Измерив емкость гостеприимства Дании, мы с женой стремились[830] в кратчайший срок вернуться на Принкипо. В Дюнкирхене мне сообщили, что ближайший пароход из Марселя на Стамбул отходит только через неделю и что на этот срок мои друзья, по соглашению с парижскими властями и марсельской префектурой, приготовили для меня и членов моей семьи помещение в окрестностях Марселя. Я принял это, как принимают неизбежное. На вокзале в Марселе мне было неожиданно заявлено, что, вопреки предположениям, имеется пароход на Стамбул, отходящий на следующий день, и что моя жена и я должны немедленно погрузиться в этот пароход. Несмотря на то что я оставил двух секретарей в Париже для закупки книг и наведения справок в национальной библиотеке; несмотря на то что я успел пригласить[831] из Берлина в Марсель профессора Зенгера для переговоров о моих немецких изданиях, я не возражал марсельским властям ни одним словом. Хотя можно было ждать [от властей][832] лучшего знакомства с расписанием пароходов, я принял новое распоряжение[833] как неизбежное. Только после того как нас проводили в[834] каюту, мы узнали, что нас без предупреждения поместили на чисто грузовое судно, которое не имеет ни одного пассажира, останавливается в портах от 3 до 5 дней, лишено самых элементарных удобств, днем и ночью производит со страшным шумом погрузку и разгрузку и требует 15 дней вместо шести для совершения пути до Стамбула. Я никак не мог рисковать[835] здоровьем своей жены и своим собственным, только чтобы молча подчиниться произвольному, ничем не вызванному акту полицейских[836] властей. Вот что, господин министр, побудило меня покинуть пароход и заявить протест специальному комиссару с предупреждением, что погрузить на это судно[837] мою жену и меня можно будет не иначе, как с применением физической силы. Эпизод разрешился благодаря быстрому согласию итальянского правительства[838] предоставить мне транзитную визу.

Об этом инциденте я тогда же телеграфировал министру-президенту господину Эррио, который во время своего визита ко мне в Москве с шутливой любезностью справлялся при расставании, когда я предполагаю отдать ему визит в Париже.

Прошу вас не видеть во всем изложенном и намека на жалобу. Мне приходилось в жизни наталкиваться на более крупные осложнения, которые оставляли в памяти только иронический след.

Примите еще раз, господин министр, запоздалое выражение моей благодарности и выражение[839] наиболее изысканных чувств.

[Конец 1932 г.]

Примечания

1

Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927 / Редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский. Benson, Vermont: Chalidze Publications, 1988. Т. 1–4; Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927 / Редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский. М.: Терра, 1990. Т. 1–4.

2

Архив Троцкого. Харьков: Око, 1999, 2001. Т. 1–2. Тома 3 и 4 включают документы второй половины 1928 г.

3

Trotsky’s Notebooks, 1933–1935. Writings on Lenin, Dialectics, and Evolutionism. New York: Columbia University Press, 1986; Троцкий Л. Портреты революционеров. М.: Московский рабочий, 1991; Он же. Дневники и письма. М.: Изд-во гуманитарной лит-ры, 1994; Троцкий Л.Д. Преступления Сталина. М.: Изд-во гуманитарной лит-ры, 1994; Троцкий Л. Письма из ссылки, 1928. М.: Изд-во гуманитарной лит-ры, 1995; Он же. Сталин: В 2 кн. М.: Эксмо, 2011. Т. 1–3.

4

См.: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Через века и страны: Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины ХХ века. М.: Центрполиграф, 2012. С. 324–326.

5

Новое русское слово. 1956. 10 июля.

6

Heijenoort J. van. The History of Trotsky’s Papers // Harvard Library Bulletin. 1980. July. P. 291–298.

7

Имеется детальное описание бумаг Троцкого — Л.Л. Седова, хранимых в Гуверовском институте, составленное сотрудницей и вдовой Николаевского А.С. Бургиной и М. Якобсоном: Guide to the Boris I. Nikolaevsky Collection in the Hoover Institution Archives / Complied by Anna M. Bourgina and Michael Jakobson. Hoover Institution, Stanford University, 1989. Р. 224–350.

8

Кроме вышеупомянутых в сн. 3 книг следует указать: Троцкий Л. Коммунистический Интернационал после Ленина. Великий организатор поражений. М., [1993]; Чернявский Г.И., Станчев М.Г. Фарс на крови: Х.Г. Раковский. Документальные узлы. Харьков: Око, 1997.

9

Бюллетень оппозиции / Под ред. Л. Троцкого. New York: Monad Press, 1973. Vol. 1–4.

10

Writings of Leon Trotsky. New York: Pathfinder Press, 1975–1979. Тома этого издания не пронумерованы.

11

Trotsky L. Oeuwres. Paris: Institut Leon Trotsky, 1978–1987.

12

Наиболее полная библиография работ Троцкого, опубликованных до 1987 г., объемом 1350 страниц, создана американским исследователем Луисом Синклером: Sincklair L. Trotsky: A Bibliography. Brookfield, Vermont: Scolar Press, 1989.

13

Наиболее подробной биографией Троцкого является наша работа в четырех книгах, которые соответственно посвящены его деятельности до 1917 г., Троцкому как одному из высших руководителей Коммунистической партии и Советского государства в 1917–1923 гг., оппозиционной деятельности (1923–1929) и периоду эмиграции. См.: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий: Революционер. М.: Центрполиграф, 2012; Они же. Лев Троцкий: Большевик. М.: Центр полиграф, 2012; Они же. Лев Троцкий: Оппозиционер. М.: Центрполиграф, 2013; Они же. Лев Троцкий: Враг № 1. М.: Центрполиграф, 2013.

14

Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 721. Л. 26.

15

По причуде Сталина, а может быть, для того, чтобы дать Троцкому возможность уйти в частную жизнь (впрочем, утопичность этого была предсказуема с самого начала) или на первых порах сохранить выдворение в секрете (хотя тайна стала ясна уже в первые дни), Троцкому был выдан заграничный паспорт на фамилию жены — «Седов Лев Давидович». На эту же фамилию был выписан вид на жительство от 30 мая 1931 г., выданный консульством СССР в Стамбуле взамен сгоревшего паспорта (Hoover Institution. Boris I. Nikolaevsky Collection — далее: HI.NC, box 304).

16

Deutscher I. The Prophet Outcast: Trotsky 1929–1940. London: Oxford University Press, 1963. P. 3.

17

Ibid.

18

Швецов В.В. Лев Троцкий и Макс Истмен: История одной политической дружбы // Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 157.

19

Кармайкл Д. Троцкий. Иерусалим: Москва — Иерусалим, 1980. С. 237.

20

Deutscher I. Op. сit. P. 444–445.

21

Бунич И. Пятисотлетняя война в России. СПб.: Облик, 1997. С. 185.

22

Glotzer A. Trotsky: Memoirs & Critique. New York: Prometheus Books, 1989. P. 41–42.

23

См.: Drucker P. Max Shachtman and His Life: A Socialist Odyssey Through the American Century. New Jersey: Humanities Press International, 1994.

24

Heijenoort J. van. With Trotsky in Exile: From Prinlipo to Coyoacan. Cambridge: Harvard University Press, 1978. Р. 56.

25

Glotzer A. Op. cit. P. 29.

26

Heijenoort J. van. Op. cit. P. 96.

27

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 20.

28

Панцов А.В. Тайная история советско-китайских отношений: Большевики и китайская революция (1919–1927). М.: Муравей-Гайд, 2001. С. 300.

29

Волкогонов Д. Троцкий: Политический портрет. М.: Новости, 1992. Т. 2. С. 136.

30

Об этом свидетельствуют переписка, адресные книги, финансовые документы и другие сохранившиеся материалы (HI.NC, box 372).

31

The Serge — Trotsky Papers / Edited and published by D.J. Cotterill. London: Pluto Press, 1994. P. 73.

32

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января — 10 февраля 1934 г.: Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 32.

33

Троцкий Л. Рабочее государство, термидор и бонапартизм (историко-теоретическая справка). Бюллетень оппозиции. 1935. № 41. С. 2—13.

34

Arch Getty J., Naumov O.V. The Road to Terror: Stalin and Self-Destruction of the Bolsheviks, 1931–1939. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 164–165.

35

Бюллетень оппозиции. 1930. № 12–13. С. 3.

36

Там же. 1929. № 1–2. С. 29.

37

Gill G. Stalinism. New York: St Martin’s Press, 1998. P. 59.

38

Kort M. The Soviet Collossus: A History of the USSR. London: Routledge, 1995. P. 156.

39

Бюллетень оппозиции. 1930. № 14. С. 6—12, 24–37; Троцкий Л. Сталин. Кн. 2. Т. 3. С. 378–422.

40

Подробнее о подготовке работы о Сталине см.: Фельштинский Ю. Троцкий и «Сталин» // Новый журнал. 1984. № 155. С. 219–234.

41

Trotsky L. Stalin. New York: Harper and Brothers, 1941. На самом деле книга вышла не в 1941, а в 1946 г., в самом начале холодной войны; дата выхода была обозначена неверно.

42

Троцкий Л. Сталин. Benson, Vermont: Chalidze Publications, 1985. Т. 1–2; Он же. Сталин. М.: Терра, 1996. Т. 1–2 (редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский); Он же. Сталин. М.: Эксмо, 2011. Т. 1–3 (в двух книгах; редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский; вступительная статья, предисловия к томам, примечания и указатели Ю.Г. Фельштинского и Г.И. Чернявского).

43

Andrew C., Gordievsky O. KGB: The Inside Story of Its Foreign Operations from Lenin to Gorbachev. New York: Harper Collins, 1990. P. 134.

44

Речь идет о государственном перевороте во Франции в ходе революции 1789–1799 гг., происшедшем 27 июля 1794 г. (9 термидора второго года по республиканскому календарю). Переворот привел к свержению кровавой якобинской диктатуры и замене ее более умеренным режимом.

45

Если сопоставлять события в России с тем, что произошло во Франции во время революции 1789–1799 гг., то значительно правильнее было бы считать советским квазитермидором переход к НЭПу в 1921 г., что отмечали западные социал-демократы, например Карл Каутский, и эмигранты-меньшевики, в частности Ю. Мартов (см.: Daniels R.V. Stalin and Socialism. Boulder: Westview Press, 1991. P. 16–17). Троцкий, однако, решительно отвергал такую оценку.

46

После смерти Троцкого его сторонники выпустили сборник статей и писем своего учителя за 1939–1940 гг. под названием «В защиту марксизма» (Trotsky L. In Defense of Marxism. (Against the Petty-Bourgeois Opposition). New York: Pioneer Publishers, 1942; позже книга многократно переиздавалась на разных языках), в которых он прибегал именно к диалектическим спекуляциям в попытке доказать, что, и находясь в союзе с нацистской Германией, участвуя вместе с ней в разделе Восточной Европы, СССР продолжает оставаться хотя и деформированным, но все же «рабочим государством».

47

Восленский М. Номенклатура. М.: Советская Россия, 1991; Djilas M. The New Class: An Analysis of the Communist System. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1967; Idem. Fall of the New Class: A History of Communism’s Self-Destruction. New York: Knopf, 1998.

48

Точнее было бы сказать: авторитарного правления, органически присущего тоталитарной системе.

49

Eastman M. Stalin’s Russia and the Crisis in Socialism. New York: W.W. Norton & Co, 1940. P. 155.

50

Бюллетень оппозиции. 1929. № 1–2. С. 17.

51

См.: Чернявский Г.И., Станчев М.Г. В борьбе против самовластия: Х.Г. Раковский в 1929–1941 гг. Харьков: Харьковский государственный ин-т культуры, 1991. С. 172–206.

52

Серж (Кибальчич) Виктор — потомок известного русского изобретателя и народника, чудом вырвавшийся из ГУЛАГа благодаря заступничеству Р. Роллана и затем эмигрировавший.

53

The Serge — Trotsky Papers. P. 68.

54

См., например: «В Сталина нужно стрелять»: Переписка Н.В. Устрялова и Н.А. Цурикова 1926–1927 гг. // Вопросы истории. 2000. № 2. С. 136–143.

55

В западных изданиях основным заголовком стало «Преданная революция», а название книги в его русском варианте превратилось в подзаголовок.

56

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Paris: IV Internationale-Rouge, 1936. С. 229.

57

Heijenoort J. van. Op. сit. P. 88.

58

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Берлин: Гранит, 1930. С. 244–245.

59

Heijenoort J. van. Op. сit. P. 4.

60

Ibid. P. 116–117.

61

Eastman M. Since Lenin Died. New York: Boni and Liveright, 1925. P. 28–30.

62

Большевик. 1925. № 16. С. 68–70.

63

New York Times. 1926. October 18th.

64

Подробнее см.: Швецов В.В. Лев Троцкий и Макс Истмен: История одной политической дружбы // Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 141–163.

65

The Serge — Trotsky Papers. P. 155.

66

HI. NC, box 366.

67

Mahoney H.T., Mahoney M.L. The Sage of Leon Trotsky: His Clandestine Operations and His Assassination. San Francisco: Austin & Winfield, 1998. P. 461.

68

Deutscher I. Op. cit. P. 328.

69

Бюллетень оппозиции. 1929. № 1–2. С. 27.

70

Там же. № 3–4. С. 5.

71

Панцов А. В. Указ. соч. С. 225–292.

72

Harvard University. Houghton Library (далее HU.HL), bMs Russ 13, T-3522.

73

Writings of Leon Trotsky, 1932—33. New York: Pathfinder Press, 1972. P. 141–143, 343.

74

Arch Getty J. Trotsky in Exile: Founding of the Fourth International // Soviet Studies. 1986. № 1. P. 24–35.

75

Волкогонов Д. Указ. соч. Т. 2. С. 297.

76

HI.NC, box 350.

77

Немало материала, представляющегося в основном достоверным, об этой стороне жизни Блюмкина, в частности о том, как он под видом буддийского монаха пробрался в Тибет в 1925–1926 гг., можно найти в книге: Шишкин О. Битва за Гималаи. НКВД: Магия и шпионаж. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. Необходимо предостеречь читателей, что по другим вопросам в этой книге содержится масса непроверенных и ошибочных данных.

78

По-видимому, «Письмо тов. В.», датированное августом 1928 г., было послано Троцкому еще в Алма-Ату (Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 14–20). Остальные же работы Раковского могли быть переправлены им только за рубеж, ибо созданы они были уже после депортации Троцкого (Бюллетень оппозиции. 1929. № 4. С. 3–4; № 6. С. 3–7; 1930. № 17–18. С. 14–20; 1931. № 25–26. С. 9—32). Анализ этих работ см.: Чернявский Г.И., Станчев М.Г. Указ. соч. С. 172–206).

79

Агабеков Г.С. Г.П.У. (Записки чекиста). Берлин: Стрела, 1930. С. 229.

80

Navill P. Trotski vivant. Paris: Julliard, 1962. P. 25.

81

HI.NC, box 306.

82

Ibid., box 344.

83

HI.NC, box 374.

84

Arch Getty J. Trоtsky in Ezile… // Soviet Studies. 1986. № 1. P. 27–28, 34.

85

Broué P. Trotsky at le blоc des oppositions de 1932 / Cahier Leon Trotsky. 1980. № 5. P. 5—37; Arch Getty J. Trotsky in Exile… // Soviet Studies. 1986. № 1. P. 28–29.

86

HU.HL, bMs Russ 13, T-4782.

87

Ibid., T-8114; Arch Getty J. Trotsky in Exile… // Soviet Studies. 1986. № 1. P. 29.

88

Arch Getty J. Trotsky in Exile… // Soviet Studies. 1986. № 1. P. 29.

89

Иоффе Н.А. Время назад: Моя жизнь, моя судьба, моя эпоха. М.: Биологические науки, 1992. С. 79.

90

Поляков Ю.А. Историческая наука: Люди и проблемы. М.: РОССПЭН, 1999. С. 432.

91

См.: Шишкин В.А. Россия в годы «великого перелома». СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 79.

92

Писатели России: Автобиографии современников. М.: Гласность, 1998. С. 99.

93

См. об этом: Mawdsey E. Stalin Years: The Soviet Union 1929–1953. Manchester: Manchester University Press, 1998. P. 1 a.o.

94

Бюллетень оппозиции. 1929. № 1–2. С. 24.

95

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 1.

96

Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4. С. 7.

97

Eastman M. Stalin’s Russia… P. 121.

98

HI.NC, box 354.

99

Ibid., box 305.

100

Троцкий Л. История русской революции. М.: Терра, 1997. Т. 1–2. Общий объем этого издания 1180 страниц.

101

Троцкий Н. Наши политические задачи: Тактические и организационные вопросы. Женева, 1904. С. 54.

102

Daniels R.V. Op. сit. P. 62.

103

Численность наиболее значительной организации сторонников Троцкого — Коммунистической лиги США — достигла максимума около 200 членов в 1932–1933 гг., а затем стала сокращаться (Drucker P. Op. cit. P. 56).

104

Кривицкий В. Я был агентом Сталина: Записки советского разведчика. М.: Современник, 1996. С. 58.

105

Callinicos A. Trotskyism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990. P. 38.

106

The Serge — Trotsky Papers. P. 109.

107

Eastman M. Einstien, Trotsky, Hеmingway, Freud, and Other Great Companions: Critical Memoirs of Some Famous Friends. New York: Collier, 1992. P. 112, 115.

108

Официально новая организация называлась IV Интернационал (Всемирная партия социалистической революции).

109

Glotzer A. Op. сit. P. 310.

110

Жуков Ю.Н. Следствие и судебные процессы по делу об убийстве С.М. Кирова // Вопросы истории. 2000. № 2. С. 43, 45.

111

Другой крупнейший американский ученый историк Чарлз Берд отказался войти в комиссию, но лишь потому, что фиктивность обвинений была для него совершенно ясна и не нуждалась в дополнительных свидетельствах. Берд полагал, что Троцкий не обязан доказывать свою невиновность. «Это — обязанность обвинителей, — писал он в нью-йоркский комитет защиты Троцкого, — предъявить нечто большее, чем признания, именно: подкрепляющие их доказательства специфических и явных актов» (HI.NC, box 354). Выдающийся английский писатель Дж. Бернард Шоу, отказавшись присоединиться к следственной комиссии, обосновал это так: «Я надеюсь, что Троцкий не позволит заставить себя предстать перед судом более ограниченным, чем его читающая публика, где он сам творит суд над своими обвинителями. Эта его позиция дает ему все преимущества; если ему удобно в Мексике (довольно приятное место), я ничего не буду предпринимать, чтобы изменить это положение. Его перо — это великолепное оружие» (HI.NC, box 370).

112

The Case of Leon Trotsky: Report of Hearing on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials. New York: Merit Publishers, 1937. В 1968 г. этот том объемом свыше 600 страниц был переиздан в Нью-Йорке как репринтное издание.

113

Not Guilty! Report of the Commission of Inquiry into the Charges Made Against Leon Trotsky in the Moscow Trials. New York: Merit Publishers, 1938.

114

Heijenoort J. van. Op. сit. P. 105.

115

The Case of Leon Trotsky. P. XII.

116

Sheridan C. Mayfair in Moscow. New York: Boni & Liveright, 1921. P. 152; Ibid. Naked Truth. New York: Blue Ribbon Books, 1928. P. 192–202.

117

Index (USA). 1999. № 6. P. 75.

118

Новый град (Париж). 1931. № 1. С. 93–94.

119

Mauriac F. Memoires intérieurs. Paris: Flammarion, 1959. P. 128–132.

120

The Saturday Review of Literature. 1932. February 27th.

121

HI.NC, box 351.

122

Malraux A. Leon Trotsky // The Modern Monthly. 1935. № 9. P. 37–41.

123

Glozer A. Op. сit. P. 40–41.

124

В каталоге Библиотеки Конгресса США значится 216 различных книг о Троцком.

125

Deutscher I. The Prophet Unarmed: Trotsky 1921–1929. London: Oxford University Press, 1959; Idid. The Prophet Outcast: Trotsky 1929–1940. London: Oxford University Press, 1963. Русские переводы: Дойчер И. Троцкий в изгнании. М.: Политиздат, 1991; Он же. Троцкий: Безоружный пророк. 1921–1929. М.: Центр-полиграф, 2006; Он же. Троцкий: Изгнанный пророк. 1929–1940. М.: Центрполиграф, 2006.

126

Heijenoort J. van. Op. сit. P. 153–154.

127

Mandel E. Trotsky as Alternative. London: Verso, 1995.

128

Невозможно сколько-нибудь серьезно рассматривать книгу Н. Васецкого «Троцкий: Опыт политической биографии» (М.: Республика, 1992). Это издание — прямое продолжение прежних работ Васецкого, выдержанных в духе коммунистического догматизма. См., например: Васецкий Н. В конфликте с эпохой: троцкизм против реального социализма. М.: Мысль, 1985. Ничуть не выше книга Н.Н. Яковлева «Сталин: путь наверх» (М.: РАН, 2000). Хотя она и посвящена антиподу Троцкого, автор постоянно возвращается к книге Троцкого «Сталин», злобно комментируя ее положения, хотя и не полемизируя по существу. Это произведение можно считать достойным продолжением известной книги Яковлева «ЦРУ против СССР», в свое время написанной по заказу КГБ.

129

Волкогонов Д. Троцкий: Политический портрет. М.: Новости, 1992. Т. 1–2.

130

Broué P. Trotsky. Paris: Fayard, 1988; Cahiers Leon Trotsky: Revue éditee par l’institute Leon Trotsky. В 1979–2003 гг. вышло 82 выпуска этого журнала.

131

Доже Д. (Dauget Daniel). «Троцкий» Пьера Бруэ: По заказу перестройки // Spartacist: Бюллетень спартаковцев. 1991–1992. № 2. С. 44–61.

132

Service R. Trotsky. Biography. London: Macmillan, 2009.

133

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий: Революционер. Кн. 1; Они же. Лев Троцкий: Большевик. Кн. 2; Они же. Лев Троцкий: Оппозиционер. Кн. 3; Они же. Лев Троцкий: Враг № 1. Кн. 4.

134

Knei-Paz B. The Social and Political Thought of Leon Trotsky. Oxford: Oxford University Press, 1978.

135

Daniels K.V. Trotsky, Stalin and Socialism. Boulder: Westview Press, 1991. P. VII.

136

Callinicos A. Trotskyism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990.

137

Wistrich R. Trotsky: Fate of a Revolutionary. London: Robson Books, 1979.

138

Alexander R.J. Trotskyism in Latin America. Stanford, California: Hoover Institution Press, 1973; Ibid. International Trotskyism. 1929–1985: A Documented Analysis of the Movement. Durham: Duke University Press, 1991.

139

Nedava J. Trotsly and the Jews. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1972.

140

Thatcher I. D. Leon Trotsky and World War One. August 1914 — February 1917. New York: St. Martin’s Press, 2000.

141

Mahoney H.T., Mahoney M.L. The Saga of Leon Trotsky: His Clandestine Operations and His Assassination. San Francisco: Austin & Winfield, 1998.

142

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификации: Поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин: Гранит, 1932.

143

Троцкий мог быть не в курсе финансовой помощи большевикам со стороны Германии до Октябрьского переворота 1917 г., но, будучи после переворота одним из высших сановников нового режима, он просто не мог не знать, что немецкие денежные средства продолжали поступать еще в течение нескольких месяцев (см.: Николаевский Б.И. Тайные страницы истории. М.: Изд-во гуманитарной лит-ры, 1995. С. 233–411; Чернявский Г.И. Немецкие деньги Ленина // Чернявский Г.И. Притчи о Правде и Лжи: Политические драмы двадцатого века. Харьков: Око, 2003. С. 24–36; Германия и революция в России: Сб. док-тов / Под ред. Ю.Г. Фельштинского. М.: Центрполиграф, 2013).

144

Первое издание появилось уже в 1931–1933 гг. Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1931–1933 гг.: В 2 т. (т. 2 в двух частях).

145

В отдельных случаях это связано не только с недостаточной компетентностью авторов, но и с их политической предвзятостью. См., например: Жуков Ю. Иной Сталин: Политическая реформа в СССР 1933–1937 гг. М.: Вече, 2003. С. 262.

146

Kaun A. Maxim Gorky and His Russia. New York: Cape & Smith, 1931; см. также: Kaun A.S. Maxim Gorky and His Russia. New York: D. Blum, 1968.

147

Ваксберг А. Гибель Буревестника: М. Горький. Последние двадцать лет. М.: Терра, 1999.

148

Впервые опубликовано без подписи во французском бюллетене Contre le courrant в мае 1929 г.

149

«Протоколы Всероссийского совещания партийных работников» были впервые опубликованы в книге Троцкого «Сталинская школа фальсификации» (Берлин: Гранит, 1932). См.: Троцкий Л.Д. Сталинская школа фальсификации, М.: Наука, 1990. С. 225–292.

150

Англо-русский комитет единства — орган сотрудничества профсоюзов СССР с британскими тред-юнионами. Был образован на англо-советской профсоюзной конференции в Лондоне в апреле 1925 г. В сентябре 1927 г. в связи с разрывом Великобританией дипломатических отношений с СССР комитет был ликвидирован.

151

«Протокол заседания Петербургского комитета РСДРП(б) 1 (14) ноября 1917 г.» был впервые опубликован в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев)» № 7 (ноябрь — декабрь 1927 г. С. 30–37), а затем в книге Троцкого «Сталинская школа фальсификации» (М.: Наука, 1990. С. 112–131). Троцкий уделял столь большое внимание этому заседанию, так как стремился использовать его для доказательства, что в противовес «правому крылу» (Зиновьев, Каменев, Рыков и др.) и «центристам» (прежде всего Сталину) — протокол показывал, что революционную линию партии защищали именно он вместе с Лениным. Этим Троцкий объяснял невключение документа в том «Первый легальный Петроградский комитет большевиков в 1917 г.» (М.: Партиздат, 1927).

152

Истпарт (Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б) была образована в 1920 г. при Госиздате. С 1921 г. функционировала при ЦК РКП(б). Являлась научным и издательским центром, имевшим сеть местных бюро в республиках и областях. Издавала журналы («Пролетарская революция», «Бюллетень Истпарта» и др.) и сборники. В 1928 г. была слита с Институтом В.И. Ленина при ЦК РКП(б).

153

«Протоколы совещания военных делегатов VIII съезда РКП(б)» Троцким изданы не были. Стенограмма заседания военной секции VIII съезда РКП(б) 20–21 марта и закрытого заседания съезда 21 марта 1919 г. впервые опубликована в «Известиях ЦК КПСС». 1989. № 9. С. 135–190; № 10. С. 171–189; № 11. С. 144–178.

154

Переписка Ленина с Троцким вместе со многими другими документами опубликована на русском и английском языках в двухтомнике The Trotsky’s Papers 1917–1922. The Hague: Mouton, 1964, 1971.

155

Имеется в виду записка В.И. Ленина «К вопросу о национальностях, или об «автономизации» (Собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 356–362).

156

Имеются в виду так называемые последние письма и статьи Ленина, в частности «О придании законодательных функций Госплану» (Собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 349–353), а также «О монополии внешней торговли» (Там же. С. 333–337).

157

Эти документы Троцкий не опубликовал.

158

Эти документы Троцким также не были опубликованы.

159

Написано в верхней части первого листа ниже заголовка.

160

Отрывки из интервью были использованы Троцким в статье «Демократический урок, которого я не получил (История одной визы)» (Бюллетень оппозиции. 1929. № 1. С. 5–8), а позже включены в его брошюру «Что и как произошло? Шесть статей для мировой буржуазной печати» (Париж, 1929) и в книгу Троцкого «Моя жизнь» (Берлин, 1930). В этой книге говорится, что, по сведениям Троцкого, интервью опубликовано не было. Но на самом деле оно было напечатано в ряде социал-демократических газет Германии (Sinclair L. Leon Trotsky: A Bibliography. Hoover Institution Press, 1972. Vol. 1. P. 459).

161

Все предложение является рукописной пометой Троцкого.

162

Троцкий обратился в германское консульство в Стамбуле с просьбой о визе на въезд в Германию в феврале 1929 г., непосредственно после прибытия в Турцию. Перед высылкой представители советских властей заявили Троцкому, что Германия ответила отказом на его ходатайство. Однако в германских газетах Троцкий по прибытии в Стамбул обнаружил речь социал-демократа Лебе, из которой вытекала возможность предоставления ему политического убежища на германской территории. Член Социал-демократической партии адвокат К. Розенфельд взял на себя полномочия по ведению дела о предоставлении Троцкому права на въезд в Германию. Вначале германские власти обусловили въезд Троцкого его отказом от занятий политической деятельностью, затем пошла речь о предоставлении лишь права на временный въезд для лечения, 12 апреля 1929 г. Троцкий получил телеграмму об отклонении правительством Германии его ходатайства о въезде.

163

Предисловие написано для книги La révolution défigurée («Искаженная революция»). Троцкий вначале планировал назвать книгу «Ленин и его эпигоны». Позже он назвал французское издание «Искаженная революция», а русское и английское — «Сталинская школа фальсификации» с подзаголовком «Поправки и дополнения к литературе эпигонов». Русское издание вышло в Берлине в издательстве «Гранит» в 1932 г. К нему Троцкий написал другое предисловие, изменено было содержание книги. Троцкий исключил из русского издания 5-ю и 6-ю главы (см. следующий документ).

164

XII съезд РКП(б) состоялся в Москве 17–25 апреля 1923 г.

165

Имеется в виду брошюра В.И. Ленина «Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции» (написана в 1917 г., издана в 1918 г.).

166

Приведенная цитата взята из первой главы работы Ленина «Государство и революция» (см.: Ленин В.И. Соч. Изд. 5. Т. 33. С. 5).

167

Имеется в виду документ Троцкого «Беседа начистоту с доброжелательным партийцем», написанный в ссылке в Алма-Ате 12 сентября 1928 г. См.: Троцкий Л. Письма из ссылки. 1928. С. 155–176.

168

Письмо хранится в: Trotsky — Eastman Papers, Manuscript Department, Lilly Library, Indiana Universtiy (Bloomington, Indiana, USA). Истмен Макс (1883–1969) — американский журналист, писатель, издатель, позже профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке. В начале 20-х гг., находясь в России, установил связь с Троцким. Позже поддерживал связь с Троцким и его сторонниками. Написал книгу о юности Троцкого. Через Х.Г. Раковского и Истмена на Запад были переданы документы В.И. Ленина, известные как его «завещание» (прежде всего «Письмо к съезду»). Полный текст этого документа был опубликован Истменом в газете «Нью-Йорк таймс» 18 октября 1926 г. В начале 30-х гг. он являлся переводчиком работ Троцкого на английский язык и его литературным агентом в США. В следующие годы Истмен разошелся с коммунистическими оппозиционерами, а в 40-х гг. перешел на консервативные позиции и подверг резкой критике социалистический эксперимент в СССР.

169

Издательство Ридера в Париже в 1930 г. опубликовало книгу Троцкого «Моя жизнь» на французском языке. Это издательство выпускало и другую оппозиционную коммунистическую литературу.

170

Имеется в виду обширный документ Троцкого «Критика программы Коммунистического Интернационала», который был им написан в ссылке в Алма-Ате и направлен VI конгрессу Коминтерна. Помимо этого основного документа Троцкий написал также дополнительный критический документ «Что же дальше? (VI конгрессу Коминтерна)» (оба документа см.: Троцкий Л. Коммунистический Интернационал после Ленина: Великий организатор поражений. М.: Принтима, б. г. С. 19—233), а также «Заявление Шестому конгрессу Коммунистического Интернационала» (см.: Троцкий Л. Письма из ссылки. 1928. М.: Изд-во гуманит. л-ры, 1995. С. 90—105) с протестом против исключения из партии и из Коминтерна его и других оппозиционеров. Эти документы были изданы секретариатом конгресса «для служебного пользования» с целью привлечь зарубежных коммунистов к «разоблачению троцкизма», однако на самом деле вызвали сомнение в правильности коминтерновской линии у некоторых неортодоксальных делегатов, которые после конгресса в той или иной степени поддержали Троцкого.

171

Имеется в виду книга: Trotsky L. La révolution défigurée. Paris: Rieder, 1929.

172

Посылаю их вам. (Примеч. Троцкого.)

173

Издательство существовало при бюллетене американских сторонников Троцкого The Militant.

174

Бони Алберт (1892—?) и Чарлз (1894–1969) — американские издатели. В 30-х гг. выпустили несколько работ Троцкого.

175

Паз Морис (1896–1985) — французский адвокат и политический деятель. Член компартии.

176

Имеется в виду книга Троцкого «Сталинская школа фальсификации. Поправки и дополнения к литературе эпигонов».

177

Имеется в виду книга М. Истмена Marx and Lenin: Knowledge of Revolution (New York: A. and C. Boni, 1927).

178

Суварин (псевдоним Варин) Борис (1895–1984) — деятель французского социалистического и коммунистического движения российского происхождения.

179

Брандлер Генрих (1881–1967) — деятель германского социал-демократического и коммунистического движения, член Социал-демократической партии с 1901 г.

180

«Последние новости» — русская ежедневная газета. Выходила в Париже в 1920–1940 гг. Редакторы М.Л. Гольдштейн (1920–1921), П.Н. Милюков (с 1921 г.).

181

Economist — британский еженедельный журнал. Выходит с 1843 г. Один из наиболее влиятельных западноевропейских печатных органов.

182

Current History — американский журнал. Выходил в 1914–1941 гг.

183

«Малик» — швейцарское издательство, в котором публиковалась литература левого направления.

184

«Авалун» — германское издательство, выпустившее в конце 20-х — начале 30-х гг. несколько книг Троцкого без разрешения автора.

185

Издательство Е. Лауба в Берлине опубликовало в начале 30-х гг. несколько работ Троцкого на немецком языке.

186

Ратенау Вальтер (1867–1922) — германский промышленник, финансист и политический деятель. С 1915 г. председатель Всеобщей компании электричества. В 1922 г. министр иностранных дел. Убит членом террористической правошовинистической организации «Консул».

187

Фишер С. — немецкий издатель, выпустивший в 30-х гг. несколько работ Троцкого.

188

International Publishers — американское издательство, существовавшее в 20—30-х гг. Основатель и президент А. Трахтенберг. Издавало литературу левого направления.

189

Книга Троцкого «Литература и революция» была издана в Москве издательством «Красная новь» в 1923 г. Многократно переиздавалась на разных языках.

190

Все документы настоящего издания написаны Троцким и даются без его подписи. Публикуемые письма Троцкого даются без подписи в тех случаях, когда архивная копия письма не имела подписи автора, и с подписью Троцкого или его инициалами, когда эта подпись или инициалы были им оставлены на копии или оригинале документа.

191

Троцкий настойчиво писал ВКП, а не ВКП(б), чтобы таким образом подчеркнуть, что не считает советскую коммунистическую партию большевистской.

192

Речь Троцкого на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г., см.: Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Benson, Vermont: Chalidze Publications, 1988. Т. 4. С. 218–224.

193

Речь идет о заявлении «Июльскому пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б). Членам ЦК и ЦКК» и сопроводительных документах, с которыми руководящие деятели оппозиции обратились к пленуму. Одним только Троцким было подписан документ «По поводу предложения тов. Шмидта о зарплате», в котором содержались предложения о повышении заработной платы рабочих и служащих (см.: Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Benson, Vermont: Chalidze Publications, 1988. Т. 2. С. 11–33).

194

3 января 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о высылке некапитулировавших активных оппозиционеров в отдаленные районы СССР. Это решение, оформленное постановлением коллегии ОГПУ задним числом, было датировано 31 декабря 1927 г. Троцкий был сослан в Алма-Ату, К.Б. Радек в Тобольск, Х.Г. Раковский в Астрахань и т. д. Зарубежная печать назвала эту бескровную расправу «сухой гильотиной» (Социалистический вестник. 1928. № 1. С. 3). Позже ссыльных переводили из одного места в другое. В зависимости от времени раскаяния ссылка продолжалась от одного года до семи лет. В 1936–1938 гг. почти все бывшие активные оппозиционеры были вновь арестованы и расстреляны.

195

Речь идет о группе отколовшихся оппозиционеров в рабочем районе Берлина Веддинге («Красном Веддинге»), которые в 1928 г. были исключены из компартии. Веддингская группа конкурировала с районной организацией коммунистов. В конце 20-х — начале 30-х гг. группа поддерживала Троцкого.

196

Volkswille — газета, издававшаяся в конце 20-х гг. группой бывших германских коммунистов, исключенных из компартии. Была близка к объединенной оппозиции в ВКП(б). В марте 1929 г. газета первой опубликовала извлечения из проникшей за границу записи беседы Каменева и Бухарина 11 июля 1928 г.

197

VI конгресс Коминтерна проходил с 17 июля по 1 сентября 1928 г.

198

Видимо, имеется в виду статья Троцкого «Внутри правоцентристского блока», опубликованная в «Бюллетене оппозиции» № 1–2. С. 15–17 в форме «письма из Москвы» за подписью «Г. Г.» (Г. Гуров — в то время один из псевдонимов Троцкого).

199

Письма Троцкого М. Истмену хранятся в Коллекции Истмена — Троцкого Отдела рукописей Библиотеки Лилли Индианского университета (США). Все публикуемые в данном издании письма Истмену взяты из этой коллекции.

200

The Militant — периодический орган Коммунистической лиги США. Выходил с 1928 г. один раз в две недели, с ноября 1929 г. стал еженедельным. Издавался в Нью-Йорке до 1934 г. Позже возобновил выход в качестве органа Социалистической рабочей партии США.

201

Имеется в виду книга Троцкого «Сталинская школа фальсификации».

202

Опшен (от англ. option) — право выбора, возможность выбора.

203

Росмер Альфред (1877–1964) — французский политический деятель. Участвовал в деятельности Социалистической партии. Был одним из основателей компартии, из которой исключен в 1924 г. по обвинению в ультралевом уклоне.

204

Речь идет о французской кинофирме, основанной Шарлем Патэ (1863–1957). В 1909–1956 гг. фирма выпускала киножурнал Pathe Gazette, пользовавшийся популярностью во многих странах.

205

Франкфуртер Герхард — германский юрист, адвокат, ведший дело Троцкого против издателя Шумана.

206

Шуман Гарри — германский издатель, фактический глава фирмы «Дер Морген — Карл Рейснер», основанной в 1878 г. в Дрездене и прекратившей существование после прихода к власти нацистов в 1933 г. Конфликт между Троцким и Шуманом возник в связи с тем, что издатель не проинформировал Троцкого о характере выпускаемой им литературы (книги А.Ф. Керенского «Мемуары: От падения царизма до переворота Ленина», книг в защиту германской империи во время Первой мировой войны, политического портрета К. Либкнехта, написанного с враждебных последнему позиций). Троцкий судился с Шуманом в 1930 г. и выиграл процесс вначале в Берлине, а затем в Дрездене. Суд признал поведение Шумана «нелояльным».

207

Мясников Гавриил Ильич (1889–1946) — советский партийный деятель. Организатор убийства великого князя Михаила Романова в Перми в 1918 г. В начале 20-х гг. выступил за восстановление свободы слова и демократии, за отмену однопартийной системы. Участник рабочей оппозиции, а затем рабочей группы, отколовшейся от нее. Отличался политической и психологической неуравновешенностью. В 1922 г. исключен из РКП(б). В мае 1923 г. арестован, через несколько месяцев освобожден, но в конце того же года вновь арестован. Затем был сослан в Армению. В 1928 г. бежал за границу. Переписывался с Троцким, но к его сторонникам не присоединился. Жил в Турции, затем во Франции. После Второй мировой войны возвратился в СССР, получив заверения об амнистии, но тотчас же был арестован и затем расстрелян.

208

Амасия (точнее Амасья) — город и центр вилайета под тем же названием в центральной части Турции.

209

Так тогда передавалось на русском языке название столицы Турции, которое в настоящее время пишется Анкара.

210

Вилайет — административно-территориальная единица Турции. Вали — глава вилайета.

211

Опубл. в ж-ле The Militant, 1929, Seрtember 15th, а затем в книге Writings of Leon Trotsky (1929) (New York: Pathfinder Press, 1975. P. 213–221). Интервью было дано корреспондентке агентства Ассошиэйтед Пресс.

212

Пакт Келлога (точнее, пакт Бриана — Келлога) (Парижский пакт), или договор об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, получил название по именам инициаторов — министра иностранных дел Франции А. Бриана и Государственного секретаря США Ф. Келлога. Договор был подписан 27 августа 1928 г. представителями 15 государств, которые взяли на себя обязательство регулировать межгосударственные споры невоенными средствами. Это событие означало первый шаг на пути создания системы коллективной безопасности в Европе. Позже к договору присоединились СССР и ряд других государств.

213

Scribner’s Sons — американское издательство, выпустившее в 1930 г. книгу Троцкого «Моя жизнь» (в 1931 г. книга была переиздана).

214

Consolidated Press — американская фирма, осуществлявшая посредничество между авторами, с одной стороны, издательствами, газетами и журналами США — с другой. Занималась также непосредственно издательской деятельностью.

215

Грэвс — американский издатель.

216

Associated Press — крупнейшее информационное агентство США, кооперативное объединение газетных ассоциаций. Основано в 1848 г. в Нью-Йорке. Упомянутое выше Press Association — британское информационное агентство, кооперативное объединение издателей провинциальных газет. Основано в 1868 г.

217

Троцкий написал свое «Пояснение» к письму «Что готовит день 1 августа?», опубликованному в № 1–2 «Бюллетеня оппозиции» за 1929 г. С. 32–36 за подписью редакции интернационального журнала «Оппозиция» (он готовился к изданию, но так и не начал выходить). В статье шла речь о демонстрации, которую по призыву Коминтерна должны были провести рабочие ряда стран.

218

1 августа — день начала Первой мировой войны — был избран руководством Коминтерна в качестве «международного красного дня», или дня борьбы против империалистической войны, в защиту СССР.

219

Корш Карл (1886–1961) — германский политический деятель. Член Независимой социал-демократической партии Германии в 1919 г., с 1920 г. коммунист.

220

Розенфельд Курт (1877–1943) — германский адвокат и политический деятель, защитник демократических прав, социал-демократ.

221

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). P. 246.

222

Рукопись Б. Суварина, написанная в форме письма Троцкому объемом свыше 130 страниц, содержала резкую критику основ большевизма, тактики Троцкого, призыв к нему отказаться от «бессмысленного ленинизма» и возвратиться к Марксу. После этого письма все связи с Сувариным Троцкий порвал.

223

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). P. 247–249.

224

La Verite — бюллетень, основанный в начале 1929 г. французскими сторонниками Троцкого. Первым редактором был А. Росмер. Вначале бюллетень выходил без четкой периодичности. С августа 1929 г. еженедельник. В 1936 г. взамен La Verite стал выходить бюллетень La lutte ouvriere («Рабочая борьба»). В конце 30-х гг. группа Р. Молинье возобновила выпуск La Verite.

225

La lutte de classes — французский коммунистический бюллетень, издававшийся в 1928–1935 гг. Вначале редактором был П. Навилль. Затем редакторы часто менялись. Издавался ежемесячно. В первые годы существования бюллетень являлся теоретическим органом французских сторонников Троцкого.

226

Le Communist — бюллетень на французском и фламандском языках, издававшийся Коммунистической оппозицией Бельгии с 1928 г. до начала 30-х гг.

227

Die Fahne der Kommunismus — журнал Ленинбунда, выходил в 1927–1933 гг.

228

Ландау Курт (1903–1937) — член компартии Австрии с 1921 г., позже германский коммунист. Был исключен из компартии в 1927 г. за поддержку объединенной оппозиции в ВКП(б). В 1931 г. порвал с Троцким и его сторонниками. Участвовал в гражданской войне в Испании 1936–1939 гг. Был убит агентами советских спецслужб.

229

Джимми Хиггинс — герой одноименного романа американского писателя Э. Синклера, написанного в 1918 г.

230

Опубл. в La Verite 13 сентября 1929 г.

231

Имеется в виду Лейбористская партия.

232

Вебб Сидней (1859–1947) — британский экономист, историк рабочего движения, один из идеологов тред-юнионизма.

233

Франклэн-Буйон Анри (1870–1937) — французский политический деятель, экономист и журналист.

234

Бриан Аристид (1862–1932) — французский политический деятель, не однократно являлся премьер-министром.

235

Сноуден Филип (1864–1937) — британский политический деятель, лейборист. Министр финансов в правительствах Р. Макдональда в 1924 и 1929–1931 гг.

236

Сити — район в центральной части Лондона, место сосредоточения финансовых и торговых учреждений Великобритании.

237

II конгресс Коминтерна состоялся в Москве 19 июля — 17 августа 1920 г.

238

Стоки — англицизм от слова stock, имеющего в данном случае значение «снабжение товарами».

239

Персель Альберт (1872–1936) — британский профсоюзный и политический деятель, председатель Генерального совета тред-юнионов во время всеобщей забастовки 1926 г. Был членом парламента.

240

На парламентских выборах во Франции в апреле 1928 г. за компартию было подано 1063 тыс. голосов, за социалистов 1698 тыс., за радикалов 1655 тыс., за центр и правые партии 4304 тыс. Коммунисты получили 14 мандатов, социалисты 100, радикалы 119, центр и правые 297.

241

Пропуск в тексте.

242

SGTU (Confédération général du travail unitaire, Унитарная всеобщая конфедерация труда, УВКТ) — объединение левых профсоюзов Франции, существовавшее в 1922–1936 гг.

243

ARAС (L’Association republicaine des ancien combattants — Республиканская ассоциация бывших воинов) — французская общественная организация, основанная в 1917 г. по инициативе А. Барбюса, Р. Лефевра и П. Вайян-Кутюрье. Позже фактически находилась под руководством компартии. Прекратила существование в начале 30-х гг.

244

Письмо хранится в Архиве Гуверовского института войны, революции и мира в коллекции Б.И. Николаевского (Hoover Instition, Nikolaevsky Collection, box 307).

245

Блюмкин Яков Григорьевич (1898–1929) — участник российского революционного движения, эсер, с конца 1917 г. левый эсер. Ответственный сотрудник ВЧК. Участник убийства германского посла в Москве В. Мирбаха в июле 1918 г., после чего бежал, но вскоре был амнистирован. С 1921 г. член РКП(б). Работал в секретариате Троцкого, а затем в ОГПУ. Летом 1929 г., находясь в Турции, встретился с Троцким и привез его письмо в Москву. Был арестован и расстрелян.

246

Статья Троцкого «Жалкий документ» опубликована в «Бюллетене оппозиции» (1929. № 3–4. С. 5—11).

247

Пункт 4 повторяется.

248

Харин — сотрудник полпредства СССР в Париже в конце 20-х — начале 30-х гг. Передал Троцкому через посредников, что может действовать в качестве связного, в том числе между ним и его сторонниками в СССР. Через доверенных лиц Троцкий послал Харину машинописный текст первого номера «Бюллетеня оппозиции» и несколько подлинных документов, фотокопии которых предполагалось опубликовать в этом номере. Долгое время о Харине ничего не было слышно. В конце концов выяснилось, что он был сотрудником ОГПУ и передал этому ведомству все материалы, полученные от Троцкого. В числе пропавших документов был подлинник теплого письма, полученного Троцким от Крупской после смерти Ленина. Троцкий сохранил фотокопию этого письма, оригинал же, по слухам, оказался не в советском архиве, а в кабинетном сейфе Сталина.

249

Трэн Альберт (1889–1971) — деятель французского социалистического и коммунистического движения. Член Социалистической партии Франции с 1912 г.

250

Урбанс Гуго (1890–1946) — участник социал-демократического и коммунистического движения в Германии. В 1917–1920 гг. был членом Независимой социал-демократической партии Германии, с 1920 г. коммунист. Один из руководителей коммунистического восстания в Гамбурге в октябре 1923 г.

251

Адресат неизвестен. Опубл. в кн. Writings of Lеon Trotsky. Supplement (1929–1933) (New York: Pathfinder Press, 1979. P. 23–24) и ошибочно датировано концом 1929 г.

252

Предисловие написано для книги Троцкого Mis percipeciasen en Espane («Мои приключения в Испании»). Madrid: Editoral Espaffa, 1929.

253

Неточное наименование города и порта Кадис в южной части Испании. Основан в конце IХ в. до н. э. финикийцами.

254

Воронский Александр Константинович (1884–1943) — советский писатель и литературный критик. Социал-демократ с 1904 г. Ответственный редактор журнала «Красная новь» (1921–1927). Автор автобиографических повестей.

255

Имеется в виду «Красная новь» — ежемесячный литературный и публицистический журнал, выходивший в Москве в 1921–1942 гг. Первый советский «толстый» литературный журнал.

256

Нин Андрес (1892–1937) — деятель испанского и международного социалистического и коммунистического движения. Член Социалистической партии Испании с 1911 г. В 1920–1921 гг. был генеральным секретарем Национальной конфедерации труда Испании. С 1921 г. член Исполнительного бюро Профинтерна. Работал в Москве. С 1923 г. был членом РКП(б). В 1926 г. присоединился к объединенной оппозиции. В 1927 г. был исключен из партии. В 1930 г. эмигрировал из СССР. По возвращении в Испанию был заключен в тюрьму. После освобождения основал коммунистическую группу, тяготевшую к Троцкому, но позже вступил в конфликт с ним. В 1935 г. основал Рабочую партию марксистского единства (ПОУМ) — крайне левую организацию рабочего движения Испании, стоявшую на позициях решительной борьбы против сталинщины. Во время гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. ПОУМ участвовала в народном фронте, но резко критиковала компартию и советских советников. Нин требовал сочетания борьбы против мятежников с проведением социалистических мероприятий. В мае 1937 г. Нин был арестован, затем похищен агентами НКВД из заключения и убит.

257

Международный (Интернациональный) секретариат оппозиции был образован «явочным порядком» в 1929 г. и утвержден на конференции в Париже в апреле 1930 г.

258

Имеется в виду «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)», выходивший под общим руководством Троцкого с июня 1929 г. До 1931 г. журнал выходил в Париже, в 1931–1933 г. в Берлине, затем вновь в Париже (в феврале 1934 — апреле 1935 г. издавался в Цюрихе). Непосредственным руководителем издания был сын Троцкого Л.Л. Седов. После начала Второй мировой войны издание журнала было перенесено в Нью-Йорк и прекращено в 1941 г.

259

Имеется в виду статья Троцкого «Поворот Коминтерна и положение в Германии» (Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 45–54). В этой статье поворот Коминтерна к «третьему периоду» в свете германских событий рассматривался как авантюризм, был сделан вывод, что «фашизм» (национал-социализм) стал в Германии реальной опасностью.

260

Имеется в виду международный «Бюллетень оппозиции».

261

Документ опубликован в книге Writings of Leon Trotsky (1929). P. 304–317.

262

Троцкий ошибся. Он обратился с первым письмом 13 июня, а не 13 июля. Оба письма опубликованы в данном томе. Письмо от 5 сентября, упомянутое далее, в архиве отсутствует.

263

Заявление объединенной оппозиции от 16 октября 1926 г. о готовности распустить свою группировку, подписанное Г.Е. Зиновьевым, см.: Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 2. С. 108–109.

264

Статья Троцкого «На новом этапе» была написана непосредственно после XV съезда ВКП(б), в конце 1927 г. Она была посвящена опасности «термидора» в СССР после исключения объединенной оппозиции из ВКП(б).

265

Франк Вальдо — псевдоним Я. Грефа, участника австрийской левой оппозиции.

266

Троцкий находился в ссылке в Алма-Ате с января 1928 по январь 1929 г. По решению политбюро ЦК ВКП(б), оформленному постановлением ОГПУ от 18 января 1929 г., он был выслан из СССР. Более двух недель его держали в железнодорожном вагоне, так как переговоры с Германией о его допуске в эту страну не увенчались успехом. Троцкий был выслан в Турцию.

267

Имеется в виду статья Троцкого «Демократический урок, которого я не получил (История одной визы)». Статья была опубликована в «Бюллетене оппозиции». 1929. № 1–2. С. 5–8. Текст статьи был включен с некоторыми изменениями и сокращениями в книгу Троцкого «Моя жизнь: Опыт автобиографии» (см. издание: Иркутск, 1991. С. 542–547). На английском языке была опубликована в книге Writings of Leon Trotsky (1929). P. 100–107. В статье шла речь о перипетиях, связанных с его ходатайством о визе на въезд в Германию и отказом в этом.

268

Речь идет о статье Троцкого «Еще раз о Брандлере и Тальгеймере», опубликованной в журнале The Militant 1 октября 1929 г. Статья включена в сборник Writings of Leon Trotsky (1929). P. 155–160. В статье подвергались критике взгляды и тактическое руководство компартии Германии, в основном в 1923 г.

269

V конгресс Коминтерна состоялся в Москве 17 июня — 8 июля 1924 г.

270

Тальгеймер Август (1884–1948) — германский социал-демократический и коммунистический деятель, один из основателей компартии Германии. В 1923 г. вместе с Г. Брандлером руководил компартией.

271

Trotzky-Hilfe (нем.) — Фонд помощи Троцкому, который пытался создать германский Ленинбунд в 1929 г., после высылки Троцкого из СССР. В результате протеста Троцкого фонд не получил развития и вскоре после провозглашения прекратил функционировать.

272

О какой брошюре идет речь, с полной достоверностью установить не удалось. Скорее всего, имеется в виду брошюра «Что и как произошло? Шесть статей для мировой буржуазной печати» (Париж, 1929), в которой была помещена статья «Куда идет советская революция» (с. 37–46).

273

Имеется в виду письмо Троцкого К.Б. Радеку из Алма-Аты в Томск от 20 октября 1923 г. (см.: Троцкий Л. Письма из ссылки. 1928. С. 197–204).

274

Die Rоte Fahne — немецкая газета. Основана в ноябре 1918 г. как орган Союза Спартака. С начала 1919 г. орган компартии Германии. После прихода к власти нацистов в 1933 г. была запрещена. Издавалась подпольными коммунистическими группами и нелегально распространялась до 1942 г.

275

Пфемферт (девичья фамилия Рамм) Александра Ильинична — супруга германского издателя Ф. Пфемферта, русская по происхождению. А.И. Пфемферт перевела на немецкий язык ряд работ Троцкого. Пфемферт Франц (1879–1954) — в 1911–1932 гг. издатель бюллетеня Die Aktion. В первой половине 20-х гг. член компартии Германии.

276

Монтегю Айвор (1904–1984) — британский публицист, киносценарист и режиссер. В конце 20-х — начале 30-х гг. поддерживал связь с Троцким, но к коммунистической оппозиции не присоединился. С 1931 г. коммунист.

277

Речь идет о Седове Сергее Львовиче (1908–1937) — сыне Троцкого от Н.И. Седовой, инженере. В 1935 г. был арестован по так называемому «кремлевскому делу», сослан в Красноярск. В начале 1937 г. был вновь арестован, отправлен в концентрационный лагерь в Воркуту, а в октябре того же года расстрелян.

278

Пэтон Джон (1886–1977) — секретарь Независимой рабочей партии Великобритании в 1926–1933 гг. В начале 30-х гг. поддерживал связь с Троцким и обсуждал с ним вопрос о возможности создания нового Интернационала.

279

The Observer — британская воскресная газета. Выходит в Лондоне с 1791 г.

280

Имеется в виду книга Троцкого «Что и как произошло?». В сборник во шли статьи, освещавшие позиции объединенной оппозиции в ВКП(б), обстоятельства высылки Троцкого и вопрос, возможна ли замена Советов в СССР буржуазной демократией. В приложении были опубликованы несколько документов Троцкого.

281

Речь идет о договоре пяти держав (США, Великобритания, Франция, Италия, Япония), подписанном в феврале 1922 г. во время Вашингтонской конференции (ноябрь 1921 — февраль 1922 г.). Договор ограничивал линейные флоты названных государств и провозглашал равенство линейного флота США и Великобритании. Это была существенная победа США, ибо ранее Великобритания придерживалась принципа иметь линейный флот, равный двум другим крупнейшим флотам мира.

282

Имеется в виду революция 1905–1907 гг. в России.

283

Макдональд Джеймс Рамсей (1866–1937) — один из основателей и лидеров Лейбористской партии Великобритании. В 1924 и 1929–1931 гг. премьер-министр лейбористских правительств. В 1931 г., выйдя из Лейбористской партии и образовав группу национал-лейбористов, возглавил «национальное» (коалиционное) правительство.

284

Имеется в виду фактическая коалиция Лейбористской и Либеральной партий Великобритании во время пребывания у власти первого (1924) и второго (1929–1931) лейбористских правительств.

285

Имеется в виду книга Троцкого «Куда идет Англия?» (М.; Л., 1925. Вып. 1; 1926. Вып. 2).

286

Имеется в виду второе правительство Лейбористской партии во главе с Р. Макдональдом, стоявшее у власти в 1929–1931 гг.

287

Имеется в виду массовая стачка в Великобритании в мае 1926 г.

288

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). Р. 329–330. Письмо было написано для сотрудников «Бюллетеня оппозиции» и не предназначалось для печати. Оно сопровождало заявление Х.Г. Раковского, В.В. Косиора и М. Окуджавы, опубликованное в журнале. Информация, сообщенная Троцким в письме, была использована в пятом номере «Бюллетеня оппозиции» за 1929 г. (с. 18), а также в редакционной статье «В последний момент» (№ 5. С. 18).

289

Опубл. в «Бюллетене оппозиции» (1929. № 6. С. 3–7).

290

Документ, написанный 25 сентября 1929 г., был опубликован в «Бюллетене оппозиции» под заголовком «Открытое письмо [Троцкого] большевикам-ленинцам (оппозиционерам), подписавшим Заявление» (1929. № 6. С. 7–8).

291

Опубл. в кн. Writinds of Leon Trotsky (1929). P. 337–339.

292

III конгресс Коминтерна состоялся в 1921 г.

293

«Третий период» соответствовал схеме, провозглашенной сталинистами в 1928 г. и нашедшей отражение в Программе Коминтерна, утвержденной его VI конгрессом. Он должен был стать заключительным периодом развития капитализма, чреватым пролетарской революцией. «Первым периодом» был «революционный кризис» 1917–1924 гг., вторым — капиталистическая стабилизация 1924–1928 гг.

294

«Семерка» — шесть членов политбюро ЦК РКП(б) за исключением Троцкого (Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский), а также председатель Центральной контрольной комиссии РКП(б) Куйбышев, которые в середине 20-х гг. проводили свои неофициальные заседания, не допуская на них Троцкого, с целью его политической изоляции.

295

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). P. 372. Интервью было дано, по-видимому, представителю французской прессы.

296

Внизу страницы рукописная приписка Троцкого «отказ» на русском и французском языках. Она означает либо отказ Троцкого публиковать это интервью, либо отказ газеты его поместить.

297

Коммунистическая лига США — американская организация сторонников Троцкого. Основана в 1929 г. вокруг бюллетеня The Militant. В 1934 г. была преобразована в Социалистическую рабочую партию. Руководители Д. Кеннон, М. Шахтман, М. Аберн и др.

298

Статья Троцкого «К 12-й годовщине Октября» была опубликована в бюллетене The Militant 30 ноября 1929 г., а также в «Бюллетене оппозиции» (1929. № 7. С. 1–4).

299

Адресаты письма, направленного единомышленникам в СССР, неизвестны. Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). P. 358–361.

300

«Ответы» представляли собой директивное письмо участникам оппозиции, находившимся в СССР. Под заголовком «Тактика в СССР» были опубликованы два первых пункта в книге Writings of Leon Trotsky. Supplement (1929–1933). New York: Pathfinder Press, 1979. P. 19–20.

301

Беседовский Григорий Захарович — сотрудник советского полпредства в Париже. 3 октября 1929 г. бежал, выпрыгнув в окно, из полпредства и попросил политического убежища во Франции. Автор книг «На путях к термидору: Из воспоминаний бывшего советского дипломата» (Париж, 1930–1931. Т. 1–2); Revelations of a Soviet Diplomat (London, 1931).

302

XI съезд РКП(б) состоялся в Москве 27 марта — 2 апреля 1922 г.

303

Имеется в виду Независимая социал-демократическая партия Германии, существовавшая в 1917–1921 гг.

304

Кибицер — на языке идиш постороннее лицо, вмешивающееся в дела других и дающее непрошеные советы. Слово в том же смысле вошло и в другие языки (например, kibitzer — англ.).

305

Превратить «Бюллетень оппозиции» в ежемесячное издание не удалось. В 1929 г. (за шесть месяцев) вышло 5 выпусков, в 1930 г. — 8, в 1931 г. — 6, в 1932 г. — 5, в 1933 г. — 4, в 1934 г. — 2, в 1935 г. — 6, в 1936 г. — 6, в 1937 г. — 4, в 1938 г. — 8, в 1939 г. — 5, в 1940 г. — 3, в 1941 г. — 3.

306

X пленум Исполкома Коминтерна состоялся в Москве 3—19 июля 1929 г.

307

Под подготовляемой к печати брошюрой Троцкий, видимо, имел в виду книгу «Коммунистический Интернационал после Ленина», впервые изданную на русском языке в Москве в 1993 г.

308

Письмо адресовано членам объединенной оппозиции, находившимся в СССР. Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929). P. 358–361.

309

Правило обращаться в СССР к «друзьям», а за границу к «товарищам» Троцкий заимствовал у Ленина. Об этом Троцкий писал в черновых материалах к книге «Сталин».

310

«Тезисами Раковского» Троцкий называет тезисы Раковского, Косиора и Окуджавы «Цель заявления оппозиции», опубликованные в «Бюллетене оппозиции» (1929. № 6. С. 8–9). Это были отрывки из тезисов указанных авторов, помещенные также в The Militant. 1929. December 21st.

311

Имеется в виду опубликованная без подписи статья Троцкого «Что дальше? Левая оппозиция и ВКП» (Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 1–3).

312

Предисловие предназначалось к брошюре «Кто руководит ныне Коминтерном». Текст брошюры был написан Троцким в ссылке в сентябре 1928 г. Немецкое издание: Trotsky L. Wer leitet heute die Kommunistische Internationale? Berlin: Die Aktion, 1930. Опубликована в виде статьи в сборнике: Троцкий Л. Коминтерн после Ленина: Великий организатор поражений. [М.], [1993]. С. 281–308.

313

Пеппер Джон (настоящие фамилия и имя Погань Йожеф) (1886–1938) — деятель венгерского и международного коммунистического движения. Венгерский социал-демократ с 1905 г. В 1918 г. один из основателей компартии Венгрии. В 1937 г. арестован, а затем расстрелян.

314

Ловстон Джей (настоящие фамилия и имя Либстейн Якоб) (1898–1974) — деятель американского коммунистического движения. Был в числе основателей Коммунистической партии Америки в 1919 г.

315

Хрусталев-Носарь Георгий Степанович (1877–1918) — председатель Петербургского Совета рабочих депутатов в 1905 г. После Октябрьского переворота 1917 г. расстрелян ВЧК.

316

Под заголовком «Как помочь центристам» опубл. в кн. Writinds of Leon Trorsky (1929). Р. 397–398.

317

Имеется в виду Сталин.

318

Имеется в виду Ворошилов.

319

Имеется в виду Бухарин, которого Троцкий многократно именовал «Колечкой Балаболкиным».

320

Тезисы представляют собой краткое изложение обширной брошюры, подготовленной мною к печати под тем же заглавием. Вопросы, которым посвящена брошюра, неразрывным образом связаны с самими основами программы Коминтерна и, следовательно, с будущей платформой интернациональной оппозиции. Я публикую эти тезисы в качестве материала для выработки теоретической части платформы. Обоснованием этих тезисов будет служить брошюра, которая, как надеюсь, в скором времени выйдет на нескольких языках. — Л. Т. (Примеч. Троцкого)

321

Современный анализ концепции «перманентной революции» применительно к колониальным и полуколониальным странам, в частности к Китаю, см.: Pantsov A. The Bolsheviks and the Chinese Revolution. 1919–1927. Richmond: Curzon, 2000 (издание на русском языке: Панцов А.В. Тайная история советско-китайских отношений: Большевики и Китайская революция (1919–1927). М.: Муравей-Гайд, 2001).

322

Международный архив социальной истории (Амстердам), Архив SIBL. № 2543.

323

Предисловие предназначалось для книги «Перманентная революция» на чешском языке, которая была опубликована в 1932 г. без выходных данных (Trotsky L. Permanentni Revoluce). См.: Sinclair L. Op. cit. Vol. 2. P. 1269.

324

Шмераль Богумир (1880–1941) — деятель социалистического и коммунистического движения Чехословакии.

325

Крейбих Карел (1883–1966) — деятель чехословацкого коммунистического движения. Один из организаторов компартии Чехословакии (1921).

326

Илек Богумил (1892–1963) — чехословацкий социал-демократический, затем коммунистический деятель. Секретарь ЦК компартии Чехословакии с момента ее основания в 1921 г.

327

V конгресс Коминтерна состоялся в Москве 17 июня — 8 июля 1922 г.

328

Кук Артур Джеймс (1885–1931) — британский профсоюзный деятель, секретарь Федерации шахтеров с 1924 г., один из инициаторов забастовки шахтеров и всеобщей забастовки в 1926 г.

329

Ван Цзинвей (1884–1944) — китайский политический деятель, член Гоминьдана, один из лидеров его левого крыла, последователь Сунь Ятсена.

330

Радич Степан (1871–1928) — югославский политический деятель, один из основателей Хорватской крестьянской партии в 1924 г.

331

Лафоллет Роберт Марион (1855–1925) — один из лидеров «прогрессического движения» в США, выступавшего против традиционной двухпартийной системы.

332

Крестьянский интернационал (Международный крестьянский совет) — подсобная организация, созданная Коминтерном в 1923 г. В 1933 г. организация была распущена.

333

Антиимпериалистическая лига — международная организация, выступавшая против империалистического угнетения народов колоний и полуколоний. Была образована на всемирном антиимпериалистическом конгрессе в Брюсселе в 1927 г. Находилась под влиянием Коминтерна. Была распущена в 1937 г.

334

Опубл. в кн. Троцкого «Коммунистический Интернационал после Ленина». С. 64—232.

335

Опубл. в The Militant. 1930. January 18th.

336

В документе идет речь о судебном разбирательстве между Троцким и германским издателем Г. Шуманом. Шуман хотел получить право на издание на немецком языке книги Троцкого «Моя жизнь», обещанной другому издателю, Фишеру. Троцкий в целом принял предложение Шумана, так как оно было выгодно в финансовом отношении, но затем узнал об издании Шуманом мемуаров Керенского, в которых Ленин и Троцкий были обвинены в шпионаже в пользу Германии в годы Первой мировой войны. Троцкий решил порвать соглашение, Шуман отказался. Судебное разбирательство Троцкий выиграл.

337

Гауптман Герхарт (1862–1946) — германский писатель.

338

Рейснер Карл — один из руководителей германской издательской фирмы Der Morgen, основанной в 1878 г.

339

Текст на немецком языке гласит: «Великому Троцкому с тем же чувством уважения и восхищения, с которым я писал эту книгу о Либкнехте. Подарок от автора. Стамбул, 25. III. [19]29».

340

Текст на немецком языке гласит: «Неужели я должен говорить, что я издал воспоминания (Керенского), если я их раньше упоминал? — Любое слово об этом мне казалось совершенно излишним после наших разговоров и книги о Либкнехте».

341

Кольвиц Кете (1867–1945) — немецкая художница-график и скульптор. Поддерживала связь с компартией.

342

Гросс Георг (1893–1959) — немецкий живописец, график и карикатурист. В 1919–1922 гг. был членом компартии, но вышел из нее после посещения Москвы, разочаровавшись в советском строе.

343

Ницше Фридрих (1844–1900) — германский философ, один из основоположников «философии жизни».

344

Золя Эмиль (1840–1902) — французский писатель.

345

Штреземан Густав (1878–1929) — германский политический деятель. Один из основателей (1918) и лидер Немецкой народной партии. Рейхсканцлер (1923) и министр иностранных дел Германии (1923–1929).

346

1. «Карл Либкнехт» Г. Шумана. 2. «Работы Кете Кольвиц». 3. «Народ в нужде» Кете Кольвиц и д[окто]ра Креде. 4. «Строитель Гроссштадта» Франца Мазарееля. 5. «Кольца вокруг Александерплац» Генриха Цилле. 6. «Зеркало обывателя» Георга Гросса. 7. «Путешествие по России» Генриха Фогелер-Ворпсведе. 8. «Кричащие небеса» Эрнста Хеккеля. 9. «Ницше и его деятельность» Элизабет Форстер-Ницше и Генри Лихтенбергера. 10. «Моя борьба за справедливость и права» Эмиля Золя. 11. «Франция и Германия» Аристида Бриана. 12. «Штреземан» Р. Фрайхерна фон Рейнбабена. 13. «Утро. 50 лет издательства Карла Рейснера. (Альманах)». (Пер. с нем.)

347

Der Morgen — название издательства, которым руководили К. Рейснер и Г. Шуман.

348

Имеется в виду упомянутая выше книга Г. Фогелера-Ворпсведе «Путешествие по России».

349

Штейнберг Исаак Захарович (1888–1957) — эсер, один из лидеров левого крыла партии социалистов-революционеров.

350

Современное издание: Balabanoff A. Impression of Lenin. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1964.

351

На русском языке опубл. в кн.: Троцкий Л. Портреты революционеров. М., 1991. С. 22–33.

352

Собрание сочинений Троцкого на русском языке в Москве издавалось в 1925–1927 гг. Вышли 12 томов в 15 книгах (т. 2, 3, 4, 6, 8, 9, 12, 13, 15, 17, 20, 21). Издание было прервано после исключения Троцкого из ЦК ВКП(б).

353

Вызов в качестве свидетеля шефа прессы при советском полпредстве в Берлине могу только поддержать, хотя не имею никакого понятия ни о этом шефе, ни об его отношении к делу. (Примеч. Троцкого.)

354

Отрывок из письма Троцкого неизвестному адресату.

355

«Терроризм и коммунизм (Анти-Каутский)» (нем.).

356

«Каутский, его учение и его книга» (нем.).

357

Господин д[окто]р (нем.).

358

Филистер (от нем. Philister) — обыватель с ханжескими повадками, самодовольный мещанин, человек с узким кругозором.

359

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930). New York: Pathfinder Press, 1975. P. 71–74. Письмо было написано Троцким в ответ на запрос группы австрийских «революционных социал-демократов», отколовшихся от Социал-демократической партии.

360

Кунктаторство — медлительность.

361

Троцкий обобщил ряд высказываний Ленина на VII конференции РСДРП(б) 24–29 апреля 1917 г. (Ленин В.И. Собр. соч. Изд. 5. Т. 31. С. 339–453).

362

Лойтнер Карл (1869–1944) — один из лидеров австрийской социал-демократии. Редактор ее центрального органа газеты Arbeiter Zeitung.

363

Письмо не публикуется. Находится в Архиве Троцкого: HU.HL, bMs Russ 13, LocIUL.

364

Имеется в виду Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) — германский император и прусский король в 1888–1918 гг. Был свергнут Ноябрьской революцией 1918 г. Затем жил в Голландии.

365

Истмен (урожденная Крыленко) Елена Васильевна — вторая жена М. Истмена, сестра советского государственного деятеля Н.В. Крыленко.

366

Имеется в виду полпредство СССР во Франции, где ранее работала Е.В. Истмен.

367

Навилль Пьер (1904–1993) — французский писатель-сюрреалист и политический деятель. Коммунист.

368

Der Kommunist — выходивший раз в две недели бюллетень объединенной коммунистической оппозиции в Германии. Начал выходить в апреле 1930 г.

369

Грилевич Антон (1885–1971) — германский рабочий-металлист, участник революционных выступлений в 20-х гг., коммунист. Являлся официальным издателем «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)».

370

Вель Роман (настоящие фамилия и имя Соболевичус Рувелис) (1901–1962) — участник рабочего движения в Германии, литовского происхождения. В конце 20-х гг. поддерживал Троцкого. Вместе со своим братом Абрахамом Соболевичусом принимал участие в издании «Бюллетеня оппозиции». В 1932 г. Р. Вель и Адольф Соблен (Сенин, Собл — псевдонимы и агентурные клички А. Соболевичуса) порвали с Троцким и перешли в компартию Германии. Позже Р. Соболевичус проживал в США под именем Роберт Соблен. В 1962 г. был разоблачен как советский шпион и покончил жизнь самоубийством.

371

Зейпольд Оскар — германский коммунист, депутат прусского ландтага. В 1930 г. исключен из компартии Германии, как сторонник Троцкого. Некоторые речи, произнесенные Зейпольдом в ландтаге, были написаны Троцким.

372

Каун Александр Давидович (1889–1944) — американский историк литературы российского происхождения, профессор Калифорнийского университета в г. Беркли.

373

В 20—30-х гг. на разных языках было издано около полутора десятков брошюр и сборников статей Троцкого о Ленине. В СССР в 1924 г. вышла его книга «О Ленине. Материалы для биографии», частично носившая мемуарный характер.

374

По-видимому, Троцкий оговорился и имел в виду свою книгу о Ленине.

375

Суханов (настоящая фамилия Гиммер) Николай Николаевич (1882–1940) — участник революционного движения, экономист, публицист и историк.

376

Тэн Ипполит (1828–1893) — французский литературовед, философ и историк. Родоначальник культурно-исторической школы в искусствознании.

377

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930). P. 290–297.

378

«Манруф» — австрийская оппозиционная коммунистическая группа, официально носившая название Коммунистическая партия Австрии (оппозиция).

379

Итальянская оппозиционная коммунистическая группа Prometeo, поддерживавшая Троцкого, была образована в 1929 г.

380

Можно, по-видимому, надеяться, что первый номер вскоре выйдет. Но это не меняет, разумеется, дела, ибо нет никаких гарантий правильности постановки дела в дальнейшем. (Примеч. Троцкого.)

381

Должен здесь отметить, что, поскольку я около года тому назад допускал условно возможность развития бельгийской и североамериканской оппозиции в самостоятельную партию, я делал ошибочный прогноз, основанный на недостаточной информации.

Нынешние компартии возникли в результате таких событий, как мировая война, предательство социал-демократии, русская революция и послевоенный революционный кризис капиталистического общества. Таковы четыре гигантских условия, сочетание которых сделало возможным быстрое возникновение и развитие Коминтерна. Правда, действие перечисленных условий сейчас ослабело. Но думать, что эти факторы и порожденные ими традиции, связи, массовые организации можно без новых равносильных событий заменить речами и статьями, — значит проявлять убийственный литераторский субъективизм, т. е. полное непонимание диалектики политического развития класса, в духе Суварина.

Ложное руководство, несомненно, ослабляло и ослабляет компартии. Но безвыходный кризис капиталистического общества и предательская политика социал-демократии будут снова и снова толкать рабочих под знамя коммунизма. Только падение Советской республики, которое явилось бы величайшей катастрофой для мирового рабочего класса, могло бы создать принципиально новую ситуацию: Коминтерн был бы превращен в осколки, и пролетарским революционерам пришлось бы во многих отношениях начинать сначала. Но наш курс — не на падение советской власти, как приписывают нам наемные бюрократические негодяи, а на ее возрождение, укрепление и защиту. Это же относится целиком и к официальным компартиям. (Примеч. Троцкого.)

382

L’Humanite — французская социалистическая газета. Основана Ж. Жоресом в 1904 г. С 1920 по 1994 г. являлась центральным органом компартии.

383

В феврале 1930 г. в индокитайском военном форте Йен-Бай произошло восстание местных солдат. Повстанцам удалось овладеть казармами и распространить выступление на соседние районы. Вооруженные стычки происходили и в Ханое. Восстание было жестоко подавлено. Военный суд вынес свыше 50 смертных приговоров.

384

Письмо написано перед открытием ХVI съезда ВКП(б), работавшего с 26 июня по 13 июля 1930 г.

385

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930). P. 302.

386

Маркин — псевдоним сына Троцкого Л.Л. Седова.

387

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930). P. 335–336.

388

Под «яковлевской статистикой» Троцкий имел в виду тот факт, что Я.А. Яковлев, назначенный перед этим народным комиссаром земледелия СССР, фактически диктовал выгодные советской верхушке статистические данные о состоянии сельского хозяйства.

389

После отстранения Бухарина от руководства Коминтерном в 1928 г. фактическое руководство его исполнительными органами осуществлял Молотов. Формально Молотов Коминтерном не руководил.

390

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930). P. 403–404.

391

Речь идет о документе «Обращение оппозиции большевиков-ленинцев в ЦК, ЦКК ВКП(б) и ко всем членам ВКП(б). (К предстоящей дискуссии)», направленном в апреле 1930 г. Х.Г. Раковским, В.В. Косиором, Н.И. Мураловым, В.Д. Каспаровой (Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 11–19). Текст обращения был написан Раковским.

392

Бордига Амадео (1889–1970) — итальянский социалистический и коммунистический деятель. В 1921 г. один из основателей компартии Италии и ее генеральный секретарь.

393

Имеется в виду газета A Luta de Classe, которую издавала группа бразильских сторонников Троцкого П. Мело, Р. Коиптиньо, М. Пердоса и другие с апреля 1930 г.

394

Имеется в виду небольшая группа еврейских рабочих Парижа, которые издавали на языке идиш бюллетень Klaarheit.

395

Имеется в виду создание Венгерской Советской республики, существовавшей с 21 марта по 1 августа 1919 г.

396

Кун Бела (1886–1939) — деятель венгерского социалистического, а затем коммунистического движения.

397

Варга Ене (Евгений Самуилович) (1879–1964) — венгерский политический деятель, советский ученый-экономист.

398

Мартынов (настоящая фамилия Пиккер) Александр Самойлович (1865–1935) — участник российского социал-демократического движения. Один из идеологов так называемого «экономизма». В последние годы жизни работал в Исполкоме Коминтерна, был членом редколлегии журнала «Коммунистический Интернационал».

399

Видимо, письмо было направлено группе китайских эмигрантов, сторонников Троцкого, находившихся в Великобритании.

400

Чен (Чень) Дусю (1879–1942) — деятель компартии Китая, ученый-филолог.

401

Ли Юрце (Лин Цзе) — китайский сторонник Троцкого. В 1929 г. посетил Троцкого в Турции по дороге на родину.

402

Мандарин (от санскр. «мантрин» — советник) — название чиновников феодального Китая, данное португальцами. В переносном смысле — начальник-бюрократ.

403

№ 15–16 «Бюллетеня оппозиции» за сентябрь — октябрь 1930 г. содержал манифест международной левой оппозиции «К коммунистам Китая и всего мира», статью Троцкого «Сталин и китайская революция», письмо Чень Дусю ко всем членам китайской компартии.

404

Адресат неизвестен.

405

Имеется в виду К.Б. Радек.

406

Имеется в виду И.Н. Смирнов.

407

Речь идет о статье Е.М. Ярославского, опубликованной в журнале «Большевик» (1930. № 7–8).

408

Документ обрывается. Окончание в архиве не найдено.

409

Статья посвящена Я.А. Яковлеву.

410

Яковлев назначен недавно народным комиссаром земледелия СССР. (Примеч. Троцкого.)

411

Выписка из протокола заседания оргбюро ЦК от 22 мая 1922 г. за № 21: «Поручить тов. Яковлеву… под редакцией тов. Троцкого составить учебник истории Октябрьской революции». (Примеч. Троцкого.)

412

Работа Троцкого «Итоги и перспективы» была впервые опубликована в 1906 г. в Петербурге. После этого несколько раз переиздавалась.

413

Троцкий имеет в виду статью Ленина «Цель борьбы пролетариата в нашей революции» (Ленин В.И. Соч. Изд. 5. Т. 17. С. 370–390), третий раздел которой (с. 381–385) посвящен критике взглядов Троцкого на характер революции в России.

414

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927) — советский партийный и государственный деятель. Покончил жизнь самоубийством, оставив предсмертное письмо Троцкому с разоблачением сталинского руководства.

415

Письмо адресовано китайской коммунистической группе «Октябрь», поддерживавшей Троцкого.

416

См.: Бюллетень оппозиции. 1930. № 15–16. С. 2–6.

417

Имеется в виду статья Троцкого «Сталин и китайская революция: Факты и документы» (Бюллетень оппозиции. 1930. № 15–16. С. 2—19).

418

Отрывок из письма опубликован в книге Writings of Leon Trorsky (1930–1931). New York, 1973. P. 44–46. На болгарском языке письмо опубликовано полностью в журнале «Освобождение» (София, 1931. № 1. С. 9—11) и в книге «Троцки и България: Кореспонденция през 1923–1933 година» (Съставител Живка Кънева-Дамянова. София, 1993. С. 28–30). В указанных журнале и книге письмо ошибочно датировано августом 1930 г.

419

Тексты, взятые здесь и ниже в круглые скобки, в оригинале вычеркнуты.

420

Номер «Бюллетеня оппозиции» за сентябрь — октябрь 1930 г. (№ 15–16) был почти полностью посвящен «вопросам международной революции».

421

Опубликовано в британском издании международного бюллетеня оппозиции International Bulletin. 1931. № 2. March 1st, за подписью «Секретариат».

422

Силов — сотрудник ОГПУ, тайный сторонник объединенной оппозиции, арестован и расстрелян в 1929 г. по обвинению в связи с Я. Блюмкиным и в организации саботажа на железной дороге.

423

Рабинович — сотрудник ОГПУ, тайный сторонник объединенной оппозиции, арестован и расстрелян в СССР по обвинению в связи с Я. Блюмкиным и в организации железнодорожного саботажа. Бежавший на Запад сотрудник советских спецслужб А. Орлов высказывал мнение, что Рабинович был расстрелян за то, что рассказал в Москве о расстреле Блюмкина (Orlov A. The Secret History of Stalin’s Crimes. London: Random House, 1953. P. 202).

424

Судя по воспоминаниям А. Орлова, агент ГПУ провокатор Строилов (он общался с оппозиционерами под фамилией Щербаков) обещал сторонникам Троцкого достать бумагу для издания нелегальных материалов. По личному указанию Сталина агент был превращен во «врангелевского офицера», чтобы легче было обвинить оппозиционеров в сотрудничестве с белогвардейцами и таким образом политически дискредитировать их (Огонек. 1989. № 51. С. 22).

425

Кашен Марсель (1869–1958) — французский социалистический и коммунистический деятель. Являлся одним из руководителей компартии Франции с момента ее основания в 1920 г.

426

Довгалевский Валериан Савельевич (1895–1934) — советский государственный деятель, инженер. В 1924–1925 гг. полпред СССР в Швеции, в 1925–1927 гг. в Японии, в 1927–1934 гг. во Франции.

427

Бюхнер — сторонник Троцкого, на квартиру которого в Лейпциге было совершено нападение. Троцкий считал, что нападение было организовано ОГПУ.

428

Опубл. на болгарском языке в кн. «Троцки и България» (с. 49–50).

429

Синдикальный вопрос — вопрос о профсоюзах.

430

Речь идет не о газете, а о журнале «Освобождение», который болгарские сторонники Троцкого стали издавать с начала 1931 г.

431

Письмо не имело определенного адресата.

432

Сфорца Карло Конте (1872–1952) — итальянский политический деятель, либерал. Министр иностранных дел в 1920–1921, 1947–1951 гг.

433

Джиолитти (Джолитти) Джованни (1842–1928) — итальянский политический деятель, лидер Либеральной партии Италии. Премьер-министр в 1892–1893, 1903–1905, 1906–1909, 1911–1914, 1920–1921 гг.

434

Имеется в виду книга: Sforza C. Makers of Modern Europe: Portraits and Personal Impressions and Recollections. London: Elkin Mathews and Marrot, 1930.

435

Невозможно подтвердить или опровергнуть соответствующее место из книги Сфорцы, но в нашем распоряжении имеются документальные доказательства именно такого отношения Красина к Ленину, о котором пишет Сфорца. В письмах к жене, относящихся к 1917 г., Красин характеризовал «организационную беспомощность и убожество» большевистских руководителей в июле 1917 г., писал о том, как «куролесили» Ленин и Троцкий после Октябрьского переворота, отмечал, что большевики «делают все, чтобы восстановить против себя всех» и т. п. Эти письма опубликованы под нашей редакцией в журнале «Вопросы истории» (2002. № 1–4). См. также: Чернявский Г.И. Портрет большевика: О письмах Л.Б. Красина жене и дочери // Чернявский Г.И. Притчи о Правде и Лжи: Политические драмы двадцатого века. Харьков: Око, 2003. С. 73–83.

436

Имеется в виду сифилис.

437

Речь идет об итальянских фашистах.

438

Опубл. на болгарском языке в журнале «Освобождение» (1931. № 1. С. 3–5).

439

Во время подготовки выборов в окружные общинные советы в Болгарии в ноябре 1926 г. был образован Избирательный трудовой комитет, в состав которого вошли представители «беспартийных рабочих групп» (ими руководила подпольная компартия), Болгарского земледельческого народного союза и Ремесленной партии. После выборов был создан Центральный трудовой комитет, в который дополнительно вошли социал-демократы. В условиях, когда в руководящих кругах Коминтерна все более выхолащивался лозунг единого фронта, действия болгарских коммунистов были признаны Коминтерном «оппортунистическими». Центральный трудовой комитет распался. В 1927 г. была образована Рабочая партия, являвшаяся легальным проявлением подпольной компартии.

440

Имеется в виду воссоздание в Болгарии профсоюзов, находившихся под руководством компартии, после апрельских событий 1925 г. (организованный коммунистами взрыв в церкви Св. Воскресения и террор против компартии). Действовали под названием Независимые рабочие профессиональные союзы, хотя на самом деле независимыми они отнюдь не были. Были распущены после государственного переворота в мае 1934 г.

441

Имеется в виду эсеровский террор.

442

Рабочая партия была образована в Болгарии в феврале 1927 г. в качестве легального прикрытия подпольной компартии. Стала сравнительно массовой. Получила 31 место на парламентских выборах 1931 г. и большинство мест в Софийском общинном совете в 1932 г. (общинный совет был распущен правительством). После государственного переворота в мае 1934 г. Рабочая партия вместе с другими политическими партиями была запрещена. В 1938 г. в Рабочую партию была влита компартия. С 1944 г. называлась Болгарской рабочей партией (коммунистов), с 1948 г. вновь Болгарской коммунистической партией.

443

Речь идет о взрыве в софийской церкви Св. Воскресения 16 апреля 1925 г., организованном болгарскими коммунистами с целью убить царя Бориса III, премьер-министра А. Цанкова и других государственных руководителей. Было убито и ранено несколько десятков человек, но государственные лидеры остались невредимыми. После взрыва власти организовали террор против левой оппозиции. Были убиты сотни коммунистов, членов Болгарского земледельческого народного союза, профсоюзных активистов и т. д.

444

Пастухов Крыстю (1874–1949) — болгарский политический деятель, один из лидеров Социал-демократической партии. В 1919 г. министр внутренних дел. После Второй мировой войны один из лидеров политической оппозиции. Арестован в 1946 г. Умер в тюрьме.

445

В феврале 1927 г. бывший болгарский коммунист Стефан Манов, исключенный из партии за осуждение вооруженного восстания коммунистов в сентябре 1923 г., образовал Независимую социалистическую партию, которая по названию своего печатного органа получила также название «Нов път» («Новый путь»). В 1931 г. Манов и другой деятель группы Сидер Тодоров были инициаторами создания Левой марксистской оппозиции в Болгарии в качестве секции Международной левой оппозиции.

446

Троцкий предполагал написать биографию Х.Г. Раковского и собирал материалы для этой работы. В Архиве Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета сохранились его обширные «Заметки о Раковском». План был оставлен в 1934 г. в связи с заявлениями Раковского о раскаянии и его возвращением из ссылки в Москву.

447

Монатт Пьер (1881–1960) — деятель французского социалистического и коммунистического движения. Коммунист с 1923 г.

448

Дюмулен Жорж (1877–1963) — французский социалистический деятель. Примыкал к правому крылу Социалистической партии Франции.

449

Жуо Леон (1879–1954) — французский профсоюзный деятель. В 1909–1940 и 1943–1947 гг. руководитель Всеобщей конфедерации труда. В 1919–1940 гг. был одним из руководителей Международного объединения профсоюзов (Амстердамского Интернационала).

450

Мергейм Альфонс (1873–1923) — французский профсоюзный деятель. Участвовал в Циммервальдском движении. Позже один из руководителей Всеобщей конфедерации труда. Член Социалистической партии Франции.

451

Фор Себастьян (1858–1943) — французский политический деятель и писатель, анархист. Основатель и руководитель ряда анархистских организаций.

452

Мальви Жан-Луи (1875–1949) — французский политический деятель, радикал-социалист. В 1914–1917 гг. министр внутренних дел. Был обвинен в соучастии в шпионаже и пренебрежении своими обязанностями, смещен и сослан. В течение пяти лет после этого жил в Испании. С 1924 г. был амнистирован и избран членом палаты депутатов Франции.

453

Октоировать (октроировать) (от фр. octroyer — даровать) — пожаловать закон, обычно конституцию, даруемые монархией или метрополией своим подданным.

454

Профинтерн (Красный Интернационал профсоюзов) — международное профсоюзное объединение, созданное по инициативе Коминтерна и полностью выполнявшее его волю. Существовал в 1921–1937 гг. Был распущен в соответствии с курсом VII конгресса Коминтерна (1935) на создание единого международного профсоюзного движения.

455

Шамбеллан Морис (1901–1966) — французский коммунист и профсоюзный деятель. В 1924 г. вышел из компартии, в 1926 г. присоединился к Синдикалистской лиге.

456

В документе пропуск.

457

Жиромский Жан (1890–1975) — французский социалист, один из руководителей левого крыла Социалистической партии. В 30-х гг. выступал за объединение с коммунистами. После Второй мировой войны стал коммунистом.

458

Имеется в виду Амьенская хартия, принятая съездом Всеобщей конфедерации труда Франции в г. Амьене в 1906 г. Хартия провозглашала независимость профсоюзов от политических партий, их отказ от политической борьбы, сосредоточение на экономических выступлениях рабочих.

459

Лузон Робер (1882–1976) — французский профсоюзный деятель. В первой половине 20-х гг. краткое время был коммунистом. В 1926 г. вместе с Монаттом покинул компартию и основал Синдикалистскую лигу.

460

Керзон Джордж Натаниел (1859–1925) — британский политический деятель, консерватор. В 1899–1905 гг. вице-король Индии. В 1919–1924 гг. министр иностранных дел.

461

Томас Джеймс Генри (1874–1949) — британский профсоюзный и политический деятель, инженер. Генеральный секретарь тред-юниона железнодорожников в 1918–1931 гг., министр труда в 1929–1930 гг., министр по делам доминионов в 1930–1935 гг.

462

Селье Луи (1855–1978) — французский коммунистический деятель. В 1923 г. краткое время генеральный секретарь компартии Франции. В 1929 г. исключен из партии за «оппортунизм». Основал коммунистическую оппозиционную группу, которая получила название Рабоче-крестьянской партии.

463

Имеется в виду французская Всеобщая конфедерация труда — крупнейшее национальное профсоюзное объединение, основанное в 1895 г.

464

То обстоятельство, что конфедеральная бюрократия сохраняет по отношению к Дюмулену выжидательное и критическое положение, иногда даже с оттенком враждебности, нисколько не нарушает сказанного выше. Реформисты должны принимать свои меры предосторожности и держать Дюмулена под контролем, дабы он не увлекся, выполняя их работу, и не перешел положенной ему черты. (Примеч. Троцкого.)

465

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930–1931). P. 82–86.

466

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1929–1933). New York: Pathfinder Press, 1979. P. 57–58.

467

Милль М. (псевдоним Павла Окуня, выступал также под фамилией Обин) (1905–1937?) — выходец из России. Руководитель еврейской коммунистической группы в Париже в конце 20-х — начале 30-х гг. Участвовал в международной конференции сторонников Троцкого в апреле 1930 г. Был членом и техническим руководителем Интернационального секретариата левой оппозиции. Неоднократно посещал Троцкого на Принкипо. В связи с переговорами, которые Милль вел с советским полпредством в 1932 г., был снят со своего поста. Вскоре возвратился в СССР. Арестован во время Большого террора. Давал признательные клеветнические показания, касавшиеся Троцкого и многих других лиц. Расстрелян без суда.

468

Франкель Ян (псевдоним Франсуа) (1906—?) — чехословацкий политический деятель. Коммунист с 1923 г. В 1927 г. исключен из компартии Чехословакии за оппозиционную деятельность. В 1929 г. стал членом секретариата Троцкого в Турции и одним из его охранников. Работал в этом качестве до 1933 г., а затем в 1935 и 1937 гг. был сотрудником Интернационального секретариата левой оппозиции в Париже.

469

Имеется в виду международный бюллетень, а не «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)».

470

Залингер — германский адвокат, совместно с адвокатом Г. Франкфуртером представлял интересы Троцкого во время его судебной тяжбы с издателем Г. Шуманом.

471

Каринский П.С. — прокурор Петроградской судебной палаты, ведший дело о финансировании российских революционных организаций германскими властями. В августе 1917 г. по требованию левых кругов был снят со своего поста.

472

Воспоминания А.Ф. Керенского The Catastrophe: Kerensky’s own story of the Russian Revolution (New York: D. Appleton, 1927) впервые вышли на английском языке. В 1928 г. были выпущены издательством Рейснера (Kerenskii A.F. Errine-rungen: Von Sturz des Zarentums bis zu Lenins Staatsstreich. Dresden, 1928). Позже книга выходила под разными наименованиями с дополнениями и сокращениями в различных странах. Последнее английское издание см.: Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. New York: Duell, 1965.

473

Троцкий в данном случае вводит в заблуждение, ибо он не мог не знать, что уже в 1918 г. в США был опубликован сборник документов о финансировании большевиков германскими властями в годы Первой мировой войны (The German-Bolshevik conspiracy. Issued by the Committee on Public Information, George Creel, Chairman. Washington, 1918).

474

Шидицкий — германский офицер. 20 июля 1917 г. петроградская газета «Речь» опубликовала сообщение, что два офицера германского Генерального штаба Шидицкий и Люберс сказали прапорщику Ермоленко, что Ленин — германский агент. Посол Германии в Дании Брокдорф-Рантцау 10 августа 1917 г. обратился с письмом в МИД Германии, в котором просил проверить, действительно ли эти лица являются офицерами Генерального штаба, и категорически опровергнуть сообщение газеты (Germany and the Revolution in Russia in 1915–1918. P. 68).

475

Майор Люберс — в 1918 г. руководитель петроградского бюро разведывательной службы германского Генерального штаба. Выступал под псевдонимом Агасфер.

476

«Архив русской революции» — документальное периодическое издание, выходившее в Берлине в 1922–1937 гг. Ответственный редактор И.В. Гессен.

477

Воспоминания бывшего подполковника Генерального штаба России Д.Г. Фокке «На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (Мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров)» опубликованы в «Архиве русской революции». ХХ. Берлин: Изд-во И.В. Гессена, 1930. Т. С. 5—207.

478

Прапорщик 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко Дмитрий Степанович (1874—?) в 1904–1913 г. служил в российской контрразведке. С начала Первой мировой войны был в действующей армии. Попал в плен и содержался в лагере Фленсбург в Германии. В апреле 1917 г. он перешел линию фронта, явился в расположение русского командования и дал показания, что был завербован немцами с целью вести агитацию в пользу мира с Германией. Он сообщил, что аналогичную агитацию поручено вести Ленину и другим большевикам, что эта деятельность финансируется германским Генштабом, назвал каналы получения денег и заявил, что ему поручено по прибытии в Россию установить связь с Лениным. В печати появились разоблачительные статьи и документы о финансировании большевиков германским правительством. Было отдано распоряжение об аресте большевистских лидеров.

479

Тождество обвинения шло так далеко, что мне вменялся проезд через Германию в так называемом «пломбированном» вагоне вместе с Лениным. На самом деле я этого путешествия не совершил — не по политическим, а по географическим причинам: я выехал из Нью-Йорка на норвежском пароходе, был перехвачен в пути англичанами и провел несколько недель в концентрационном лагере в Канаде. Однако эта частная «объективная неправда» не имеет политического значения и может лишь служить для характеристики той солидности, с какой было поставлено обвинение. (Примеч. Троцкого.)

480

Имеется в виду предыдущий документ.

481

Росс Эдуард Олворт (1886–1951) — американский ученый, историк и социолог, автор многочисленных трудов, профессор Висконсинского университета.

482

Палеолог Жорж Морис (1859–1944) — французский дипломат и писатель. В 1914–1917 гг. был послом в России. Автор мемуаров «Царская Россия во время войны» (1921).

483

Речь идет о книге: Sisson E.G. The German-Bolshevik Conspiracy. Washington, 1918. Книга содержала 79 документов, свидетельствовавших о связях большевиков с германскими спецслужбами. Среди документов были несколько сомнительных, что поставило под сомнение это в целом достоверное издание. Сиссон Эдгар (1875–1948) — журналист. Во время Первой мировой войны был специальным представителем американского президента В. Вильсона в России. Сиссон подробно рассказал об обстоятельствах получения им документов в книге: Sisson E. One Hundred Red Days: A Personal Chronicle of the Bolshevik Revolution. New Haven: Yale University Press, 1931. P. 357–386.

484

Именно так написано (лат.).

485

Oberlandеsgericht (нем.) — Верховный суд. Верховный суд Германии находился в Лейпциге, почему и эксперты были им привлечены из Лейпцигского университета.

486

Выигрыш дела в практической его части я считаю для себя обеспеченным. Но возможно примерно такое постановление суда: «Независимо от того, как оценивать сообщения Керенского о связи большевиков с немецким штабом, по поводу чего историческая наука еще не может высказаться окончательно» и т. д. (Примеч. Троцкого.)

487

«Принкипским миром» Троцкий называл попытку преодолеть раскол в Коммунистической лиге Франции между группами Навилля и Молинье, а также разногласия между самим Троцким и А. Росмером, предпринятую летом 1930 г., когда Навилль, Молинье и Росмер посетили Троцкого на о. Принкипо. Действительное примирение между группами не произошло.

488

Сюзо (настоящие фамилия и имя Леонетти Альфонсо) (1895–1984) — итальянский социалист, затем коммунист. Эмигрант, проживавший в конце 20-х — 30-х гг. в Париже. Принимал участие в работе Секретариата интернациональной левой оппозиции. В 1930–1936 гг. руководил выпуском его «Бюллетеня».

489

Имеется в виду пожар в доме Троцкого на о. Принкипо, происшедший в ночь на 1 марта 1931 г. Сгорели некоторые подготовительные материалы к работам Троцкого, некоторые готовые тексты (в частности, фрагменты запланированной книги о Марксе и Энгельсе), часть архива. В течение полутора лет Троцкий с семьей и сотрудниками жил в пригороде Стамбула Кодикьой (в азиатской части города). На Принкипо он возвратился в октябре 1932 г.

490

Гурже Пьер (настоящие фамилия и имя Барозин Давид) (1904—?) — французский коммунист, исключенный из компартии в 1926 г. за солидарность с объединенной оппозицией в ВКП(б).

491

По всей видимости, имеется в виду материал Троцкого «Поворот Коминтерна и положение в Германии» (Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 45–54).

492

Имеется в виду документ, опубликованный в № 20 «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)» за подписью Троцкого под названием «Проблемы развития СССР (Проект платформы Интернациональной левой оппозиции по русскому вопросу)». Проект платформы был единственным материалом, помещенным в этом номере бюллетеня.

493

Дата отсутствует. Речь идет о письме Троцкого «Китайской левой оппозиции» от 8 января 1931 г. (Бюллетень оппозиции. 1931. № 19. С. 27–30).

494

Kommunismo — журнал испанских сторонников Троцкого. Выходил недолгое время в 1931 г.

495

Опубл. в сб.: Троцки и България. С. 70–72.

496

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 309.

497

Имеется в виду «История русской революции».

498

Снивлит Хенрикус (1883–1942) — один из основателей коммунистического движения в Индонезии. Деятель компартии Нидерландов.

499

Фрей Иозеф (1882–1957) — австрийский политический деятель, социал-демократ, один из основателей компартии Австрии. В 1927 г. исключен из партии за солидарность с объединенной оппозицией в ВКП(б). Позже возглавлял австрийскую коммунистическую партию (оппозицию) и другие коммунистические группы.

500

Правильно Роланд-Гольст Генриетта (1868–1952) — голландская политическая деятельница и писательница. Член Социал-демократической партии Нидерландов с 1897 г. С 1918 г. член компартии Нидерландов. Подвергалась критике Лениным и Зиновьевым за ультралевый уклон. В 1927 г. порвала с компартией, перешла на позиции христианского социализма.

501

Одна страница письма в архиве отсутствует.

502

Брошюра Троцкого «Новый курс» была издана в Москве в 1924 г.

503

Несколько слов прочитать не удалось.

504

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 309.

505

Видимо, речь идет о документе «Принципиальные и практические вопросы левой оппозиции» (Writings of Leon Tritsky (1930—37). New York, 1973. P. 251–262). В примечании к документу составители сочли дату постскриптума (8 мая 1931 г.) ошибочной (р. 419). Анализ текста показывает, что эта дата верна, а ошибочна дата, обозначенная после основного текста письма (5 июля). По всей видимости, письмо было датировано 5 мая.

506

Шюрер — германский сторонник Троцкого. В течение некоторого времени выполнял обязанности секретаря и охранника Троцкого во время пребывания в Турции.

507

Процесс по делу об убийстве В.В. Воровского.

508

Речь, очевидно, идет о статье Троцкого «Испанская революция и угрожающие ей опасности» с приложением «Вопросы испанской революции изо дня в день» (Бюллетень оппозиции. 1931. № 21–22. С. 2—17).

509

Речь идет о сборнике «На боевом посту» (М., 1930), посвященном жизни и деятельности Д.Б. Рязанова.

510

Comité de redressement communist (Комитет коммунистического оздоровления — фр.) — оппозиционная коммунистическая группа А. Трэна, существовавшая в 1927–1929 гг.

511

Книга Троцкого «Перманентная революция» была опубликована на русском языке в Берлине издательством «Гранит» в 1930 г. Вслед за этим книга была издана на немецком, английском, испанском и других языках.

512

У Троцкого ошибка. В мае 1928 г. пленума Исполкома Коминтерна не было. Видимо, имеется в виду IX пленум, состоявшийся 9—25 февраля 1928 г. Он был подготовительным к VI конгрессу Коминтерна.

513

Indiana University, Lilly Library, L.Trotsky — M. Eastman Collection.

514

Речь идет о главах книги Троцкого «История русской революции».

515

Речь, очевидно, идет о газете Saturday Evening Post, выходившей в Филадельфии в 1839–1989 гг.

516

Письмо Троцкого Истмену от 20 мая 1931 г. хранится в коллекции Троцкого — Истмена в Библиотеке Лилли Индианского университета.

517

Куртаж — вознаграждение посреднику при совершении сделки.

518

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 309.

519

Певзнер Мария Ильинична — секретарь-машинистка Троцкого в период его жизни в Турции. Выполняла также другие обязанности, в частности, по поручению Троцкого вела переписку с рядом лиц, в том числе с Л.Л. Седовым.

520

Поэтому переписку с Правлением надо немедленно рассылать. Но не писать больших писем в 10 страниц. (Примеч. Троцкого.)

521

По всей видимости, имеется в виду письмо, написанное в этот же день, 2 июня 1931 г. В настоящее издание не включено. Письмо хранится в архиве Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета.

522

Имеется в виду книга Троцкого «История русской революции».

523

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Colleсtion, box 309.

524

Объединенная конференция китайских сторонников Троцкого состоялась 1 мая 1931 г. в Шанхае. 17 участников представляли 483 члена оппозиции. Была образована Левая оппозиция Китайской коммунистической партии с печатным органом газетой «Искра». Начавшиеся вскоре аресты привели к тому, что единая китайская организация сторонников Троцкого перестала существовать.

525

Имеется в виду «История русской революции» Троцкого.

526

Лакруа Анри (псевдоним Лавида Франсиско Гарсиа) (1901–1939) — в начале 30-х гг. испанский сторонник Троцкого. В 1933 г. порвал с коммунистической оппозицией и вступил в Испанскую социалистическую рабочую партию. Был комиссаром в республиканской армии в период гражданской войны. Убит на фронте, возможно агентами советских спецслужб.

527

Далее вычеркнуто слово «легкомысленно».

528

Предисловие было опубл. в кн.: Trotsky L. La Révolution pеrmanеntе. Paris: Rieder, 1932.

529

Речь идет о романе А. Моруа «Завоеватели» (1928). Статью Троцкого об этом романе см.: Бюллетень оппозиции. 1931. № 21–22. С. 30–35.

530

Речь идет об итальянском издании брошюры Троцкого «Испанская революция и угрожающие ей опасности».

531

Новая итальянская оппозиция была образована в 1930 г. в составе группы итальянских эмигрантов, находившихся во Франции, во главе с А. Леонетти. Тогда же присоединилась к Интернациональной левой оппозиции. В 1936 г. фактически распалась.

532

Речь идет о брошюре Троцкого Spanelšká revoluce. Praha, 1931. На русском языке см.: Бюллетень оппозиции. 1931. № 19. С. 3—13; № 21–22. С. 3—19; № 23. С. 10–16.

533

Альфонсо Бурбон (Альфонсо XIII) (1886–1941) — король Испании в 1902–1931 гг. Низложен в начале испанской революции 1931–1939 гг.

534

Кортесы — название однопалатного парламента в Испании, созданного в соответствии с конституцией 1931 г. Кортесы избирались на четыре года всеобщим голосованием.

535

Маурин Хоакин (1897–1973) — деятель компартии Испании. В 1929 г. исключен из партии за поддержку «правого уклона» в ВКП(б). Совместно с А. Нином был организатором Рабочей партии марксистского единства.

536

Hoover Institution Archives, B.I. Nucolaevsky Collection, bоx 309.

537

Зачеркнуто слово «злоупотребление».

538

Окончание письма не сохранилось.

539

Имеются в виду группы и объединения испанских политических деятелей во главе с А. Замора, М. Мауром, М. Унамуно, М. Доминго, которые в 1930 г. выступили за ликвидацию в Испании монархического режима, фактически явились вдохновителями вооруженного выступления солдат в декабре того же года с требованием республики. Результатом было свержение монархии в апреле 1931 г.

540

Замора Алкало Нисето (1877–1949) — испанский политический деятель, умеренный либерал. Первый президент Испанской республики (1931–1936).

541

Маур Мигель (1887–1971) — испанский политический деятель, либерал. Один из лидеров Испанской республики в начале демократической революции 1931–1939 гг., член правительства.

542

Леру Алехандро (1864–1949) — испанский политический деятель, лидер Радикальной партии Испании, премьер-министр в 1933–1936 гг.

543

Речь идет о том, что во время выступления генерала Корнилова за установление твердой государственной власти в России в конце августа 1917 г. большевистское руководство заявило об условной поддержке Временного правительства и призвало к совместному с ним подавлению Корниловского мятежа. После ареста Корнилова большевики с удвоенной силой возобновили антиправительственную агитацию.

544

Росмер Маргарита — жена А. Росмера.

545

Оверстратен Вар (1891–1981) — бельгийский политический деятель и художник. Один из основателей компартии Бельгии в 1920 г. В 1928 г. покинул компартию, а в следующем году объявил о разрыве с официальными коммунистическими идеями. В течение нескольких лет сотрудничал с международной коммунистической оппозицией, но затем полностью отошел от политической деятельности.

546

Видимо, речь идет о предпринимательской деятельности Молинье, владевшего вместе с его братом Анри Молинье фирмой по выколачиванию долгов с использованием противоправных методов.

547

Имеется в виду Л.Л. Седов.

548

В апреле 1931 г. в Испании в результате массовых выступлений, организованных Революционным комитетом, в состав которого входили представители подпольных партий республиканской ориентации, была свергнута военная диктатура и ликвидирована монархия. 28 июня 1931 г. состоялись выборы в Учредительные кортесы (парламент), на которых полную победу одержали республиканские и социалистические партии.

549

Прието Индалесио (1883–1962) — испанский политический деятель, социалист. Во время гражданской войны 1936–1939 гг. морской, затем военный министр. В 1939 г. эмигрировал. До 1950 г. был председателем Испанской социалистической рабочей партии в эмиграции.

550

Эберт Фридрих (1871–1925) — германский политический деятель, социал-демократ. В 1918–1919 гг. сопредседатель, затем глава правительства (Совета народных уполномоченных), с 1919 г. президент Германии.

551

Пери Габриэль (1902–1941) — французский политический деятель, коммунист. С 1924 г. редактор газеты «Юманите». Казнен германскими оккупантами.

552

Политика блока четырех классов в Китае — концепция Гоминьдана, которую разделяла компартия Китая по указаниям Коминтерна до разрыва с Гоминьданом в 1927 г. Согласно этой концепции, активными силами в борьбе за национальное освобождение Китая являются рабочий класс, крестьянство, мелкая городская буржуазия и национальная буржуазия, союз которых необходимо было укреплять.

553

Речь идет о статье Е.М. Ярославского «Новоявленный помощник пилсудчиков» (Правда. 1931. 2 июля). К статье была приложена фотокопия заглавной страницы польской газеты Ilustrowany kuryer codzienny («Иллюстрированный ежедневный курьер») от 20 июня 1931 г. (газета выходила в Кракове) с публикацией статьи «Разоблачение пятилетки», приписанной Троцкому. Статья была перепечатана рядом западных газет. Основная идея статьи: диктатура в России должна быть ликвидирована, сталинизм осужден. Троцкий опроверг принадлежность ему этой статьи, оценил ее как фальшивку. Опровержение Троцкого было опубликовано в германской газете Vossischе Zeitung от 12 июля 1931 г. См. публикацию на эту тему в «Бюллетене оппозиции» (1931. № 23. С. 1–3).

554

«Письмо Зиновьева» — текст, переданный британским министерством иностранных дел советскому полпредству в Лондоне 24 октября 1924 г. и на следующий день опубликованный в лондонских газетах. Этот текст якобы являлся письмом председателя Коминтерна Г.Е. Зиновьева компартии Великобритании от 15 сентября того же года. В тексте содержались инструкции сосредоточить предвыборную деятельность (на 27 октября были назначены выборы в палату общин) на создании в армии и военной промышленности партийных ячеек с целью подготовки вооруженного восстания и свержения правительства. Выражалось сожаление, что у британской компартии мало военных специалистов, будущих руководителей Красной армии. «Письмо Зиновьева» оказалось подделкой, хотя своим содержанием оно было весьма схоже с подлинными документами руководства Коминтерна, направленными другим компартиям.

555

Наличие на Балканах многочисленных наций, во многих случаях расселенных вперемежку, произвольный характер границ между государствами привели к тому, что Балканы стали клубком национальных противоречий между болгарами и сербами, славянскими народами и греками, славянскими народами и турками, сербами и албанцами, болгарами и румынами, румынами и венграми и т. д. В этом смысле Балканы были и остаются «пороховым погребом» Европы.

556

Лозунг Балканской федеративной республики был первоначально выдвинут болгарскими национальными революционерами Г.С. Раковским, Л. Каравеловым и В. Левским в 70-х гг. XIX в. Он предусматривал создание балканского государства, основанного на принципах демократического устройства и национального самоуправления. Лозунг был поддержан социал-демократами балканских стран.

В 1909 г. в Белграде состоялась I Балканская социал-демократическая конференция, на которой была основана Балканская социал-демократическая федерация. В 1920 г. была создана Балканская коммунистическая федерация, провозгласившая необходимость создания Балканской федеративной социалистической советской республики. Федерация существовала до 1939 г.

557

Лозунг Балканской советской федерации был выдвинут Балканской коммунистической федерацией в 1920 г. В 30-х гг. был заменен лозунгом Балканской социалистической федерации.

558

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930—31). P. 293–297. В этой публикации указана ошибочная дата создания документа — 28 июля 1931 г.

559

Имеется в виду речь Сталина на совещании партийно-хозяйственного актива 23 июня 1931 г., опубликованная газетой «Правда» 5 июля под заголовком «Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства».

560

Г. Гуров — один из основных литературных псевдонимов Троцкого в эмиграции.

561

«Манифест Интернациональной левой оппозиции о Китае» (сентябрь 1930 г.) был опубликован в газете The Militant. 1930. October 1. Манифест подписали члены временного Интернационального секретариата и ряд представителей национальных оппозиционных коммунистических организаций.

562

Троцкий имел в виду свою работу «Испанская революция и угрожающие ей опасности» (Бюллетень оппозиции. 1931. № 21–22. С. 2—17), опубликованную затем в виде брошюры на ряде языков. Под первой брошюрой по этому вопросу Троцкий имел в виду работу «Испанская революция» (Там же. № 19. С. 3—13), также после первой публикации изданную брошюрой в ряде стран.

563

Пестанья Нуньес (1886–1938) — испанский профсоюзный деятель, анархо-синдикалист. В 30-х гг. эволюционировал к реформизму. В 1933 г. был одним из основателей Синдикалистской партии.

564

Боллак — руководитель французского финансового агентства, биржевой делец.

565

Устрик Альбер — французский банкир, инициатор ряда сомнительных финансовых махинаций, в частности связанных с продажей на французском рынке акций итальянского концерна «Сниа Вискоза». В 1930 г. банк Устрика разорился. Против него было заведено судебное дело, однако связанный с Устриком министр юстиции Р. Пере дело замял. Вскоре скандал получил публичную огласку и привел к падению в том же 1930 г. кабинета А. Тардье.

566

Публичность, гласность, реклама (фр.).

567

Французский банк (Банк Франции) — государственный центральный эмиссионный банк страны.

568

Temps — ежедневная газета либерального направления, выходившая в Париже в 1861–1942 гг.

569

Гуалино Рикардо (1879–1964) — итальянский промышленник, в 1919–1930 гг. президент компании «Сниа Вискоза», основанной в 1917 г. Компания была крупнейшим производителем искусственных тканей.

570

«Поход на Рим» — условное наименование государственного переворота в Италии в 1922 г. 27 октября 1922 г. лидер фашистской партии Б. Муссолини отдал приказ отрядам «чернорубашечников» занять столицу страны. Король отказал премьер-министру Луиджи Факто во введении чрезвычайного положения. Факто ушел в отставку. Муссолини, который находился в Милане, прибыл в Рим и 31 октября был назначен главой правительства. В Италии начала формироваться фашистская диктатура.

571

Пере Рауль (1879–1942) — французский политический деятель, финансист, юрист. Занимал министерские посты финансов и юстиции. Одновременно был адвокатом банка А. Устрика. Покровительствовал Устрику во время финансового скандала 1930 г.

572

Бенар Рене — французский государственный деятель, дипломат и юрист. В 20—30-х гг. занимал министерские посты, был сенатором и послом в Риме. В начале 30-х гг. адвокат одной из фирм А. Устрика. Был замешан в его финансовом скандале.

573

Думерг Гастон (1863–1937) — французский политический деятель. С 1902 г. неоднократно был министром. В 1924–1931 гг. президент Франции, в 1934 г. премьер-министр.

574

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 309.

575

Последнее сохранившееся в архиве письмо Троцкого А. Нину было написано 27 июля 1931 г. (HU.HL, bMs Russ 13, N.308.59). Видимо, речь идет об утраченном письме.

576

Речь идет о письмах, полученных Троцким от его сторонников в СССР, главным образом из мест заключения, где они находились. Письма печатались в «Бюллетене оппозиции» (1931. № 19. С. 17–22; № 23. С. 22; № 24. С. 19–20; № 25–26. С. 45–47; 1932. № 27. С. 21–22; № 29–30. С. 10–13; № 31. С. 18–24). Значительно скуднее письма публиковались в следующих номерах.

577

Браун О.Э. — историк, профессор Лейпцигского университета.

578

Заявление Ленина о Троцком — «…не было лучшего большевика» на заседании Петроградского комитета партии 1 (14) ноября 1917 г. можно прочитать в тексте и фотокопии протокола заседания, опубликованных в «Бюллетене оппозиции» (1929. № 7. С. 31–37).

579

Упомянутый в предыдущем примечании протокол был исключен из издания «Первый легальный Центральный Комитет большевиков в 1917 г.» (М.: Партиздат, 1927) уже после набора. Факсимиле в «Бюллетене оппозиции» воспроизводит исключенный цензурой текст.

580

Троцкий оговорился. Следовало сказать: «противником работы в профсоюзах и в парламенте» или «противником работы в профсоюзах и участия в парламентах».

581

Пленум Исполкома Коминтерна в начале 1924 г. не происходил. IV пленум состоялся 12–13 июля 1924 г., сразу после V конгресса Коминтерна для принятия по поручению последнего ряда решений. Видимо, все же Троцкий имеет в виду не этот пленум, а одно из заседаний в Исполкоме Коминтерна в начале 1924 г.

582

Имеется в виду книга: Trotsky L. L’International Communism Après Lénin. Paris: Rieder, 1930.

583

Платформой оппозиционного блока 1926 г. Троцкий называет, по-видимому, заявление 13 членов, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной контрольной комиссии ВКП(б), которое было передано июльскому пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б) 1926 г.

584

Речь идет о плане создания рабоче-крестьянских или крестьянско-рабочих партий в Индии и других странах Востока, который разрабатывался в Коминтерне.

585

Международный крестьянский совет (Крестьянский интернационал, Крестинтерн) — официально беспартийная, а фактически подведомственная Коминтерну международная организация, созданная в 1923 г. и прекратившая существование в 1933 г. К Крестинтерну примыкали незначительные по численности и влиянию аграрные организации и группы в отдельных странах. Попытки привлечь в него более крупные национальные крестьянские организации путем отрыва их от так называемого Зеленого интернационала (международного объединения аграрных партий и союзов) оказались безрезультатными.

586

Письмо Троцкого Трэну от 23 мая 1929 г. см. в Архиве Троцкого (HU.HL, bMs Russ 13, T-10582).

587

См. Архив Троцкого (там же, Т-3385).

588

Национальная конференция Коммунистической лиги Франции намечалась в сентябре 1931 г. Конференция состоялась в октябре 1931 г. Она не привела к преодолению разногласий между группами, хотя и не завершилась непосредственным расколом Лиги.

589

Интервенция Японии в Маньчжурии началась 18 сентября 1931 г., когда под предлогом взрыва на железной дороге японские войска заняли г. Мукден. К февралю 1932 г. вся территория Маньчжурии (три восточные провинции Китая) уже занята японскими войсками. Была провозглашена «независимость» Маньчжоу-Го — нового фиктивного государства на территории Маньчжурии во главе с Пу И — бывшим императором Китая, отрекшимся от престола в 1912 г. В 1934 г. Пу И был провозглашен императором Маньчжоу-Го. Фактическая власть в этой части Китая принадлежала Японии. 15 сентября 1932 г. провозглашен протекторат Японии над Маньчжоу-Го. Марионеточный режим был ликвидирован в последние дни Второй мировой войны, накануне капитуляции Японии.

590

Опубл. в кн. Writings of Leon Trotsky (1930—31). P. 356–361. Датировка статьи в этом издании (30 ноября 1931 г.) ошибочна.

591

Хонио Шиджиери (1876–1945) — японский военный деятель. Окончил академию императорской армии в 1897 г. Занимал различные командные и штабные должности. В 1931–1932 гг. командующий Квантунской армией. Затем член Высшего военного совета. После капитуляции Японии был привлечен к суду как военный преступник. Покончил жизнь самоубийством.

592

Под Нанкином имеется в виду правительство Китая во главе с Чан Кайши.

593

Микадо (букв.: величественные врата) — титул императора Японии.

594

Герилья (исп. guerilla) — название партизанской войны в Испании и в странах Латинской Америки.

595

Дзан Дзолин (Чжан Цзолинь) (1875–1928) — китайский военный и политический деятель. В середине 20-х гг. контролировал Маньчжурию. В 1926 г. провозгласил себя главнокомандующим армией умиротворения страны, а затем генералиссимусом. В 1928 г. его войска были разбиты Чан Кайши, но управление Маньчжурией он сохранил. В июне 1928 г. был убит в результате взрыва его поезда. Покушение, по некоторым данным, было организовано советской разведкой в связи с тем, что руководство СССР рассчитывало поставить у власти в Маньчжурии своих ставленников. Это, однако, не произошло. Управление Маньчжурией унаследовал сын Дзан Дзолина Дзян Сулян.

596

Дзян Сулян (Чжан Суэлян) (1901–2001) — китайский генерал. С 1928 г. главнокомандующий армиями трех восточных провинций (Маньчжурия). Был организатором нападений на Китайско-Восточную железную дорогу. В 1931 г. ушел из Маньчжурии в связи с оккупацией ее Японией. С 1933 г. в отставке. Сотрудничал с Чан Кайши и выполнял его задания. В 1936 г. попытался по сговору с коммунистами арестовать Чан Кайши. Однако заговор провалился. Дзян Сулян был осужден на бессрочную ссылку. В 1949 г. он был перевезен на Тайвань, где условия ссылки были смягчены. В 1991 г. ему было предоставлено право покинуть Тайвань. Умер он в Гонолулу (Гавайи), то есть на территории США.

597

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 309.

598

Официальные газеты под таким названием издавались в ряде стран. В данном случае речь идет о ежедневной официальной газете российского Министерства внутренних дел, выходившей в 1869–1917 гг. С марта 1917 г. называлась «Вестник Временного правительства». Закрыта после Октябрьского переворота.

599

«Петрополис» — германское издательство, выпустившее несколько книг Троцкого на немецком языке.

600

Адресат неизвестен.

601

Очевидно, имеется в виду Глотцер Алберт (1908–1999) — американский коммунист, порвавший с компартией в связи с поддержкой им позиции Троцкого. Был секретарем-охранником Троцкого на о. Принкипо. Один из руководителей Коммунистической лиги, а затем Социалистической рабочей партии США. Порвал с коммунистическими организациями в 1940 г.

602

Персель Алберт (1872–1936) — британский профсоюзный и политический деятель, председатель Генерального совета тред-юнионов во время всеобщей забастовки 1926 г. Был членом парламента.

603

Хикс Эрнст Джордж (1879–1994) — британский профсоюзный и политический деятель. В 1921–1941 гг. генеральный секретарь профсоюза рабочих строительной промышленности. В 1927–1928 гг. председатель Генерального совета тред-юнионов. В 1931–1950 гг. член парламента от Лейбористской партии.

604

Орден Подвязки — старейший и высший орден Великобритании. Учрежден в 1346 г. королем Эдуардом III.

605

Ридлей Франсис (1897–1994) — британский социалист. Краткое время считал себя сторонником Троцкого. Вместе с Чанду Рамом пытался создать совместную оппозиционную коммунистическую группу англичан и индийцев.

606

Аггарвала Ханс Рой (настоящие фамилия и имя Рам Чанду) (1906–1932) — индийский студент-правовед, учившийся в Лондоне. Заявил о поддержке левой оппозиции, но к сторонникам Троцкого не присоединился.

607

Мосли Освальд (Эрнальд) (1896–1980) — британский политический деятель. В 20-х гг. лейборист. В 1932 г. организовал Британский союз фашистов. В 1940–1943 гг. находился в заключении.

608

Гильдия св. Михаила (точнее, Гильдия св. Майкла) — крайне правая британская организация. Существовала краткое время в конце 20-х — начале 30-х гг. В 1931 г. влилась в группу Мосли, затем стала составной частью Британского союза фашистов.

609

Гендерсон Артур (1863–1935) — один из основателей и руководителей Лейбористской партии Великобритании. Секретарь партии в 1911–1934 гг. Занимал министерские посты в лейбористских правительствах.

610

Имеется в виду брошюра Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», написанная в 1920 г. к открытию II конгресса Коминтерна.

611

Метафизика — философское учение о сверхчувственных (недоступных опыту) принципах бытия. Термин часто употребляется как синоним философии. В марксистской философской догматике метафизика рассматривалась как противоположный диалектике философский метод, подходивший к явлениям в неизменности и вне взаимной связи.

612

Незачем повторять, что выборы не являются единственным и точным измерителем влияния: в борьбе действительно революционная партия всегда окажется сильнее, чем на парламентских выборах. Тем не менее статистика голосования является очень ценным показателем силы или бессилия политических партий. Игнорировать этот показатель могут только анархисты. (Примеч. Троцкого.)

613

Гачев Димитр (1899–1991) — участник болгарского коммунистического движения, юрист. В 1925 г. приговорен к смертной казни, замененной тюремным заключением. Освобожден в 1932 г. Активно участвовал в создании и деятельности групп, поддерживавших Троцкого.

614

11 октября 1931 г. в Пловдивской тюрьме (Болгария) произошло избиение заключенного сторонника Троцкого Д. Гачева заключенными — членами официальной компартии. По этому поводу Гачев обратился в прокуратуру с протестом, опубликованным в «Бюллетене оппозиции» (1932. № 27. С. 23–24).

615

Архивомарксисты — группа в компартии Греции. Получила наименование по журналу «Архивы марксизма», начавшему выходить в 1924 г. Вскоре группа порвала с компартией, а в 1930 г. присоединилась к международному оппозиционному движению во главе с Троцким. В 1934 г. прекратила связи с Международной левой оппозицией.

616

С целью конспиративной пересылки. (Примеч. Троцкого.)

617

Речь идет о статье Х.Г. Раковского «На съезде и в стране» (Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. С. 9—32). Анализ статьи см.: Чернявский Г.И., Станчев М.Г. В борьбе против самовластия: Х.Г. Раковский в 1927–1941 гг. Харьков: Харьковский государственный ин-т культуры, 1993. С. 200–210.

618

Речь идет о документе «Перспективы борьбы и задачи оппозиции», опубликованном за подписями X., Y., Z. в № 25–26 «Бюллетеня оппозиции» (с. 32–43). Авторы были представлены редакцией как ссыльные, находившиеся в г. N-ск. Сообщалось, что тезисы были написаны в начале лета 1930 г.

619

Имеется в виду XIII конференция ВКП(б) 30 января — 4 февраля 1932 г.

620

Каганович-Амстердамский — ироническая, не вполне оправданная кличка, примененная Троцким в том смысле, что Каганович был верным слугой Сталина в проведении курса сотрудничества с реформистскими профсоюзами Амстердамского интернационала профсоюзов (официальное наименование Международной федерации профсоюзов).

621

Каганович выступил на торжественном заседании в Большом театре, посвященном 10-летию Института красной профессуры, 1 декабря 1931 г. Речь была опубликована после длительной доработки в «Правде» 12 декабря. Специальный раздел посвящался борьбе против «троцкизма» в свете письма И.В. Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», в редакцию журнала «Пролетарская революция».

622

El Soviet — бюллетень, издававшийся сторонниками Троцкого в Барселоне в 1931 г. В конце года издание было прекращено.

623

Письмо от 6 октября в архиве отсутствует.

624

Троцкий имеет в виду П. Милля.

625

Статья Троцкого для американской печати «Ослабление Сталина или ослабление Советов? Новая кампания против «троцкизма» была опубликована в газете The New York Times 8 мая 1932 г. Статья помещена в данном издании.

626

Magazine — журнал (англ.). Видимо, имеется в виду журнал вообще, а не какое-либо определенное издание, несмотря на кавычки.

627

New York Times — ежедневная газета. Выходит с 1851 г. Имеет заграничные издания.

628

Имеется в виду письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма» по поводу публикации в этом журнале «полутроцкистской» статьи Слуцкого «Большевики о германской социал-демократии в период ее предвоенного кризиса» (Сталин И. Соч. Т. 13. С. 84—101).

629

Заявление Сталина, что «троцкизм есть передовой отряд буржуазной контрреволюции», содержится в его письме «О некоторых вопросах истории большевизма» (Сталин И. Соч. Т. 13. С. 99).

630

В качестве полпреда СССР во Франции Х.Г. Раковский был главой советской делегации на переговорах о долгах и кредитах, которые происходили в Париже с 25 февраля 1926 г. по вторую половину июля 1927 г. с перерывами.

631

В октябре 1923 г. во время охоты Троцкий промочил ноги в ледяной воде, простудился, после чего у него развилось сильное и непонятное недомогание с высокой температурой. Этой болезнью он объяснял свою пассивность в дискуссии 1923 г., хотя его поведение никак не может быть названо пассивным, имея в виду целый ряд заявлений, с которыми он выступил. В следующие годы приступы болезни повторялись.

632

XVI конференция ВКП(б) состоялась 26–29 апреля 1929 г.

633

Имеется в виду провокационный судебный процесс над «деятелями» несуществовавшей «Промпартии», происходивший в Москве 25 ноября — 7 декабря 1930 г.

634

Сталин был избран генеральным секретарем ЦК РКП(б) в апреле 1922 г.

635

О злоупотреблениях Сталиным властью в «Письме к съезду» прямо не говорилось.

636

Заявление, что «свобода суждений в партии» при Ленине «была безусловная», следует признать совершенно не соответствующим действительности, особенно имея в виду резолюцию Х съезда РКП(б) о единстве партии.

637

Речь идет о книге: Зиновьев Г. История Российской коммунистической партии (большевиков). Популярный очерк. М.; Пг.: Госиздат, 1923.

638

«Индексы запрещенных книг» — издававшиеся Ватиканом в 1559–1966 гг. официальные перечни изданий, чтение которых католическая церковь запрещала под угрозой отлучения. В данном случае термин употреблен иронически для обозначения списка книг, изымаемых из книжной торговли и библиотек по распоряжению советской цензуры.

639

Речь идет об «Истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», опубликованной в четырех томах в 1926–1930 гг. под редакцией Е.М. Ярославского.

640

Речь идет о письме Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма». После появления этого сталинского документа Ярославский немедленно выступил с покаянным письмом (Правда. 1931. 10 декабря).

641

Гувер Герберт Кларк (1874–1964) — политический деятель США. В 1919–1923 гг. руководитель Американской администрации помощи, оказавшей значительную помощь населению России во время голода в начале 20-х гг. В 1921–1928 гг. министр торговли. В 1929–1933 гг. президент США от Республиканской партии.

642

Юз Чарлз Эванс (1862–1948) — американский юрист и политический деятель. Губернатор штата Нью-Йорк в 1907–1910 гг. Был соперником В. Вильсона на президентских выборах 1916 г., которые проиграл. Государственный секретарь США в 1921–1925 гг. Председатель Верховного суда США в 1930–1941 гг. Троцкий ошибается, называя Юза министром юстиции США.

643

XVII конференция ВКП(б) состоялась 30 января — 4 февраля 1932 г.

644

Имеется в виду помещенная выше статья «Ослабление Сталина или ослабление Советов? Новая кампания против «троцкизма».

645

The Political Quarterly — журнал Лейбористской партии. Выходил в Лондоне с 1930 г. под редакцией Г. Ласки, Д. Дикинсон и др.

646

Болдуин Стенли (1867–1947) — британский политический деятель, консерватор. Премьер-министр в 1923–1924, 1924–1929, 1935–1937 гг.

647

По всей видимости, письмо не имело определенного адресата.

648

План второй пятилетки охватывал 1933–1937 гг. Был утвержден с опозданием в 1934 г. XVII съездом ВКП(б).

649

Речь идет о материале «Кризис советского хозяйства и пути выхода» (Бюллетень оппозиции. 1932. № 29–30. С. 1–5), якобы полученном редакцией из СССР. По всей видимости, документ был написан Троцким или Л.Л. Седовым.

650

Клинг Лазар — американский журналист. Встречался с Троцким в Нью-Йорке в 1917 г. и в Москве в 1920 г. Во второй половине 20-х — начале 30-х гг. симпатизировал политическим позициям Троцкого. В 1932–1933 гг. был членом редколлегии газеты Unsere Kampf на языке идиш, где выражались идеи, близкие к позиции Троцкого. Краткое время Клинг был членом Коммунистической лиги США.

651

Видимо, имеется в виду Р. Молинье.

652

Горкин Хулиан (настоящие фамилия и имя Гомес Гарсиа) (1902–1987) — деятель испанского леворадикального движения. Сочувствовал Троцкому. С 1935 г. один из лидеров Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ).

653

САП (Sozialistische Arbeiterpartei — Социалистическая рабочая партия) была образована в октябре 1931 г. после исключения из Социал-демократической партии Германии группы депутатов рейхстага во главе с Максом Зейдевицем и Куртом Розенфельдом. Весной 1932 г. к Социалистической рабочей партии присоединилась часть сторонников Г. Брандлера во главе с Я. Вальхером. Вскоре эта группа в партии возобладала. В 1933 г. было достигнуто соглашение с германскими сторонниками Троцкого о совместной деятельности по созданию нового Интернационала. Вскоре, однако, сотрудничество прекратилось.

654

Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 307.

655

«Саймон и Шустер» — американская издательская фирма Ричарда Саймона и Макса Шустера. Издательство было образовано в 1924 г., выпустило несколько книг Троцкого.

656

Вышли в свет 2, 3, 4, 6, 8, 9, 13, 15, 17, 20, 21-й тома (тома 2, 3, 17-й в двух частях).

657

Как видно из предыдущего примечания, в свет вышло 14, а не 13 книг собрания сочинений Троцкого.

658

Эльцин Виктор Борисович (1905–1938) — помощник и секретарь Троцкого. Окончил Институт красной профессуры. В 1927 г. был сослан, а затем арестован. Расстрелян без суда во время Большого террора.

659

Фамилия неразборчива. Судя по отдельным буквам, имелся в виду С. Соломин, принимавший участие в подготовке к печати некоторых томов собрания сочинений Троцкого.

660

Сермукс Сергей — секретарь Троцкого во время его пребывания на должности наркома по военным и морским делам. Остался личным секретарем Троцкого после отстранения его от партийной и государственной работы. В 1927 г. был исключен из ВКП(б) и сослан в Великий Устюг. Дальнейшая судьба неизвестна.

661

Познанский И. М. (1898–1938) — секретарь Троцкого. Один из организаторов кавалерийских частей Красной армии в годы Гражданской войны. Был исключен из ВКП(б) в конце 1927 г. После высылки Троцкого в Алма-Ату в январе 1928 г. выехал вслед за ним. В Алма-Ате был арестован, возвращен в Москву и отправлен в ссылку в Котлас. Просьба Троцкого о разрешении Познанскому выехать вместе с ним в эмиграцию была отклонена. Расстрелян во время Большого террора в Воркуте.

662

Несколько слов прочитать не удалось.

663

«Ларусс» — французское издательство, основанное в 1852 г. в Париже педагогом и лексикографом П. Ларуссом (1817–1875).

664

Так в тексте.

665

Так в тексте.

666

Так в тексте.

667

20 февраля 1932 г. было издано постановление ЦИК СССР о лишении советского гражданства 37 лиц и о запрещении им возвращения в СССР. В список были включены Троцкий и все члены его семьи, находившиеся за границей (жена Н.И. Седова, сын Л.Л. Седов, дочь З.Л. Волкова).

668

Сведений о палестинском рабочем деятеле Натане обнаружить не удалось.

669

Поалей Цион (Рабочие Сиона) — еврейские рабочие организации, образовавшиеся в начале ХХ в. в ряде стран. В России начали формироваться в 1901 г. Стремились соединить идеи социализма и сионизма. В 1904–1906 гг. на базе идей Поалей Цион сложилось несколько партий. В начале 20-х гг. они были запрещены в Советской России, но продолжали функционировать в странах Европы, США и Палестине.

670

Имеется в виду иврит.

671

Заметки для книги о мировом положении сгорели во время пожара в доме Троцкого. Книга написана не была.

672

Имеется в виду брошюра Was nun? («Что теперь?») (Berlin: A. Grylewicz, 1932). На русском языке см.: Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Berlin: Grilewicz, 1932.

673

Indiana University, Lilly Library, L. Trotsky — M. Eastman Collection.

674

Речь идет о первом звуковом киножурнале Fox-Movieton News, созданном в 1927 г. американской кинокомпанией Фокса. Компания Фокса существовала в 1915–1930 гг. Объединилась с компанией «Фильмы ХХ века» в корпорацию «ХХ век — Фокс».

675

Liberty — американский журнал, связанный с концерном Херста. Главный редактор в конце 20-х — начале 30-х гг. Бернард Макфадден. В журнале были опубликованы несколько статей Троцкого.

676

Речь идет о Всероссийском центральном исполнительном комитете Советов (ВЦИКе), образованном на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 3 (16) июня — 24 июня (6 июля) 1917 г. в составе 256 членов.

677

Авксентьев Николай Дмитриевич (1878–1943) — российский политический деятель, один из лидеров партии эсеров, член ее ЦК. В 1919 г. эмигрировал.

678

Гуманитарные знания, изящная литература, изящная словесность (фр.).

679

Наступление, торжество большевизма (фр.).

680

С апреля 1932 г. журнал «Освобождение», издававшийся одноименной группой сторонников Троцкого в Болгарии, был преобразован в еженедельный бюллетень. Редактором был софийский адвокат Стефан Манов. В 1933 г. группа раскололась на две под руководством С. Манова и Г. Гачева. Издание бюллетеня вскоре было прекращено. С середины 1933 г. переписка Троцкого с его сторонниками в Болгарии прекратилась.

681

Defense — французская газета, орган «Красной помощи» — французской секции Международной организации помощи борцам революции, работавшей под руководством Коминтерна.

682

Президентские выборы в Германии состоялись двумя турами 13 марта и 10 апреля 1932 г. В первом туре кандидатом консервативных сил был фельдмаршал Гинденбург, который получил 18,7 млн голосов, кандидатом нацистов — А. Гитлер (11,3 млн голосов), кандидатом коммунистов — Э. Тельман (около 5 млн голосов). Во втором туре победил Гинденбург.

683

Парижанин Морис (псевдоним Донзеля Мориса) (1885–1937) — французский писатель и общественный деятель. Парижанин переводил работы Троцкого на французский язык. Он оказал содействие в получении разрешения на принятие Троцкого во Франции в 1933 г.

684

«Жерминаль» — роман французского писателя Э. Золя (1885).

685

«Попутчиками» в официальной советской литературной критике и публицистике именовали беспартийных писателей, которые сочувствовали советской власти и в целом проводили в своем творчестве идеи коммунизма, хотя прямо не выполняли «заданий партии». Термин был введен в начале 20-х гг. Троцким.

686

Серафимович (настоящая фамилия Попов) Александр Серафимович (1863–1949) — русский писатель. Автор романа «Железный поток» (1924) о Гражданской войне.

687

Indiana University, Lilly Library, L. Trotsky — M. Eastman Collection.

688

Открытое письмо Троцкого ЦИК СССР.

689

Брошюра Троцкого «Немецкая революция и сталинская бюрократия» была опубликована на русском языке в Берлине в 1932 г. Многократно перепечатывалась на разных языках.

690

Речь идет о германской оппозиционной коммунистической группе «Перманентная революция». Группа издавала бюллетень Die Permanent Revolution, выходивший в 1931–1933 гг.

691

Еврейская газета Unsere Kampf — орган Коммунистической лиги США на языке идиш. Выходила в 1932–1933 гг.

692

«Спартакос» — греческая коммунистическая группа последователей Троцкого, а затем организация греческой левой оппозиции. Такое же название носила газета группы. Группа была образована в 1927 г. Пантелеймоном Пуликопусом (1900–1943), бывшим секретарем ЦК компартии Греции, в 1928 г. исключенным из партии. Пуликопус был расстрелян итальянскими оккупантами как заложник.

693

Вейсборд Алберт (1900–1977) — американский коммунист, исключенный из партии в 1929 г. за сочувствие Интернациональной левой оппозиции. В том же году организовал группу Коммунистическая лига борьбы. В начале 1930 г. эта группа объявила о поддержке Интернациональной левой оппозиции. Позже Вейсборд порвал с Троцким.

694

Labor Party (англ.) — рабочая партия. Имеется в виду не Лейбористская партия Великобритании, а рабочая партия вообще, объединяющая рабочих разных политических направлений.

695

Видимо, речь идет о брошюре Троцкого For a United Front Against Fascism (New York, 1932).

696

Видимо, речь идет о материале «Критические заметки о резолюции «Прометео» по поводу демократических требований», опубликованном в International Bulletin. 1933. January. № 17.

697

Адрес не указан.

698

Хилквит Морис (1869–1933) — американский политический деятель, юрист. Один из основателей Американской социалистической партии и лидер ее правого крыла.

699

В мае 1932 г. французские общественные деятели и писатели Р. Роллан и А. Барбюс предложили созвать международный конгресс против войны. Это предложение было активно использовано советским руководством и Коминтерном для попытки организации международного антивоенного движения под коммунистическим руководством и коммунистическими лозунгами. Конгресс предполагали провести в Женеве, но правительство Швейцарии не дало на это согласия. Конгресс состоялся в августе 1932 г. в Амстердаме.

700

Роллан Ромен (1866–1933) — французский писатель, музыковед, общественный деятель.

701

Барбюс Анри (1873–1935) — французский писатель и общественный деятель. Коммунист с 1923 г. Один из организаторов антифашистских конгрессов 1933 и 1935 гг. Автор книги «Сталин», прославлявшей советского диктатора.

702

La vie ouvriére — еженедельник Французской конфедерации труда. Выходил в 1909–1993 гг.

703

Ганди Мохандас Карамчанд (1869–1948) — один из лидеров индийского национально-освободительного движения. Руководитель партии Индийский национальный конгресс. Был убит членом индуистской шовинистической организации.

704

Monde — газета, выходившая в Париже с 1928 г. под редакцией А. Барбюса. Была формально независимой, но стояла на прокоммунистических позициях.

705

II^1/2 Интернационал (официальное наименование Международное рабочее объединение социалистических партий) существовал в 1921–1923 гг. Объединял центристские социалистические партии. В 1923 г. слился с II Интернационалом, образовав Социалистический Рабочий Интернационал.

706

Мюнценберг Вилли (1889–1940) — деятель германского и международного коммунистического движения, генеральный секретарь Коммунистического интернационала молодежи с 1919 г. С 1933 г. жил во Франции. В 1937 г. порвал с Коминтерном, выразив несогласие с политикой Народного фронта. Был арестован французской полицией в 1939 г. В 1940 г. был передан гестапо и погиб при транспортировке в Германию при невыясненных обстоятельствах.

707

Письмо адресовано редакции Joven spartacista — журнала молодежной организации Испанской левой оппозиции. Выходил краткое время в 1932 г.

708

Арабское национально-освободительное движение в британской подмандатной территории Палестине, направленное на создание здесь независимого арабского государства. В то же время движение носило антиеврейский характер, стремясь воспрепятствовать заселению Палестины еврейскими иммигрантами. В августе 1929 г. в Палестине произошел ряд вспышек антиеврейского насилия. Было много убитых и раненых. Комиссия под руководством У. Шоу, расследовавшая происшедшие события, в марте 1930 г. опубликовала доклад, за которым последовало распоряжение британских властей о сокращении еврейской иммиграции в Палестину. За этим, в свою очередь, последовали протесты еврейского населения. В августе 1930 г. комиссия Лиги Наций опубликовала доклад о столкновениях в Палестине, содержавший осуждение политики британской администрации.

709

Имеется в виду Revolution Gewerkschaftsoppozition (нем.) — Революционная профсоюзная оппозиция.

710

Филд А. (настоящие фамилия и имя Гулд Макс) (1903—?) — член отделения Коммунистической лиги США в Нью-Йорке, экономист. Был исключен из Лиги за нарушение дисциплины. В 1932 г. посетил Троцкого на о. Принкипо и предложил сотрудничество. После возвращения в США был вновь принят в Коммунистическую лигу, но в 1934 г. исключен вторично.

711

У тов. Филда был конфликт с американской Лигой, который привел к его устранению из нашей американской секции. Мое сотрудничество с тов. Филдом имеет совершенно личный характер и стоит вне какой бы то ни было связи с внутренней жизнью американской Лиги. (Примеч. Троцкого.)

712

A l’alemande (фр.) — по германскому образцу.

713

Немецкая национальная партия (Немецкая народная партия) во главе с Г. Штреземаном была образована после Первой мировой войны на базе основной части Национал-либеральной партии.

714

Имеется в виду Германская демократическая партия, основанная в 1918 г. Являлась партией либерального характера, одной из основных политических партий Германии в 20-х — начале 30-х гг.

715

Имеется в виду Национально-либеральная партия, основанная в 1867 г. Являлась одной из основных политических партий до Первой мировой войны. После войны разделилась на несколько партий. Главной из них была Немецкая народная партия.

716

Речь идет о Республиканской партии радикалов и радикал-социалистов — центристской демократической партии, возникшей как течение в 1869 г. и оформившейся в 1901 г. в самостоятельную политическую партию. Деятели партии (Э. Эррио, Э. Даладье и др.) неоднократно возглавляли правительства Франции в 20—30-х гг.

717

Эррио Эдуар (1872–1957) — французский политический деятель, лидер радикалов. С 1916 г. неоднократно министр. Премьер-министр в 1924–1925, 1926, 1932 гг. В 1947–1954 гг. председатель Национального собрания.

718

Цезаризм — диктаторская власть.

719

Германская партия центра — политическая партия, опиравшаяся на католиков. Зародилась в качестве Католического союза в 1848 г. После прихода к власти нацистов распущена. В 1945 г. была восстановлена в качестве Христианско-демократического союза.

720

Папен Франц фон (1879–1969) — германский политический деятель, консерватор. Член Партии центра. В июле — ноябре 1932 г. рейхсканцлер, в 1933–1934 гг. вице-канцлер в правительстве Гитлера. Затем был германским посланником в Австрии (активно содействовал ее объединению с Германией) и Турции. На суде над главными немецкими военными преступниками был оправдан (1946).

721

Брахт Франц (1877–1933) — германский политический деятель, член Правления Партии центра. Занимал ряд министерских постов, в том числе в последних правительствах Веймарской Германии Папена и Шлейхера.

722

Правильно Гайл Вильгельм фон (1879–1945) — германский политический деятель, член Немецкой национальной народной партии. Министр внутренних дел в кабинете Папена в 1932 г. После прихода нацистов к власти в политической деятельности не участвовал.

723

Готский альманах — генеалогический сборник, издававшийся ежегодно в г. Гота (Германия) с 1763 г. до окончания Второй мировой войны.

724

Остэльбские юнкеры — юнкеры-помещики районов Германии к востоку от р. Эльба.

725

Михаэлис Георг (1857–1936) — германский политический деятель. Занимал различные министерские посты. В июле — сентябре 1917 г. рейхсканцлер.

726

Шлейхер Курт фон (1882–1934) — германский военный и политический деятель. Рейхсканцлер в декабре 1932 — январе 1933 г. Пытался ввести чрезвычайное положение для предотвращения прихода к власти нацистов. Был заменен Гитлером. Убит нацистами в «ночь длинных ножей» (30 июня 1934 г.).

727

Отрывок из неоконченной статьи Троцкого.

728

Речь идет о так называемом мятеже Чехословацкого корпуса в мае — августе 1918 г. Корпус состоял из бывших военнопленных (около 45 тыс. человек), находившихся на территории России. Выступление произошло во время движения корпуса в железнодорожных составах на Дальний Восток для дальнейшей перевозки в Европу на кораблях стран Антанты. Выступление было спровоцировано приказом Троцкого в качестве наркома по военным и морским делам о сдаче чехами и словаками всего оружия под угрозой расстрела. Восстание произошло вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали — в Поволжье, на Урале, Сибири — и стало главным фронтом Гражданской войны. На разоружении чехословацкого корпуса и предотвращении его эвакуации из России настаивало в том числе германское правительство, заключившее в марте 1918 г. Брестское соглашение с советской республикой. Центральные державы были категорически не заинтересованы в том, чтобы 45-тысячная армия чехословаков приняла участие в войне на Западном фронте на стороне Антанты.

729

Здесь и ниже в статье пропуски. Статья обрывается.

730

Так в тексте.

731

Рескин Джон (1819–1900) — английский писатель, искусствовед и теоретик искусства.

732

Тейлоризм — система организации производства с целью повышения производительности труда. Предложена американским инженером Ф.У. Тейлором (1856–1915). Основана на глубоком разделении труда и рационализации трудовых движений.

733

Фордизм — система организации поточно-массового производства, основанная на применении стандартизации и конвейера. Впервые была внедрена на заводах Г. Форда в Детройте (США) в 20-х гг., позволила резко повысить производительность труда.

734

Кайо Жозеф (1863–1944) — французский государственный деятель, неоднократно был министром финансов. Премьер-министр в 1911–1912 гг. В 1915 г. был арестован и обвинен в сотрудничестве с врагом. В 1925 г. амнистирован. Был сенатором.

735

Имеются в виду Республиканская и Демократическая партии США.

736

Речь идет о Севе Волкове (Всеволоде Платоновиче) (1926) — внуке Л.Д. Троцкого, сыне его дочери Зинаиды и П. Волкова. Сева жил на Принкипо, а затем в Мексике совместно с Троцким. Позже стал инженером-химиком. В настоящее время живет в г. Мехико под именем Эстебан Волков. Являлся организатором и руководителем Музея Троцкого в районе Койоакан.

737

Бигамия — двубрачие.

738

Полиандрия (многомужество) — редкая форма группового брака, при которой женщина имеет нескольких мужей.

739

Крейгер Ивар (1880–1932) — шведский финансист и промышленник, возглавлявший корпорацию по производству и продаже спичек, охватывавшую весь мир. В 1932 г. корпорация обанкротилась. Крейгер покончил жизнь самоубийством в Париже.

740

Менерт Клаус (1906–1984) — германский публицист. Родился в Москве. Вместе с родителями переехал в Германию накануне Первой мировой войны. В 1934–1936 гг. корреспондент германских газет в Москве. В 1936 г. эмигрировал в США. В 1946 г. возвратился в Германию.

741

Речь идет о сухом законе — 18-й поправке к Конституции США, утвержденной конгрессом в декабре 1917 г. и вступившей в силу 16 января 1920 г. Сухой закон был отменен конгрессом новой поправкой к конституции в декабре 1933 г.

742

Браун Джон (1800–1859) — борец за освобождение рабов, руководитель антиправительственного восстания в США в 1855–1856 гг. В 1859 г. во главе небольшого отряда захватил правительственный арсенал в Виргинии. Был схвачен и повешен.

743

Мандевиль Бернард (1670–1733) — английский писатель. Автор сатирической «Басни о пчелах» (1714), в которой критиковал буржуазные отношения и индивидуализм.

744

Франклин Бенджамин (1706–1790) — американский просветитель, ученый и политический деятель. Автор Декларации независимости США (1776), один из авторов Конституции США 1787 г.

745

В середине 20-х гг. ХХ в. в США, особенно в южных штатах, усилился религиозный фундаментализм, что привело, в частности, к принятию «антиэволюционных» законов в нескольких штатах и к судебному процессу по делу Джона Стоуна в г. Дайтоне, штат Теннесси. В 1926 г. Стоун, школьный учитель, был арестован за нарушение «антиэволюционного» закона штата, то есть за то, что рассказывал своим ученикам о «происхождении человека от обезьяны». Процесс над ним привлек внимание всего мира. Защищал Стоуна знаменитый юрист Кларенс Дарроу. Стоун был признан виновным местным судом, но оправдан судом высшей инстанции, признавшим «антиэволюционный» закон недействительным.

746

Порция, Шейлок, Антонио — персонажи драмы У. Шекспира «Венецианский купец».

747

Заем в 2 тыс. фунтов стерлингов (а не 3 тыс.) был сделан по инициативе Г.В. Плеханова не на проведение V съезда, а после него, для обеспечения возвращения в Россию его участников. Деньги дал взаймы промышленник Джозеф Фелс под расписку всех делегатов, что сумма будет возвращена к концу 1907 г. Долг был возвращен лишь в начале 20-х гг. через полпреда РСФСР в Лондоне Л.Б. Красина.

748

В 1930 г. в прессе ряда стран появились сведения об использовании в СССР принудительного труда и о советском демпинге — экспорте товаров по ценам, значительно ниже мировых. Правительства многих стран использовали эту информацию для сокращения экономических связей с СССР. В октябре 1930 г. правительство Франции издало распоряжение об ограничении ввоза советских товаров. Аналогичные меры были предприняты в Бельгии, Люксембурге, Югославии, Румынии, Венгрии. В качестве ответного демарша Совнарком СССР 20 октября 1930 г. принял постановление о прекращении или максимальном сокращении заказов и закупок в тех странах, которые устанавливали для торговли с СССР особый ограничительный режим, о прекращении использования их торгового флота, портов и транзитных путей, о введении ограничений на провоз товаров этих стран через территорию СССР.

749

Financial News — лондонская газета. Выходила в 1884–1945 гг.

750

Часть вопросов и ответов совпадает с вопросами и ответами предыдущего документа. Текстов вопросов в оригинале нет. Видимо, ответы в газете New York Times опубликованы не были. Несмотря на частичную повторяемость, документ, являющийся единым целым, публикуется полностью.

751

Брошюра Троцкого «К социализму или к капитализму» была выпущена в Москве в 1925 г. и переиздана в 1926 г. В 1925 г. была опубликована также в Берлине на немецком языке.

752

На заседаниях подготовительной комиссии к всемирной конференции по разоружению, организованной Лигой Наций (комиссия работала в 1928–1931 гг.), советская делегация во главе с М.М. Литвиновым выступила с программой полной ликвидации всех вооружений, вооруженных сил, военных учебных заведений, военных министерств и т. д. Программа носила демагогический, пропагандистский характер и не могла быть рассчитана на сколько-нибудь серьезное к ней отношение со стороны стран — участниц переговоров. Эти предложения были повторены на конференции по разоружению в 1932 г.

753

Пропущена одна строка.

754

Проект был официально выдвинут в сентябре 1929 г. французским министром иностранных дел А. Брианом и развит в меморандуме французского правительства от 1 мая 1930 г., направленном правительствам европейских государств. Предусматривалось создание Европейского федерального союза, в который не включались СССР и Великобритания. Сопротивление последней, а также разногласия между другими государствами фактически похоронили план уже к началу 30-х гг. Однако в 1957 г. идея Евросоюза вновь ожила, и в 1992–1993 гг. он стал свершившимся фактом.

755

Одно слово неразборчиво.

756

Одно слово неразборчиво.

757

Чемберлен Джозеф (1836–1914) — британский политический деятель. Либерал, затем консерватор. В 1880–1886 гг. входил в правительство. Был министром колоний в 1895–1903 гг. В 1903 г. выступил с инициативой введения протекционистской системы в области внешней торговли.

758

Одно слово неразборчиво, видимо «время».

759

Пропущена одна строка.

760

Брюнинг Генрих (1885–1970) — германский политический деятель. Член Партии центра. Рейхсканцлер в 1930–1932 гг. В 1934 г. эмигрировал в США. После Второй мировой войны возвратился в Западную Германию.

761

Пропущена одна строка.

762

Речь идет о так называемых праймериз (первичных выборах), предшествовавших президентским выборам в США в 1932 г.

763

Фишер Луис (1896–1970) — американский журналист. В 20—30-х гг. был европейским корреспондентом либерально-демократического бюллетеня The Nation. В течение длительного времени работал в СССР. Автор нескольких книг по вопросам европейской политики. Одно время был близок к компартии и к правившим кругам СССР.

764

Людвиг Эмиль (1881–1948) — немецкий писатель, автор ряда популярных художественных биографий. В декабре 1931 г. во время посещения СССР имел беседу со Сталиным. Опубликовал несколько статей о нем. Наиболее значительная из них была помещена в газете Liberty 10 января 1942 г. под названием Stalin: Devil or Genius («Сталин: Дьявол или гений»).

765

Роман Э. Золя «Деньги» был написан в 1891 г.

766

См.: Trotsky L. Problems of the Chinese Revolution. New York: Pioneer Publishers, 1932.

767

Аутаркия (точнее автаркия, от гр. autárkeia — самоудовлетворение) — полная экономическая обособленность страны. Была официальной хозяйственной доктриной германского национал-социализма.

768

Беседа Троцкого с американским сенатором Кингом состоялась в конце сентября 1923 г. В основном она была связана с проблемами европейской революции, в частности революции в Германии и помощи ей со стороны СССР. В то же время Троцкий высказывался за сохранение мира. «Только та революция демонстрирует свою жизнеспособность, — заявил он, — которая добивается победы своими собственными силами, особенно если речь идет о судьбе великой нации» (Правда. 1923. 30 сентября). Это заявление находилось в прямом противоречии с действительной позицией Троцкого, рьяно выступавшего за финансовую, военную и организационную поддержку германской революции со стороны СССР.

769

Таммани Холл (Tammany Hall Society) — организация, известная также под названием Колумбийский орден, была создана в 1786 г. в Нью-Йорке. Постепенно стала ведущей политической силой в городе. С 1854 г. занимала доминирующие позиции в политической жизни Нью-Йорка. На президентских выборах 1932 г. Таммани Холл утратил лидирующую роль и в следующие годы восстановить ее не смог.

770

Сложная и серьезная задача (болг.).

771

Предисловие было опубликовано в польском издании книги Ленина в 1932 г. На русском языке см.: Бюллетень оппозиции. 1932. № 32. С. 25–28.

772

К 1932 г. в ВКП(б) уже не было открытой оппозиции. Подавляющее большинство бывших ведущих членов объединенной оппозиции и «правых уклонистов» покаялись и заявили о полном принятии «генеральной линии» партии. Но в 1932 г. начинают формироваться новые, на этот раз нелегальные и незначительные по численности оппозиционные группы, среди которых следует назвать группу Рютина и группу Эйсмонта — Толмачева. По мнению некоторых историков, третьей группой были бывшие члены объединенной оппозиции (см.: Arch Getty J., Naumov O.V. The Road to Terror: Stalin and Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 52, 54). Однако серьезных доказательств в пользу этого утверждения не приводится.

773

Речь идет о выборах в Народное собрание (парламент) Болгарии в июне 1931 г. и выборах в Софийский общинный совет (муниципалитет) в мае 1932 г. На парламентских выборах успеха добился Народный блок (союз Демократической, Радикальной партий, двух фракций Болгарского земледельческого народного союза и других политических организаций), завоевавший абсолютное большинство. Коммунисты (Рабочая партия) получили 31 место. На общинных выборах в Софии Рабочая партия добилась победы, но общинный совет был распущен правительством.

774

Речь идет о передовой статье «15 лет» в «Бюллетене оппозиции» (1932. № 31. С. 1–2).

775

Видимо, имеется в виду материал «Миль в качестве «боевого» сталинца» (Бюллетень оппозиции. 1932. № 31. С. 28), опубликованный за подписью «Г. Г.» (сокращение псевдонима Троцкого Г. Гуров).

776

Нойрат Алоиз (1886–1955) — чехословацкий политический деятель, один из лидеров компартии, член Исполкома Коминтерна. В 1928 г. исключен из компартии за поддержку объединенной оппозиции в ВКП(б). Был близок к группе Брандлера в Германии, но с 1932 г. подвергал ее критике за несогласие с Троцким. Был арестован нацистами во время оккупации Чехословакии, но сумел бежать и эмигрировать в Швецию, где вступил в Социал-демократическую партию и вел в ней активную работу. Умер в Швеции.

777

XII пленум Исполкома Коминтерна состоялся 27 августа — 15 сентября 1932 г.

778

Текст лекции Троцкого в Копенгагене 27 ноября 1932 г. В 1932 г. социал-демократическая студенческая организация Дании пригласила Троцкого прочитать в Копенгагене лекцию о российской революции 1917 г. к ее 15-летию. Троцкий принял приглашение, надеясь, что сможет получить длительную визу и разрешение на посещение других стран. Правительство Дании, однако, предоставило ему визу всего на восемь дней. Через территорию Франции Троцкий был перевезен на машине и поезде фактически под арестом. Никакие остановки на обратном пути ему не были разрешены. В Копенгагене Троцкий все же, помимо лекции для студентов, выступил по радио, снялся в кратком пропагандистском фильме и провел встречу со своими сторонниками, съехавшимися из нескольких стран.

779

Имеется в виду Копенгагенский конгресс II Интернационала 15–25 августа 1910 г.

780

Бельт Большой и Малый — проливы, соединяющие Балтийское море с проливом Каттегат, ведущим в Северное море.

781

4 августа 1914 г. на заседании рейхстага Германии фракция Социал-демократической партии почти единогласно (воздержался К. Либкнехт) проголосовала за военный бюджет, предложенный правительством в связи с началом Первой мировой войны.

782

Снотра — другое имя греческой богини Афины — покровительницы войны и победы, а также мудрости и знаний.

783

Цитата из трагедии И. Гете «Фауст».

784

Цитата из трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь».

785

Сведение к абсурду (лат.).

786

Малапарте Курцио (настоящие фамилия и имя Зуккерт Курт) (1898–1957) — итальянский писатель немецкого происхождения. В начале творческой деятельности был апологетом фашизма, затем стал резко критиковать итальянский фашизм и присоединился к компартии.

787

Речь идет о книге: Malaparte C. Technique du coup d’état. Paris: Grasset, 1931 («Техника государственного переворота»).

788

Инсуррекция (от англ. insurrection) — восстание, обычно против существующей власти.

789

Либкнехт Вильгельм (1826–1900) — германский политический деятель. С 1850 г. член Союза коммунистов Маркса и Энгельса. Один из организаторов в 1869 г. и руководителей Социал-демократической партии Германии. С 1890 г. главный редактор центральной партийной газеты «Форвертс». Один из организаторов и активный участник деятельности II Интернационала.

790

Доктор Штокман — герой произведения норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906) «Враг народа» (1882).

791

Компрадорский тип буржуазии (от исп. comprador — покупатель) — часть буржуазии экономически отсталых стран, осуществляющая посредничество между иностранным капиталом и национальным рынком.

792

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836–1921) — русский писатель.

793

Имеется в виду книга Троцкого «Наша революция» (СПб.: Глаголев, 1906).

794

Это неточно. Речь идет о VI (Пражской) конференции РСДРП 5—17 января 1912 г., созванной большевиками (в конференции участвовал и один меньшевик). Были рассмотрены вопросы о современном моменте и задачах партии, о выборах в Государственную думу и др. Было принято решение об издании ежедневной легальной газеты. Однако большевистская фракция, вопреки утверждению Троцкого, еще не стала окончательно самостоятельной партией. Это произошло позже, после победы Февральской революции 1917 г. Небезынтересно отметить, что позиция Троцкого по данному вопросу полностью совпадала с концепцией официальной сталинистской историографии, утверждавшей, что Пражская конференция положила начало существованию самостоятельной большевистской партии.

795

Анэ Клод (1869–1931) — французский журналист и писатель. В 1917 г. был корреспондентом парижских газет в Петрограде, аккредитованным при Временном правительстве. Автор ряда книг о революции в России.

796

Полная цитата из Г. Гейне: «Волны журчат своим вечным журчаньем, / Веет ветер, бегут облака; / Блещут звезды, безучастно холодные, / И дурак ожидает ответа».

797

Санкюлюты (от французских слов sans — без и culotte — короткие дворянские штаны) — термин времен Французской революции 1789–1799 гг., название наиболее радикальных городских революционных групп.

798

Гунны — кочевой народ, сложившийся в III–IV вв. в Приуралье. Наибольшего могущества гунны достигли при Аттиле в середине V в. В переносном смысле о гуннах говорят как о символе варварства и жестокости.

799

Залесский Петр Иванович (1867 — после 1925) — российский военный деятель. Участник Первой мировой войны, генерал-майор (1914). Командовал бригадой и дивизией. Во время Гражданской войны находился в антибольшевистской Донской армии. Затем эмигрировал в Германию.

800

Текст постановления опубликован в «Бюллетене оппозиции» (1932. № 32. С. 38–39). Часть «Не для публикации» публикуется впервые. 27 ноября 1932 г. Телеграфное агентство Советского Союза передало сообщение, что Троцкий находится в Копенгагене с целью проведения там тайной «международной троцкистской конференции». Сторонники Троцкого объявили это заявление провокацией. Но, как следует из части документа, не предназначенной для печати, конференция действительно состоялась. Судя по стилю, текст документа написан Троцким.

801

Кобецкий Михаил Вениаминович (1881–1937) — советский партийный и государственный деятель. В 1920–1921 гг. секретарь Исполкома Коминтерна, в 1921–1923 гг. заместитель председателя Исполкома Коминтерна.

С 1924 г. на дипломатической работе. Полпред в Эстонии, затем в Дании. В 1933–1937 гг. представитель Совнаркома СССР в Закавказской Федерации. Арестован во время Большого террора и расстрелян без суда.

802

Лезуаль Леон (1892–1942) — один из основателей компартии Бельгии. В 1928 г. исключен из партии за сочувствие объединенной оппозиции в ВКП(б). Возглавил группу сторонников Троцкого и стоял во главе ее до Второй мировой войны. Был арестован нацистами. Умер в концлагере.

803

Жакмотт Жозеф (1883–1936) — бельгийский коммунистический деятель, один из основателей компартии Бельгии. Член ее политбюро с 1931 г.

804

Имеются в виду революционные события в Венгрии весной и летом 1919 г.

805

Нейман Гейнц (1902–1937) — деятель германского социал-демократического, а затем коммунистического движения. Член компартии Германии с 1921 г. С 1925 г. представитель партии в Исполкоме Коминтерна. С 1927 г. член политбюро компартии. Ставленник Сталина. Был представителем Коминтерна в Китае, участвовал в попытке коммунистического мятежа в Кантоне в декабре 1927 г. В 1932 г. был подвергнут критике за ошибки в борьбе против нацизма. С 1935 г. жил в СССР. Арестован и расстрелян во время Большого террора по приговору военной коллегии Верховного суда СССР.

806

Реммеле Герман (1886–1939) — деятель германского социал-демократического, а затем коммунистического движения. В 1917 г. присоединился к Независимой социал-демократической партии Германии. С 1920 г. коммунист. С 1921 г. член ЦК, в 1924–1925 гг. председатель компартии Германии. В 1924–1933 гг. член Президиума Исполкома Коминтерна. В 1932 г. был подвергнут нападкам со стороны Э. Тельмана и вскоре снят с руководящих постов в партии и Коминтерне. В 1933 г. эмигрировал в СССР. В 1937 г. арестован и через два года расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

807

Pali Ton Taxeon — печатный орган греческой коммунистической группы «архивомарксистов», которая в начале 30-х гг. присоединилась к Интернациональной левой оппозиции.

808

Краткая биография Ленина была написана Троцким для издания: The Encyclopedia Britannica: A Dictionary of Art, Science, Literature, and General Information. London, 1926. Позже статья многократно перепечатывалась.

809

Dedalo — испанское издательство, опубликовавшее биографию Ленина, приписываемую Троцкому.

810

La Voix Communiste — орган группы коммунистической оппозиции в Бельгии с центром в г. Шарлеруа. Бюллетень был создан как ежемесячник. С 1931 г. выходил еженедельно.

811

В 1932 г. начали отчетливо проявляться пагубные последствия сталинской «революции сверху». Голод в сельской местности сопровождался резким снижением норм карточного снабжения хлебом в городах. В 1932–1933 гг. от голода умерло от 4 до 5 млн человек. Кризис охватил и индустриальные отрасли. Производительность труда не росла, увеличивалась себестоимость промышленной продукции. В деревнях вспыхивали бунты, происходил распад колхозов, возникали волнения на промышленных предприятиях. В этих условиях в мае 1932 г. появилось постановление Совнаркома, ЦИК и ЦК ВКП(б) (именно в этом порядке) о значительном сокращении государственного плана хлебо— и скотозаготовок, была разрешена свободная торговля хлебом после завершения хлебозаготовок. Вслед за этим вышел ряд постановлений о недопустимости ликвидации личного приусадебного хозяйства колхозников, о возвращении им ранее реквизированного скота. В 1932 г. впервые за последние годы было принято решение о сокращении ассигнований в тяжелую промышленность.

812

Следует отступить, чтобы иметь возможность лучше разогнаться (фр.).

813

«…Оппозиция ставит существо дела выше формы, интересы революции выше личных или кружковых амбиций. Она готова занять в партии свое скромное место. Но она согласна занять его, лишь оставаясь самой собой, т. е. не только сохраняя все свои взгляды, получившие в ходе развития событий столь небывало яркое подтверждение, но и отстаивая свое право дальнейшей борьбы за то, чтобы эти взгляды стали взглядами партии» (Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 1).

814

Тардье Андре (1876–1945) — французский правый политический деятель, член Республиканско-демократического альянса. Был близок к Ж. Клемансо. В ноябре 1929 — сентябре 1930 г. возглавлял правительство. В следующие годы несколько раз занимал пост главы правительства, но сохранял его в течение очень краткого времени.

815

Статья Троцкого «Обеими руками» (Сталинская бюрократия и Соединенные Штаты)» была опубликована в «Бюллетене оппозиции» (1932. № 32. С. 1–4).

816

СССР присоединился к Парижскому пакту об отказе от войны как средства национальной политики, подписанному 27 августа 1928 г. (пакт Бриана — Кел0лога), в том же году.

817

На международной конференции по разоружению в Женеве в 1932 г. США внесли предложение о сокращении контингентов сухопутных армий на одну треть при сохранении прежнего тоннажа военно-морских флотов. Против этих предложений особенно резко выступила делегация Японии, указавшая, что их принятие усилило бы позиции США.

818

Кэмпбелл Томас (1894—?) — американский специалист по сельскохозяйственному машиностроению. В конце 20-х — начале 30-х гг. работал советником в СССР. 28 января 1929 г. состоялась беседа Кэмпбелла со Сталиным. После опубликования в США отчета Кэмпбелла о беседе Сталин выступил с опровержением под названием «Господин Кемпбелл привирает», к которому была приложена сталинская версия беседы (Сталин И. Соч. Т. 13. С. 146–157).

819

Гайсслер Альфред (1862–1927) — германский, а не австрийский дипломат, в 1914–1918 гг. генеральный консул в Женеве.

820

Имеется в виду статья Х.Г. Раковского «На съезде и в стране».

821

Имеется в виду статья Х.Г. Раковского «На съезде и в стране».

822

Абзац в косых скобках в оригинале вычеркнут рукой Троцкого.

823

Имеются в виду документы группы Рютина Марьтемьяна Никитича (1890–1937) — советского партийного деятеля, большевика с 1914 г. В 1928 г. был снят с партийной работы за примиренческое отношение к «правому уклону». Работал заместителем редактора газета «Красная звезда», членом Президиума ВСНХ. В 1930 г. участвовал в группе Сырцова. Был исключен из партии и снят с ответственных постов по обвинению в «право-левацком блоке». В ноябре 1930 г. арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде, но вскоре освобожден. В 1932 г. образовал подпольную антисталинскую группу, которая подготовила рукописное обращение «Ко всем членам ВКП(б)», а затем платформу «Сталин и кризис пролетарской диктатуры». Группа получила название Союз марксистов-ленинцев. Как и другие члены группы, а также ряд лиц, не имевших к ней отношения, Рютин был арестован. Сталин требовал расстрела, но по решению Политбюро ЦК ВКП(б) Рютин был посажен в тюрьму на десять лет. В заключении вел себя мужественно. Был расстрелян во время Большого террора.

824

Кондуит (от фр. conduite — поведение) — в дореволюционной России журнал в гимназиях и других учебных заведениях для записи проступков учеников.

825

Монзи Анатоль де (1876–1947) — французский политический деятель, дипломат. В 1924 г. председатель парламентской комиссии по русским делам. Выступал за признание СССР. В рассматриваемый период министр просвещения и национального воспитания. Данный документ хранится в Hoover Institution Archives, B.I. Nicolaevsky Collection, box 349.

826

В 1925–1927 гг. де Монзи возглавлял французскую делегацию на переговорах о долгах и кредитах с СССР. Руководителем советской делегации был Х.Г. Раковский. Де Монзи и Раковский неоднократно встречались в неофициальной обстановке. Позже, когда Раковский находился в советской ссылке, де Монзи пытался установить с ним письменную связь.

827

Слово «благодарности» вычеркнуто Троцким. Во всех следующих случаях изменения также сделаны рукой Троцкого.

828

Слово «разумеется» вычеркнуто.

829

Слово «всю» вычеркнуто.

830

Изначально вместо «мы с женой стремились» было написано «я стремился».

831

Изначально вместо «пригласить» было написано «вызывать».

832

«От властей» вычеркнуто.

833

Изначально вместо «распоряжение» было написано «сообщение».

834

«Мы с женой заняли отведенную нам» вычеркнуто и заменено словами «нас проводили в».

835

Вычеркнуты слова «согласиться с тем» и заменены словом «рисковать».

836

Вычеркнуто «марсельских», заменено на «полицейских».

837

Изначально было «этот пароход».

838

Вычеркнуты слова «Мы провели с женой несколько ночных часов на пристани».

839

Вычеркнуто «искреннее».

Content

Ю.Г. Фельштинский
Троцкий против Сталина
Эмигрантский архив Л.Д. Троцкого. 1929–1932 гг

Эмигрантский архив Троцкого и проблемы социально-политической истории в 30-х гг. XX в.

1929

Что мы собираемся издать в первую очередь?

Интервью, данное мною социал-демократической печати

Предисловие

Письмо М. Истмену

Издательству «Малик»

Письмо М. Истмену

Предисловие к главе «Исключение Троцкого из ЦК ВКП (речь на объединенном пленуме ЦК и ЦКК 23 октября 1927 г.)»

Коммунистической оппозиции в Пфальце

Письмо руководству Ленинбунда

Письмо М. Истмену

Письмо руководству Ленинбунда

Письмо Г. Франкфуртеру

Телеграмма Г.И. Мясникову

Телеграмма Г.И. Мясникову

Письмо Г.И. Мясникову

Письмо Г.И. Мясникову

Ответы на вопросы представительницы американской прессы по поводу китайско-советских отношений

Письмо М. Истмену

Телеграмма Г.И. Мясникову

Ответ журналисту из Press Association

Необходимое пояснение к письму редакции «Оппозиция» по поводу 1 августа

Письмо Г.И. Мясникову

Кружку Маркса и Ленина

Правлению Ленинбунда

Декларация для «Веритэ»

Письмо, переданное через Я.Г. Блюмкина

Письмо

Предисловие к испанскому изданию

Ко всем секциям интернациональной оппозиции

Письмо Г.И. Мясникову

Куда ведет путь Ленинбунда?

Письмо Г.И. Мясникову

Письмо А. Монтегю

Письмо сотрудникам «Бюллетеня оппозиции»

О политике левой оппозиции в Германии

Письмо Г.И. Мясникову

Интервью

Письмо редакции газеты Militant

Письмо

Ответы

Письмо

Кто руководит ныне Коминтерном Предисловие к немецкому изданию

Письмо в СССР

Письмо Г.И. Мясникову

Что такое перманентная революция?

Записка Мясникову

Перманентная революция. Предисловие к чешскому изданию

Письмо в The Militant

Объяснения по поводу заявления Шумана суду 18 декабря 1929 г.

О Гильфердинге

1930

Письмо австрийским коммунистам

Письмо М. Истмену

Письмо Е.В. Истмен

Письмо правлению германской коммунистической оппозиции

Письмо бывшим членам правления германской коммунистической оппозиции

Письмо А.Д. Кауну

Письмо № 1

Письмо друзьям в СССР

Письмо № 2

Циркулярное письмо в СССР

Циркулярное письмо в СССР

Письмо венгерским товарищам

Письмо группе китайских эмигрантов

Письмо в СССР

О Яковлеве

Письмо членам китайской оппозиционной коммунистической группы «Октябрь»

Ответ болгарским товарищам

Необходимое предупреждение

Письмо членам болгарской группы «Освобождение»

Письмо члену итальянской коммунистической оппозиции

Рабоче-марксистской группе «Освобождение»

Монатт перешел Рубикон

Замечания о работе Франка о коллективизации

Правлению немецкой левой оппозиции

1931

Административному секретариату интернациональной левой оппозиции

Письмо А. Монтегю

Письмо доктору Залингеру

Письмо Г. Франкфуртеру

В политбюро ЦК ВКП

В Интернациональный секретариат Национальным секциям левой оппозиции

Письмо болгарской группе «Освобождение»

В Интернациональный секретариат Всем секциям Интернациональной левой оппозиции

Письмо Чен Дусю

В редакцию журнала «Коммунизм», теоретического органа испанской левой коммунистической оппозиции (большевиков-ленинцев)

Письмо болгарской группе «Освобождение»

Письмо Л.Л. Седову

Письмо Л.Л. Седову

По поводу заявления т. Трэна

Письмо М. Истмену

Письмо Л.Л. Седову

Письмо Л.Л. Седову

Письмо Л.Л. Седову

Перманентная революция Несколько слов к французскому изданию

Предисловие к итальянскому изданию «Испанской революции»

Предисловие к чешскому изданию «Испанской революции»

Административному секретариату интернациональной левой оппозиции

Письмо Л.Л. Седову

В Интернациональный секретариат. Всем национальным секциям

Федерации Шарлеруа бельгийской левой оппозиции

Интернациональному секретариату

Заметка по поводу клеветы Ярославского

Интернациональному секретариату Еще о текущих вопросах испанской революции

Некоторые мысли о положении и задачах левой оппозиции

В Секретариат интернациональной левой оппозиции

Интернациональному секретариату

В Интернациональный секретариат

Боллак (Черновик незаконченной статьи)

Письмо Л.Л. Седову

По поводу экспертизы профессора О.Э. Брауна

Письмо единомышленнику за границей

Еще одна попытка объяснения

Письмо французским оппозиционерам

Интервенция Японии в Маньчжурии и Советский Союз

Письмо Л.Л. Седову

Письмо единомышленнику в Англии

О задачах левой оппозиции в Англии и Индии (Несколько критических замечаний по поводу неудачных тезисов)

Письмо национальным секциям Интернациональной левой оппозиции

1932

Письмо М. Истмену

Ослабление Сталина или ослабление Советов? Новая кампания против «троцкизма»

Письмо М. Истмену

Циркулярное письмо единомышленникам в СССР

Письмо Л. Клингу

Центральному комитету Коммунистической левой оппозиции в Испании

Письмо американским издателям Саймону и Шустеру

Замечания по поводу французского перевода «Истории Февральской революции»

Письмо министру иностранных дел Чехословакии

Письмо Натану

Письмо М. Истмену с припиской, адресованной Е.В. Истмен

Письмо болгарским сторонникам

Письмо М. Парижанину

Письмо М. Парижанину

Письмо М. Истмену

Интернациональному секретариату

Редакции еврейской газеты «Наша борьба» (орган Коммунистической Лиги С)

В Административный секретариат

Письмо А. Вейсборду

Письмо Натану

Письмо Л. Клингу

Дополнение к письму А. Вейсборду

Циркулярное письмо

Редакции журнала молодежи левой коммунистической оппозиции в Испании

Письмо Л. Клингу

Конъюнктурные перспективы и задачи Коминтерна (Краткое введение в дискуссию)

Германская загадка (Бонапартизм a l’allemande)

Два чехословацких эпизода, малый и большой

Ответы на вопросы «Либерти»

Ответы на вопросы редакции New York Times

Письмо А.Д. Кауну

Ответы на вопросы А. Филда по поводу статьи Л. Фишера

Письмо болгарским сторонникам

Письмо А. Филду

Письмо болгарским сторонникам

Редакции «Милитант»

Что такое Октябрьская революция?

Постановление совещания большевиков-ленинцев по поводу поездки тов. Троцкого

О состоянии левой оппозиции (Письмо секциям)

Меморандум

Редакции бельгийского еженедельника «Коммунистический голос»

Хозяйственные затруднения СССР и оппозиция (Беседа)

О позабывших азбуку (Против Р. Веля и других)

Долой Сталина!

Письмо А. де Монзи

Примечания